Резкое увеличение числа русских на Афоне связывают с двумя именами — духовника монастыря Св. Пантелеймона о. Иеронима и игумена архимандрита Макария; благодаря их трудам монастырь стал одним из величайших духовных центров русского народа конца XIX — начала ХХ в.[19] О. Иероним (в миру Иван Павлович Соломенцов) родился в 1806 г. в г. Старый Оскол Курской губернии в купеческой семье. В 1831–1836 гг. он странствовал и жил в разных российских монастырях, а в 1836 г. прибыл на Афон, где купил келлию пророка Илии, относящуюся к Ставроникитскому монастырю; вскоре он принял постриг с именем Иоанникий. В 1840 г. он был приглашен на жительство в русский монастырь и там принял схиму с именем Иероним. Игумен Герасим назначил его духовником для русской братии. Скончался он в 1885 г.

Не менее известным был его ученик, игумен Пантелеймонова монастыря архимандрит Макарий. Архим. Макарий (в миру Михаил Иванович Сушкин) родился в г. Туле в купеческой семье. В 1851 г. он прибыл на Афон, где внезапно заболел и принял постриг в ноябре того же года. Выздоровев, о. Макарий под руководством о. Иеронима вскоре стал одним из самых ревностных монахов Пантелеймоновского монастыря. Видя высокую духовную жизнь своего ученика и его несомненные способности, Иероним стал готовить его к настоятельству. Вскоре после прибытия Макария в монастыре начались попытки вытеснить русских. Греки старались ограничить их число, так чтобы они составляли не более братии. Наибольшей остроты конфликт достиг к началу 1870-х годов. Не добившись признания на Афоне, русские монахи предоставили дело патриархату. При поддержке патриарха Иоакима II и активном содействии российского посла Н. П. Игнатьева в 1875 г. спор был решен в пользу русских, монастырь официально получил наименование русского, а о. Макарий был назначен игуменом[20]. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. отношения снова обострились, но уже по Сан-Стефанскому миру русские приравнивались в своих правах к грекам; Ильинский и Андреевский скиты были названы русскими обителями наравне с Пантелеймоновским монастырем (статья 22). Согласно 62 статье Берлинского трактата русские монахи Афона пользовались покровительством России через ее дипломатических представителей[21].

Благосостояние русских обителей производило большое впечатление на соотечественников. «Пребывая в стенах русского монастыря святого Пантелеймона, там живал в какой-то атмосфере древнего русского благочестия, — писал генеральный консул в Македонии М. А. Хитрово, — сердце радуется, видя на далекой чужбине это благоустроенное, прекрасно управляемое громадное хозяйство в благочестивом деле русского Православия. Но не надо забывать, что великое дело это, возникшее, так сказать, само собою из духовных потребностей русского народа, развилось, зиждется и поддерживается ныне исключительно неусыпной деятельностью, непреодолимой энергией и громадным нравственным влиянием выходящих из ряда отцов Макария и Иеронима и нескольких лиц, которых они сумели собрать вокруг себя. Дело это благодаря усилиям отцов Макария и Иеронима ныне поставлено на прочную почву. Монастырь святого Пантелеймона стоит на собственной земле и имеет своего, русского представителя в Протате. Игумен — русский, в составе братии огромное большинство принадлежит русским»[31].

Монастырь Св. Пантелеймона. 18/31 августа 1928 г.

С восторгом описывает свое посещение Афона 1886 г. профессор Санкт-Петербургской духовной академии И. Е. Троицкий. Русские монастыри, по его словам, «это ульи пчел, уютно и практично устроенные, в которых жизнь кипит ключом, в которых обитатели, как трудолюбивые пчелы, работают с утра до ночи каждый над своим делом, расширяя и благоустрояя свои жилища, приумножая общие средства, созидая дело, долженствующее существовать века… Русские монахи живут и работают для будущего, работают для своей обители, которая служит для них и отцом, и матерью, родом и племенем, осуществляет для них все дорогое им в жизни, и ради которой они и живут, и умирают»[32].

Восхищался русскими обителями также и живший в 1880–1890-е годы на Афоне, в келлии Милопотамон, бывший Вселенский патриарх Иоаким III. Жизнь русского Афона в это время ярко представлена в его записке, составленной в январе 1891 г. для солунского консула И. С. Ястребова. «На каком бы месте Афона русские ни заняли келлии или места, — говорилось в записке, — они тотчас стараются ‹…› умножать число монахов и перестраивать все здания и церкви, дабы придать им русский вид. Так, о. Иероним нашел приют в монастыре Св. Пантелеймона с 15 русскими монахами, а через 35 лет число их возросло до тысячи… Архимандрит Виссарион с семью учениками приехал из Киева и занял Ватопедскую келлию Св. Андрея, а через 40 лет эта келлия превратилась в прекраснейший скит, превосходящий благолепием все монастыри, число же братии возросло до четырехсот. Оба эти человека были люди простые и достигли таких результатов только благодаря своей ревности и усердию. Их примеру следуют некоторые другие старцы келлий, перестраивая все на русский лад. В то же время греческое монашество падает, чахнет и близится к роковому концу вследствие нерадения монахов и преследования ими только личных интересов. Духовная власть на Афоне не пользуется никаким значением, ослушание заметно повсюду. Монастыри греческие враждуют между собой, стараясь превзойти один другого в самочинии и своеволии. Напротив, в русских обителях господствует порядок; все идут на зов настоятеля, являются к послушанию с покорностью, работают с самоотвержением, не вмешиваются в мирские дела. Старшие усердно стремятся к приумножению имущества, получая богатую милостыню из России (ежегодно до 200 тыс. лир, т. е. 1 миллионов рублей). На эти средства в течение 40 лет воздвигнуты русскими обителями великолепнейшие здания, храмы, подворья; ризницы и кладовые их можно назвать царскими, амбары наполнены хлебом, вином, елеем и всякими благами. Внушительное число монахов, величие храмов, примерное гостеприимство и щедрая раздача милостыни привлекают к русским обителям»[33].

Цветущее положение русских афонских обителей и стремительное увеличение численности их насельников вызывали недовольство и зависть греков, монастыри которых нередко терпели нужду. Разгоранию неприязни способствовала общая неблагоприятная обстановка на Балканах, накал националистических страстей и антиславянских настроений. «Недаром греческие газеты начали еще за десять лет тому назад бить в набат против умножения русских монахов на Афоне. Они указывали на опасность поступления греческих монастырей в руки иноземных пришельцев, но и теперь еще не перестают страшиться обрусения Афона», — писал в начале 1891 г. консул в Фессалонике И. С. Ястребов[34]. Греки обвиняют русских в нарушении древнего благочестия; между тем непризнание ими русских икон и пения свидетельствует о том, что у них «еще нисколько не развилось чувство изящного»[35]. Умение русских жить хорошо и на Афоне вызывает зависть у греков, — продолжал Ястребов, — а чистота и опрятность кажется им роскошью. «И в хорошей обстановке ведь можно спасти душу свою! Не лучше ли исповедать прямо свой грех национальной исключительности, грех неуместной гордости и в то же время зависти к народу, который сохранил лучше греков старое благочестие, обрядовую сторону веры православной?» По мнению консула, подобно тому, как в свое время многие славянские монастыри обеднели и перешли в руки греков, так и теперь «есть греческие монастыри, которые видимо пустеют и силой Промысла Божия должны перейти в руки русских»[36].

Понятно, что подобные «панславистские» взгляды дипломатии, пусть даже не всегда так открыто высказанные, не могли нравиться греческому правительству. Афинский кабинет неоднократно предпринимал шаги против русских: это дипломатическое давление на патриархов, пропаганда греческих агентов и культурно-просветительских обществ, деятельность греческих дипломатов, в первую очередь консулов в Фессалонике[37]. Летом 1883 г. из Афин прибыла на Афон депутация Н. Дамаласа и П. Павлидиса, известных историков и богословов. В результате экспедиции ученые выработали следующие меры для укрепления позиции греков на Св. Горе: 1) убедить патриарха не давить на монастыри в пользу русских из страха перед русской дипломатией; 2) укрепить греческое образование на Афоне, чтобы были образованные монахи, способные защищать права греков; 3) чтобы по меньшей мере один раз в год на Афон ездил консул из Македонии для поддержания национального чувства монахов; 4) организовать через какое-нибудь пароходное агентство паломничество греков на Афон для противопоставления русским, число которых достигает 4 000 в год. Особенного внимания заслуживает шестой пункт проекта, в котором предлагается монахам из разных греческих монастырей принять английское подданство, чтобы иметь возможность пользоваться поддержкой английского посольства в Константинополе в том случае, если русское вмешательство ущемит их права. Если это будет сложно, продолжают авторы проекта, пусть приедут на Афон монахи, уже имеющие английское подданство, например киприоты[38]. Этот план, конечно, не был осуществлен, но он свидетельствует о степени влияния Англии на политику афинского кабинета и умонастроения греческих политиков. Греческие монахи Афона в ходе спорных дел с русскими неоднократно обращались за помощью к английским представительствам.

В 1887 г. Афон посетил греческий консул в Фессалонике Т. Докос. В своем донесении министру иностранных дел Стефану Драгумису он подробно излагает ситуацию на Св. Горе с точки зрения греческих национальных интересов и особое внимание уделяет русской угрозе. Начинается описание с Кареи — столицы Афона. Здесь, по наблюдениям Докоса, русские держат питейные заведения, в которых собираются «монахи, приносящие жертву Вакху» и творят разные безобразия. К счастью, русские не имеют права приобретать здесь недвижимость; они только арендуют дома. Для того, чтобы избежать обмирщения Кареи, необходимо запретить монастырям сдавать в аренду помещения под магазины; целесообразным представляется также там открытие греческого консульского представительства[39]. Состояние греческой монашеской школы в Карее (Афониады), в которой было 23 ученика, Докос, вслед за Иоакимом III, считал неудовлетворительным. Устройство пансиона, в котором могли бы обучаться юноши из других мест, представлялось весьма желательным, однако, с одной стороны, против этого выступали представители монастырей, а с другой — это создало бы повод для открытия такого же русского пансиона. Усовершенствование школы Докос рассматривал как дело национального значения, потому что в ней монахи научались бы различать опасности для нации. Нам нужно, подчеркивал Докос, иметь способных людей в каждом монастыре. В маленьких обителях игумены с трудом могут противостоять нашествию иностранных духовных лиц. Необходимо, чтобы монастыри постоянно посещали образованные клирики из Греции, которые бы внушали монахам чувства благочестия и укрепляли бы их национальное сознание. В Карее нужен человек, который бы служил посредником между монахами и консульскими властями и правительством. «Систематической работой из одного центра мы можем нейтрализовать действия русских, которые пользуются поддержкой сильных покровителей, работают в пользу одной и той же цели, организованы с военной дисциплиной и подчиняются политическим центрам за границей»[40].

При описании посещения каждого греческого монастыря Докос специально отмечает его положение с точки зрения национальных интересов и возможностей противостоять русским. Так, хорошее экономическое положение Ксиропотамского монастыря (годовой доход 2 360 лир) порадовало его из-за общей границы этой обители с Пантелеймоновым монастырем, ввиду опасности захвата территории. Монахи Ксиропотама хорошие патриоты и смогут противостоять русским соседям. Пантелеймонов монастырь предложил им продать часть побережья на границе за 2 000 лир, но получил отказ; не увенчались успехом также попытки включения русского монаха в число братии; отказом было встречено предложение петь иногда славянскую литургию[41]. С похвалой отзывается Докос и о Кутлумушском монастыре, игумен которого, Харитон, родом из Загории, представлялся ему очень подходящей личностью для организации национальной деятельности на Афоне. Русские всеми силами стараются приобрести кутлумушскую келлию в Карее, но им было отказано; были изгнаны также два монаха, прибывшие на место умерших и живших там сверх положенной нормы.

Посетил Докос и Иверский монастырь, который в течение многих лет имел спор с грузинской келлией Св. Иоанна Богослова. Эпитропы и проистамены монастыря показались консулу хорошими патриотами, однако Иоаким III предостерег его от доверия антирусским настроениям в Ивироне. Бывший патриарх говорил, что большинство греческих монахов на Афоне симпатизируют русским и считают, что если простые и бедные иноки по неграмотности или из материальных интересов сближаются с русскими, то от этого не может быть никакого вреда для эллинизма, ибо они не могут взять верх в греческих монастырях. Если, по мнению Иоакима III, русские добьются превращения грузинской келлии в скит, то они легко смогут войти и в Иверский монастырь[42]. Докос, однако, считал опасения патриарха преувеличенными. За несколько дней до его прихода Ивирон посетил русский консул, который пытался вести переговоры об обращении келлии в скит и угрожал не только задержкой доходов от Иверского монастыря в Москве, но и конфискацией самого монастыря, однако получил отказ[43].

С удовлетворением говорит Докос о неудачной попытке русских организовать свою школу в Филофеевском монастыре; о передаче же лавриотами келлии в Кавсокаливии русским упоминает с сожалением. Из греческих афонских монастырей один только Святопавловский сумел сохранить свои доходы от бессарабских имений путем «постоянной лести через представителя в Карее»[44]. Греческие инициативы в этой обители принимаются с трудом; представитель монастыря в Карее выступает вместе со славянами — Пантелеймоновым, Хиландарским и Зографским монастырями. Антипросоп Св. Павла предложил разрешить русским фотографировать фрески Панселина в Протате; это предложение было забаллотировано греческими представителями. Святопавловский монастырь даром предоставил Пантелеймонову монастырю скалы на побережье для постройки там дома. Кроме того, Иоаким III сообщил консулу, что антипросоп Св. Павла якобы тайно продал русским частицу Св. мощей и Даров, которые волхвы принесли Спасителю на Рождество. «Они полагают, что смогут обмануть русских и под видом дружбы получать от них деньги без вреда для национальных интересов. Я не думаю, что русские столь глупы, чтобы без уступок и надежды на большее давать большие суммы. Монахи утверждают, что поскольку они сами родом из Кефалинии, то нет опасности их обрусения. «Конечно, — продолжал Докос, — они не станут русскими гражданами и военными; но русским и не нужно их записывать в русские; им нужно просто использовать их в своих политических интересах, цель важная, которая стоит 1 000 оттоманских лир, которые они выплачивают за голос представителя монастыря в Карее». Ситуация в Святопавловском монастыре будет служить соблазном для других монастырей, которые могут последовать его примеру[45].

Монастырь Св. Павла. 28 сентября/11 октября 1930 г.

Высокой оценки удостоился игумен Григориата, Симеон из Триполи на Пелопоннесе, «образец монаха-воина нации и Церкви». В нем грекам можно быть совершенно уверенными. Большинство братии выходцы из Греции, мораиты, причем родом с Пелопоннеса. Менее доволен остался Докос игуменами Ксенофонта, Симонопетра, Дохиара и Констамонита, которые, на его взгляд, были глупы, неграмотны и не обременены национальными чувствами. К ним следовало бы прислать образованное духовное лицо для наставления. Начисто лишены национальных чувств епитропы монастыря Ставроникита; все склоны покрыты русскими келлиями и каливами, многие из которых куплены в последние 4 года. Сдержанна и исполнена неприязни оценка Пантелеймонова монастыря. При посещении же Зографа Докос пытался предостеречь монахов против излишнего доверия русским и в то же время подчеркнул, что греки, в отличие от русских, никогда не посягали на их монастырь.

Подводя итог своему посещению, Докос высказывает необходимые, на его взгляд, меры к улучшению национальной ситуации на Св. Горе, которые сводятся к 11 пунктам: ограничение мирского элемента в Карее; реорганизация греческой школы в Карее; делегирование в Карею подобающе настроенного представителя, в монастыри — духовных лиц из Греции, которые бы вошли в доверие к монахам и действовали заодно с консульством; предоставление Ставрониките беспроцентного займа и поставить его под непосредственный надзор Лавры, Ватопеда, Ивирона и Кутлумуша[46]; покупка келлий в Стримонском заливе, которых домогаются русские; строгое запрещение поселения русских в греческие монастыри, а также продажи им келлий и калив; преодоление ревности между греками из Турции (туркомеритами) и Греции (мораитами); ограничение каймакама-взяточника[47].

Келлии монастыря Ставроникита. 21 сентября/ 4 октября 1930 г. В конце XIX — начале ХХ в. многие из этих келий принадлежали русским

Монастырь Ставроникита. 14/27 августа 1928 г.

Исполнено озабоченности донесение Докоса от 26 июля 1889 г. (№ 869)[48]. Он жалуется на корыстолюбие ватопедских монахов, которые из-за желания получить задержанные доходы с бессарабских имений, не решаются выступить против славянского засилья. Особенно огорчила консула беседа с иверскими монахами: «Πολλοί των έν αύτη απαίδευτων ραγιάδων καταρραδιουργηθέντες υπό των Ρώσσων борются с выходцами из Эллады»[49], — так с презрением характеризует Докос монахов-туркомеритов, выходцев из Турции. Антипросопы Ставроникитского монастыря Никандр и Александр, по его словам, — предатели. Таким образом повторится история Пантелеймонова монастыря и шаг за шагом вся Св. Гора будет продана русским.

В целях укрепления эллинизма на Афоне, по мнению греческого консула, были приемлемы любые средства, в том числе помощь со стороны католических держав (донесение от 5 августа 1889 г.)[50]. Оказывается, австрийский консул проявлял интерес к монастырю амальфитян, известному под названием Морфану; в византийское время эта обитель была основана выходцами из итальянского города Амальфи. Австрийский представитель хотел бы узнать, нет ли на Афоне документов, аналогичных тем, что хранятся в архиве Ватикана. По мнению Докоса, эту заинтересованность консула великой державы вполне можно использовать в борьбе против русских. Он узнал, что в архиве Лавры существует пергаменный документ об основании монастыря выходцами из Амальфи, которые имели право держать корабли. Однако основание инославного монастыря на Афоне представлялось проблематичным, и Докос посоветовал антипросопам Лавры не показывать этот акт, пока не будет найден какой-нибудь другой, более подходящий документ.

Очередные жалобы на распространение русских высказывает Докос в донесении от 31 февраля 1891 г. (№ 1080). В длинном списке мер, которые необходимо принять, говорилось также о введении контроля над денежными делами греческих монастырей, невозможности предоставления никаких уступок русским (удовлетворение требований Ильинского скита, передача в постоянное пользование Андреевскому скиту гавани, допущение новых русских монахов в келлии и скиты и др.). Более того, Докос настаивал на том, чтобы игуменам греческих монастырей были запрещены поездки в Россию за сбором милостыни[51].

Созвучно донесениям Докоса было изложение профессора богословия, иеромонаха Парфения Папаянопулоса о состоянии Св. Горы, написанное в Фессалонике в марте 1888 г. и адресованное министру церковных дел и образования[52]. На вопрос «Как мы можем спасти Афон?» автор дает два основных ответа: материальная помощь монастырям со стороны греческого правительства и поселение в обителях ученых монахов, которые бы проводили разъяснительные беседы с братией и распространяли бы среди них образованность в национальном духе. Митрополит Дамаскин Патрский, побывавший на Св. Горе по пути в Константинополь в 1889 г., также настоятельно советует С. Драгумису обратить особое внимание на Афон, чтобы тот не перешел в руки иностранцев (т. е. русских), приносящих большой вред эллинизму[53].

Сами греческие монахи много раз пытались оградить себя от русских. Так, в 1883 г. греческими монастырями был составлен взаимный акт, имеющий целью «ограничение чуждой стихии» на Афоне[54]. Русские, говорилось в документе, заняли монастырь Св. Пантелеймона, ильинцы добиваются увеличения населения скита, грузины стремятся захватить Ивирон, русский монах Павел хочет занять скит Св. Анны, русские государственные люди помогают им советами и защитой. Ввиду всего вышеизложенного, 17 афонских монастырей должны занять оборонительную позицию. Во-первых, определяются два уполномоченных от всех монастырей в патриархию для объяснения того, что происходит. Во-вторых, монастыри обязываются защищать друг друга. В-третьих, в случае угрозы одному из монастырей остальные 16 обязуются ему помогать. Акт предусматривал денежную взаимопомощь и создание общей кассы. Документ этот, однако, остался неподписанным из-за несогласия беднейших греческих монастырей, не пожелавших вносить вклады в общее дело.

Афон находился на территории Османской империи и в каноническом отношении был подчинен Вселенскому патриарху. Однако от патриарха — верховного главы Афона — зависело не так много, и привыкшие пользоваться своей автономией святогорцы нередко предпочитали решать спорные вопросы непосредственно в турецких гражданских судах. Периодически, по мере поступления жалоб, из патриархата командировался на Афон экзарх или специальная комиссия для расследования той или иной острой ситуации; как правило, такие экспедиции не имели сколько-нибудь существенных последствий. Борьба афонских монастырей за свою экономическую и административную независимость от Константинопольского патриархата в 1880–1890-е годы продолжала обостряться. В первую очередь этот вопрос вставал в связи с получением от России доходов с бессарабских имений и с назначением управляющих в бессарабские и кавказские имения монастырей. В неоднократно возникавших конфликтных ситуациях российские дипломаты, как правило, принимали сторону патриарха. «Вопрос о желании патриарха подчинить себе более или менее афонские монастыри — не новый, — писал в апреле 1890 г. сотрудник посольства А. Иванов. — Разбирать его с точки зрения историко-легальной бесполезно. Нас должен скорее интересовать вопрос этот со стороны полезности для нас разрешения его в том или другом смысле… Я полагаю, что нам всегда будет полезнее держать сторону патриарха. Во-первых, Вселенский патриарх для нас есть представитель православия на Востоке, и идти против него представляет для нас такие невыгоды, каких нельзя вознаградить никакими временными выгодами на Афоне. Кроме того, легче… иметь дело с одним патриархом, чем со многими афонскими монастырями. До тех пор пока афонские монастыри будут строго держаться православия, они от патриарха не отпадут. Если же случилось, что, подпавши влиянию афинского эллинизма, они уклонились от пути подчинения Великой церкви, то нам неизбежно придется держаться опять патриарха, то есть выйти на ту же самую дорогу, на которую и желает теперь вывести нас патриарх»[55].

История Афона последних двух десятилетий XIX в. тесно связана с деятельностью патриарха Иоакима III (1878–1884; 1901–1912). Чуждый националистических пристрастий, искренне расположенный к России, Иоаким III, еще будучи Фессалоникийским митрополитом, поддерживал русских монахов на Афоне. После восшествия на патриарший престол он старался укрепить церковную дисциплину и добиться от Афона строгого подчинения патриархии. В конце 1879 г. он потребовал, чтобы все русские монахи, отправлявшиеся с Афона в Россию, имели при себе рекомендательные грамоты от патриархии. Если российское посольство не будет выдавать им паспортов без предъявления таких грамот, то тем самым будет положен конец многим злоупотреблениям[56].

Вселенский патриарх Иоаким III в период его проживания на Св. Горе, около 1900 г. Фотограф: иеродиакон Прокопий, Карея

Свое мнение по поводу самостоятельных действий афонских монахов патриарх высказал в беседе с российским послом Е. П. Новиковым в ноябре 1881 г. Предметом разговора был следующий случай. Вследствие секретного донесения о тайном ввозе большого числа ружей новой системы и пороха из Греции, султан послал туда для проверки своих чиновников Мехмед-бея и Скандер-бея, чтобы они предложили монахам вопросы о численности насельников монастырей и количестве ружей и пороха в них. Монахи отвечали, что они ни на кого жалоб не имеют, представили список жителей и опись оружия (главным образом старых ружей для монастырских сторожей)[57]. Мехмед-бей потребовал увеличить цифры в описях; монахи отказались, а в качестве компенсации вручили ему адрес с выражением признательности султану. При этом они тотчас же пожаловались патриарху на вмешательство турецких властей, которое имело целью изменить status quo Св. Горы[58]. «Патриарх признался мне, — писал в своем донесении Е. П. Новиков, — что вдвойне недоволен этим делом, — так как поведение монахов нужно не менее осуждать, как и притязания турок. В начале его патриаршества Саид-паша предлагал ему обратиться к Порте, дабы при ее содействии ввести во внутреннем управлении монастырей реформы, какие признает нужными». Иоаким III тогда отклонил это предложение, опасаясь вмешательства турок во внутренние дела монастырей. Вместо того, чтобы быть довольными этим, монахи решили действовать самостоятельно: по мнению патриарха, им следовало бы в данном случае прикрыться его иерархическим авторитетом и предоставить ему инициативу действий[59].

В марте 1884 г. Иоаким III был вынужден подать в отставку, которая была с сожалением воспринята как греками Турции, так и в России. Через три года, в 1887 г., он поселился на Афоне в келлии Милопотамон, принадлежащей Великой Лавре. Пребывая на Св. Горе, он по-прежнему живо интересовался происходящими там событиями и особенно положением русского монашества. Именно его посредничеству обязано мирное разрешение многих спорных вопросов. Испытывая симпатии к прорусски настроенному патриарху и надеясь как на его вторичное избрание на патриарший престол, так и на посредничество в афонских делах, русское правительство через своих представителей старалось по возможности оказывать ему содействие. Сам переезд патриарха из Константинополя на Афон состоялся на специально нанятом для этого игуменом Макарием пароходе[60]. Тронутый торжественным приемом в русском монастыре, патриарх «с видимой любовью посматривал на наших монахов и выказывал уважение вообще к русским и к о. Макарию в частности». Иоаким III, писал Ястребов, прибыл на Афон с целью на месте ознакомиться с образом жизни монахов всех национальностей. Поскольку не было оснований сомневаться, что он будет снова занимать Вселенский престол, то эти наблюдения ему могли бы весьма пригодиться. Далее Ястребов подробно излагает содержание своего разговора с Иоакимом III. Патриарх выражал сожаление по поводу изменения киновиального (общежительного) положения в греческих монастырях на идиоритмическое. Проезжая вместе с русским консулом мимо виноградников Пантелеймоновского подворья в Хрумице, он сказал: «Вот отчего процветают русские монастыри, состоящие на киновиальном положении. Монахи сами усердно заботятся об общей пользе, а не так, как в наших греческих монастырях мало прилагается попечение о благосостоянии монастыря для будущего времени. Русским присуще благочестие и послушание, а грекам — сребролюбие и гордость»[61].

Наряду с этим суждением, высказанным отчасти под влиянием сиюминутного настроения, а может быть, и для того, чтобы сделать приятное русскому дипломату, Иоаким выражал и гораздо более критические мнения по вопросу о положении русских и их распространении на Св. Горе. Конечно, как греку, Иоакиму было больно видеть бедность греческих обителей и ту зависимость от русских, в которой они находились. Во время посещения греческого консула Г. Докоса он тесно с ним общался и давал ему советы касательно тех мер, которые можно принять для поддержания эллинизма. Сторонник строгой дисциплины в Церкви, Иоаким не мог не возмущаться явным нарушением русскими установленных на Афоне правил. Выше мы приводили его сетования, высказанные в беседе с консулом Ястребовым. Среди афонских бумаг МИДа хранятся собственноручные письма патриарха, в которых он резко осуждает некоторых русских монахов за их неподобающий образ жизни и просит русское посольство принять против них срочные меры. «Из числа… факторов, влиявших на изменение нравов и условий монашеской жизни на Афоне, на первом месте, поистине, должны быть поставлены русские монахи. Они стремятся к богатству и наживе, входят в широкое общение с миром, привлекают великие жертвы, приступают к громадным постройкам… усиливают мирской элемент на Афоне…» — писал Иоаким товарищу обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблеру[62].

Разочаровавшись в своей миротворческой деятельности на Афоне, в начале 1891 г. Иоаким III хотел покинуть Св. Гору[63]. При этом он обратился к российскому послу А. И. Нелидову с просьбой о материальной помощи в 300–400 турецких лир из доходов от секвестрированных имений восточных патриархатов в Бессарабии. Источники его существования, писал он, зависят от четырех семей, и он не знает, как избавиться от долгов. «Мы не нищенствуем для себя, — добавил патриарх, — а просим, если возможно, чтобы из денег, предназначенных на такого рода благотворения, возмещены были нам издержки на возобновление почтенной пустынной обители, насчитывающей более девяти веков существования»[64]. Узнав о планах патриарха, российский посол ходатайствовал об оказании ему материальной помощи. Иоаким, писал Нелидов, еще будет играть значительную роль в судьбах православного Востока; слабая и неудачная политика его преемников подняла его обаяние в среде греческого населения. Иоаким готов идти рука об руку с Россией, и потому необходимо помочь ему путем предоставления ему 300–400 лир из бессарабских доходов[65]. Патриарх тогда, однако, не покинул Афон; он продолжал быть посредником-миротворцем в сложных спорах святогорских монастырей. В 1894 г. он снова обратился к Нелидову с просьбой о помощи в строительстве храма на вершине Афона[66]. С Афона прибыл он в Константинополь в 1901 г., чтобы снова взойти на патриарший престол.

Если бы мы располагали только донесениями греческих дипломатов и духовных лиц, то могло бы сложиться впечатление, что русское правительство было крайне заинтересовано в Афоне, в усилении на Св. Горе русского элемента в ущерб греческому и не жалело никаких средств для достижения этих целей. Какова же была на самом деле позиция российского МИДа в отношении греческого духовенства вообще и афонского монашества в частности? Точка зрения дипломатического ведомства отчетливо заявлена в донесении А. Е. Влангали от 28 декабря 1883 г. / 9 января 1884 г.: «Под общим именем “греков” можно разуметь Афинское правительство, население королевства, жителей Турции греческого происхождения, патриархат и духовенство и, наконец, греческих иноков на Афоне»[67]. Далее дается характеристика отношения российской дипломатии к каждой из этих категорий. «На нас лежит обязанность ограждать по мере возможности права и независимость Восточной церкви. Но между интересами этой церкви и национальными интересами… афинских греков не только возможно, но и необходимо провести строгую демаркационную черту, так как Вселенский патриархат нисколько не призван служить оплотом эллинизма»[68]. В самом деле, русская политика начиная с 1774 г. неизменно защищала Восточную церковь от посягательств турок, Россия выделяла большие материальные средства для ее поддержания, но при этом во всех документах подчеркивался подлинно вселенский, наднациональный характер Константинопольского патриархата. Величайшие святыни Востока — Гроб Господень, Святые места Палестины, Афон должны принадлежать всему православному миру. Такая политика входила в противоречие со взглядами правительства Греческого королевства, стремившегося к утверждению приоритета греков и национализации церковной жизни православного Востока.

Увеличение притока русских на Св. Гору, а также огромное число паломников (в 1891 г. было открыто прямое пароходное сообщение судами Русского общества пароходства и торговли) вызвали необходимость поставить ситуацию под контроль русских властей. При жизни игумена Макария (он умер в июне 1889 г.) сведения о событиях жизни Св. Горы получались через него или его доверенных; благодаря его личному авторитету были успешно преодолены многие сложности в отношениях русских и греческих монахов. «Благодаря личности о. Макария, Пантелеймоновский монастырь сделался чем-то вроде посредствующей инстанции между посольством и консульством в Салониках, с одной стороны, и всем русским Афоном — с другой», — писал секретарь посольства А. Смирнов[69]. После смерти Макария это стало сложнее, появилась настоятельная необходимость иметь на Св. Горе особого представителя. Поскольку назначение светского консула не представлялось возможным, то посольство предложило Св. Синоду рекомендовать туда духовное лицо, которое бы жило в качестве паломника, следило бы за ходом дел и старалось приобретать нужное влияние[70]. Идея назначения представителя — духовного лица не встретила сочувствия у К. П. Победоносцева. «Я нахожу предлагаемый им способ неудобным для достижения предполагаемой цели», — писал он. Подобное назначение, по мнению обер-прокурора, напоминает учреждение, задуманное графом Нессельроде для Иерусалима и закончившееся неудачей[71]. Если даже свой человек на Афоне — архимандрит Макарий — не мог многое уладить, то, как полагал Победоносцев, тем менее это удалось бы сделать человеку чужому[72].

Из противоречивых и непоследовательных указаний министерства становится ясно, что русское правительство не имело выработанной определенной точки зрения касательно политики на Афоне; не было даже четкого понятия о том, полезно ли русское присутствие там вообще. Русское посольство в Константинополе, равно как и консульство в Фессалонике, неоднократно посылало в МИД запросы, подчеркивая важность для посольства знать отношение правительства к усилению русского иночества на Афоне[73]. Против дальнейшего развития русского Афона у дипломатов имелось серьезное возражение, ранее высказывавшееся митрополитом Филаретом Дроздовым, — а именно отток русских денег за границу, которые лучше было бы направить на окраины России. При всей желательности подобного решения вопроса, посол А. И. Нелидов не видел способа, как это можно осуществить; ведь на Новоафонский монастырь на Кавказе никогда не будут жертвовать столько, сколько на древний Афон. «Невольно приходится пожалеть, — пишет посол, — что русские деньги идут на поддержку и устройство келлий, коих самая принадлежность русским инокам зависит от произвола греков, и с этой стороны, раз невозможно остановить или направить эти пожертвования иначе, — быть может, было бы лучше, если бы они получались, по крайней мере, скитами, составляющими неотъемлемую русскую собственность». В заключение Нелидов просил дать ему инструкции дальнейших действий. «Имея в руках лишь фактические данные, показывающие глубокое почитание народа русского к Св. Афонской горе, невозможно взвесить, как велика нравственная польза этого почитания или насколько Афон полезен и нужен нам с государственной точки зрения… Приходится иметь дело с неизведанной областью, с самостоятельной и могучей силой народной», — делал вывод Нелидов[74]. «Вообще по отношению к Св. Горе правительству раз навсегда следует отказаться от мысли иметь там исключительное влияние, или направлять движение народное в этой области», — говорит он в другой депеше[75]. О невозможности решить этот вопрос постановлениями и указами говорит секретарь константинопольского посольства А. Смирнов: «Правительство может задаваться вопросом: нужен ли ему Афон? То есть должно ли оно брать на себя деятельную роль в защите на нем русских интересов. Оно может стеснить или, напротив, как оно это делало до сих пор, поощрять паломничество, может стремиться ограничить прилив денежных пожертвований. Но основной вопрос: нужен ли Афон православному народу русскому? — решает сам народ, не спрашивая кабинетных соображений наших, а прямо высылая на Афон свою деятельную силу, свою трудовую копейку. — Остановить прилив того и другого едва ли возможно. Правительство должно, отнюдь не стесняя жертвующих, сделать все от него зависящее, чтобы Афон стоил этих жертв»[76]. После этого становится очевидной несостоятельность обвинений со стороны греков в якобы организованной «панславистскими комитетами» поддержке афонского монашества со стороны русского правительства.

Итак, помощь дипломатии русским обителям осуществлялась на основании 62 статьи Берлинского трактата и общего правила поддержки русских подданных на территории Турции. Это распространялось, в первую очередь, на большие обители — Пантелеймонов монастырь, Ильинский и Андреевский скиты, принадлежность которых России представлялась бесспорной, а строгая организация давала возможность контроля над ними. В числе имущественных споров, которые вели русские с греками на Афоне в конце XIX — начале ХХ в., особо выделяются дело Ильинского скита с Пантократорским монастырем и дело грузинской келлии Св. Иоанна Богослова с Иверским монастырем.

Правовой статус насельников русских обителей был неопределенным. С точки зрения Оттоманского государства русские насельники Афона являлись османскими подданными. Афонским канонизмом 1876 г. все святогорские монахи, независимо от их национальности, объявлялись подданными Османской империи; им выдавались так называемые нуфусы (виды на жительство), формально приравнивающие их к османским подданным. Однако это турецкое подданство оставалось номинальным, а канонизм, хотя был введен в свод турецких законов, никогда не выполнялся. Русские монахи оставались русскими подданными, сохраняли свои российские паспорта и пользовались покровительством русского правительства в лице его дипломатических представителей. По русским законам, российское подданство терялось лишь в следующих случаях: 1) вследствие поступления на иностранную службу без разрешения правительства; 2) вследствие отказа на вызов русских властей вернуться на родину. Более того, 62 статья Берлинского трактата подтверждала покровительство русским монахам со стороны дипломатов именно как российским подданным.

Вместе с тем, согласно указу Св. Синода от 13 июля 1816 г., русские подданные, принявшие постриг за границей, не признавались как монахи в России. В ответ на это Александр I издал другой указ, который разрешал богомольцам принимать монашество, но при условии, что они навсегда останутся за границей. В дальнейшем лиц, постриженных за границей, принимали в русские монастыри в монашеском звании и своем сане после прохождения трехлетнего послушнического искуса, причем в каждом случае требовалось разрешение от Св. Синода. Эта практика прослеживается на многих примерах. Приведем один из них. В феврале 1900 г. иеромонах Андреевского скита Порфирий обратился к настоятелю Виленского Свято-Троицкого монастыря архим. Палладию с прошением о принятии его в число братии с разрешением священнослужения. Архим. Палладий ходатайствовал перед архиереем об исполнении этого прошения в связи с недостатком в иеромонахах. Архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий, однако, отвечал, что он не имеет права дать подобное разрешение, так как «пострижение и рукоположение, производимое на Афоне, не признается в России без разрешения Св. Синода, потому проситель и должен просить Св. Синод»[77]. Следующее письмо Порфирия было направлено уже в Св. Синод, причем он просил принять его с разрешением священнослужения и «взамен требуемого при сем предварительного искуса зачесть время пребывания в подворьях Афонского Свято-Андреевского скита в Одессе с 1886 г. по 1890 г. и в Петербурге с 1890 г. по 1892 г. и затем с 1897 г. по 15-е января 1899 г.», где он совершал богослужение с разрешения местной епархиальной власти[78]. Ответ Синода был, однако, неблагоприятным: о. Порфирий, «как получивший пострижение в монашество и рукоположение в сан вне пределов России, в силу циркулярного указа Св. Синода от 19 марта 1816 года, может быть принят в указанный им Виленский Свято-Троицкий монастырь или в какую-либо другую обитель… не иначе как на испытание в течение трех лет», после чего епархиальное начальство может ходатайствовать перед Св. Синодом о признании его в сане и монашестве[79]. Через полтора года в Синод обратился архиепископ Волынский и Житомирский Модест, который просил об о. Порфирии, на сей раз касательно зачисления его в братию Дерманского Свято-Троицкого монастыря на иеромонашескую вакансию. В рапорте указывалось, что еще в 1898 г. Острожский епископ Серафим ходатайствовал о назначении иером. Порфирия наместником Дерманского монастыря[80]. Теперь в Синоде сочли возможным отступить от буквы указа: иером. Порфирий был принят в Волынскую епархию в монашестве и сане[81].

Двойственность статуса давала, с одной стороны, русским монахам большую степень свободы и возможность в России выступать в своем прежнем мирском звании, а с другой стороны, позволяла русским властям защищать их только в тех случаях, когда это находили целесообразным. Если монах признавался «неблагонадежным», то к нему сразу применялась формулировка «такой-то, именующий себя иеромонахом»; в некоторых случаях дипломаты не стеснялись отсылать наиболее назойливых просителей под тем предлогом, что они турецкие подданные[82]. Один из наиболее показательных примеров в этом отношении содержится в донесении русского консула в Иерусалиме от 11 апреля 1907 г. «В самый разгар паломнического сезона, начиная с Рождества Христова и кончая Пасхой, — писал он, — вслед за нашими паломниками, в Иерусалим наезжает много так называемых афонских монахов русского подданства, что генеральное консульство, на основании предписаний императорского посольства в Константинополе, не признает за ними монашеского звания. — Но наши простодушные паломники, а в особенности женщины, считают их монахами (любопытно, кем же еще они могли их считать? — Л. Г.). Вследствие этого сии последние бессовестно эксплуатируют религиозное чувство паломников и выманивают у них большие деньги на поминовения. Бывали даже примеры кощунственной продажи ими несуществующих мощей»[83]. Далее консул говорит о том, что он не может закрывать глаза на вымогательства афонцев и, считая их мирянами, должен преследовать их за недозволенные сборы и мошенничество, но не находит в русских законах соответствующей статьи. Он нашел п. 2 ст. 174 Устава наказаний, налагаемых мировыми судьями за вымогательство, однако, не считает возможным прилагать его в данном случае. Синод же и здесь, как обычно, рассуждал с чисто формальной точки зрения и уклонился от ответа на прямо поставленный вопрос: поскольку речь идет о лицах, «именующих себя афонскими монахами, но в действительности не принявших пострижения от русских духовных властей, причем самые проступки таковых лиц совершаются вне пределов Российской Державы, то разъяснение… недоумения… могло бы последовать лишь от подлежащей светской власти, а не от Св. Синода», — гласит синодальное решение[84]. Понятно, что светская власть никаких законов на этот счет указать не могла, и положение оставалось прежним. Напротив, когда речь шла о государственных интересах России, то в документах особо подчеркивалось принадлежность того или иного монаха к русскому подданству[85].

Со стороны турецких властей неоднократно предпринимались попытки официально признать русских монахов османскими подданными, но эти попытки всегда встречали противодействие со стороны русской дипломатии и ничем не оканчивались. Во время переписи населения Афона в 1905 г. турецкие власти сделали попытку отобрать у русских монахов их русские паспорта и взамен их выдать им турецкие нуфусы. Требование турок встретило решительный отказ со стороны всех русских обителей и чиновники «более не настаивали и ограничились поименной переписью братий монастырей и келлий; лишь в грузинской келлии Иоанна Богослова при Иверском монастыре им удалось получить паспорта монахов с обещанием возвратить их, но это исполнено не было, и братия келлии получила новые нуфусы, в коих они значатся турецко-подданными»[86]. Солунский вали отказался возвратить паспорта без особого распоряжения Порты, объясняя это тем, что все монахи считаются турецко-подданными. В ответном письме из посольства подчеркивалось, что новый порядок, вводимый властями солунского вилайета, совершенно неправилен, потому что русские монахи, согласно 62 статье Берлинского трактата являются иностранными духовными лицами на территории Турции. Н. В. Кохманский должен требовать, чтобы отобранные паспорта были немедленно возвращены в российское генеральное консульство[87]. Турецкие власти не стали настаивать на своем и вступать по этому поводу в конфликт с русскими. Уже 14 декабря Кохманский докладывал о том, что вопрос был разрешен в пользу сохранения прежнего положения вещей; паспорта обещали вернуть. «Вручение же нашим монахам турецких нуфусов в дополнение к их национальным документам, как то и хотят турецкие власти в виду двойственности их подданства, пока они имеют пребывание на Афоне, не могло бы встретить на практике затруднений для самих монахов. Впрочем, сам вали пока на этом не настаивает», — добавляет Кохманский[88].

Новая волна претензий началась после прихода в 1908 г. к власти младотурок, которые активно стремились к уничтожению в империи привилегий иноверческого населения. 29 августа 1909 г. Н. В. Кохманский докладывал в посольство о конфискации у настоятеля келлии Св. Иоанна Златоуста Константина Семерникова его российского паспорта; документ не был возвращен, несмотря на представления со стороны консульства. Уже имея опыт в подобном вопросе, Кохманский дает краткую справку об отношении турецких властей к русским монахам. «С давних пор положение русских монахов на Афоне было двойственным и юридически с точностью не установленным. Хотя императорское посольство и генеральное консульство в Солуни всегда признавали, что поскольку наши монахи остаются на территории Афонского полуострова, они являются турецко-подданными, но, с другой стороны, сами турецкие власти никогда не претендовали на безусловность этого подданства, а в действительности афонские русские монахи, находясь вне Афона на турецкой же территории неизменно пользовались всюду своим качеством иностранных подданных, сохраняя свои национальные документы и путешествуя по Турции по подорожной (мурур-тезкереси) на имя русско-подданного. В некоторых случаях, когда афонские власти, случайно получив в свои руки паспорта русских уроженцев, пытались их оставить у себя ‹…›, таковые действия властей, по протесту генерального консульства, признавались высшей турецкой инстанцией злоупотреблением и отобранные паспорта вручались генеральному консульству»[89]. Теперь же турецкие власти намерены применять закон во всей строгости. «В толковании этого закона, — продолжает Кохманский, — здешние власти идут настолько далеко, что находят естественным, чтобы наши афонские монахи оставались в силу упоминаемого закона в турецком подданстве и за пределами Турции, не исключая их родины, России, так как турецкий закон не допускает самостоятельного выхода из раз приобретенного подданства». С точки зрения России, объясняет он, афонские монахи считаются лишь временно выбывшими на жительство за границу, а в силу особого статуса Св. Горы за ними и русские власти признавали временное турецкое подданство, но они при этом «конечно, всегда остаются русско-подданными»[90]. В своем докладе по тому же вопросу Кохманский высказывает мысль о желательности изменения 8 и 10 пунктов афонского устава так, чтобы афонские монахи иностранного происхождения сохраняли свои национальные паспорта для поездок за пределы Турции; внутри ее пределов они считаются турецкими подданными[91]. Однако предложение Кохманского исполнить оказалось невозможным. Мнение посольства было выражено в инструкции, данной управляющему солунским консульством 15 октября 1909 г. Посол считал, что нет надобности обращаться по поводу документов афонских монахов к турецкому правительству, так как случаи конфискации паспортов до сих пор имели характер частной меры и не распространялись на все афонское монашество. Как и во многих других случаях, посольство нашло компромиссный и наименее конфликтный выход из ситуации: солунское консульство должно выдавать монахам, взамен конфискованного, другой паспорт, как и поступают при утере русскими подданными их заграничных документов[92].

Возникший вопрос о подданстве русских монахов нашел отражение на страницах германских газет, откуда перешел и в русскую периодическую печать. На это обратил внимание министр иностранных дел С. Д. Сазонов, который попросил навести справки; в ответе министру еще раз подчеркивалось, что русские монахи не перестают считаться русско-подданными[93].

Скит Св. пророка Илии, основанный в 1770 г. Паисием Величковским, относился к Пандократорскому монастырю и первоначально имел пять каменных калив. В начале XIX в. прибывшими в большом числе монахами из Малороссии он был преобразован в общежительный. В 1837 г. иноки начали постройку храма в южной части скита без дозволения монастыря; строительство было прервано греками. В 1839 г. ильинцами и пантократорцами было подписано соглашение (омология), на основании которого русские монахи признавали главенство монастыря над собой и границы скита; все постройки в нем должны производиться с разрешения монастыря, а число братии не должно превышать 25 человек. До 1878 г. этот документ был главной основой отношений скита с монастырем.

Новый этап в истории Ильинского скита начался по поводу закладки нового соборного храма в обители великой княгиней Александрой Петровной. Во время плавания вокруг Афона в июле 1881 г. она отправила на Св. Гору адмирала Головачева для закладки первого камня церкви. Это вызвало протест со стороны монахов Пандократорского монастыря, которые потребовали у русских 500 лир за право строить собор, а когда им было отказано, заявили, что камень для строительства должен покупаться на вес[96]. Из письма патриарха Иоакима III российскому послу Е. П. Новикову от 19/31 декабря 1881 г. мы узнаем, что монахи скита через посредство о. Нафанаила, представителя Пантелеймонова монастыря в Карее, обратились к комиссару султана с просьбой о помощи. Обратились они при этом и к патриарху[97]. Иоаким отправил в Пандократор трех послов, советуя возобновить договор от 26 августа 1839 г. Адресовал он послания пандократорским епитропам, убеждая их дозволить русским строительство церкви[98]. Монастырь же обратился в Протат с жалобой на настоятеля скита, и 26 мая 1882 г. он постановил подтвердить старое решение 1839 г.; насельники скита призывались к повиновению. Противостояние достигло высшей точки напряжения: часть пандократорцев и Протат под влиянием греческого правительства встали в резкую оппозицию русским. Патриарх, напротив, пытался защитить их и считал дело скита незначительным и не представляющим опасности для греческих интересов. В очередном письме к ильинцам он советует им опротестовать решение Протата.

В июле 1882 г. на Иоакима III пытался воздействовать премьер-министр Греции Х. Трикупис. В своем ответе патриарх ставил на вид, что в случае дальнейшего сопротивления пандократорцев русские будут апеллировать в турецкие суды, и это обернется настоящей бедой для Афона[99]. Как и в других случаях, миротворческая и умеренная политика Иоакима III исходила из трезвой оценки им политической ситуации, а не отражала его русофильскую позицию, в чем обвиняли его враги. Патриарх понимал, что если он будет настаивать на выполнении крайних требований греческих националистов, то, во-первых, потеряет поддержку России, а во-вторых, потерпит поражение в конкретных спорных случаях.

Малороссийский Ильинский скит. 1867–1872 годы

Через год, 4 мая 1883 г., патриаршим Синодом было принято решение о командировании на Афон экзарха по ильинскому делу. Представители Пандократора, наконец, согласились на строительство храма, и 20 мая 1883 г. это решение было разослано представителям европейских держав в Фессалонике. Однако афинское правительство и особенно Общество распространения греческого образования[100] резко протестовали против этого соглашения[101]. Не были согласны с ним и русские монахи. 21 июля 1883 г. в Карее собрался полный состав афонского Кинота, который постановил все-таки дать разрешение на строительство храма, но при условии подтверждения омологии 1839 г. и сноса построек вокруг скита. Русские монахи должны были, кроме того, возместить убытки, понесенные греками в турецких судах. Ильинцы почувствовали себя оскорбленными и обратились с жалобой в русское консульство в Фессалонике.

Дальнейший ход событий описывается в депешах посла в Константинополе А. И. Нелидова от 1883 г. Уже в первой из них, от 1/13 августа 1883 г., Нелидов докладывает о длившемся уже два года споре ильинцев с пандократорцами по поводу постройки новой церкви. Конфликт этот, впрочем, не вызывает удивления. «Со времени возникновения греко-болгарской распри и возбуждения греками борьбы за обладание всей южной частью Балканского полуострова национальная вражда на этот раз приняла более острый характер, а в последнее время и стала одним из главных средств, при помощи которых крайняя афинская политика, кажется, думает подорвать русское славянское влияние в Турецкой империи, опасное, будто бы, для будущности греческого элемента», — так оценивает А. И. Нелидов политическую суть дела[102]. В отличие от своего сравнительно пассивного предшественника Е. П. Новикова, Нелидов был сторонником более энергичных действий в защиту русских на Афоне. Он немедленно отправился к великому визирю и провел с ним разговор о деле ильинских монахов. Особых надежд на помощь с турецкой стороны он, впрочем, не возлагал[103].

Не добившись выполнения своих требований ни в Протате, ни в патриархии, в конце 1883 г. ильинцы решили обратиться в турецкий суд. В этом намерении их поддержал российский консул в Фессалонике А. А. Якобсон, который вел параллельные переговоры с солунским вали Галиб-пашой о содействии[104]. Действия монахов, противоречащие афонским уставам, а еще более поведение консула вызвали недоумение у А. И. Нелидова[105]. Последующий ход событий показал правоту Нелидова: действительно, в турецком суде русские правды не нашли. Якобсону следовало удержать ильинцев от такого шага, писал Нелидов позднее[106]. Обе первоначальные инстанции решили дело не в пользу русских монахов, и тогда их кассационная жалоба была отправлена в Константинополь. По мнению Нелидова, даже поддержка великого визиря не могла бы помочь ильинцам, и для них было бы выгоднее непосредственное воздействие на противоположную сторону.

Ввиду бесполезности всех предпринятых попыток, в сентябре 1883 г. Нелидов решился пустить в ход крайнюю меру — временную задержку доходов афонских монастырей, получаемых ими с бессарабских имений[107]. Настоятель Пантелеймонова монастыря также пытался вести миротворческие переговоры с главами пандократорской братии. По его мнению, ильинцам следовало бы прекратить дело в турецких судах, заручиться разрешением патриарха на строительство храма, и тогда дело могло бы уладиться[108].

Монастырь Пандократор. 22 сентября/5 октября 1930 г.

Вопрос, однако, не сдвигался с мертвой точки и в последующие годы. Новый русский консул в Салониках И. С. Ястребов также принимал активное участие в делах ильинцев. После посещения Афона в мае 1887 г. (непосредственно предшествовавшего визиту на Св. Гору его греческого коллеги Докоса) он подробно излагает свои впечатления в депеше к А. И. Нелидову от 4 июня 1887 г. «Не особенно утешительно положение дел Ильинского на Афоне скита, — писал Ястребов. — Процесс его с Пандократорским монастырем довел монахов до разочарования, так как ни в апелляционном, ни в кассационном судах они не выиграли дела. Немало потратили денег на ведение этого процесса, приучились к сутяжничеству, не свойственному монахам»[109]. Ястребов сразу указал на ошибки, которые, на его взгляд, допустили ильинцы. Во-первых, они не должны были начинать процесс в турецких судах. Во-вторых, и это главное, им не следовало подавать своего протеста в Протат и угрожать грекам мерами со стороны посольства, перенося тем самым монастырские вопросы на почву политических интересов. «Ильинцы терпением могли бы выиграть дело, теперь едва ли поправимое», — заключает он. Заплатив пандократорцам «какую-нибудь сотню лир», они бы получили от них искомое разрешение на строительство церкви. Они же под влиянием подстрекательств извне решили добиваться эмансипации, возложив всю надежду на консульство и посольство. «Они того не знают, что ни то, ни другое не может ни под каким видом изменить существующий порядок вещей на Афоне», — подчеркивает Ястребов. Управляющие делами скита о. Гавриил, о. Хрисанф и о. Савва не понимают истинного положения дел. «Я далек от мысли быть адвокатом греческой монашествующей братии, — писал он в том же донесении, — тем не менее, не могу не сказать, что она действует на основании правил Афонской горы. Наши келлиоты и монахи скитов хотели бы ниспровергнуть этот порядок, — это греческое иго, как они его называют. Вопрос, следовательно, почти во всякой ссоре русских с греками ставится на эту почву. Ревнивые за свои права, греки делаются крайне неподатливыми». Чтобы помочь урегулированию спора, Ястребов провел переговоры как с пандократорцами, так и с представителями Ватопедского монастыря и бывшим патриархом Иоакимом III, которых просил о посредничестве. Таким образом, заключает консул, есть основания надеяться, что уплатив определенную сумму денег пандократорцам, ильинцы при помощи ватопедцев смогут достичь примирения.

О необходимости твердо стоять на установленных правовых нормах, принятых на Св. Горе, говорит в своем заключении по депешам Ястребова И. Е. Троицкий (профессор Петербургской духовной академии, советник К. П. Победоносцева по вопросам восточной политики церкви): «Способ решения пререканий между русскими (разумея здесь и грузин) и греческими монахами на Афоне, предлагаемый г. генеральным консулом в Македонии, представляется, при данном положении дел на Афоне, если не лучшим, то единственно возможным. Г. Ястребов совершенно справедливо говорит, что «ни консульство, ни посольство (русские в Солуни и Константинополе) не могут ни под каким видом изменить существующий порядок вещей на Афоне, — писал он К. П. Победоносцеву. — Таким образом, если Св. Гора, благодаря своему уставу, неуязвима для местных высших властей — политических и церковных, то, конечно, еще менее, может быть уязвима для посторонних, которые могут действовать только через местные власти. Но через политическую турецкую власть христианскому государству, вроде России, действовать на Афон зазорно, а через церковно-патриаршую ненадежно, так как патриарх не имеет средств заставить афонцев подчиниться своей воле, а вынужден прибегать к разным обходным (не всегда безупречным) путям для достижения желанных результатов. Притом достоинство России не позволяет ей одолжаться ни у турецкого правительства, ни у Константинопольского патриарха в таких сравнительно мелких и ничтожных делах. Словом, пока не изменится нынешнее правовое положение Св. Горы, никакое воздействие на нее, помимо согласованного с уставами, невозможно»[110].

Разочаровавшись в своих надеждах на мирное урегулирование конфликта, Ястребов прибег к так называемым «понудительным мерам», т. е. удержанию доходов бессарабских имений монастырей. Путем удержания денег, накопившихся за 4 года, он надеялся помочь русским монахам. «Никогда Россия не посягала и не посягает на привилегии Св. Горы, — писал он. — Напротив, она именно их сохранила, защищала и будет защищать… На этом остановились мои сношения с Протатом. Я не дам ему денег, пока он не примется серьезно за примирение ильинцев с пандократорцами»[111]. Удержание денег, в которых греки сильно нуждались, представлялось Ястребову единственным способом заставить их пойти на уступки. Ес ли вы дать им деньги, то «мы будем ими же осмеяны». По сообщению И. С. Ястребова от 22 декабря 1889 г., пандократорцы в течение многих лет не разрешали ильинцам рукополагать своих монахов, поэтому в скиту стало некому служить. Лишь в конце 1889 г. Протат дал разрешение на хиротонии, к чему его побудило задержание бессарабских денег. «Как ни неприятно держать деньги, монастырям принадлежащие, но для нас остается в этой мере одно средство заставить греков к сговорчивости. Наша выдержка победит упорство греков», — писал консул[112].

В то время как бывший патриарх Иоаким помогал ильинцам советами, при патриархе Дионисии V (1887–1890) решения Константинопольского Синода издавались не в пользу русских. Несмотря на неоднократные ходатайства российского посольства перед патриархией по ильинскому вопросу, Синодом было издано запрещение рукополагать русских монахов скита[113]. В донесении от 7 февраля 1892 г. Ястребов подводит неутешительные для русских монахов итоги ильинского дела за последние два года[114]. Задержание бессарабских доходов не принесло пользы, потому что греки поняли, что мера эта временная. Посредничество Иоакима III, на которое российская сторона возлагала надежды, также не принесло ильинцам пользы. «Влияние греческого правительства на Афоне взяло давно перевес над нашим, которое было так значительно до 70-х годов. Греческие агенты, ведя с нами свою подпольную войну, своими происками делают все наперекор нам», — писал Ястребов. Обострению отношений способствовала и роль России в греко-болгарском вопросе, и поведение некоторых русских монахов. «Итак, ильинский вопрос с пандократорцами — не в руках Протата и не во власти экс-патриарха Иоакима, и, скажу более, — не во власти самого Вселенского патриарха. Только по милости греческого министерства можно получить разрешение вопроса», — делает вывод русский консул. Содействие А. И. Нелидова и миролюбивое настроение нового патриарха Неофита, — вот что могло бы, по его мнению, помочь ильинцам.

Временное разрешение вопроса было достигнуто в 1892 г. при посредничестве агента Русского общества пароходства и торговли в Константинополе Г. П. Беглери[115]. О своем участии в деле примирения враждующих сторон он подробно рассказывает в письмах к И. Е. Троицкому. В письме от 1 июня 1892 г. Беглери сообщает о том, что в российском посольстве была создана особая комиссия для тщательного рассмотрения вопроса Ильинского скита, членами которой были назначены П. Б. Мансуров, А. А. Смирнов и иеромонах Иоанникий, настоятель подворья в Св. Пантелеймона в Константинополе. По желанию Нелидова Беглери также принимал участие в этой комиссии. Он подчеркивал, что для успешного завершения дела необходимо устранить всякие посторонние вмешательства, не затрагивать вопрос официальным путем и перестать угрожать монастырю судебными препирательствами. Деньги должны быть выданы пандократорцам не в виде взятки, чтобы не компрометировать их перед другими афонскими монастырями. Вскоре после заседания комиссии Беглери поехал на Афон, где встречался с дикеем (настоятелем) скита о. Гавриилом, а также влиятельными на Св. Горе представителями Кутлумушского монастыря о. Харитоном и Ватопедского о. Иаковом, которым дал понять, насколько в России будут довольны, если вопрос в непродолжительном времени решится обоюдными уступками ильинцев и пандократорцев. «Давным-давно следовало ильинцам, — прибавил о. Харитон, — начать эти непосредственные переговоры и не угрожать монастырю то вмешательством турецкого правительства на основании Берлинского трактата, то что русское правительство не выдаст нам денег, принадлежащих Афону, и тем самым ставить вопрос на такую неблагоприятную точку, что… монастырь не мог уступить хоть что-нибудь перед всеми этими неуместными угрозами»[116]. В следующем письме от 4 июня 1892 г. Беглери сообщает о благополучном разрешении вопроса. Пандократор признал уже законного дикея скита о. Гавриила и вручил ему с торжеством посох и мантию. «Пункты примирения следующие:

Число братии Ильинского скита не будет превышать 130 чел. братии иереев иеромонахов, со столькими же послушниками…; в это число не будут входить дряхлые старики. Ежегодно ильинцы будут иметь право на 4 000 вязанок дров или 2 000 возов (возимых на мулах) и только за лишние будут платить.

Ильинский скит приобретает право на новые строения, т. е. расширить свои пределы, а именно ограду, больницу, здание и соборную церковь, уничтожая настоящий левый флигель, также здание с восточной стороны.

Ильинский скит приобретает право на спорный участок земли, а также и право рубить камни из желаемой ими камнеломни для новых строений и собора, равно обязались уплатить Пандократорскому монастырю за все те расходы, которые он имели за все время спора, 2 000 лир турецких, что составляет 17 500 руб. кредитными билетами»[117]. В посольстве все поздравляли Беглери с успехом его миссии, а А. И. Нелидов немедленно распорядился выслать принадлежащие Афону деньги. После заключения перемирия необходимо было получить утверждение его условий патриархом. Неофит VIII некоторое время колебался ввиду слухов, что ильинцы подкупили греческий монастырь. Вопрос был улажен в результате переговоров Г. П. Беглери с ближайшим советником патриарха митрополитом Ираклийским Германом, после чего сигиллион (патриаршая грамота) был издан[118]. Через месяц, однако, некоторые члены патриаршего Синода приостановили работу по оформлению грамоты. На каком основании, спрашивали они патриарха, патриархат дозволяет именоваться некоторым афонским обителям «русскими», в то время как церковь стремится никаких национальностей не признавать? Соглашение Ильинского скита с Пандократором было заключено за деньги, подарки и из страха. Расследовать обстоятельства дела было поручено Дорофею, епископу Метрскому[119]. После этого Неофит VIII заверил русскую сторону, что ильинцы теперь могут действовать и без грамоты[120].

Еще более напряженно развивались события вокруг другого спора — грузинских монахов келлии Св. Иоанна Богослова и греческих насельников Иверского монастыря, которому принадлежала эта келлия[121]. Начальная история афонского монашества связана с именами грека Афанасия Афонского, основателя Великой Лавры, и грузин Иоанна и Евфимия, основателей Иверского монастыря. Грузины в византийский период составляли значительную часть афонского монашества. Тогда они пользовались покровительством и поддержкой как грузинских царей, так и высокопоставленных военных грузинского происхождения, находившихся на императорской службе. Однако впоследствии, в результате постоянных войн, древняя Грузия пришла в упадок, а с ней и грузинское монашество Афона. К середине XVIII в. Ивирон окончательно перешел в греческие руки.

Вопросы Ильинского скита и грузинской обители, как мы видели, считались вопросами национального достоинства для России, и в них дипломатия волей-неволей поддерживала русских монахов. Были на Афоне, однако, и такие русские монахи, делами которых посольство занималось неохотно. Речь идет о большей части так называемых келлиотских дел. Наряду с монастырями и большими скитами, на Св. Горе существовал третий вид монашеских поселений — так называемые келлии, каливы, или хижины, число насельников которых не превышало 2–3 человека. Как правило, этот вид монашеской жизни выбирался самыми ревностными подвижниками, согласными на нелегкую жизнь в неблагоустроенных и незащищенных домиках. В уединенные келлии редко заходили паломники, и имена многих живших в них монахов не дошли до нас.

Юридически келлии принадлежали монастырям и находились от них в непосредственной зависимости. Монах, желавший уединения, мог прийти в монастырь, спросить, нет ли свободной келлии, и если она была, купить ее, вернее, арендовать на определенный срок; в таком случае между покупателем и монастырем составлялся договор, или омология, где были оговорены условия покупки. В случае смерти покупателя договор мог быть продлен его преемниками[164]. Жизнь в келлиях делилась на два рода — «отшельническую, в строгом значении этого слова, и на вольную»[165]. Если первая, преобладающая часть келлиотов стремилась подражать высшему идеалу отшельничества, то вторая, малочисленная, использовала возможность купить келлию на Афоне как способ создать собственный, ни от кого не зависимый монастырь. В таких келлиях жило несколько монахов и послушников, зависимых от богатого владельца, который обеспечивал их. Как правило, собственники таких келлий стремились к увеличению числа братии и устраивали жизнь по образцу больших монастырей. Во второй половине XIX в. количество келлий, проданных греческими монастырями русским, резко возросло. Некоторые предприимчивые русские крестьяне, преимущественно из южных губерний, скопив некоторую сумму денег, отправлялись на Афон в качестве паломников. Там они покупали у греков келлию, быстро получали за определенный взнос монашеский постриг и сан, а далее рассылали по всей России сотни писем с просьбами о пожертвованиях. Иногда они и сами отправлялись в Россию для сбора пожертвований, причем, вопреки правилам, не брали разрешений в Константинопольской патриархии. Таким образом, они собрали большие состояния, покупали пароходы, занимались торговлей и превращали свои некогда бедные келлии в процветающие монастыри. Количество монахов таких келлий во много раз превышало установленную афонскими уставами норму в 3–5 человек. Именно к таким монашествующим на Афоне относятся приведенные в начале нашего очерка неодобрительные слова митрополита Филарета.

С одной стороны, греки видели в постоянно растущем числе келлиотов явное зло, а с другой — русские монахи были им выгодны в материальном отношении, и потому их терпели. На нарушения законных норм келлиотами жалуется Иоаким III, который был одним из ревностных борцов против их злоупотреблений[166]. Против келлиотов был, скорее всего, направлен также повторный указ патриархии о запрещении монахам уходить с Афона без благословения и письменного разрешения[167]. Афонский Протат также неоднократно пытался принимать меры против келлиотов. Так, в 1883 г. было задумано провести ревизию всех афонских скитов и келлий с целью удаления беспаспортных мирян и проживающих сверх числа братии, зафиксированной в омологиях[168]. Прибывающим на Афон теперь нужно было иметь письмо от патриарха на имя Протата. Греки хотели привлечь к этой ревизии и русских, однако те, зная, что мера направлена против них, отказались. В 1892 г. Кинот отправил в патриархат жалобу на келлиотов, незаконно собирающих в России пожертвования. Патриарх же обратился к Нелидову с просьбой представить список таких людей[169]. Святогорцы повторили свою жалобу 30 сентября 1893 г. Ответ патриарха последовал 23 декабря 1893 г. Патриарх, говорилось там, принял меры, чтобы в России рассмотрели вопрос об этих нарушениях (покупке келлий и строительстве зданий в них). Киноту же предписывалось не разрешать выезд келлиотов с Афона без соответствующих грамот[170].

Самостоятельность и неконтролируемость афонских келлиотов не нравилась и русскому правительству. Однако при отсутствии согласованных действий результат не мог быть достигнут. Несмотря на то, что МИД, патриархия и российский Синод понимали необходимость принятия радикальных мер против отдельных келлиотов и установления контроля над ними, до середины 1880-х годов дело оставалось на уровне писем и дипломатических донесений. Дипломаты не всегда могли различить истинных подвижников от монахов, стремящихся к наживе. Кроме того, их защищали, следуя общему правилу покровительства русским; многие меры Протата вполне резонно воспринимались как действия против русского элемента в целом[171].

Интересные доводы в пользу келлиотов приводит их защитник Г. П. Беглери в своей «Записке об Афоне», составленной в 1890 г. для посла Нелидова. Старообрядческие русские общины, пишет он, непрерывно посылают из России своих людей на Афон, где именно в келлиях они встречают радушие и ласковый прием. Там эти посланцы находят руководителей, которые могут до известной степени разрешить их недоразумения и сомнения по источникам, которым староверы доверяют. Вернувшись в Россию, эти старообрядцы приносят с собой верные толкования, способствующие исподволь к воссоединению старообрядческих групп с Русской православной церковью. Бывали также случаи, что староверы оставались послушниками в афонских келлиях[172]. После кончины архим. Макария, продолжал Беглери, в Пантелеймоновском монастыре стал преобладать практический дух: монастырю, по словам его иконома о. Павла, требовались прежде всего рабочие руки. В результате многие грамотные и духовно настроенные монахи покидали его и уходили в келлии. Невзирая на отдельные недостойные исключения, большинство келлиотов ведут истинно монашеский образ жизни[173].

Все четыре десятилетия после 1878 г. русские дипломаты, с одной стороны, писали донесения в МИД и Синоду о злоупотреблениях келлиотов, а с другой стороны, просили о поддержке того или иного из них. Неопределенность в образе действий посольства объяснялась также отсутствием четких инструкций от правительства. О необходимости надзора над келлиотами неоднократно предупреждал и архим. Макарий. После русско-турецкой войны, писал он, греческие монастыри почти совершенно прекратили осведомляться у Пантелеймоновского монастыря об ищущих рукоположения русских, заменив это своим усмотрением касательно лиц с достатком, а бедняков стали всячески теснить[174]. Теперь патриархия намеренно уклонялась от стеснения келлиотов под предлогом, что они русские. Между тем содействие патриархии было необходимо: русский монастырь собирался попросить патриарха подтвердить грамоту, изданную патриархом Анфимом VI 3 ноября 1871 г. против принятия неизвестных лиц из России, в том числе бежавших от военной службы, преступников и т. д. В 1890 г. А. И. Нелидов посылал запрос в Азиатский департамент МИДа, подчеркивая важность для посольства знать отношение императорского правительства к усилению афонского иночества на Афоне[175]. «Одной из главных причин стремления русских обращать келлии в скиты служит, конечно, необеспеченность келлиотов от монастырского произвола, полная их бесправность… Конечно, в этом отношении было бы гораздо лучше, если бы русским удалось приобрести в собственность один из обедневших греческих монастырей. Подобное желание не раз высказывалось нашими афонцами, хотя никогда не переходило на деловую почву». Вкладывание же русских денег в строительство келлий представлялось делом, не имеющим перспективы и с точки зрения государственных интересов вредным ввиду того, что келлии юридически не являлись русской собственностью. «Невольно приходится пожалеть, — пишет посол, — что эти деньги идут на поддержку и устройство келлий, которых самая принадлежность русским инокам зависит от произвола греков, и с этой стороны, раз невозможно остановить или направить эти пожертвования иначе, — быть может, было бы лучше, если бы они получались, по крайней мере, скитами, составляющими неотъемлемую русскую собственность»[176]. Однако дело обращения некоторых наиболее крупных келлий в скиты (грузинской Св. Иоанна Богослова, Крестовоздвиженской и др.) не сдвигалось с мертвой точки десятилетиями, не взирая ни на угрозы, ни на денежные обещания.

Русские схимники. Афон, начало ХХ в.

Меры, предпринимаемые русским правительством, носили полицейский характер, были разрозненными и к успеху также не могли привести. Поездки келлиотов в Россию и сбор ими подаяний без специальных разрешений привели к изданию распоряжения, согласно которому сбор пожертвований мог осуществляться только лицами, имевшими на то официальные бумаги от Св. Синода (оно было напечатано в 1885 г. в «Церковных ведомостях» и «Правительственном вестнике»). В статье перечислялись имена наиболее активных русских келлиотов, постоянно привлекавших внимание русской полиции. Постановление это, однако, не могло иметь ни достаточно читателей, ни авторитета в среде русского крестьянства. В 1887 г. священник Озеревской церкви Тихвинского уезда Николай Соколов обратился с вопросом в Новгородскую консисторию, следует ли ему поощрять пожертвования на Афон, к которым приглашаются многие из его прихожан и действительно ли эти письма с Афона[177].

Из консистории отвечали, что пожертвования лучше направлять в отечественные монастыри и храмы. Ввиду появления в Новгородской епархии множества воззваний частными письмами о сборе пожертвований, митрополит Санкт-Петербургский Исидор обратился к К. П. Победоносцеву с просьбой о распоряжении по этому поводу. Подобные письма рассылались по всей России. В том же 1888 г. митрополит Исидор получил письмо от Н. Палимпсестова из Москвы, в котором обращалось внимание на факт рассылки посланий и предлагалось переправлять пожертвования только через существующие в России афонские подворья, а почтовые конторы пересылали бы частные пакеты в местные консистории[178].

Такого рода меры и решил принять К. П. Победоносцев. По удостоверению российского посольства в Константинополе, писал обер-прокурор, многие келлиоты преследуют личные и своекорыстные цели, для достижения которых не стесняются в выборе средств. Они выманивают у прибывающих на Афон паломников и жертвователей в России подаяния на несуществующие монастыри, ложно именуя себя настоятелями какой-нибудь обители на Афоне, рассылают по России просительные письма с описанием нужд небывалых обителей. Бумажные иконы, которые они распространяют, приобретены ими в России. Кроме того, к воззваниям прилагаются печатные прейскуранты поминовения за богослужением с указанием адресов поверенных в Одессе, через которых следует пересылать деньги. Победоносцев считает необходимым все денежные пакеты и посылки, за исключением тех, что адресованы на имя Пантелеймонова монастыря, Пророко-Ильинского и Андреевского скитов, не выдавать из одесской почтовой конторы, а передавать в херсонскую духовную консисторию, которая будет поступать с деньгами согласно указаниям из Синода[179].

Однако и этот план осуществить не удалось. На основании существующих в России почтовых правил, деньги не могли быть переданы в херсонскую консисторию, а либо выдавались получателю, либо отправлялись назад. Поэтому была предпринята полумера — выдавать их поверенным по предъявлении удостоверения от консула в Фессалонике в том, что та или иная обитель реально существует[180]. В Одессе было проведено следствие о поверенных афонских келлий, и у них были отобраны имевшиеся к тому времени деньги: а) у поверенного Покровской келлии Зазина — 1 100 рублей; б) у поверенного Николаевской, Трехсвятительской, Рождество-Богородичной келлий Кульначева — 9 900 рублей; в) у поверенного Иоанно-Златоустовской келлии Домашева 5 423 рубля 50 копеек и др. Общая сумма конфискованных денег составила 27 372 рублей 50 копеек. Деньги были отосланы в одесское уездное казначейство депозитом Херсонской духовной консистории. Кроме того, в том же 1888 г. было отобрано 18 400 рублей, незаконно собранных на Акафистскую келлию у мещанина Ивана Курдиновского, именовавшего себя турецким подданным Спиридоном Михайловым и иеромонахом Илиодором. Эти деньги были внесены в одесское уездное казначейство депозитом одесского полицмейстера[181]. Как правило, келлиоты ходатайствовали о возвращении им денег, причем часть этих ходатайств поддерживалась константинопольским посольством. Так, указывалось, что братия Иоанно-Златоустовской келлии предприняла строительство церкви в память чудесного события 17 октября 1888 г., на окончание которого не имеет средств[182]. Поскольку власти явно не знали, как поступить с конфискованными суммами, то в 1895 г. было принято решение о высылке их в посольство для передачи келлиям. Впредь, указывалось в определении Синода, сборщикам пожертвований следует заранее испрашивать разрешение Св. Синода[183].

Монах перед своей каливой. Афон, 1920 — е годы

После запрета русским келлиотам получать адресованные им деньги в Одессе, они стали получать их через Русское общество пароходства и торговли. В 1891 г. после открытия прямых рейсов на Афон, они стали обращаться к сотрудникам РОПиТа с просьбой о пересылке им денежной корреспонденции[184]. В 1889 г. было издано второе предостережение русского правительства, обличающее келлиотов и предупреждающее против пересылки им пожертвований[185]. По сведениям этой статьи, в 1889 г. на Афоне было 49 келлий (около 309 человек). Следующая попытка ограничения келлиотов была предпринята Синодом в 1892 г.[186] Эти публикации не имели широкого резонанса: основная масса жертвователей — крестьяне — не читали «Церковных ведомостей» и, кроме того, для них был важен сам факт пожертвования, а дальнейшая судьба денег предавалась «в руце Божии». Попытки борьбы с келлиотами, предпринятые со стороны духовного ведомства, и не могли иметь успеха, потому что они проводились тем формально-бюрократическим методом, который был характерен для действий синодальных властей. Отсутствие желания разобраться в сути явления, духовного по своим истокам, и подведение под один разряд самых разных людей — все это приводило к тому, что правительство боролось не с частными случаями злоупотреблений, а с русскими келлиотами на Афоне вообще.

Неудивительно, что случаи неофициального сбора подаяний продолжали иметь место и позднее. Так, в конце марта 1889 г. в Петербурге был задержан крестьянин Федор Кашин, уроженец Верхотурского уезда Пермской губернии, «представлявший себя афонским схимонахом Феодосием» и собиравший в столице пожертвования на устройство иконостаса на Афоне. При обыске в его квартире в доме № 65 по Садовой улице было найдено несколько одеяний схимонаха, пузырьки со св. маслом и 371 фотокарточка с изображением Кашина в одеянии для раздачи с целью сбора денег[187].

Один из наиболее ярких келлиотов — иеросхимонах Иоанникий Литвиненко (в миру Иван Иванов Литвиненко, крестьянин с. Глодос Елизаветского уезда Херсонской губернии), настоятель келлии Поясоположения Божией Матери на Магуле, купленной им у Иверского монастыря 22 ноября 1872 г. за 10 770 левов. Впервые он был арестован за несанкционированный сбор пожертвований в деревне Нижние Серогозы. У него были отобраны иконы, богослужебные книги, надгробные покрывала и мощи новомучеников Евфимия, Игнатия и Акакия. Распоряжением епископа Таврического и Симферопольского Гурия святыни были переданы в ризницу кафедрального собора, а деньги употреблены на богоугодные заведения[188]. В заключение своего доклада Синоду еп. Гурий свидетельствует об увеличении случаев злоумышленного сбора подаяний и говорит о необходимости принять срочные меры против этого.

Обращает на себя внимание юридическая некомпетентность как архиерея, так и гражданского судьи, которому было передано дело: они не потребовали у Иоанникия доказательств его пострига и рукоположения, и потому было неясно, судить его как иеромонаха или как крестьянина-мирянина. Подобная неопределенность прослеживается во всех келлиотских делах; и духовные, и светские власти в России либо не знали об указе 1816 г., либо не решались применять его со всей строгостью: ведь в глазах русских людей афонские монахи, несмотря на все официальные постановления, не могли восприниматься как миряне. От этой неопределенности проистекают и все казуистические формулировки в обвинительных актах, когда одних афонских монахов не признавали в их чине и сане, называли самозванцами и даже турецкими подданными, потерявшими право на российское гражданство, между тем как всем было известно, что другие насельники святогорских русских обителей, в том числе и келлиоты, пользуются покровительством со стороны русских дипломатических представительств, членов царской фамилии и других высокопоставленных лиц. Надо сказать, что той же неопределенностью пользовались и сами келлиоты: иные из них пересекали границу, переодевшись в мирское платье, и устраивали свои дела в России как миряне, а при необходимости снова представлялись монахами.

В 1878 г. Синод постановил выслать Иоанникия за границу и передать его вещи епархиальному начальству. Мирскому судье он, как лицо духовное, неподсуден[189]. В сентябре 1883 г. он обратился в Синод с прошением о принятии афонских иноков под покровительство Русской церкви. В этой связи он ходатайствовал о разрешении построить на Афоне монастырь в память почившего императора Александра II с наименованием «Ново-Александровский» и о дозволении братии этого монастыря совершать на своих судах поездки в российские приморские города для закупки провизии и других товаров[190].

Желание Иоанникия Литвиненко основать новый русский скит на Афоне привлекло внимание К. П. Победоносцева, который распорядился собрать о нем сведения; оказались они, однако, весьма неблагоприятными. Посол Нелидов 14 июня 1884 г. был вынужден подать отношение, в котором писал, что «означенный Литвиненко принадлежит к числу именно тех русских келлиотов на Афоне, которые своим… поведением причиняли немало забот и затруднений императорскому посольству и ген. консульству в Солуни, служа главным поводом недоброжелательства к нашим соотечественникам греческого духовенства и предметом соблазна для других православных»[191]. Если разрешить ему снова выехать за границу, то, по мнению Нелидова, «Литвиненко, по примеру многих из своих товарищей, вскоре найдет снова возможность шататься по России в одеянии афонского монаха и собирать щедрые подаяния».

Столь нелицеприятная характеристика и последовавший отказ не сломили, однако, упорство келлиота. 20 декабря 1884 г. он написал прошение на имя Александра III[192]. В это время он находился в Петербурге, где посещал своих земляков в казачьих казармах. Попытки разыскать и арестовать его не удались, так как вскоре он уехал на Дон[193]. 15 марта 1890 г. он обратился с прошением иметь переписку и открытое сообщение с корреспондентами из России, но поскольку не получил его, то 28 мая написал повторное прошение[194]. На этом документе осталась помета рукой К. П. Победоносцева: «11 июня: Высочайшее повеление: оставить без движения».

Другим келлиотом, по делу которого в архивах МИДа и Синода была собрана объемистая документация, был иеросхимонах Неофит Белозерка (в миру Назарий Федоров Базовой, выходец с Дона). Бывший инок Киево-Печерской лавры, Неофит, по отзыву Г. П. Беглери, был духовником высокой нравственности и строгой монашеской жизни[195]. В 1890 г. он купил у Есфигменского монастыря принадлежавшую Хиландарскому монастырю келлию Св. Косьмы и Дамиана за 6 000 турецких лир с правом именоваться дикеем скита Св. Николая. К 1891 г. он жил там с 50 человеками братии, однако Протат не утвердил акт покупки и предписал монастырю вернуть Неофиту деньги, а келлию отобрать[196]. По донесениям из Протата были составлены два послания патриархата, адресованные Киноту Св. Горы. 21 марта 1891 г. патриарх просит расследовать дело о незаконной продаже келлии; 22 марта 1891 г. епитропам Есфигменского монастыря повелевалось немедленно прекратить дело о продаже келлии[197].

Тогда Неофит обратился за помощью к послу А. И. Нелидову: он просил об исходатайствовании разрешения преобразовать келлию в Николаевский русский общежительный скит на 50 человек братии с правом увеличения числа монахов. В результате разговора посла с афонским епитропом в Константинополе было решено либо вернуть Неофиту деньги, либо оставить его в келлии[198]. Не видели способа помочь Неофиту и монахи Пантелеймонова монастыря. Из письма русского представителя в Карее о. Агафодора к настоятелю константинопольского подворья Иоанникию мы узнаем, что Неофит не обращался в монастырь и тем самым парализовал все его возможные действия. Между тем патриарх прислал телеграмму, в которой одобрял решение Протата и рекомендовал приложить все усилия, чтобы не допустить основание нового скита. Деньги же, скорее всего, Неофиту возвращены не будут[199]. Есфигменский монастырь, действительно, не спешил возвращать деньги, а Протат тем временем присудил Неофита к немедленному изгнанию[200].

А. И. Нелидов был склонен поддерживать Неофита как невинно пострадавшего соотечественника; не все члены посольства, однако, соглашались с ним. «Мне кажется, — писал А. Иванов, — что в вопросе этом нужно прежде всего разъяснить принципиальную его сторону и, во всяком случае, запросить Петербург. Дело идет об основании нового русского скита на Афоне. Желательно ли это для русского правительства? Это новый отлив русских денег за границу и новый притон для русских, избегающих воинской повинности в России. Кроме того, нельзя не спросить себя, какая польза для России от основания нового скита на Афоне. Разве мы вышлем туда какие-либо замечательные силы из нашего духовенства для поддержания православия между развращенными христианами Востока, и разве вообще с Афона мы можем действовать в этом смысле? Если нет, то я ничего не вижу в установлении нового скита, как отвлечение из России значительных финансовых средств, которые нам самим так нужны на окраинах России. Скит на Кавказе, Сибири или Волыни всегда нам будет более полезен. Пусть лучше туда идут подаяния России»[201]. К сентябрю 1892 г. Протат принял решительные меры против Неофита: мастера из келлии были удалены, строительство прекращено. Протесты, обращенные к Протату, оставались без внимания. 23 ноября Неофит адресует жалобу в патриарший Синод[202].

Совершивший продажу келлии представитель Есфигменского монастыря о. Герман, находившийся в 1890–1891 гг. в Афинах, подвергся резкому осуждению греческих министров, обвинявших его в предательстве греческих интересов на Афоне[203]. В ответе есфигменца объясняется как причина, побудившая его к такому непатриотическому шагу, так и последующая неуплата Неофиту денег. «Русские, — говорил он, — поступая в монахи на Афоне, не задаются никакими политическими идеями. Все они, по большей части, люди простые, безобидные и чистые сердцем, заботятся только о спасении своих душ. Они отнюдь не проникнуты идеей русения Афона, как это хотят навязать им греки… От умножения числа их на Афоне выигрывают только греки. Не будь их, некоторые монастыри потеряли бы и последние свои скромные средства к пропитанию». «Если вам так зазорным представляется наше поведение, — продолжал он, — если вы видите в нем измену эллинизму, то извольте помочь нам, уплатив все долги наши и дайте нам средства поддерживать монастырь, не прибегая к русским за помощью»[204]. Поднятый Есфигменским монастырем вопрос о новом ските на Афоне, комментировал эти строки И. С. Ястребов, был весьма важен для других русских келлиотов. Если бы патриархия признала этот скит, то Хиландарский монастырь тотчас бы дозволил старцу келлии Св. Иоанна Златоуста Кириллу именоваться дикеем и келлию возвести на степень скита. Кирилл, обладая таким же состоянием, как и Неофит (до 100 тыс.) мог бы содержать более 100 монахов. В таком же положении находится лаврская келлия Св. Артемия (о. Парфений, до 40 монахов) и хиландарская Св. Иоанна Предтечи (о. Иннокентий)[205].

Документы из патриаршего архива иллюстрируют дальнейший ход дела. 21 апреля 1894 г. патриархат обращается к Киноту с просьбой прислать копию с судебного решения спора Неофита и есфигменского игумена архим. Луки[206]. 10 ноября 1895 г. патриархат отправил Киноту Св. Горы копию синодального решения по поводу тяжбы Неофита Белозерки с игуменом Лукой. Келлиот был осужден, и Протату предписывалось принять меры к осуществлению решения[207]. В 1896 г. патриархат адресовал Киноту просьбу передать отчет о последствиях по делу Белозерки[208].

Обширное досье было собрано в 1890-е годы на иеромонаха афонской Свято-Троицкой общины-пустыни Серафима Мосягина. Отставной фельдфебель, он принял постриг и рукоположение в сентябре 1885 г. в Ставроникитском монастыре на Афоне, а затем купил келлию Св. Троицы. Имея в келлии 25 монахов, он намеревался устроить в Илецке подворье с 8-ю монашествующими с Афона. Ввиду неблагоприятных сведений о его прошлом, ему было отказано[209]. После этого Мосягину был выдан документ для обратного следования на Афон. Через полгода он, однако, снова появился Оренбургской губернии, сумел привлечь богатые пожертвования и приобрести покровителей.

Оренбургский купец Александр Григорьев Мещеряков возбудил ходатайство перед архиереем об открытии в жертвуемом им имении «Бардин» в 12–14 верстах от Оренбурга мужской общины и просил принять Мосягина как настоятеля 10 афонских монахов[210]. Но и на этот раз был получен отказ на основании указа о непризнании заграничных пострижеников в их монашеском звании. Во второй половине июля 1894 г. он снова появился в Оренбурге и возобновил свое прошение, которое и на этот раз осталось без рассмотрения. Дальнейшие попытки Мосягина вывезти пять крестьян — афонских пострижеников в Оренбургскую губернию также встретили противодействие Синода. Их паспорта в 1895 г. были задержаны в ген. консульстве в Константинополе, и тогда монахи выехали тайно, без документов[211]. Пятеро монахов за 2 года были разысканы полицейскими властями в разных местах России; одни из них были препровождены на постоянное место жительства без признания монашества, другие поступили в разные монастыри в России. Что касается самого о. Серафима, в 1898 г. он подает очередное прошение Оренбургскому архиерею о зачислении в Оренбургский Успенско-Макарьевский монастырь; в том же 1898 г. его безуспешно разыскивают в Петербурге[212].

В данном случае мы сталкиваемся с очередным случаем непонимания Синодом благочестивых устремлений русских монахов. Из всех действий о. Серафима видно, что в его планы отнюдь не входило сознательно обманывать власти; разумеется, не было у него и политических целей. Положительный отзыв дает о нем представитель Пантелеймонова монастыря в Карее о. Агафодор: «О. Серафима (Мосягина) я знаю мало, но, впрочем, составил о нем понятие как о простом человеке и, следовательно, более искреннем. Переселение его в Россию похвально, дай Бог ему там устроиться»[213].

Против некоторых из келлиотов Синод принимал суровые меры, вплоть до насильственного заключения в монастыри. Так, в июле 1879 г. в Одессе был задержан афонский монах Иоаким, бывший крестьянин Иван Кузов, который собирал пожертвования без разрешения Синода[214]. Чтобы пресечь его деятельность, полицейские власти с согласия Синода препроводили его в Соловецкий монастырь. Через два года Кузов обратился в департамент полиции с прошением, в котором говорит, что несет незаслуженное наказание, тяжело болеет на Соловках и просит разрешить ему возвращение на Афон. Просьба его была удовлетворена, и, вернувшись на Св. Гору, он снова занялся сбором подаяний.

Многочисленные случаи пострига в келлиях несовершеннолетних юношей и уклонения их от воинской повинности вынудили Синод принять решение объявить через посольство настоятелям афонских монастырей, чтобы они не постригали русских подданных без получения от них, кроме документа об освобождении от воинской повинности, еще увольнительного свидетельства и сведений о возрасте и о семейном положении, допускающих принятие ими монашества[215]. Хотя эта просьба была посольством выполнена, неизвестно, чтобы она привела к нужному результату.

В келлиотских делах ярко проявилось непонимание государственными чиновниками сути духовного стремления русских крестьян к Афону. Подозревая политические причины там, где их не было, принимая непоследовательные и, как правило, несправедливые решения, духовное ведомство не только не добивалось своей цели — пресечь злоупотребления, но и подрывало свой авторитет в народе.

В начале ХХ столетия основные тенденции жизни русского Афона и позиция дипломатических представителей остаются теми же, что и в последние два десятилетия XIX в. Продолжается борьба монахов Андреевского и Ильинского скитов за упрочение своего положения, не прекращаются споры русских келлий с кириархическими монастырями за утверждение имущественных прав и узаконение числа насельников. Противостояние греков и русских на Афоне не только не ослабевает, но и нарастает по мере богатения русских обителей и накаливания политической обстановки в Македонии.

Опасения по поводу растущего обрусения Афона и окончательного перехода его в русские руки нашли яркое выражение в донесении болгарского торгового агента в Фессалонике А. Шопова от 22 мая 1900 г. «Я ездил из монастыря в монастырь по всему Святогорскому полуострову и думал, что езжу по России. На каждом шагу, на пристанях, в монастырях, в келлиях, в центре казы, в лесах и на дорогах, — везде, везде вы встречаете русских и русских, монахов и мирян. Если на всей Св. Горе монахов пятнадцать тысяч, то десять тысяч из них уже русские. И их число изо дня в день быстро увеличивается». Отмечая разницу в числе насельников греческих и русских обителей, Шопов указывает на такие факторы как наличие подворий в Константинополе и городах России, большое число паломников. «Не пройдет пяти-десяти лет, и русских монахов на Св. Горе будет вдвое и втрое больше. Из тех, кто смотрит на это нашествие на самой Св. Горе и вокруг нее, никто не сомневается, что через немного лет Афонский полуостров будет населен одними только русскими. В первую очередь русские монахи Афона, а вслед за ними греки и болгары полагают, что вскоре Афонский полуостров и в политическом отношении будет русским. А экономически он уже давно в руках русских. Все богатые греческие монастыри получают свои доходы под контролем русского правительства из России». То, что политическая власть над Афоном в недалеком будущем будет в русских руках, продолжает Шопов, не отрицают и сами русские чиновники и консулы, которые твердят, что нельзя оставить тысячи русских под произволом кучки греческих монахов, получающих содержание из России. Турция в Афоне не заинтересована, потому что он не облагается налогами и не служит источником дохода. «Вопрос о Святогорском полуострове, с какой бы стороны на него ни посмотреть, по моему скромному мнению, обстоит так: в чьи бы руки не перешла политически Македония, Св. Гора не может в ближайшем будущем не оказаться в руках России», — заключает Шопов[216].

1900 г. в жизни Афона знаменуется установлением тесных связей Хиландарского монастыря с сербским правительством. 31 марта 1900 г. состоялся официальный акт примирения, согласно которому сербское правительство обязалось ежегодно вносить в обитель по 1000 тур. лир и оказывать ей покровительство[217]. Русское дипломатическое ведомство в этом вопросе встало на сторону сербского монашества. Русский консул в Фессалонике Н. А. Иларионов категорически заявил болгарскому торговому агенту А. Шопову о позиции консульства и отсечении всяких домогательств болгар на этот монастырь[218]. По мнению Иларионова, Хиландар, как историческая сербская лавра, должен принадлежать исключительно сербам; болгары впредь туда не должны приниматься. «Вообще, — пишет А. Шопов, — г-н Иларионов не скрывает своих чувств и поведения по этому вопросу и дает понять, что он сильно заинтересован в превращении этого монастыря в сербский, чем он сам деятельно руководит. Это поведение г-на Иларионова не гармонирует с политикой русских консулов сохранять нейтралитет и быть выше сербско-болгарской борьбы в Македонии. Именно это поведение и придает самую большую силу сербской пропаганде на Св. Горе»[219]. Сам Иларионов в своем донесении от 24 апреля 1900 г. говорит о хиландарском вопросе весьма лаконично. Он пишет о пребывании на Афоне сербского епископа Димитрия Шабачского и отмечает, что братия Хиландара решила вступить в соглашение с Сербией, отказаться от дохода в 10 тыс. франков из Болгарии и открыть путь для поступления монахов сербской национальности. Сербское правительство уплачивает долг монастыря; болгарские иноки (до 10 чел.) не подписали соглашения. Шопов же, по сообщению Иларионова, намерен посетить Афон с целью не допустить подписания этого соглашения[220]. Следует отметить, что поддержка сербов против болгар в Македонии была общей линией русской дипломатии в эти годы, что объясняется как непростыми русско-болгарскими отношениями, так и нежелательностью для России террористических действий болгарских партизан. Эта политика в церковном вопросе ярко проявилась в деле выборов сербского митрополита Фирмилиана в Ускюбе.

В следующем донесении, от 22 мая 1900 г., составленном, по-видимому, уже после посещения Афона, Шопов представляет новые подробности русского участия в примирении Хиландара с сербским правительством и дает свое объяснение этим событиям. Следуя советам и воздействию русского консула, сербский монастырь принял предложение правительства уплатить его долги; по завещанию Нишского митрополита Виктора Хиландар получил 6 000 наполеонов. В соглашении подчеркивался запрет принимать в монастырь чуждых иноков, кроме сербов и болгар. Устройство хиландарского вопроса было главной целью посещения Иларионовым Афона еще весной 1898 и в 1899 г.[221] Казалось бы, действия русского консула объясняются только традиционной поддержкой славянского элемента на Афоне и могли быть истолкованы греками как очередное проявление «панславизма». Однако Шопов, который не упускал случая критически оценить позицию Иларионова, давал другое истолкование его действиям. «Вообще на Св. Горе, — писал он, — существует весьма основательное предположение, которое дает разъяснение причин поддержки этого вопроса г-ном Иларионовым. На Св. Горе уже достаточно давно началось так называемое русское нашествие. Каждый знает, что сербы не в состоянии содержать на Св. Горе монастырь, потому что быть монахами и вести строгий монашеский образ жизни противоречит их природе ‹…› Раз нет сербских монахов, русские думают, что при случае смогут присвоить себе Хиландарский монастырь, который обладает большой недвижимостью на Св. Горе и очень удобен для русских, которым не хватает места для строительства. Хилендарцам неоднократно делались предложения как бы со стороны частных лиц-монахов уплатить их долги и обогатить монастырь с тем только условием, чтобы управление перешло в их руки ‹…›. На Св. Горе есть смутное убеждение, что настоящее соглашение между хилендарцами и сербским правительством является мостом к тому, чтобы Хилендар перешел в русские руки»[222]. Что касается болгарского монастыря Зографа и скита Св. Богородицы, они хорошо обеспечены и находятся в материальной за висимости от России (Зограф получает доходы от бессарабских имений). Именно этим, по мнению Шопова, объясняется тот факт, что в Зографе, наряду с именем Вселенского патриарха, поминаются имена русского императора и членов царствующего дома[223].

Соглашение Хиландара с сербским правительством не изменило состава монахов. Посетивший Афон в апреле 1906 г. сотрудник русского посольства Н. В. Кохманский отмечал, что из 12 членов верховного собора монастыря только 4 серба, а остальные состоят из «разных македонских элементов», не признающих, чтобы интересы монастыря были в прямом подчинении политическим соображениям Сербии. Сербское правительство, желая установить более тесные контакты с обителью, постоянно посылало на Афон своих представителей и снабжало ее материальными средствами. Так, в ноябре 1905 г. Хиландар посетил сербский военный агент Лешанин, а в апреле 1906 г. Кохманский встретился там с сербским консулом в Фессалонике[224].

Итак, попытки русификации Хиландарского монастыря путем непосредственной передачи его управления русским монахам встретили отказ. Немного позднее, на этот раз по инициативе сербского Призренского митрополита, началось поселение русских афонских монахов в знаменитую сербскую Высоко-Дечанскую лавру. В начале 1902 г. Призренский митрополит Никифор обратился к старцу афонской келлии Св. Иоанна Златоуста Кириллу с просьбой прислать ему одного хорошего монаха, которого он мог бы назначить игуменом Дечанского монастыря. При этом митрополит указал на о. Арсения, известного ему по совместной службе в Белграде. Целью такого шага было, по-видимому, не только устройство монашеской жизни в Дечанах на должном уровне, но и улучшение материального положения обители, пришедшей в полное запустение. О. Кирилл не замедлил воспользоваться предложением. «Кирилл, по получении письма митрополита, немедленно написал в Константинополь Арсению о том, чтобы тот отправился сейчас же в Призрен. Причем он дал ему инструкцию вступить с митрополитом в особое соглашение о присылке также других афонских монахов, главным образом из русских, в числе, потребном для составления братии Дечанского монастыря. При этом митрополит должен им даровать устройство по афонскому образцу, с правом выбирать настоятеля из братии»[225]. Прибывший 27 июля 1902 г. в Призрен о. Арсений обратился за содействием к местному русскому вице-консулу А. М. Петряеву. Тот посоветовал ему не торопиться раскрывать цель своего приезда перед местной сербской общиной, а в разговоре с митрополитом не ставить ребром вопрос о самоуправлении монастыря и наполнении его афонскими монахами, так как излишняя резкость в этом отношении могла бы принести только вред.

В своем донесении Петряев говорит о том упадке, в который пришли сербские монастыри. Монастырские поместья остаются без обработки и попадают в руки соседних арнаутов (албанцев). Причина запустения — отсутствие братиии деятельных настоятелей. «Энергичная братия, — продолжает он, — могла бы с большой выгодой воспользоваться наклонностью окрестных арнаутов-мусульман обращаться в монастыри в случае каких-либо несчастий, с просьбой помолиться какому-то святому или прочитать такую-то молитву: они слепо верят в чудодейственную силу православных святых. Это показывает, что мусульманство здесь не пустило глубоких корней и успешная борьба с ним, при известных условиях, вполне возможна. Между тем сербские монахи по своей малочисленности и неподготовленности не в состоянии выполнить возложенных на них задач, чрезвычайно важных для будущности края. Поэтому желание афонских монахов придти на помощь присылкой людей по почину самого митрополита заслуживает ‹…› полного внимания и возможной поддержки»[226].

Монастырь Дечаны. Гравюра Густава Адольфа Миллера, 1746 г. Рисунок Георгия Стояновича, 1745 г.

Формальная передача лавры митрополитом Рашко-Призренским Никифором о. Кириллу состоялась 14 января 1903 г.[227]. 29 мая 1903 г. российский посол в Константинополе обратился в МИД с депешей по вопросу о передаче Высоко-Дечанской лавры в Старой Сербии в ведение настоятеля русской афонской келлии Св. Иоанна Златоуста иеросхимонаха Кирилла с братией и об оказании им денежной поддержки из остатков от доходов с бессарабских имений заграничных монастырей[228]. 18 апреля 1903 г. министр иностранных дел В. Н. Ламздорф попросил заключения по этому вопросу у Св. Синода. 22 июня 1903 г. было отправлено ходатайство о. Кирилла. В ответ на запрос МИД, 28 августа 1904 г. К. П. Победоносцев писал, что он «находил не только желательным, но и необходимым оказать возможную поддержку делу возрождения знаменитой сербской святыни, так как оставление ее на неопределенное время в полуразрушенном состоянии не только задержало бы ее благотворную деятельность в крае, но и не отвечало бы достоинству России». По представлению Св. Синода, 4 февраля 1905 г. МИД получил высочайшее соизволение на ежегодную выдачу о. Кириллу на время пребывания его в Дечанах ежегодной субсидии в 10 000 рублей из запасного капитала из доходов с имений молдавских монастырей в Бессарабии. Взамен МИД потребовал от сербского правительства содействия в признании келлии Св. Иоанна Златоуста скитом со стороны Хиландарского монастыря, на земле которого она находится[229]. Казалось бы, начало быстрому возрождению Дечанского монастыря было положено весьма основательное.

Тем не менее, водворение русских монахов было сопряжено как с большими трудностями материального характера, так и сопротивлением со стороны местного населения и властей. «К сожалению, — писал 30 марта 1910 г. товарищ министра иностранных дел, — несмотря на то, что Дечанский монастырь был передан в заведование о. Кирилла подлежащей епархиальной властью, с ведома сербского правительства, дальнейшее пребывание наших иноков в Дечанах послужило предметом постоянного неудовольствия, выражаемого в весьма резких формах как со стороны той же епархиальной власти в лице митрополита Рашко-Призренского, так и со стороны сербского общественного мнения и даже королевского правительства. В Сербии Дечанский вопрос стал почвой для самой страстной агитации против России, которой приписывается желание навсегда завладеть исконной сербской национальной святыней»[230]. Сербское правительство ставило удаление русских из Дечан условием получения келлией Св. Иоанна Златоуста прав скита. Однако Хиландарский монастырь потребовал за такую уступку денежную компенсацию, независимо от того, кто будет платить — русская или сербская сторона[231].

Чтобы наладить отношения с местными жителями, русские монахи старались оказывать сербам материальную помощь. Так, в мае 1905 г. о. Кирилл ссудил сербам с. Лочане 155 лир, чтобы они могли откупиться от долгов арнаутам. «Хотя агитация против русских монахов в Ипеке уже давно утихла, но теперь немногие противники афонцев злорадно указывают сербскому народу на беспомощность русских иноков помочь ему. Арнауты с своей стороны особенно преследуют сербов, преданных нашим монахам. Иные сербы бежали из Ипека в Дечаны и живут там. Арнауты, живущие вокруг монастыря, также с каждым днем становятся все дерзче по отношению к о. Кириллу, и иные уже начали требовать с него денег. Выходить за монастырскую стену — небезопасно», — докладывал русский вице-консул в Призрене Тухолка[232]. Несмотря на неблагоприятные условия, о. Кирилл занимался ремонтом монастыря; в том же 1905 г. он, наконец, получил от митрополита Никифора разрешение посвятить четырех послушников в мантийные монахи.

Большие расходы и связанные с ними долги вынудили о. Кирилла обратиться в Св. Синод с просьбой о разрешении приобрести в Одессе дом для проживания представителей Высоко-Дечанской лавры и келлии Св. Иоанна Златоуста[233]. Удовлетворению этой просьбы резко воспротивился Херсонский архиепископ, выдвинувший следующие доводы: 1) в Одессе уже имеются три подворья афонских монастырей; 2) устройство подворья «для хранения продуктов» не может иметь значения для Дечанской лавры в виду отсутствия удобного сообщения между ней и Одессой, а для келлии Св. Иоанна Златоуста не может быть дозволено, так как она находится в зависимости от монастыря; 3) устройство дома и церкви при нем повлечет за собой материальный ущерб для приходских церквей Одессы; 4) новое подворье, неподведомственное Херсонской епархии, может только вызвать затруднения с местными церковными властями. В результате Св. Синод отклонил просьбу о. Кирилла[234].

Отношение к русским монахам оставалось достаточно враждебным и в дальнейшем, что было не в интересах российского МИДа. Особенно остро встал этот вопрос во время боснийского кризиса 1908–1909 гг., который вызвал в Сербии резкое недовольство против России. «Было бы бесполезно ныне доискиваться причин такого результата деятельности русских иноков в Дечанах; достаточно констатировать, что настоящее положение Дечанского вопроса создает для императорского правительства такую обстановку, которая совершенно недопустима по политическим его отношениям в Сербии»[235]. Ввиду такой ситуации было принято решение об отозвании русских монахов из Дечанского монастыря, так как дальнейшее их пребывание было расценено как вредное для интересов России и православия. Препятствием являлось то, что, несмотря на щедрую субсидию, хозяйственные дела монастыря были доведены до крайнего расстройства; общая сумма долгов восходила к 85 000 рублей. Кирилл ходатайствовал о выдаче беспроцентной ссуды в 60 000 рублей для погашения этих долгов, а также о милостынном сборе в России. МИД, однако, считал подобную меру неприемлемой как с нравственной, так и с финансовой точки зрения. 24 июля/25 августа 1910 г. последовало решение Св. Синода об отозвании русских монахов из Дечан[236]. При этом, несмотря на то, что ходатайство архим. Кирилла о сборе пожертвований в России было отклонено, посол в Константинополе Н. В. Чарыков обратился с особой просьбой о разрешении такого сбора. Он указывал на то, что держатели векселей Кирилла не имеют никаких оснований оказывать ему льготы и в случае замедления уплаты не остановятся перед обращением в турецкие суды. В результате был разрешен сбор пожертвований в течение одного года[237]. По всей видимости, долги были уплачены благодаря очередному решению об отпуске для этой цели 100 000 рублей из запасного капитала имений молдавских монастырей, состоявшего в распоряжении МИДа. Русские иноки из Дечан так и не выехали; усилиями игумена Арсения был выстроен новый корпус келлий, названный «руски конак». Они жили в Дечанах вплоть до Первой мировой войны, когда были интернированы австрийскими властями[238].

Деятельность афонских монахов осуществлялась не только на Балканах, но и в Сирии и Палестине[239]. 12 июля 1912 г. в Дамаске было заключено соглашение между Антиохийским патриархом Григорием и о. Геннадием, уполномоченным Крестовоздвиженской келлии на Афоне, о сдаче в аренду патриаршего монастыря Св. Илии в Шуайя на Ливане. Настоятелем монастыря назначался игумен Крестовоздвиженской келлии о. Пантелеймон. Согласно договору, братия могла пользоваться имуществом монастыря на вечные времена и всеми правами, допущенными вакуфом, т. е. строить новые здания и ремонтировать старые, приобретать новые владения и пр. В управлении монастырем настоятель получал возможность ввести общежительный устав и принимать в монашество всех православных, как русских, так и сирийцев, а также удалять всех не оказывающих повиновение. В Бейруте предоставлялось помещение для приезжающих туда монахов. Патриарх сохранял за собой право жить в монастыре в летнее время и получать от монастырских виноградников обычное количество церковного вина в 500 ок. За аренду братия должна платить патриарху ежегодно 200 наполеонов первые три года, 250 — вторые три года, 300 — следующие четыре года и далее ежегодно по 400 наполеонов[240].

Пересылая копию этого документа обер-прокурору Св. Синода, российский консул в Дамаске Шаховской писал: «Можно только приветствовать этот почин Крестовоздвиженского скита на Афоне распространить свою деятельность на Сирию для каковой здесь самое обширное поле. Появление здесь именно афонских монахов наших, отличающихся энергией, деятельностью и хозяйственностью, может принести большую пользу Антиохийской патриархии и сирийскому православию, помимо того, что это будет выгодно и для монастыря». Пример хорошо устроенного монастыря, по мнению дипломата, может дать толчок к возрождению монашества в Сирии, которое находится в упадке: патриаршие и епархиальные монастыри пустуют, их владения почти не эксплуатируются и не приносят доходов. Вряд ли появление русских монахов вызовет затруднения со стороны турецких властей, продолжал свое донесение Шаховской; недовольство скорее могут проявить католики и главным образом марониты, которые владеют самыми богатыми монастырями в Сирии[241].

Как и в конце XIX в., одной из основных проблем отношений русских и греков на Афоне было положение русских келлий. С одной стороны, русские келлиоты постоянно подвергались ограничениям и притеснениям и со стороны греческих монастырей и патриархии, и со стороны русского правительства. С другой — они получали большую материальную поддержку из России и пользовались такой свободой, какой не было в русских монастырях. Несмотря на непоследовательную и противоречивую позицию русского правительства в отношении Афона вообще и келлиотского вопроса в частности, русские дипломатические представители из года в год оказывали помощь келлиотам в их борьбе с греками.

Положение на Афоне в 1900-е годы стало особенно тревожным ввиду общей напряженной обстановки в Македонии. Члены греческих вооруженных отрядов нередко находили убежище в монастырях Св. Горы; бывали и случаи хранения там оружия. На этом фоне неизбежным был дальнейший рост национализма и неприязни к русским монахам. Сбор информации по этому вопросу константинопольское посольство поручило Н. В. Кохманскому, который неоднократно ездил на Афон в 1906, 1907 и 1909 годах[242]. Отношения греческих и русских монахов подробно представлены в отчете о поездке с 6 по 13 апреля 1906 г.[243] Русские монахи обратились к Кохманскому с жалобами на греков, укрывающих революционеров. Поскольку эти жалобы не были подтверждены конкретными фактическими свидетельствами, то он решил обратиться за разъяснениями в Протат. Члены Протата не стали отрицать возможность подобных явлений, но заявили о том, что они приняли меры по проверке всех прибывающих на Афон мирян. Кохманский предостерег своих собеседников, что «если когда-нибудь будет доказано, что попавший в руки турецких властей политический преступник проник в Македонию с оружием через Афон ‹…› то положение и права Афона могут быть навсегда скомпрометированы». Одновременно он дал грекам понять, что посольство не будет ходатайствовать о защите прав монастырей перед турецкими властями, если оно не будет уверено в надежности состава сейменов (стражников). «Есть основание подозревать, что стражники нынешнего состава, коих по всей горе до 100 человек ‹…› во многих случаях если не содействуют, то укрывают грабителей и вообще среди обитателей Афона никаким доверием не пользуются»[244].

Положение келлиотов и их постоянные конфликты с греческими монастырями явились главной темой донесения Н. В. Кохманского от 30 апреля 1906 г. «В преследованиях русских монахов Протат и греческие монастыри постоянно прикрываются строгими принципами основных законов Афонской горы, кстати сказать, нигде не записанных, а потому так легко приноравливаемых к случаю, как это удобнее», — писал он[245]. Схема, по которой развивалось большинство конфликтов русских келлий с главным монастырем, была обычно одна и та же. Не понимая греческого языка, русские монахи платили искомую сумму за покупку келлии и при этом не вникали в содержание договора (омологии). Вскоре число русских монахов выходило за рамки указанного в омологии; соответственно возводились постройки, на которые не было получено разрешение монастыря. Греки пытались решить спорный вопрос силой, встречали отпор, затем жаловались каймакаму, который, будучи связан тем, что в подобных случаях вали вел переговоры с русским консульством, не предпринимал насильственных мер до судебного решения вопроса. На этом, как правило, насилия прекращались, но следовали жалобы монастырей и Протата патриарху.

Кохманский подробно излагает в этой связи историю келлии Воздвижения Креста, купленной в 1897 г. у Каракальского монастыря. Уплатив 300 лир за составление омологии, ее настоятель, иеросхимонах Пантелеймон через некоторое время счел ее условия стеснительными для себя и уплатил новую сумму за составление нового договора. Вскоре греки пожалели об ее выдаче, и это послужило причиной большого конфликта, закончившегося в 1905 г. кровопролитным столкновением[246].

Раздражение против о. Пантелеймона со стороны патриархии усугублялось еще и тем обстоятельством, что в 1903 г. он приобрел вблизи Иерусалима Лавру Св. Харитона. Приобретение монастыря Св. Харитона поддерживалось русскими дипломатическими представителями, так как оно не только укрепляло русское влияние на Востоке, но и способствовало борьбе с католической пропагандой в Палестине. Покупка совершалась с согласия Иерусалимского патриарха Дамиана. Последнее обстоятельство вменялось в вину о. Пантелеймону, так как ставило его в зависимость сразу от двух престолов[247]. Благоприятный исход дела Крестовоздвиженской келлии Кохманский считал особенно важным: «Ввиду того, что разрешение данного дела в изложенном смысле могло бы иметь большое принципиальное значение вообще для престижа русских учреждений на Афоне и произвело бы соответствующее впечатление на Протат для будущих случаев раздоров между греческими монастырями и нашими келлиями, я счел долгом изложить в подробностях обстоятельства, в коих находится названная Крестовоздвиженская келлия, и позволяю себе ходатайствовать перед Вашим Высокопревосходительством о поддержании перед Св. Престолом справедливых прав этой русской обители, которая лично известна патриарху Иоакиму III за время его пребывания на Афоне в Милопотаме», — писал он послу[248].

В защиту келлиотов Кохманский выступил и при разговорах с епитропами Иверского монастыря. Он указывал им на несправедливое отношение к монахам келлий Положения пояса Богородицы и келлии Св. Петра и Онуфрия. Выдача задержанных денег из доходов от бессарабских имений могла осуществиться только после определенных уступок в пользу русских монахов. Поскольку епитропы ничего определенного не высказали, Кохманский «полагал бы, что в деле высылки монастырю денег будет полезным ожидать хотя бы некоторых осязательных доказательств в уступчивости в удовлетворении нужд русских келлий»[249].

В 1896 г. на Афоне было образовано «Братство русских обителей (келлий)». Целью его создания была прежде всего защита русских насельников от вмешательства греков в дела келлий. Предполагалась также организация школ и больниц для монахов, материальная взаимопомощь келлиотов. Создание братства было поддержано настоятелем посольской церкви в Константинополе архим. Ионой (Вуколовым). Сочувствуя этому объединению в целом, Кохманский не скрывает и трудностей, которые перед ним возникали. «Для успеха этого предприятия в будущем им необходим в качестве председателя авторитет, стоящий выше всех их по своему положению, и особенно важно было бы, чтобы организация эта была официально признана нашим правительством, так как пока братство имеет характер частного учреждения без обязательного устава, большинство отдельных самостоятельных монахов относятся к нему с недоверчивостью», — писал он[250].

Постепенно Братство приобретало все больший авторитет; оно пользовалось поддержкой императорского дома и частных благотворителей. Духовное ведомство, однако, относилось к нему с большим подозрением. В марте 1903 г. Братство обратилось в Синод с просьбой об упорядочении пересылки денежных пожертвований на Афон. Поскольку на Св. Горе были келлии с одинаковыми названиями, то в тех случаях, когда на пожертвовании не указывалось имя настоятеля, при получении денег возникали недоразумения. Совет Братства предлагал пересылать пожертвования не через российское консульство в Фессалонике, а непосредственно «в помянутое Братство через доверенного инока, проживающего в Петербурге, а Братство уже будет распределять пожертвования между обителями полюбовно». Целью этого обращения определенно было стремление совета Братства освободиться от опеки дипломатии и ускорить получение денег, а также получить возможность распоряжаться получаемыми деньгами по своему усмотрению. Ответ Синода был, как и можно было ожидать, отрицательным: денежная корреспонденция, поступающая на одноименные обители без указания имени настоятеля, согласно отношению консула в Фессалонике Н. А. Иларионова от 14 мая 1902 г., распределяется между ними поровну; кроме того, устав Братства не утвержден никакой властью в России и в числе его состоят неблагонадежные келлиоты, которым запрещено получать из России пожертвования. Эти обстоятельства побудили Синод оставить прошение келлиотов без последствий[251].

Высокую оценку нравственности келлиотов дает Кохманский в донесении от 8 мая 1907 г. Ему ни разу не приходилось слышать никаких нареканий на их образ жизни даже от греков, а по отзыву игумена Андреевского скита архим. Иосифа, поведение келлиотов с внешней стороны безупречно. Случаи пьяниц и стяжателей среди них составляют исключения[252]. Что касается Братства русских келлий, по наблюдениям Кохманского, ему не хватает «необходимых для развития этого учреждения искренности и доверия друг к другу и к должностным лицам, ими же избираемым; поэтому я опасаюсь, что сообщество это не в состоянии будет долго продержаться, несмотря на общее сочувствие к целям его»[253].

В ходе своего посещения Афона с 19 по 30 апреля 1909 г. Кохманский вел неоднократные беседы с келлиотами. Он обратил их внимание на следующие злоупотребления: чрезмерную корреспонденцию некоторых келлий и использование ими в качестве писарей темных личностей; некоторые старцы часто отлучаются с Афона по личным нуждам, приобретают в России на свое мирское имя, но на средства келлии недвижимое имущество; в сезон больших праздников (Рождество и Пасха) некоторые келлии командируют в Иерусалим доверенных лиц с явно корыстными целями делать поборы среди русских паломников; в последние годы на Афоне укрывались подозрительные личности, что требует тщательной проверки документов приезжающих. По словам представителя посольства, все обещали принять к сведению его советы, в результате чего он сделал вывод, что «периодически повторяемые такие наставления в состоянии до некоторой степени упорядочить жизнь нашего афонского монашества»[254]. В заключение Кохманский приводит статистику русских иноков, живших вне больших обителей: келлий 87, в них монахов 1 221; калив 81, в них монахов 120; пустынников 501.

Защищал келлиотов Кохманский и позднее; особенно необходимым его заступничество было в период, непосредственно предшествовавший Балканской войне 1912 г., когда русские келлиоты подвергались систематическим нападениям бандитов. 21 мая 1912 г. он отправил в посольство сообщение об ограблении 12 мая иеромонаха Георгия, старца келлии Св. Георгия в Керашах, который возвращался из Дафни в сопровождении диакона Ильинского скита Пахомия. Вблизи самой келлии в ущелье, покрытом лесом, их окружили семь человек разбойников, вооруженных винтовками, ссадили с мулов, связали руки и отвели в лес. У монахов было отобрано 1 150 рублей, а также из келлии потребовали 750 турецких лир выкупа[255]. Несмотря на то, что монастырь Великой Лавры разослал циркуляр о происшествии по всему Афону и турецкий каймакам сразу начал следствие, было очевидно, что греки не только не сочувствуют пострадавшим, но даже как будто рады случившемуся. «Мне было понятно, — пишет по этому поводу Кохманский, — что огорчить Протат данное событие не могло, так как такие происшествия случаются на Афоне почти исключительно с русскими». По мнению Кохманского, российское посольство должно оказать воздействие на турецкое правительство в целях более тщательного проведения следствия и установления порядка на Афоне; не лишним представляется также негласное командирование на Св. Гору чиновника от посольства на время проведения следствия.

Яркий пример противоречия между формально-бюрократическим подходом духовного ведомства и более глубоким пониманием ситуации со стороны дипломатов мы видим в деле иеросхимонаха Матфея Воронкова, настоятеля келлии Введения во храм Пресвятой Богородицы. Одна из жертвовательниц келлии, Н. Ларионова, передала в Синод поздравительное письмо от Матфея с таксой за поминовение. На письме было на видном месте напечатано разрешение московского цензурного комитета от 20 октября 1908 г. Поскольку о. Матфей числился среди неблагонадежных келлиотов, которым было запрещено получать денежные пожертвования, то Синод навел справки. Оказалось, что никакого разрешения цензурного комитета не издавалось. На заседании Св. Синода было принято решение «об означенном неблаговидном действии… иеросхимонаха Матфея Воронкова… довести до сведения святейшего патриарха Константинопольского, прося его святейшество не отказать в возможном содействии к ограничению тех неблаговидных приемов, к которым прибегают помянутый иеросхимонах и другие афонские келлиоты в целях эксплуатации религиозного чувства русских жертвователей»[256]. Между тем 20 октября 1910 г. Матфей Воронков просил освободить его келлию от наложенного запрещения, так как десятилетнее запрещение тяжело сказывается на материальном и духовном состоянии насельников. По мнению посольства в Константинополе (отношение от 17 ноября 1910 г. № 1318), «удовлетворение изъясненного ходатайства иеросхимонаха Матфея является желательным по соображениям, касающимся особенностей внутреннего уклада жизни на Афоне, ввиду коего официальное преследование русского монаха со стороны российских властей… отражается на всех русских на Афоне, подчиненных греческим монастырям, особенно при настоящих политических настроениях»[257]. Синодальным чиновникам, однако, было важнее соблюсти букву постановления, чем учесть политическую обстановку на Балканах. Запрещение пересылки корреспонденции Воронкову не было снято.

Не имея возможности бороться с ростом числа насельников трех больших русских обителей, греки всеми силами старались ограничить количество монахов в келлиях, которые, с точки зрения афонского законодательства, являлись нарушителями устава. Патриарх Иоаким III, вторично взошедший на патриарший престол в 1901 г., и прежде высказывавшийся против претензий келлиотов, теперь еще менее был склонен к поддержке русских в их требованиях. 7 июня 1909 г. выходит в свет патриарший указ по келлиотскому вопросу[258]. Согласно этому сигиллию, все келлии и скиты признавались неотторжимой собственностью монастырей. Число лиц, живущих в келлии, строго ограничивалось — не более трех человек свыше записанных в омологии (соглашении). В постановлении четко оговаривались цены келлий: первого разряда 75 тур. лир, второго — 60, третьего — 45, четвертого — 30, пятого — 15. Было также установлено правило так называемой тримеридии. После смерти первого келлиота (старца) господствующему монастырю уплачивалась 1/3 стоимости келлии. Границы келлиотских усадеб не подлежали изменению. При этом господствующим монастырям и Протату предписывалось строго следить за тем, чтобы келлии не оставались в руках недостойных нарушителей порядка. Они не должны ради материальных выгод оказывать предпочтение тем или иным келлиотам. Цель издания этого указа была очевидна — грекам нужно было во что бы то ни стало добиться ограничения числа русских и удаления всех не записанных в документы монахов.

Аналогичные меры, хотя исходя из других соображений, предпринимают русские власти. В своем донесении от 5 марта 1909 г. Н. В. Кохманский, подробно касается вопроса о мерах борьбы против «неблагонадежных келлиотов»[259]. Ныне принимаемые меры — пересылка денежной корреспонденции через хозяйственное управление при Св. Синоде — не приводят к должному результату. О. Парфений, настоятель келлии Благовещения, продолжает получать непосредственно посылаемые ему пожертвования до 26 000 рублей в год. Для жертвователей гораздо важнее личные впечатления от общения с афонскими монахами или лицами, побывавшими на Св. Горе, чем официальные предупреждения. Кроме того, деньги посылаются в ген. консульство в Солуни по мере накопления значительных сумм с большим опозданием, через 2 года после поступления денег в Синод, — жертвователи этим недовольны. По мнению посла в Константинополе Н. В. Чарыкова, Св. Синоду следовало бы поставить келлиотов в известность о том, какие действия признаются со стороны русских властей законными, а какие — нет; не подчиняющимся можно отказать в получении денежных пожертвований и в покровительстве со стороны дипломатических представительств; жертвуемые деньги должны пересылаться в срок не более 6 месяцев[260].

По материалам этого донесения обер-прокурор С. М. Лукьянов 11 июня 1910 г. написал предложение Св. Синоду. В нем он сообщает о том, что в некоторых воззваниях келлиотов содержатся таксы за поминовение, что «дает повод к глумлению над православными со стороны иноверцев»; некоторые письма содержат укорительные выражения в адрес Св. Синода. «Посему мною предложено войти в Св. Синод с предложением о том, чтобы на будущее время все келлиоты, которые будут изобличены в рассылке печатных и вообще механически изготовленных воззваний и писем о пожертвованиях, считались неблагонадежными, и направляемые через хозяйственное управление при Св. Синоде в пользу таких келлиотов и их келлий пожертвования не высылались по назначению, а возвращались обратно жертвователям»[261]. В таком духе было издано постановление Св. Синода от 11 августа — 7 октября 1910 г.[262] Поводом к этому решению было доставленное священником Курьинской Знаменской церкви Томской епархии Николаем Дягилевым письма о. Парфения, в котором тот просит «не посылать никаких денег через Св. Синод, ибо он ничего ни одному афонскому монастырю не высылает, а оставляет у себя». В соответствии с этим постановлением было приготовлено письмо к патриарху Иоакиму III, в конце которого была высказана просьба установить непосредственный надзор над старцами келлий со стороны их духовного начальства.

Отправлено это письмо, однако, не было: по-видимому опасались еще больше подлить масла в огонь и без того не прекращающейся борьбы греков против русских[263]. 28 февраля 1911 г. Н. В. Чарыков писал в первый департамент МИДа, что, на его взгляд, письмо должно быть задержано по следующим причинам. «Вселенской патриархии не могло бы представиться практических средств для осуществления указанной просьбы Св. Синода, так как она не располагает на Афоне никакими исполнительными органами. С другой стороны, подобное вмешательство Вселенской патриархии в отношения афонских монахов из русских уроженцев с Российскими правительственными учреждениями по частным случаям хотя бы и оправдывалось каноническим подчинением Афона Константинопольской церкви, но могло бы отразиться крайне неблагоприятно на всем русском монашестве Св. Горы, издавна терпящем, как известно, несправедливости и притеснения со стороны греческих управителей Афона и имевшем до сих пор единственную и естественную защиту в российских правительственных предстоятелях». Кроме того, подобное обращение Св. Синода к патриарху несомненно оказало бы неблагоприятное воздействие на такие затяжные споры, как грузинской келлии с Иверским монастырем и келлии Воздвижения с Каракальским монастырем[264].

Постановление Синода было напечатано в «Церковных ведомостях» от 30 апреля 1911 г.[265] В нем говорилось между прочим о том, что «к сожалению, жертвуемые русскими людьми из религиозных побуждений деньги расходуются часто на цели, ничего общего с религией не имеющие и даже, не говоря уже о нравственной подкладке подобных случаев, обращаются иногда в оружие борьбы против России и русских интересов».

Издание этого постановления вызвало целый ряд протестов со стороны келлиотов. 29 мая 1911 г. Братство русских келлий адресует в посольство письмо, в котором говорится, что не все пожертвовании являются результатом печатных воззваний. Многие люди заказывают на Афоне иконы, покупают масло, крестики, четки, ложки, книги, паломники берут у монахов взаймы деньги, чтобы добраться домой. Особенное возмущение вызвали у монахов обвинения в борьбе против России. «Сознательно никто из русских на Афоне никогда не уделил ни одной копейки на борьбу против своей родины», — писали они. Напротив, келлиотами была учреждена начальная школа в Константинополе для распространения русского языка, школа в Сан-Стефано для послушников, больница в Фессалонике[266].

Еще более аргументированным было письмо Братства к послу Н. В. Чарыкову от 25 июня 1911 г. Келлиоты, говорилось в нем, всегда жертвовали на государственные нужды: на голодающих в начале 1890-х годов; на раненых воинов и их семьи в русско-японскую войну; в церкви при Сибирской железной дороге; на русский военно-морской флот; на памятники царским особам. Кроме того, они содержат две школы и больницу. Теперь келлии лишаются единственного источника существования. «Принимая во внимание недоброжелательное отношение к этим обителям афонских “господствующих” монастырей и Константинопольского патриархата, выразившееся в последнее время в решении изгнать иночествующую русскую братию из некоторых келлий, присвоив последние себе, ограничение числа братии в них вообще до 6 человек и запрещение не только необходимых построек, но и правок при уж существующих, — дальнейшее существование таковых (келлий) невозможно»[267]. В заключение монахи просят посла о защите и покровительстве, «чтобы не потерять на Афоне то, что приобреталось долгими годами, усиленным трудом и значительными суммами денег».

Как мы имели возможность убедиться, дипломатия была вынуждена одновременно поддерживать правительственную линию, направленную на ограничение келлиотов, и в то же время помогала им как русским подданным. Гораздо более удивительным является критическое отношение к келлиотам со стороны такого, казалось бы, не обязанного защищать линию правительства человека, как профессор Киевской духовной академии, впоследствии секретарь Палестинского общества А. А. Дмитриевский[268]. Келлиоты, пишет Дмитриевский, отправляют по 200, 300 и даже 700 тыс. писем в год, в ответ на которые получают письма от своих корреспондентов с просьбой о молитвах и денежными вложениями. Для этого они, будучи сами людьми малограмотными, содержат писарей, зачастую из поляков и даже евреев. Некоторые пользовались готовыми письмовниками для составления своих воззваний. Хотя доклад Дмитриевского имел цель помочь борьбе со злоупотреблениями, и возмущение автора было вполне искренним, однако опубликование этих сведений вряд ли было своевременным. С текстом брошюры, в переводе Григория Папамихаила (кстати, выпускника Петербургской духовной академии), ознакомился кипрский митрополит Мелетий Метаксакис (впоследствии Вселенский патриарх, 1921–1923), убежденный противник распространения русского влияния на Востоке. Он счел нужным довести содержание доклада Дмитриевского до широких кругов греческой читающей публики, причем с самым критическим по отношению к русским комментарием[269].

Итак, афонских келлиотов теснили, с одной стороны, греки в лице собратьев-монахов и патриархии; с другой стороны — русское правительство. Кроме того, в начале ХХ в. сама жизнь многих русских монахов находилась под угрозой. В это время по всей Македонии действовали партизанские отряды и разбойничьи шайки; турецкие власти были бессильны навести порядок. Неудивительно, что получавшие немалые денежные пожертвования русские монахи неоднократно становились объектом нападений с целью ограбления. В 1911 г. Братство русских келлий издало брошюру, в которой излагаются многочисленные случаи нападений разбойников на настоятелей келлий, получивших денежную корреспонденцию из России. Хотя главной целью нападений было ограбление, однако русские монахи были убеждены, что разбойники одновременно являются членами греческой политической партии и получают от нее содержание[270]. Задачей брошюры было вызвать у русского правительства сочувствие к келлиотам и добиться отмены ограничительного указа 1909 г. Шести человек в келлии, говорилось в брошюре, не может быть достаточно для совершения ежедневного богослужения и обеспечения бытовых нужд. Минимальное количество насельников не должно быть менее 12 человек. Кроме того, чем меньше живет в келлии монахов, тем это опаснее для них. Все греческие монахи вооружены; русские же в своих обителях оружия не держат. «Указанное ограничение принадлежит всецело Константинопольской патриархии, а она в данном случае говорит устами панэллинистской партии. Эта греческая партия никогда не была расположена к России, несмотря на громадные жертвы в области политики, а также и чисто материальные, которые наше правительство и наш русский народ принесли грекам»[271]. «Мы, русские иноки, — продолжают авторы, — совсем не намерены оспаривать у греков гегемонию на Афоне, а желаем только мирно жить для спасения души». В заключение приводится ряд мер, которые следует принять для облегчения положения келлиотов: искоренить симонию; упорядочить суд; установить общие формулы актов на владение скитами, келлиями и каливами; признать в лице покупателя или его преемника полного собственника недвижимости без вмешательства со стороны продавцов-монастырей; в точности определить размеры податей; определить налог при переходе к наследнику не выше 5 % стоимости вместо 1/3. Нетрудно заметить, что выполнение этих требований фактически бы приравняло келлии и скиты к самостоятельным монастырям, находящимся в неотъемлемой собственности русских. На такие условия греки никогда бы не согласились, и у нас нет свидетельств о том, чтобы дипломатия предлагала их обсуждение.

После Балканских войн русское правительство уже не предпринимало активных мер к ограничению келлиотов. Однако их положение продолжало оставаться неопределенным, о чем свидетельствуют прошения на имя Св. Синода настоятелей афонских келлий об исключении их из числа неблагонадежных и о разрешении им получать денежные пожертвования из России[272].

Совершенно новый этап жизни Афонской горы начался в ноябре 1912 г., когда Св. Гора была освобождена от турецкого ига. 2 ноября 1912 г. греческий отряд под предводительством Телемаха Курмулиса высадился в пристани Дафни; Курмулис, по приказу вице-адмирала Павла Кундуриотиса зачитал собравшимся королевский декрет об оккупации Афона греческими войсками. На следующий день, 3 ноября, в Дафни прибыл десант греческого войска в 800 человек. Болгарское правительство, желая показать, что и оно не чуждо интересов на Афоне, имея своих подданных в монастырях Зограф и Хиландар, ските Ксилургу и нескольких келлиях, также прислало отряд в 70 человек, который поселился в Зографском монастыре[273].

Сердары (стражники) в Карее. Начало ХХ в. (Вероятно, после ноября 1912 г.)

Если для греческих насельников Афона оккупация его греческими войсками была настоящей Пасхой, то для монахов-славян она послужила поводом к тревоге. Вопрос о статусе Св. Горы явился предметом дискуссий и должен был решиться на Лондонской конференции держав. Россия категорически стояла за интернационализацию Афона под протекцией шести православных стран (России, Греции, Болгарии, Сербии, Румынии и Черногории) во главе с Россией. Болгария также включалась в этот список, как имеющая своих подданных среди монахов; кроме того, все еще были живы надежды на снятие схизмы. Таким образом, предполагалось, во-первых, нейтрализовать главенство греков, а во-вторых, защитить права выходцев из каждого православного государства. В дипломатических кругах было составлено несколько проектов конвенции между этими странами по поводу управления Афоном.

Первое предположение об устройстве Афона было написано генеральным консулом в Фессалонике А. К. Беляевым[274]. Каждое из шести православных государств должно назначить по одному представителю, которые будут заседать в прежнем административном центре Афона, Карее. Делегаты составят Совет под председательством русского представителя; Совет заменит собой функции каймакама. Совет будет единственным представителем Афона в его контактах с иностранными государствами. Функции каждого из делегатов по отношению к подданным их государств будут одинаковы с функциями консулов держав в Турции. «При таких обстоятельствах, — замечает Беляев, — надо надеяться, что назначение на Афон делегатов с правами и обязанностями консулов будет уже само по себе способствовать в значительной степени умиротворению Св. Горы. Наблюдая в течение около трех лет перипетии происходящей на Афоне борьбы между греками и русскими и соглашаясь с моими предшественниками, что главной причиной неприязни греков является их зависть к процветанию русских обителей и опасение быть в конце концов оттесненными на второй план, — я, тем не менее, должен сказать, что во многих случаях столкновения между греческими и русскими монахами могли бы быть предупреждены или быстро улажены, если бы на Афоне имелось особое русское консульство, которое могло бы выступить посредником между теми и другими»[275]. Российская делегация в составе делегата в ранге консула, секретаря-драгомана, одного писаря и одного каваса могла бы быть подчинена непосредственно посольству в Константинополе. Итак, Беляев видел в русском представителе афонского управления сотрудника МИДа, а русское монашество ставилось в непосредственную зависимость от министерства. В некоторой степени такой порядок не только соответствовал положению до 1912 г., но и являлся исполнением давней идеи водворения на Св. Горе светского представителя от русского правительства. Функции Протата, по мнению Беляева, должны остаться прежними. Что касается Устава Св. Горы, то он требует пересмотра в смысле очищения его от поздних прибавок, внесенных в него с целью политической борьбы — в частности от патриаршего указа от 7 июня 1909 г., направленного против наплыва русских монахов и ограничивающего число насельников келлий 6-ю человеками.

Следующая записка о будущем устройстве Афона принадлежит консулу в Монастыре А. М. Петряеву[276]. Она состоит из трех частей: общие замечания исторического характера (Л. 5–5 об.); современное положение Афона (Л. 5 об. — 6); самоуправление Св. Горы (Л. 6–7). Петряев отмечает тот факт, что Афон при турках мало считался с властью патриарха — она существует только номинально, так как фактически патриарх ничем не может поддержать своего авторитета. Единственное орудие, которое он имеет в своих руках — это за прещение священнодействовать и отлучение. Так же мало счита лись монахи и с турецкими властями: в 1908 г. один из греческих монастырей, в котором произошел крупный конфликт, в течение многих дней подвергался правильной осаде со стороны прибывшего турецкого отряда. Россия, имеющая самые богатые и населенные монастыри на Афоне, не может согласиться с тем, чтобы Афон, вышедший из-под турецкого господства, потерял свою автономию и стал частью территории какого-либо одного, хотя бы и православного, государства. Духовная власть должна оставаться в руках Константинопольского патриарха, а разрешение спорных вопросов могло бы быть предоставлено соглашению между патриархией с русским посольством и миссиями православных государств в Константинополе. В целом, как мы видим, эта записка повторяет основные положения проекта Беляева.

Докладная записка сотрудника константинопольского посольства, эксперта по церковным делам Б. С. Серафимова от 2 ноября 1912 г. предоставляет первенствующее положение русскому покровительству над Афоном[277]. Подчеркивая то обстоятельство, что монастыри, не принадлежащие русским, существуют либо за счет сборов на территории России и доходов с имений, находящихся в той же России, либо за счет арендной платы, Серафимов делает вывод о том, что нерусские обители без помощи из империи придут в запустение через несколько лет. Число русских монахов на 1909/1911 гг. составляет 4 250 человек, не считая подворий. «С переменой политических обстоятельств, можно надеяться, изменится и настоящее положение. Со временем из 17-ти греческих монастырей многие станут русскими, как это стало с Пантелеймоновым монастырем, и тогда, сохранив древлеправославный Афонский уклад, монахи наши увидят себя в лучших условиях», — писал он[278]. Что касается политического устройства в новых условиях, Серафимов предлагал, чтобы Россия, Болгария, Сербия и Греция, не затрагивая канонического status quo Афона, выступили совместными покровительницами Св. Горы и назначали туда представителя в порядке очереди. Афон переходит под покровительство России, которая и занимается единолично его делами, предоставляя ему во внутреннем управлении руководствоваться уставом и постановлениями Вселенских патриархов. Западноевропейские же державы должны воздержаться от обсуждения дел Афона, как чисто православного учреждения, находящегося вне круга их интересов[279]. В проекте Серафимова, явно составленном наспех и недостаточно продуманном, нетрудно заметить черты политической романтики. Как мы увидим ниже, не пройдет и года, как он коренным образом изменит свою позицию.

Особый проект был составлен также профессиональным юристом, первым драгоманом и юрисконсультом константинопольского посольства А. Н. Мандельштамом. Не вникая в чисто церковную сторону вопроса, он предложил текст из 48 статей политического и юридического характера. Афон объявлялся нейтральной территорией под духовным руководством Вселенского патриарха и общим суверенитетом (кондоминиумом) шести православных государств (ст. 1–2). Каждое из этих государств должно защищать монахов своей национальности (ст. 3). Гражданскую власть на Афоне будут осуществлять 6 комиссаров. Всего представителей государств будет 12 — 5 от России, 3 от Греции и по одному от остальных стран (ст. 5). В распоряжении комиссаров находится жандармерия, которая обеспечивается на 5/12 со стороны России, 3/12 — Греции, по 1/12 от остальных стран (ст. 16). Что касается Синаксиса — монашеского органа власти — то ему предоставляется неограниченная духовная и ограниченная материальная власть. Материальные дела Синаксиса должны получать одобрение от совета комиссаров (ст. 19–21). Каждое из государств-покровителей для производства судебных дел назначает свой суд согласно законам своей страны[280].

Подробно положение Афона с точки зрения международного права А. Н. Мандельштам рассматривает в особой докладной записке[281]. Ознакомившись с соответствующими записками об устройстве Св. Горы Беляева, Петряева и Серафимова, Мандельштам не касается церковной стороны вопроса. «Я ставлю себе единственной целью содействовать, по мере сил, выяснению вопроса, следует ли, с точки зрения русских политических интересов, создать из Афона нейтральную территорию под покровительством шести православных держав или же предпочтительно обратить Афон в нейтральную территорию под общим их суверенитетом»[282]. В его записке впервые рассматривается вопрос о создании независимого государства Афон и соответственно оговаривается вызывавшее споры подданство афонских мона хов. Мандельштам подробно рассматривает исторические примеры подобных государственных образований: Краковская республика (1815 г.), Молдавия и Валахия (1856 г.), Сербия, Крит (1899 г.). Будущее государство Афон, хотя и зависимое, должно обладать всеми признаками государства и иметь свою афонскую территорию; своих афонских подданных; свою афонскую власть. Единственным возможным признаком афонского подданства явилось бы местожительство, независимо от национальности и происхождения; паломники остаются иностранными подданными. На Афоне предполагается своя независимая власть: законодательная (Протат), с депутатами от скитов и келлий; исполнительная (эпистасия) и независимая судебная власть. Во главе Афонского государства нужно поставить от имени держав физическое или юридическое лицо, которому вместе с Протатом принадлежала бы верховная государственная власть. Таким лицом может быть: 1) духовное лицо по выбору шести православных держав; 2) председатель эпистасии, назначаемый державами на определенный срок. Необходимо также отделение духовной власти от светской, так как патриарх имеет власть только над духовными делами Афона. Подобно составителям других записок, Мандельштам считал, что представителем держав-покровительниц на Афоне явился бы «Совет комиссаров» под председательством России. Ему отводилась также функция представителя Афона в их сношениях с иностранными государствами.

Далее Мандельштам рассматривает второй вариант — провозглашение Афона нейтральной территорией, находящейся под общим суверенитетом шести православных держав, то есть модель, близкую к проекту А. К. Беляева. Тогда афонского подданства не существует, полнотой власти будет обладать Совет комиссаров[283].

Третья часть докладной записки посвящена сравнительной оценке этих вариантов. А. Н. Мандельштам, исходя из русских государственных интересов, определенно высказывается в пользу создания на Афоне не нейтрального государства, а нейтральной территории. В случае создания независимого государства русские монахи были бы изъяты из сферы действия русских законов, следствием чего явится издание регламентов, которые будут расходиться с русскими интересами. «Вообще, — писал Мандельштам, — казалось бы желательным, обеспечив Св. Горе, по возможности, все выгоды самоуправления, которыми она пользовалась до сих пор, ввести на Афоне твердую правительственную власть, делающую невозможным повторение печальных явлений, наблюдаемых в последнее время. Образование из Афона автономного государства никоим образом не соответствовало бы намеченной цели, а наоборот, еще более развило бы среди монахов политиканство и племенную рознь»[284]. Напротив, при орга низа ции коллективного кон доминиума шести православных держав, Россия получила бы возможность иметь решающий голос в афонских делах, нисколько не нарушая при этом ни особенностей внутреннего церковного строя, ни освященного веками положения Вселенского патриарха.

Свои соображения по будущему устройству Афона высказал и профессор А. А. Дмитриевский. Его интересовала в первую очередь церковная сторона вопроса. Он считал необходимым сохранение status quo в вопросе о духовной зависимости обителей Св. Горы от Константинопольского патриарха. Подчинение их Афинскому архиепископу или Российскому Св. Синоду явилось бы присвоением прав Вселенского патриарха. Так же обязательным считал он сохранение деления монастырей на киновии и идиоритмы и общинное (кинотское) управление Афоном. Последнее, впрочем, нуждается, по мнению Дмитриевского, в некоторых коррективах в пользу монахов-славян. Имея меньшинство своих представителей в Киноте, славяне с трудом могут провести какое-то решение в свою пользу. Благоприятным решением в этом смысле было бы возвести русские Андреевский и Ильинский скиты на положение кириархических монастырей. Для обитателей православной Грузии необходимо сделать то же с Иверским Иоанно-Предтеченским скитом, а для болгар и румын — со скитами Успенским, Ксилургу и молдо-влахийским Иоанно-Предтеченским. Решение материального вопроса при этом может произойти только путем принудительного отчуждения земель и пересмотра границ всех обителей и монастырей. Русским келлиям нужно предоставить право иметь число братии по своему усмотрению. В политическом отношении Св. Гора должна получить независимый международный статус. Присутствие светских жандармов на Афоне, как считал Дмитриевский, крайне нежелательно. Комиссары с жандармами могут вполне обитать в Фессалонике или даже Константинополе и являться на Афон только в случае надобности.

Когда на Афоне стало известно о проектах установления коллективного управления, 17 греческих монастырей отправили своих делегатов к афинскому правительству и членам Лондонской конференции с ходатайством о присоединении Св. Горы к Греции. В ответ на это 12 мая 1913 г. русские монахи адресовали участникам конференции держав воззвание за подписью председателя Братства русских келейных обителей на Афоне иеросхимонаха Герасима. В этом документе высказывались следующие предложения: 1) признание Афона нейтральной территорией под покровительством России и балканских государств; 2) предоставление ему внутреннего самоуправления, собственной администрации и суда; 3) в представительном собрании монахов должно участвовать по одному представителю на 250–300 монахов; 4) выработка свода законов, которым должны пользоваться все суды и учреждения на Афоне; 5) гражданские и уголовные дела должны быть строго отделены от дел духовных; 6) отмена нынешнего положения о правах на владение земельными участками и постановление, чтобы эти участки считались полной собственностью приобретавших их лиц и учреждений[285]. Как и рассмотренные выше записки дипломатов, требования монахов сводились в политическом отношении к кондоминиуму держав во главе с Россией, но при этом оговаривалось право на самостоятельное внутреннее управление Св. Горы.

Вопрос о статусе Св. Горы так окончательно и не был решен. Лондонский договор 17 мая 1913 г. лишь откладывал его решение. В июле-августе 1913 г. в Лондоне состоялось совещание послов великих держав по итогам Балканских войн; на нем в числе прочих вопросов обсуждался также статус Св. Горы. Русский проект интернационализации Афона встретил сильнейшее противодействие со стороны Австро-Венгрии. В результате была одобрена только первая часть проекта — о сохранении над Афоном власти Константинопольского патриарха. Что касается второй части предложения — совместном покровительстве православных государств, то она не была закреплена в решениях совещания, и ее обсуждение было отложено из-за возникших разногласий[286]. Вторая Балканская война 1913 г. завершилась подписанием Бухарестского договора великих держав 26 августа 1913 г., по которому вопрос о статусе Афона также не был решен[287].

Пока писались предложения, а в Лондоне шли затянувшиеся переговоры, среди русских монахов вспыхнула печально известная смута по поводу имени Божия. Имяславские споры не имели прямого отношения к политической ситуации на Балканах, но совпали со временем наибольшего накала националистических страстей и способствовали усилению враждебного отношения к русским монахам. Истории имяславия посвящено большое количество исследований, которые рассматривают его как с богословской, духовной, так и с исторической точки зрения[288]. Представим здесь вкратце лишь ту сторону этого конфликта, которая имеет отношение к нашей теме. С самого начала смуты афонские имяславцы подверглись резкой критике со стороны российского Св. Синода, российского государства в лице дипломатических представителей и Константинопольского патриархата. 12 сентября 1912 г. патриарх Иоаким III отправил на Афон послание, в котором осуждает теорию о божественности имени Иисус и запрещает чтение книги «На горах Кавказа»[289]. В ответ на это последовало опровержение со стороны главы имяславцев иеросхимонаха Антония (Булатовича). В январе 1913 г. Андреевский скит перешел в руки имяславцев; прибывший 20 января на Афон русский дипломат В. С. Щербина не смог добиться восстановления изгнанного настоятеля Иеронима. Весной 1913 г. имяславцы имели полный количественный перевес над своими противниками в трех русских обителях Св. Горы — Пантелеймоновом монастыре, Андреевском и Фиваидском скитах. На нескольких заседаниях афонского кинота имяславцы подверглись осуждению на основании письма патриарха Иоакима и мнения архиепископа Волынского Антония (Храповицкого). В январе 1913 г. к числу противников имяслав цев присоединяется епископ Никон (Рождественский). В феврале начинается блокада Андреевского скита, монахам которого в течение пяти месяцев не доставляли почту, продовольствие и денежные переводы. В марте на Афон прибыл один из экспертов по церковным делам константинопольского посольства, П. Б. Мансуров. В его отчете, данном министру иностранных дел С. Д. Сазонову и обер-прокурору Св. Синода В. К. Саблеру, говорилось о широком распространении имяславия на Афоне и опасности решать вопрос применением силы, потому что «религиозное движение по вопросу об имени Божием связано с воззрениями Иоанна Кронштадтского»[290].

Весной 1913 г. продолжаются интенсивные контакты между российским Св. Синодом и Константинопольским патриархатом по поводу нового учения. 30 марта было дано заключение совета греческих богословов, преподавателей Халкинской богословской школы, осуждающее имяславие[291]. 5 апреля 1913 г. патриарх Герман V отправил на Афон грамоту, в которой называет имяславие неосновательным учением, содержащим ересь. Патриархат, как и русское правительство, был заинтересован в скорейшем прекращении смуты. 9 апреля министр иностранных дел С. Д. Сазонов докладывал обер-прокурору Св. Синода о том, что «Вселенский патриарх уже высказывал мнение послать на Афон экзарха в архиерейском сане для принятия мер по водворению мира». Такая практика была обычной, но не очень эффективной мерой, принимаемой со стороны патриархата в случае каких-либо беспорядков на Афоне. Русское посольство старалось держать дело в своих руках и не позволять грекам полностью вести его. Сложность заключалась в том, что с канонической точки зрения российский Св. Синод и его представители не имели на Афоне никакой власти; поэтому об участии в экспедиции на Св. Гору русского духовного лица посольство могло только просить. Посол М. Н. Гирс настаивал на присоединении к экзарху чиновника посольства. Одновременно рассматривалась идея о «командировании духовного лица из России в сане архимандрита в качестве помощника экзарха, которое могло бы поехать на Афон одновременно с последним»[292]. Как отмечал П. Б. Мансуров, русский посол в Константинополе М. Н. Гирс, привыкший вести церковные дела, не вникая в их церковную суть, воспринимал конфликт на Афоне как нарушение порядка и подрыв престижа русской власти. Он потребовал от патриарха прекращения «бунта невежественных монахов», а Мансурову поручил действовать решительно, предоставив ему свой военный стационер[293].

Резкие действия имяславцев еще больше возбудили против них русское правительство, которое приняло решение действовать силой. Св. Синод позднее объяснял необходимость применения силовых методов с точки зрения русских государственных интересов следующим образом: «И вот возникла опасность, что все православные русские монахи будут изгнаны со Св. Горы имябожниками, а затем и сами имябожники, по распоряжению патриарха и кинота, будут изгнаны оттуда занимающей Св. Гору греческой военной силой. Само собой разумеется, что русская государственная власть ни изгнания православных еретиками, ни предоставления тысяч русских подданных и многомиллионного имущества русских монастырей воле другого государства допустить не могла, а после того, как патриарх всецело предоставил умиротворение русских обителей русской церковной власти, не могла допустить этого и власть церковная»[294].

5 июня на корабле «Донец» прибыла делегация во главе с архиепископом Никоном; в нее входили богослов С. В. Троицкий, дипломаты В. С. Щербина, А. Ф. Шебунин, Б. С. Серафимов. Все попытки уговорить мятежных монахов повиноваться законной канонической власти-патриарху и отказаться от своего учения не имели успеха. Тогда было решено прибегнуть к последнему средству: 11 июня пароход «Царь» доставил на Афон 118 солдат и 5 офицеров для подавления бунта. Наконец, 3 июля в Пантелеймонов монастырь прибыл пароход «Херсон», на который при помощи солдат было посажено 418 монахов из монастыря и 183 из Андреевского скита — всего 621 человек[295]. Насильственное выдворение имяславцев с Афона и дальнейшие действия в отношении их произвели тяжелое впечатление на русское общество. Действия экспедиции архиеп. Никона вызвали бурю возмущения в либеральной прессе; даже такая монархическая газета как «Московские ведомости» высказывала свое недоумение по поводу неосторожности русских властей. Еще в марте 1913 г. на ее страницах звучало предупреждение против необдуманного обвинения имяславцев; поспешность и резкие действия здесь могут нанести непоправимый вред русским интересам. «Если бы иноки русских Афонских обителей были чуть не поголовно объявлены еретиками, а вследствие этого неизбежно были изгнаны с Афона, то вся Св. Гора была бы безвозвратно отнята у России и всецело отдана грекам»[296]. Публикации, относящиеся ко времени после изгнания имяславцев, полны недоуменных риторических вопросов. Впрочем, с удовлетворением заключает журналист, «внешний порядок водворен. Монастыри не опустели, не наполнились греками»[297].

С насильственным выдворением имяславцев с Афона был связан еще один вопрос, а именно об их статусе в России, который представлялось необходимым согласовать с патриархом. Ведь русские подданные, получившие постриг на Афоне, в России не признавались в монашестве, пока не пройдут трехлетнее послушничество в одном из русских монастырей. По мнению Шебунина, в отношении имяславцев возможны были два решения: «1) вызвать лишение их сана (sic!) каноническим путем через Вселенского патриарха, или 2) считать их сделавшимися мирянами автоматически ‹…› Если бы при принципиальном предпочтении второго проекта было, однако, найдено неудобным вовсе обходить патриарха, можно было бы обратиться к нему для лишения сана главнейших бунтовщиков, и тех, очень немногих, которые случайно снабжены от наших губернаторов паспортами не мирскими, а монашескими. Это, может быть, и было бы наиболее лучшим исходом всего дела»[298]. 11 июля 1913 г., на обратном пути в Россию архиеп. Никон имел беседу с патриархом и по его предложению представил ему два списка имяславцев: «список вождей секты и список лиц, вовлеченных в обман первыми»[299].

В конце июля 1913 г. в некоторых русских газетах было напечатано сообщение о протесте Константинопольского патриарха против насильственного возвращения в мир русских монахов с Афона. «Какое может иметь отношение протест патриарха? — спрашивает корреспондент “Биржевых ведомостей”. — Разумеется, вопрос решается в чисто практическом смысле. Никакого права распоряжаться в нашей церкви Константинопольский патриарх не имеет и над русскими подданными власть ему не принадлежит»[300]. Сообщения о протесте Вселенского патриарха, к которому якобы присоединились и другие восточные патриархи, были напечатаны и в других русских газетах. Так, «Раннее утро» от 21 июля пишет, что патриархи «усматривали в непризнании пострига, совершенного на Афоне, умаление престижа восточных автокефальных церквей»[301]. По мнению корреспондента «Современного слова», «протест патриархов ставит наше церковное ведомство в весьма щекотливое положение. И, по-видимому, ведомству волей-неволей придется-таки пересмотреть дело об афонских монахах, ибо едва ли подобает пренебрегать доводами патриархов и вступать в конфликт с высшими иерархами восточно-патриаршей церкви»[302]. Однако, по всей видимости, никакого протеста ни в МИД, ни в Св. Синод не поступало. 24 июля 1913 г. расследовавший дело об имяславцах В. Яцкевич обратился в МИД с просьбой о написании опровержения по поводу газетных заметок о протесте патриархов. На полях этой бумаги стоит резолюция: «В МИД не поступало никаких сведений о каких-либо протестах восточных патриархов против принятых Св. Синодом мер относительно афонских монахов. Кн. Трубецкой. 24 июля 1913 г.»[303]

Поста нов лен ием Св. Синода от 27 а вг ус та 1913 г. было решено просить патр. Германа произвести канонический суд над упорствующими имяславцами, подчиненными его духовной власти, а раскаявшихся разрешить российскому Св. Синоду принимать в церковное общение[304]. Однако для патриарха вопрос был, по-видимому, исчерпан. 11 октября российский Св. Синод снова обращается к Герману V с просьбой о скорейшем суде над 25-ю упорствующими имябожниками. В ответном послании патриарха говорилось, что «по рассмотрении и обсуждении настоящего дела, Великой Церковью решено и постановлено дальнейшую судьбу оказавшихся в России монахов-имябожников ‹…› как находящихся вне пределов власти патриаршего Вселенского престола, уже не подчиненных церковному правосудию Константинопольской патриархии, но в церковном и политическом отношении подлежащих правосудию Российской церкви, откуда они происходят и куда удалились, — передать на непосредственное попечение и решение церковной власти в России»[305]. Для греков смута на Афоне явилась поводом к обвинению всех русских в ереси, а изгнание монахов рассматривалось как благоприятное для эллинизма на Афоне событие, ввиду уменьшения численности русских на Афоне. 11 декабря 1913 г. патриарх Герман V сообщил российскому Св. Синоду свое решение о недопущении на Афон даже тех русских монахов, которые принесут раскаяние. Синод сделал вывод, что такое решение «ставит под вопрос искренность и внутреннюю убедительность и чистоту намерений и планов фанариотов»[306]. В истории имяславской смуты на Афоне еще раз в полной мере проявилась недальновидность русского духовного и дипломатического ведомств: в сложнейший критический момент для истории Св. Горы, когда ее международный статус еще не был определен, русское правительство своими руками депортировало русских монахов, ослабляя тем самым позиции России на Св. Горе.

Итак, заключенные по итогам Балканских войн Лондонский и Бухарестский договоры не определили международный статус Афона. В результате каждая из спорящих сторон стремились истолковать его по-своему: русские считали, что борьба еще не окончена, а греки — что они получили молчаливое согласие держав на аннексию Афона. В этой неопределенной ситуации вскоре после заключения Бухарестского договора на Св. Гору был командирован советник константинопольского посольства Б. С. Серафимов, который пробыл там с сентября по декабрь 1913 г. Его регулярные подробные донесения позволяют с большой точностью восстановить ход событий на Афоне в этот период.

Прибыв на Св. Гору, Серафимов застал монахов в весьма тревожном и напряженном настроении. «Ожидание предстоящих перемен, сущность коих никому здесь по-настоящему не известна, обостряет отношения монастырей со всеми другими монашескими учреждениями на Афоне и возбуждает и без того сильную рознь монашествующих», — писал он 24 сентября 1913 г.[307] Особо говорит Серафимов об активных действиях греческих монахов и, в первую очередь, Кинота, в пользу эллинизации Афона. «Пользуясь своим привилегированным положением, афонский Кинот выступает на международной сцене в качестве обиженной стороны, преследуемой якобы чуждым Афону негреческим элементом; в Афинах, Константинополе и Александрии греческая печать на все лады искажает исторические и современные факты, подводя под понятие веками освященных обычаев всякую меру, которую Протат найдет необходимой для укрепления греческих начал на Св. Горе»[308]. На совещаниях Протата неоднократно обсуждался вопрос о мерах сопротивления против проекта православных государств об интернационализации Св. Горы. Месячное отсутствие военного отряда казалось греческим монахам опасным, и втайне от русских, болгар и сербов они просили греческое правительство о присылке солдат. В сентябре 1913 г. на Афон прибыл Китийский (Кипрский) митрополит Мелетий Метаксакис, который занялся активной агитацией в среде греческого монашества[309].

Посольство афонских монахов, которое вручило греческому королю Константину подписанное всеми монастырями (кроме Св. Пантелеймона) воззвание о присоединении Св. Горы к Греции. Памятная фотография в окрестностях Афин с Афинским архиепископом Феоклитом. Октябрь, 1913 г.

Между тем присутствие на Афоне Серафимова, который, несмотря на свой частный официальный статус, воспринимался как русский консул, все более раздражало греческих монахов. В конце сентября 1913 г. Кинот принял решение о его выселении из Андреевского скита. Это решение не приводилось в исполнение из-за нерешительности Ватопедского монастыря, опасающегося прекращения выдачи доходов с бессарабских имений, которые он получал из России. Выступления против его присутствия и миссии на Св. Горе печатались в греческих газетах[310]. В первые же дни своего пребывания на Афоне Серафимов имел встречу с представителями Братства русских келлий. Он сетует на нетерпимость русских келлиотов, которые, «видя в эллинизме главную препону их дальнейшему развитию, лишается в этом смысле поддержки келлиотов греческих»[311]. Обращение русских келлиотов в мае 1913 г. к совещанию послов в Лондоне с запиской о правах русских монахов на Афоне имело следствием то, что Протат хочет лишить подписавшего это воззвание настоятеля келлии Св. Иоанна Богослова всех прав и изгнать его с Афона[312].

В начале октября 1913 г. афонский Кинот составил под руководством митрополита Мелетия петицию от лица 20 афонских монастырей, в которой монахи обращались к греческому королю с просьбой о принятии Афона в полное владение Греции, с тем чтобы никакая светская власть не вмешивалась в его дела[313]. Болгарский и сербский представители, еще ранее запуганные греками, не решились отказаться поставить свои подписи под этим документом. Не подписал его только представитель Пантелеймонова монастыря. Оглашение этого документа на Афоне 3 октября было великим национальным торжеством греческих монахов, сопровождавшимся поклонами перед иконой «Достойно есть», криками «Да здравствует Греция!» и пламенной патриотической речью митрополита Мелетия[314]. Депутация из пяти представителей афонских обителей во главе с игуменом Хиландарского монастыря посетила в Афинах короля, который ласково принял их и обещал побывать в ближайшее время на Афоне. Были они также у Э. Венизелоса, представлявшего Грецию на Лондонском совещании. Венизелос заверил монахов, что греческое правительство не давало своего согласия на установление кондоминиума над Афоном. «Св. гора, — говорил он монахам, — сохранила и сохраняет на деле все византийские предания, сохранила нам язык в продолжение долгих веков рабства и потому имеет громадное значение и интерес для эллинизма. Будьте уверены, отцы, что правительство сделает все, что только будет возможно, чтобы Св. Гора сохранила свой настоящий уклад, как церковный, так и политический»[315]. На приеме у короля представители греческих монастырей заявили, что будто бы с представленной петицией согласны все монастыри, а русские монахи не успели ее подписать[316]. Король на Афоне так и не побывал, зато в конце октября туда прибыл кипрский депутат Хаджияну, который обещал своим кипрским соотечественникам поднять в Кипрском совете вопрос о принятии мер к защите и покровительству кипрским уроженцам на Афоне в случае установления там кондоминиума православных держав[317].

Центральной темой донесений Серафимова является будущий статус Св. Горы. Митрополит Мелетий обратился к нему с предложением, чтобы Россия отказалась от плана интернационализации Афона с тем условием, что Греция будет гарантировать русским монахам все права и преимущества, которыми они пользовались до сих пор. Это заявление Мелетия, по словам Серафимова, тождественно с заявлением, которое делалось незадолго до того русскому посланнику в Афинах[318]. Подчеркивая усиление греческого национализма на Афоне, Серафимов выражает опасения, что установление там общего господства православных государств окажется невозможным без применения насильственных мер, не говоря о предварительных обращениях греков к европейскому общественному мнению с указанием на насилия, которым подвергается монашество и на попрание русскими прав и преимуществ Св. Горы. Поскольку эти обращения будут делаться от лица Кинота, как единственного законного органа афонского самоуправления, то они будут носить в глазах держав вполне авторитетный характер, как выражение мнения большинства населения Св. Горы.

Как мы помним, в ноябре 1912 г. Серафимов высказывал вполне определенное мнение о необходимости установления русского протектората над Афоном; теперь же, ввиду изменившейся политической ситуации, он склонялся к принятию греческих предложений. «С другой стороны, — писал он, — сделанное императорским правительством 10 месяцев тому назад предложение, опиравшееся тогда на согласие православных государств, теперь не находит уже под собой прежней почвы; Болгария по-прежнему остается схизматической и глубоко враждебной Сербии и Греции. Две последние настолько дружно здесь действуют вопреки общеславянским интересам, что нам трудно ожидать искренней сербской поддержки при разрешении настоящего вопроса; остается Румыния и Черногория, из коих вторая не имеет никаких интересов на Афоне, а первая обладает лишь двумя скитами и несколькими келлиями и к тому же со времени конфискации имений, преклоненных Св. местам на Востоке, находится в весьма неприязненных отношениях с Вселенской патриархией и афонскими монастырями»[319]. Даже в случае достижения искомого соглашения сопротивление греческих монахов на месте неизбежно, равно как и насильственное подавление этого сопротивления соединенным отрядом жандармерии. В таком случае протесты афонского самоуправления послужат для участников Лондонского совещания поводом к ограничению русского проникновения в сторону Архипелага и Средиземного моря, что в конечном итоге приведет к отклонению русского проекта. Такая неудача может обернуться для русских обителей катастрофой, потому что они окажутся в полной власти греков. Если же принять предложение Кипрского митрополита, то это «даст нам возможность достичь желаемых нами последствий, не выступая на международной сцене в приписываемой нам неблагодарной роли нарушителя афонских уставов и притеснителя безоружных монахов, и без риска потерпеть в окончательном результате роковую для наших святогорских интересов неудачу»[320].

Далее в том же донесении Серафимов излагает те условия, на которых, по его мнению, могло бы быть подписано русско-греческое соглашение: 1) признание за русскими монахами русского подданства, что должно распространяться и на обитаемые ими монашеские учреждения; 2) предоставление Андреевскому и Ильинскому скитам прав монастырей; 3) превращение грузинской и некоторых больших русских келлий в скиты на тех же основаниях, на которых устроен Андреевский скит; 4) скорейшее разрешение всех текущих процессов между греческими монастырями и русскими келлиями. К условиям общего характера относятся следующие: 1) закрепление за Вселенским патриархом его прав как главы Афонской религиозной общины; 2) принятие этой общиной составленного в русском посольстве в Константинополе устава о ее внутреннем устройстве; 3) лишение Кинота каких-либо административных функций и определение его компетенции в светских делах согласно составленному А. Н. Мандельштамом «Проекту конвенции»; 4) замена вооруженной стражи отрядом из 100 человек, состоящего пополам из русских и греков; 5) формальное обязательство греческого правительства не приступать к каким бы то ни было переменам и мероприятиям общего характера без предварительного согласования с русским правительством; 6) греческое правительство обязуется не производить насильственного отчуждения земель, принадлежащих афонским обителям за пределами Св. Горы. Для России, специально отмечает Серафимов, «в этом смысле интересен принадлежащий Андреевскому скиту залив Нузла, представляющий великолепную стоянку для флота в Кавальском заливе»[321].

Нетрудно заметить, что предлагаемые Серафимовым условия не только вполне совпадали с теми проектами, которые были составлены русскими дипломатами несколькими месяцами ранее, но даже превосходили их. Узаконение русского подданства монахов, «блага коего должны распространяться и на обитаемые ими монашеские учреждения», по сути, превращали все русские учреждения на Афоне в русские территории на правах заграничных посольств и консульств. Сохранение верховной власти Константинопольского патриарха обеспечивало возможность воздействия на жизнь Афона через посредство константинопольского русского посольства, с которым патриарх всегда был вынужден считаться. Ни одно принципиальное решение по поводу Св. Горы не могло быть принято греческим правительством без согласия русской стороны. Как военный, Серафимов не мог упускать из виду и чисто стратегический момент — использование участков, принадлежащих русским монастырям на материке в качестве базы для будущих военных действий. Был ли осуществим такой план русификации Афона на практике? Скорее всего, греческое правительство не согласилось бы на подобное предложение. Расчет Серафимова в данном случае был на неустойчивое положение Афона и стремление греков узаконить его окончательное присоединение к Греции при поддержке России.

Предложения Серафимова, однако, не были приняты в русском посольстве. В письме к советнику посольства К. Н. Гулькевичу, отправленному 6 ноября 1913 г., мы читаем: «Мои доводы не убедили Вас, и кондоминиум православных государств считается еще достижимым. Если большинство государств выскажется против, то греки, избавившись от необходимости выполнить данное нам обещание, сделают нам только те уступки, которые им будет угодно. Момент для того, чтобы православные государства приняли наше предложение и программу — упущен»[322].

Тяжелая обстановка на Афоне не располагала Серафимова к оптимизму. Напряжение на Св. Горе достигло, по его словам, крайнего предела. Греки придают своему протесту против кондоминиума характер священной борьбы за свободу и целость святыни и обещают павшим мученический венец. «Если Вы приедете сюда, дорогой Константин Николаевич, — писал он Гулькевичу, — то Вы увидите себя погруженным в Средние века. Здесь небо находится в непосредственной близости над землею и ангелы отгоняют беса от лица праведных; здесь люди видят знамения. Здесь живут верою в чудо. Религиозный и политический фанатизм сплели здесь мрачный свод, под которым таятся полупотухшие страсти…»[323] В такой атмосфере русские монахи, чувствуя себя незащищенными, приходили за поддержкой к Серафимову, который ободрял их, напоминая им, что они — «сыны России, величайшей державы мира, и никто не посмеет до них дотронуться».

Еще в начале октября Серафимов свидетельствовал о резком ухудшении отношения к русским монахам. «Я вижу лишь паллиативные средства, — писал он, — среди коих прежде всего обращение к Вселенскому патриарху с предложением немедля внушить Киноту оставить русских монахов жить, как они до сего жили и прекратить злобные против них выходки». Второй мерой, на его взгляд, должно быть обращение через русскую миссию в Афинах к греческому правительству с указанием на необходимость принятия серьезных мер к разоружению греческих монахов и преграждению доступа на Афон банд. Идея посылки стационера не представлялась Серафимову правильной, так как это могло иметь обратный эффект и повлечь за собой необходимость дальнейших шагов[324].

Посольство выразило патриарху свой протест против действий Кинота и добилось от него обещания содействовать разрешению ситуации. Однако патриархат продолжал не только бездействовать в этом отношении, но и поощрять афонские власти в деле преследования русских келлиотов. Несмотря на все переговоры и усилия, не прекращалось дело против настоятеля келлии Св. Иоанна Богослова иеросхимонаха Герасима, подписавшего майское воззвание к участникам Лондонской конференции и лишенного за это прав на управление келлией; не мог решиться положительно и длившийся уже 15 лет процесс Каракалльского монастыря против настоятеля Крестовоздвиженской келлии[325]. Это побудило Серафимова требовать от посольства задержки доходов с бессарабских имений для тех монастырей, которые не уступали в своих намерениях удалить ряд келлиотов с Афона[326]. «Холодный, почти невежливый прием Кинота, попытка удалить меня из Андреевского скита, демонстративное преследование русских монахов, передаваемые через наших иноков угрозы расправиться со мною силою; торжественные клятвы перед иконой Божией Матери до последней капли крови защищать свои права и не допустить на Афоне никакой власти, кроме греческой, и невообразимый шум, поднятый в греческих газетах, — имели, по-видимому, целью или побудить меня из личных опасений отказаться от дальнейшего здесь пребывания, или вызвать с моей стороны какой-либо необдуманный поступок, могущий дать грекам возможность требовать прекращения моей командировки», — так оценивает Серафимов обстановку своего двухмесячного пребывания на Св. Горе[327]. Открытое выступление против русского представителя, по мнению дипломата, должно расцениваться как оскорбление России, покровительницы православия на Востоке, и требует расследования со стороны патриарха. По требованию посольства, патриарх Герман V в конце ноября командировал на Афон экзарха, Родосского митрополита Апостола (он прибыл на Афон 27 ноября). Ему было предписано воздействовать умиротворяюще на кинот в его отношениях к русским келлиотам и прекратить дерзкие выходки как в отношении келлиотов, так и Серафимова[328]. При встрече с Серафимовым экзарх заверил его, что «интересы патриархии далеко не совпадают с желаниями греческого правительства»[329]. Однако авторитет патриархии на Афоне на тот момент был сильно подорван агитацией митрополита Мелетия, и потому воздействие со стороны патриархата не могло иметь такую силу, как со стороны греческого правительства[330]. По представлению константинопольского посольства министр иностранных дел С. Д. Сазонов высказал свое возмущение действиями Кинота греческому посланнику в Петербурге и поручил российскому представителю в Афинах переговорить по этому поводу с Э. Венизелосом[331]. По всей видимости, энергичные меры протеста имели некоторое воздействие. С роспуском Кинота в середине декабря на Афоне наступило некоторое затишье, и Б. С. Серафимов был отозван[332].

Вопрос о статусе Афона продолжал обсуждаться русскими дипломатами и Э. Венизелосом в 1914 г. Желая заручиться поддержкой России, Венизелос был согласен на некоторые уступки в афонском вопросе. В мае 1914 г. М. Н. Гирс вручил Д. Панасу план международного положения Афона и заявил о начале переговоров. Условиями русской стороны было: 1) подчинение Афона патриарху; 2) политическая власть на Св. Горе осуществляется комиссаром, назначаемым Грецией и подчиняющимся МИД; 3) Греция не предпринимает на Афоне мер общего характера без согласования с Россией; 4) русское правительство имеет право защищать русских монахов; 5) Россия имеет право назначать на Афон чиновника с правами дипломатического представителя[333]. Греческое правительство в ответ на русский план выдвигало предложение о русско-греческом кондоминиуме на Афоне. Греки предлагали решить национальный вопрос путем введения для монахов двойного подданства: афонского — внутри Святой Горы и первоначального, которое они имели до прихода на нее — вне Афона. Другие православные государства, как было заявлено российскому послу в Константинополе М. Н. Гирсу, даже не имеют права участвовать в решении вопроса о статусе Афона[334]. С началом первой мировой войны и разделением греческих политиков на германофилов и сторонников Антанты вопрос перестал быть предметом активного обсуждения на дипломатическом уровне. Русское правительство вплоть до Октябрьской революции не признавало фактического присоединения Св. Горы к Греции. Временем окончательного включения Афона в состав Греции можно считать лишь 1926 г., когда греческое правительство издало постановление о том, что все монахи должны иметь греческое гражданство.

* * *

После разгрома имяславцев наступает период постепенного упадка русского афонского монашества. В одном из последних своих донесений Серафимов по просьбе посла приводит приблизительную статистику населения Афона на ноябрь 1913 г. Русских монахов, в том числе проживающих в болгарской и румынской обителях, около 4 100 человек; греков немногим более 2 700, румын до 525, болгар до 250, сербов — 75. Всего монашеское население Афона составляет 7 650 чел. Соответственно русские составляют 53½ %, греки 35¼ %, румыны 7 %, болгары 3¼ %, сербы 1 %. Мирян на Афоне около 1 000–1 300 чел.; имябожников уехало 800–850 чел.[335]

Яркую картину жизни русского Афона 1913–1918 гг. дают донесения А. А. Павловского в русское консульство в Фессалонике[336]. Из этих отчетов мы узнаем, что в начале 1914 г. в Константинополе начались переговоры между Вселенской патриархией, послом М. Н. Гирсом и греческим посланником согласно постановлению Лондонской конференции. Это вселило некоторые надежды на решение вопроса о нейтрализации Св. Горы. Дальнейшие события, однако, развернулись не в пользу русских. С началом войны прекратилось движение пароходов РОПиТа, а соответственно, и поступление денежной корреспонденции на Афон. Часть русского населения Афона была мобилизована на фронт; начался разлад и в самой среде монашества[337]. Согласно подсчетам А. А. Павловского, до начала смуты имябожников на Афоне было 4 800 русских иноков, до наступления войны 3 600, на Пасху 1915 г. — 2 885. С 1913 по 1916 г. русское население Афона уменьшилось на 2 200 человек. В 1917 г. русских, по сведениям Павловского, на Св. Горе было 2 460 человек[338]. Несколько другие цифры дает статистика МИДа: в 1917 г. греков на Св. Горе было 6 500 человек (61,9 %), русских 3 500 человек (33,3 %), болгар 300 человек (2,9 %) и румын 200 человек (1,9 %). После Октябрьской революции, когда русские монахи перестали получать поддержку от своего государства, а новые иноки из России уже не имели возможности приехать, можно говорить только об умирании русского монашества на Св. Горе. «Золотой век» русского Афона закончился.

Для внимательного наблюдателя наших исторических отношений к Турции с самого начала открытия восточного вопроса имеет первостепенное значение тот факт, что интересы порабощенных мусульманами христиан всегда шли впереди других: племенного родства, промышленных и торговых выгод и территориального расширения. Все наши сношения с греками, приходившими в XVI и XVII вв. за милостыней, подтверждают это. Под тем же углом зрения должны быть рассматриваемы ежегодные хождения русских поклонников к св. местам, густыми толпами направляющихся в Иерусалим и на Афон. Нужно надеяться, что имеющие произойти перемены в политическом положении Ближнего Востока будут иметь последствием, с одной стороны, облегчение этих благочестивых путешествий, с другой — более благоприятные условия жизни наших соотечественников в Палестине и на Афоне.

Так как наши интересы в Палестине хорошо оберегаются могущественным по материальным средствам и по влиянию палестинским обществом, то можем оставить их в стороне. Однородные же с ними наши интересы на Св. Горе не только не оберегаются, но как будто забываются и, во всяком случае, основательно игнорируются.