Совы ночные зоарини разухались. Стон пронесся по Солнечной долине. Это плакали юные девы и матери, а болтливые сороки и неразлучники вторили им:

— Не может быть!

— Дадада! Это сделала Синевласая Лань!

— Онаааааа?!

— Осквернила источник!

— Погрузила ноги в святилище!

— Из-за нее высохло небо!

— Пусть умрет и кровью заплатит за каждую каплю дождя! — так вопили и проклинали меня в каждом доме.

А еще они шептали и в страхе косили глаза в сторону гор: «Ненависть, которая права, да-да-да»!

«Обиженный Кецалькоатль»… «Разгневанное небо»… Ооооо!.. Я?

Надо было рассказать, что я всегда мыла ноги в священном озере и смеялась над глупым табу: «Не прикасаться к Священной Чистоте!»

А я прикасалась. Другие дети тоже не боялись заклятий. Помню, как омывали мы ссадины с расшибленных коленей и вытаскивали из пяток колючки змеиного кактуса. Лишь ледяная струя могла усмирить жжение кислого яда.

Шумные детские игры давно распугали в округе не только богов, но и водяных крыс.

Взрослые не мешали детским забавам. Потому что сами были детьми и из века в век поступали так же. Не найдешь охотника, который, проходя мимо озера, не отведал звенящей на зубах прохлады. А по ночам женщины собираются на берегу не ради молитв. Ледяная вода — здоровье и свежесть прекрасных тел.

Озеро не должно томиться под запретом. Помню, трехлетней соплячкой я бесстрашно барабанила ладошками по божественной поверхности, пытаясь вызвать грозного бога. «Эй, покажись, позволь взглянуть на тебя, ужасного!» — кричала я, прислушиваясь к тишине. Божество не вылезло из укрытия, даже когда я бросила камень в торчащий над поверхностью рог.

Святилище… Святилище… Жрецы прожужжали уши молитвами, причитаниями, горестными охами, закатыванием глаз, воскурением фимиама и прыганьем за связанной жабой в танце дождя.

Нет в этом озере бога. Но жрецы продолжают трясти перьями и вещать: «Бойтесь Пернатого Змея! Страшитесь божественного гнева! Не смейте нарушить табу!»

«Бойтесь, бойтесь, бойтесь!»

Пусть трясут жрецы скорченными пальцами над котлами волшебных напитков. Пусть боятся тени совы и шуршания крысы. Без шакальих завываний и лизания раскаленных зеркал никто не поверит в сказки об уснувших богах. Жрецы рады продолбить дырки в наших висках, чтобы вдуть в них страх. Ужасом наполняются глаза, когда они вспоминают то, что никогда не видели. Жрецы не родились, когда последние боги ушли. Но утверждают, что были там, и сами задвинули каменным диском вход на нижнее небо.

Как только Жабий жрец насосется из трубки, он падает на пол и закатывает глаза. В такие моменты его нельзя тревожить. Он вспоминает о невидимках и мраке времен. Вот почему вся Солнечная долина окружена тотемами. Вершины далеких гор недосягаемы, омуты страшат, а рисунки на камнях сулят о каре. Поэтому и прекрасное озеро под запретом.

Когда первая женская кровь заструилась по бедрам, я с лучами молодой луны, погрузила в воду не только ноги, но плечи и грудь. Что со мной сделал за это Пернатый Змей? Бог, которого нет?

Из зеркальной воды мне улыбалась стройная длинноволосая красавица. Ее мокрая кожа волшебно сверкала. Я сложила руки над головой и нырнула в отражение. Если смотреть на луну со дна святого источника, на ней можно увидеть крошечных водомерок.

В ледяной глубине, там, под осколком черной скалы, я нашла кости бога. Гигантские ребра вросли в песок и вздымались, как своды храма над головой. Мне едва хватило воздуха, чтобы с бешеной скоростью, пролетев под позвоночником, вынырнуть из отвалившейся челюсти. Громадные зубы светились в лучах луны. Казалось, кости вот-вот оживут, и челюсть сомкнется на шее.

Сквозь пустые глазницы можно было залезть в череп, там тоже была пустота. Я расшатала сточенный старостью клык, но вытащить не смогла. Стоило бы его показать жрецам, посмеяться над страхом в птичьих глазах.

Бог был стар, когда умер, и одинок.

Храбрый Лис всегда смеялся над женскими неприятностями, которые сводили с ума рой мух. Он хохотал, глядя, как я пряталась от кусачих тварей в кругах воды, и кидал в мои косы пустые ракушки:

— Выходи, Синевласая. Иначе в тебя влюбится Пернатый Змей.

— А ты? Ты влюбишься в меня? — хохотала я и, зачерпнув в пригоршню ледяную луну, плескала в насмешливое лицо.

Он по-настоящему пугался и стряхивал с перьев капли священной воды:

— Ты снова нарушила табу. Ты залезла в святилище. Ты не боишься Его.

— Пусть он боится меня.

Когда я вылезла из воды, хрустальные капли скатились по спине, громко звеня в тишине. Храбрый Лис прикоснулся губами к соскам, превратил их в раскаленный базальт. И тело окаменело в ожидании рук… ниже и ниже… где табу… О-о-о!

Он помнил, что нельзя. Соблюдал законы строже Крученой Губы, злющей старой девы. А я давным-давно знала, что все можно, и закрывала глаза, давая понять, что не замечаю, куда залезли нетерпеливые руки.

— Ты восхитительная! Ты прекраснее всех девушек на свете!.. Ты, как нарисованная богиня! Нет, ты в тысячу раз красивее! Завтра я надену на твои бедра повязку из чешуи лазурной игуаны, и мы до конца жизни будем вместе.

Лучше бы он немедленно проявил храбрость здесь, в прохладе святилища, без напоминания о традициях предков. Но он… Смущенно вырвался из моих объятий и припустил в нору Жабьего жреца… навстречу беде.

Ухо Пса, мерзкий доносчик, опередил его бег. Он ворвался в дом Побед, рыча, топая ногами и вопя:

— Священный источник осквернен смердящими ногами наших дев! Кецалькоатль жаждет крови!

Жабий жрец воздел руки вверх, и колокольчики на сандалиях пронзительно зазвенели.

— О, ненависть богов! Жажда неба царапает когтями землю, и глубокие трещины ползут по долинам, наполняясь огнем и лавой! Огненный шар прокатился по шоколадным холмам! Высохли реки, ушли из долин кайманы, танцы мстящих богов растоптали сахарные поля! Высох маис! Боги требуют мщенья!

Увидев меня, младшая сестра Маленькая Лилия заплакала:

— Синевласая, беги! Жабий жрец пришел за тобой. Он сказал, что ты мыла ноги в Святой Чистоте, и Пернатый Змей увидел твое отражение. Бог влюбился в тебя. Он призвал тебя. Ты красивее всех. Прощай!

Подруги, укоризненно зацокав языками, обступили меня тесным кругом:

— Убегаешь? От смерти не убежишь. Прощай, подруга.

Печаль перекосила их скорбные лица. Глупые девчонки старались изобразить великое горе, замазали щеки и лбы сажей, но траурные маски сползли, потоками слез рисуя на лицах невообразимо смешные гримасы.

— Как ты могла! Ах-ах-ах!

— Теперь ты стала невестой Пернатого Змея. Попроси у него изумрудный глаз и будешь знать, что случится в следующем году.

— Лучше попроси у него рубиновый коготь и станешь непобедимой.

Я не смогла растолкать завистливую свору:

— Пустите, дайте пройти.

— Стой, Синевласая! Ты никуда не уйдешь, — качнулись орлиные перья вождя, и подруги примолкли. Голос Несокрушимого, обожаемого отца, разорвал сердце:

— Свершилось непоправимое, дети мои. Смертельная жажда опалила Солнечную долину, сожгла дивные луга и леса. Старший жрец и я долго искали причину лютой ненависти богов к нашему народу. Тайные посланцы изыскивали нарушителей в каждом доме. Наконец виновник обнаружен. Теперь мы знаем из-за кого лоно земли избороздили трещины ада. Старший жрец древней волшбой и молитвами искупит вину преступного рода. Смерть моей дочери на скале Виноватых Женщин спасет Солнечную долину от ярости богов.

Я простерла руки к вождю:

— Отец, за что? Бога нет!

— Несчастная, это скажи ему, разгневанному Пернатому Змею.

Я кричала и плакала, умоляла вождя не совершать ужасной глупости:

— О каком боге вы говорите? Перед кем я виновата? Кецалькоатля никто никогда не видел. И не увидит. Я знаю. Он мертв. Его кости леденеют на дне Святой Чистоты. Они там, сходите, посмотрите. Гигантские белые кости, торчащие из воды, — вот ваш бог!

— О, люди, что она говорит?

— Не слушайте ее, — Несокрушимый опустил глаза и крепко сжал руку матери, которая едва держалась на ногах.

— Мама, хочешь, я принесу тебе зуб мертвого бога?

Отец продолжал:

— Боги простят наш род, после того, как палач предаст лютой казни преступное тело моей любимой дочери. Да… Любимой. Но, именно ее старший жрец отведет по Дороге Мертвых.

Ужас в глазах матери доказал, что вождь не шутит. Жабий жрец после этих слов воздел жезл смерти к потолку и с силой бухнул черенком об пол. Топоры и боевые маски на стенах задрожали.

— Пернатый Змей услышал слово Несокрушимого! Оно порука благочестию! Да исполнится обещанное! Да насытится месть богов!

Жрец ударил нарисованным на колене глазом в бубен, потом вскинул руки вверх и во все горло завопил:

— Слушайте, люди! Вот что явилось Старшему жрецу в священном тумане! Вот что необходимо для почитания бессмертных! Искупление!

Он закатил глаза под лоб, белки сверкнули, как вареные яйца. Руки и ноги начали мелко дрожать, голова свесилась на грудь. Он зажужжал, потом воздел руки вверх, глаза его метались из угла в угол, словно давили мух на потолке, уши ловили невесомый звон. Он что-то разглядел в верхнем углу и начал осторожно подкрадываться к добыче. Со стороны казалось, что дикий взгляд жреца наткнулся на конец запутанного клубка, пальцы шевельнулись, он потянул за нить, она не поддалась, и вдруг невидимый груз из гнилого мешка, обрушился, намертво пригвоздив танцора к земле. Распластавшись на полу, жрец прорычал утробным голосом сквозь шорохи земли:

— Три всадника на единорогах…

Толпа, набившаяся в дом, вздрогнула и замерла, в глазах женщин застыл ужас. Жрец завыл, как ночной койот:

— Три всадника на единорогах прислали наказ!

Я снова попыталась улизнуть из страшного места. Но Крученая Губа с Ухом Пса успели схватить за плечи и повалили на колени перед бесноватым жрецом, дико вращающим глазами:

— Выбор сделан! Бог дождя указал перстом на деву нашего племени. На самую стройную и нежную плотью…

— О-о-о! — застонали воины.

— Она одна усмирит гнев богов, — указательный палец жреца едва не пронзил мой лоб. — Ее кровью наполним чашу греха, пусть возрадуется Кетсаткоатль и пошлет нам светлых дождей.

По щекам женщин потекли слезы. В глазах Крученой Губы я заметила дикую радость. Тварь… Это она выследила нас с Храбрым Лисом у святилища, это она, ревнивица, предательница, убийца, привела Ухо Пса к месту наших свиданий.

Жабий жрец бил в бубен и выл в потолок:

— Плачьте, женщины, плачьте! Ваша сестра усмирит гнев богов. Мы долго скрывали красоту этой девы. Но чары созревшей лилии заметил Кецалькоатль у водоема слез…

— Ойух! — закричали воины.

Жрец снова ударил жезлом о пол:

— Так сказал мне Пернатый Змей: «Восполни поруганный источник слезами, которые чище росы на весенних цветах, иначе твой род погибнет».

— Ойух-ойух! Иначе род погибнет! — повторили мужчины, топая ногами.

Ритм барабанов стал тяжелым, как дыхание борца, накурившегося маккао.

— Немало слез должна пролить преступная дева, чтобы разрушить каменную гордость господина, — с этими словами жрец ударил бубном по лбу, а потом прошелся им по преклоненным головам воинов.

— Ойух! Ойух! — кричали они, словно жрец благословлял на войну.

— Да свершится! — жрец вытащил из мешка большую жабу и вместе с ней принялся скакать по кругу, подпрыгивая чуть не до потолка.

— Ийуйя! — гудело племя, поднимая руки к летящему жрецу.

Дом Побед превратился в желудок, изрыгающий в небо утробные крики, плач и проклятия. Меня схватили за руки, и, не позволяя вздохнуть, бросили в ноги отца. Сквозь бой тамтамов и завывание жрецов я прокричала:

— Взгляду Несокрушимого подчинилась арена Вождя-всех-Вождей! Воины повинуются только тебе, отец. Ты не отдашь меня жрецам!

Он ответил:

— Дочь моя, мы гордились твоей красотой в жизни, да возгордимся же кончиной. Помни: всем умирать… Но не каждый погибнет так, чтоб навеки остаться в сердцах людей. Каждый стон, вырванный из груди мастерством палача, мы сохраним в летописи нашего рода.

Над моим ухом с приторной ухмылкой заворковала Крученая Губа:

— Будет больно. Очень. Но не плачь, Синевласая. Порадуйся, что войдешь в обитель сладострастного бога в столь юном возрасте.

— Подожди, узнаешь, что я сделаю с тобой, когда позабудется эта история.

— Эта история не позабудется никогда, — шепнула Крученая Губа, приблизив к уху распаренное, как кукурузная лепешка, лицо. — Попроси у бога красивых и здоровых детей для несчастных подруг, жена Пернатого Змея. В твоих глазах я вижу страх. Ужас вывернул душу, как шкурку мертвой капибары.

— Я видела его кости на дне Святой Чистоты.

— Ты видела кости гигантской жабы, а не бога. Бог жив. И мы любим его. Любовь к нему — наша судьба. Разве не так? Кто думает по-другому? — закричала Крученая Губа, окидывая прищуренным взглядом притихших подруг. — Кто осмелится сказать, что бог умер? Расскажите преступнице, как вы любите его.

Женщины испуганно переглянулись и вдруг заговорили разом, стараясь друг друга перекричать.

— Пернатый Змей велик!

— Он сияет морской волной!

— Свист его топора нежен, волшебен!

— Кецалькоатль — владыка снов!

— Он превращает слезы в ослепительный оникс!

— Он в пламени самоцветов купает тела избранниц!

Так вопили чванливые подруги, подлые завистницы и ревнивицы. Я хорошо знала, почему они спешат спровадить меня к мертвым богам. И уж тем более Крученая Губа, тайно влюбленная в Храброго Лиса. Соперница давно мечтает сплясать на моих костях танец осемененной куропатки.

— Ты поняла, что мы любим нашего бога? Он нужен нам. Да, милая, на скале Виноватых Женщин тебе не понравится. Ты пожалеешь, что родилась. Об этом специально попрошу отца.

А жрец продолжал:

— Прольется океан крови, и гейзеры возликуют, целуя небо, а струи талых звезд хлынут обильной грозой! Ручьи наполнятся прохладой, когда руки палача закроют мертвые глазницы преступницы на скале Виноватых Женщин.

Его помощники связали мне руки за спиной и бросили в ноги Несокрушимого. Тамтамы умолкли. Мне позволили говорить:

— Отец, неужели в твоем сердце нет жалости к дочери, не познавшей первой брачной ночи?

Несокрушимый отвернулся от меня:

— Мы скрываем созревших дев от выбора богов. Ты сама виновата, что великолепие твоего совершеннолетия заметили жрецы.

— Лейтесь слезы дождями и реками кровь! — снова завыл старший жрец, кружась с жабой на голове.

— Мама, что же ты молчишь?!

Мать издали ободряюще кивнула. Или мне показалось? Неужели все предали меня? А жрец со свитой уже направился в мою сторону. На вытянутых руках он держал жабу. Чтобы она не убежала, он ее надул дымом. Жаба тяжело дышала и смотрела в мои глаза. Я знала, что сейчас жрец разорвет жертву и замажет мое лицо кровью. И тогда я стану для соплеменников ничуть не ценнее какой-нибудь лягушки.

Тут Храбрый Лис с топором в руке выскочил из толпы и прикрыл меня собой.

— Стойте! Злой навет невыносимее жажды. Я не отдам невесту! — заявил он, отсекая резкими взмахами топора любую попытку жрецов подступиться ко мне.

Жрец подал знак глазами, и на юношу бросились воины. Схватка не состоялась. Храброму Лису в одно мгновение вывернули руки, отобрали оружие, напинали по ребрам, а потом связали и бросили у входа, как поверженного каймана.

— Этот воин тоже там был, — Ухо Пса заглянул в лицо юноши. — Да, он тоже там был, но не остановил надругательство над святыней. Более того, он прелюбодействовал. Причем в неподобающем месте.

Старший жрец хищно разглядывал тело связанного воина, который извивался в путах и рычал:

— Не смей, жрец, прикасаться к невесте! Я вызываю тебя на скалу состязаний!

— Отныне ты, Храбрый Лис, — никто. Преступник потерял привилегии воина. Ты не сможешь вызвать на состязание даже бобра, — прошептал Старший жрец вполголоса. — Разве твоя грязная плоть не коснулась хотя бы капли Святой Чистоты? Разве ты не должен был остановить неразумную деву? Почему бы тебе не пойти по дороге мертвых вместе с ней? Ты сделал ее женой не по заветам предков.

— Я не тронул пояса невинности!

— Вас видели!

— Синевласая Лань так же чиста, как святой источник!

И тут, наконец, вмешалась мать:

— Слава Кетсаткоатлю! Мы все услышали, что сказал милый юноша. Нет причин не доверять двоим, поверив одному. О, непоруганная святыня! Наши дети не виноваты! Они сама Святая Чистота! — воскликнула она, пристально глядя в глаза жреца.

Жрец не смог выдержать ее взгляда. Он уставился на жабу, которая уже испустила дух. Стало очень тихо. Жена вождя была единственной женщиной в племени, которой дозволялось встревать в спор мужчин.

— Если юноша не воспользовался и не нарушил табу, то источник девственно чист. К тому же, по нашим законам жених может искупить вину избранницы, — продолжила она, обводя ряды воинов нежным взглядом. — Народ чтит законы предков. Они гласят, что лучший воин, победитель победителя получит любую деву на выбор. Дайте Храброму Лису шанс стать героем.

— О, мудрая, она спасла свое дитя, — прослезились женщины.

Вздох облегчения пронесся по толпе, воины закричали:

— Жабий жрец, закрывай праздник!

— Нет, — прошипел жрец. — Поздно. Дева принадлежит Кецалькоатлю. Это закон. Она избранница. Ни один юноша не сможет забрать добычу бога.

— Пусть юноша выкупит Синевласую Лань, — предложила мать. — Он достаточно храбр, и мы это знаем. Он сделает то, что не по силам сотне доблестных мужей. Он сделает даже то, что не по силам самому Пернатому Змею. Дайте ему задание. Я знаю, что он выполнит его. Он отвоюет невесту у бога.

Эти слова не понравились Жабьему жрецу:

— Ты богохульствуешь, жена вождя. И знаешь это. Уравнивать человека с богом — великий грех. Нет прощения благородной матери, как бы не плакало ее сердце, прощаясь с дочерью. Смирись и ты с волей богов!

— Богам подчинен весь мир, но бессмертные не успевает следить за порядком. Они забыли про наш край. Им нужен помощник. Позволь Храброму Лису стать соратником Пернатого Змея в воинских делах.

— Нет у бога таких дел, которые может исправить человек.

— Нет? Вот, как? — удивилась мать, гневно сверкнув глазами. — А мне казалось, что война с омельгонами слишком затянулась. И не во власти богов вернуть мир племенам.

— Война племен закончена. Храброму Лису не с кем воевать.

— Как не с кем? — Несокрушимый ударил жезлом об пол. — Жрец, ты забыл о плодовитости дикарей. Война с омельгонами бесконечна.

— Безмозглые дикари — добыча охотника, но не воина. Взрывные стрелы валят их, как безумных бобров. Не надо много ума, чтобы разогнать стадо, — ответил Жабий жрец.

Воины переглянулись, раздались возмущенные голоса:

— Что говорит Жабий жрец! «Не надо много ума, чтобы разогнать стадо?» Он унижает погибших героев.

— Людоеды опустошили Север и Восток. Тьма на подступах к Солнечной долине, а жабий жрец называет их стадом? Всего лишь стадом?

— Он позорит нас. Мы воины, а не пастухи.

— Жрец не прав. Омельгоны сильны. Их сила в отсутствии разума.

— Слава погибшим героям!

Несокрушимый снова ударил жезлом об пол:

— Не оскорбляй, Старший жрец, память храбрецов. Омельгоны хитры и многочисленны. Лавина голодных племен перекатила через горы, осквернила Долину Гейзеров, спалила Шоколадные Холмы. Дикари точат зубы, визжат и прыгают у костров, показывая дубинками на дым наших очагов.

Воины перестали удерживать Храброго Лиса, развязали веревку. Он вскочил на ноги, схватив боевой топор. Жабий жрец поспешно отступил, скрывшись в толпе женщин. Храбрый Лис, встав на колени, склонил голову перед Несокрушимым:

— Вырви мое сердце, вождь. Позволь умереть. Я воин. Мою кровь боги оценят дороже плоти неразумной девы.

— Пусть твою судьбу решит Старший жрец. Он ближе к богам. Он искусен в общении с ними, — ответил вождь.

Жабий жрец с ненавистью глянул на Храброго Лиса, и вороньи перья на маске задрожали от скрытого гнева. Он сказал:

— Дело будет трудное, непосильное для буйной головы.

— Говори, жрец.

— Ты пойдешь за перевал Жажды, разобьешь стойбище омельгонов, пленишь четырех женщин и четырех мужчин. Когда нанижешь их плоть на печать воссоединения, приведешь к дому Побед не позднее восьмой десятины луны.

Храбрый Лис вскочил на ноги. В глазах метался огонь:

— Ты жаждешь пожара войны? Я сделаю это, клянусь. Я разобью стан дикарей. Братья помогут мне.

Двое отважных воинов встали рядом с ним. Их лица и плечи скрывала подсохшая красная глина, но никакая краска не смогла бы затмить великолепие боевых шрамов.

На плечах Насмешника Оцелота красовались следы от когтей ягуара, зверь напал со спины, но воин одержал победу над коварным хищником и бросил драгоценную шкуру к ногам своей матери.

А кривым надрезам на ребрах Поющего Кенара завидовал даже Несокрушимый. Эти раны ловкий охотник получил в неравном бою с пещерным медведем.

Но такого украшения, как следы от зубов каймана, глубоко распоровшие бедро и спину Храброго Лиса, никто в этом мире не удостоился. Потому что челюсть каймана — смерть. Лишь настоящий герой сумеет ее укротить.

Я помнила каждый шрам на мускулистых телах друзей. Мы выросли вместе. Скакали, как лемуры по верхушкам деревьев или добывали ракушки в ручьях. Я обмывала царапины юных охотников горячей кумарой, смешанной с молоком горных пчел, а позднее, когда сорванцы превратились в статных воинов, только я могла зашептать края свежих ран так, чтоб немедленно срослись, не растеряв последнее тепло.

«У тебя волшебные руки», — шептали в такие минуты братья, скрывая боль на дне горячих глаз. Сейчас эти глаза были полны решимости. А храбрые сердца рвались в бой. Я знала, что братья отвоюют мою жизнь у жреца.

— Не плачь, сестра.

— Жди.

— Мы вернемся с победой.

Когда ветви над тайной тропой захлопнулись, вождь сказал:

— Будем ждать. Если богам угодно, души пленных омельгонов вознесутся к чертогам Пернатого Змея, и Синеглазая Лань будет освобождена.

— Мудр и добр наш вождь. Пусть порадует богов мудрость Несокрушимого! — воскликнула мать.

Я бросилась в ее объятья. Рука матери ласково пробежала по спутанным волосам. Но суровый голос отца продолжил вещать, до конца зачитывая приговор:

— Это не все. Пока храбрость воинов не вернула честь нашему дому, я, вождь племени Солнечной долины, именем славных предков, лишаю тебя, Синевласая Лань, права называться дочерью вождя. С этого дня ты изгой и рабыня последнего среди нас.

— Рабыня, — горестно вздохнули женщины.

— Суров наш вождь, но справедлив.

Крученая Губа, несносный выродок (так жрец, бывало, сам называл дочь), скорчив ехидную рожу, прогарцевала ко мне с метлой, связанной из веток пинны.

— Рабыня? — она сунула грязный пучок в мои руки. — Тогда это — твое!

Женщины выкопали глиняные кувшины из-под корней раскидистого бука, спасающего деревню от северных ветров. Это была последняя наша вода. Сосуды пропахли мокрой землей, к прохладным бокам прицепилось множество жирных личинок. К лакомству устремились голодные ребятишки. Ловкие руки отколупывали червячков и отправляли в рот.

Матери глядели на довольные лица и гладили чад по лохматым головам: «Ешьте, детки, личинки жирные, смолистые, у мальчиков вырастут большие пипки, а у девочек длинные косы».

Малышка Лилия сунула мне в рот пару червячков.

Обожаю не сразу разжевывать, а медленно накручивать на язык длинные тельца, пропитанные ароматом горьких цветов. Пока червячки щекочут щеки, я знаю, что неописуемое наслаждение — впереди. Чем дольше малютки копошатся во рту, тем приятнее на вкус. Это из-за слез. Они плачут сладкими слезами от радости. Их мелкие вертлявые никому не нужные души скоро примет безмерный желудок бога. Спешите, милые, к своему ненаглядному идолу. Мои крепкие зубы помогут вам.

С Маленькой Лилией мы неразлучные ручейки. Золотая сестричка никогда не назовет меня рабыней. Она вырвала из моих рук унижение, скрученное из пинны, и бросила в костер. Крученая Губа при этом так заверещала, что даже сам Жабий жрец сбежал по делам на болото, печально мотая головой.

«Именем Предков! Все слышали? Рабыня! — вопила Крученая Губа, врываясь в сонные дома. — Синевласая Лань больше не дочь вождя. А с рабыней — делай что хочешь. Поглядите на этих цыпочек. Сожгли метлу, думают, она виновник их бед. Глупые принцессы! Убежали, спрятались на краю деревни, думают: к ним не дотянутся волосы стыда, не обмотаются вокруг шей и не задушат. А для чего придуманы законы? Если Храбрый Лис не вернется, я первая брошу в преступницу камень. А Маленькой Лилии требуется порка!»

Я сидела в сторонке и думала. Ну-ну, только сестренку не задевай. Вспомнишь, кто научил меня в детстве танцу Ликующего Топора. Надеюсь, Крученая Губа не забыла, что я чемпион по раскалыванию тыкв?

Женщины, стряхнув с плеч хныкающих детей, ухватились за изогнутые края кувшинов и потащили к дому Побед. На площади собрались старейшины, чтобы разделить воду. Они медленно раскупорили узкие горлышки, и тягучие струи наполнили базальтовые чаши. Губы младенцев с жадностью впивались в млечные края, выпивая до последних капель.

— А ты уходи. Рабыням не положено с нами пить! — завизжала Крученая Губа, заметив меня в очереди за водой. — Разве тем, кто вызвал засуху, полагается хотя бы капля, отобранная от младенцев и кормилиц?

Отец со злостью отшвырнул мою чашу из-под ленивой струи. Сосуд взлетел дугой, ударился об жернов и осыпал осколками почву под ногами.

Громко захныкала Маленькая Лилия. Кусочек обсидиана задел ее, на щеке выступила кровь. Я обняла малышку, приклеила к ранке листочек иззы: «Не плачь, пустяки, царапинка скоро заживет».

Мой укоризненный взгляд взбесил Несокрушимого. На висках выступили скрученные вены, казалось, невидимая сова запустила когти в седую голову, пытаясь раздавить. Он сказал:

— Прочь, негодная дочь! Не проси воды. Не облизывай губы. Не умоляй глазами. Не получишь ни капли. Лучше б ты умерла при рождении. Лучше б не родилась на позор нашему роду. Несчастная, будь проклята! И я, породивший тебя, лишаю себя и твою мать драгоценных капель, пока небо не простит нашу кровь за неслыханную дерзость.

— Суров наш вождь, но справедлив, — закивали головами женщины, а малыши сразу прекратили плакать и ныть.

— Уверена, Старший жрец не отменит казнь, — прошептала, ужалив взглядом Крученая Губа.

Я убежала в свой любимый уголок.

На южной стороне леса пышно сплелись кронами два шоколадных дерева. Темно-зеленые листья осыпались прахом под ногами, ароматом цветов пропитались голые ветви и шершавая кора. О брошенном гнезде синепера никто из моих сородичей не знал.

Я взобралась вверх по стволу и уселась в удобную развилку между ветвей. Это гнездо я нашла в прошлом году. Большой синепер сплел его из гибких ветвей и укрыл дно голубым пухом и лепестками орхидей.

Крупные синеперы в наших краях давно перевелись. Никто не помнит этих удивительных птиц. Лишь по обнаруженным перьям можно представить насколько они были красивы.

В гнезде можно было калачиком свернуться на дне. Стволы качались и баюкали, густые ветви усмиряли зной. Ни один человек не догадался бы меня здесь искать.

Верещи от ярости и топай ногами, Жабий жрец, проклинай мои синие косы и красоту. И ты, Крученая Губа, ищи, сколько хочешь, бегай по чужим домам, заглядывай под кровати и кричи: «Рабыня сбежала! К ноге надо было жернов прицепить!»

Сойдите с ума. Не вернусь. Я вытащила из-за пояса любимую трубку. Мамину. Из тайного сундучка. Я набила ее размятыми стручками маккао и с удовольствием затянулась горячим дымком.

Закрыла глаза… поперхнулась… О, маккао, исцели сердце, усыпи навсегда… Разве я виновата? Люди глупы с рождения, но они еще больше глупеют, когда собираются в стаи.

Незаметно я заснула… Погрузилась во тьму…

Мир вокруг меня или ад?

О, боже… Я все-таки вывалилась из гнезда, и Жабий жрец, поймав летящее тело, схватил за плечи и развернул лицом к себе. Чудовищные обвинения разорвали сердце.

— Глаза Кецалькоатля не позволят скрыться. Пришла пора. Собирайся. Ты узнаешь, что делают с теми, кто нарушил табу. Не вырывайся. Усмири гордость. На скале Виноватых Женщин мы останемся наедине, и ты познаешь тайны, скрытые от разума человека. Страдание — душа богов. Твой плач усладит сердце Пернатого Змея долгим блужданием по лабиринту боли.

Он связал руки и привел на скалу Виноватых Женщин.

Там не было костей, их давно растащили грифы, лишь ветер гонял между камней охапки волос, переплетенные сухими цветами и перьями. Длинные ленты выцвели на солнце и тянулись, трепеща, в небо, словно пытались улететь.

«Что сделает со мной бог? Раздробит мои кости? Выклюет глаза? Или вырвет когтями сердце? А может быть, высосет мозг?»

Палач сказал:

«Когда Кецаткоатль прикоснется губами к губам, ваши души сольются и познают единство. Соединится низкое и высокое. Горькое и сладкое. Искупление и грех. Они смешаются, как серая земля с асбестом».

«И грянет взрыв?»

«Взрыв не убьет тебя. Лишь распалит. Ты ослепнешь. Превратишься в белую глину для моих рук».

«Ты тоже бог?»

«Я мастер музыки, которую любит скала Виноватых Женщин. Я буду долго играть. А потом размозжу хребет с одного раза — не успеешь крикнуть, увидишь собственные кости».

Жабий жрец поднял топор, на острие которого красовалась выточенное сердце кетсаля, и сказал:

«Бог — страдание. Накорми страхом, и он улыбнется людям».

Громко хрустнули позвонки, оборвался столб мозга. Умерли руки и ноги, пальцы впились в каменную пыль. Хруст костей отделил боль от разума.

Брызги крови жадно выпил песок.

Топор упал.

Зрачки отразили зрачки. Лицо жреца закрыло небо.

Мысли заговорили без слов:

«Ты не напугана. В глазах нет боли. Я жду. Безумствуй, требуй, умоляй!»

«Обратной дороги нет — вот моя боль. Остального не боюсь».

«Боги ждут слез».

«Не дождутся. Лучше убей!»

«Пернатый Змей молчит. Накорми бога».

«Чем?»

«Человеческий страх — сладчайшее из яств».

«Я отравлю его насмерть».

«Нам нужен дождь. Моли о нем. Кричи. Страдай!»

Жабий жрец повесил ритуальный топор на пояс, с лезвия скатилась тяжелая капля.

Кровь. Чья кровь?

Тень синих перьев скользнула по бесчувственному телу, даруя прохладу пересохшим губам.

«Что сделал ты со мной?»

«То, что никто не посмел».

Жрец наклонился к лицу, язык вывалился из норы, обрамленной гнилыми зубами. Он облизал соль с моих щек и лба.

«Ни слезинки не нашел».

«Уйди!»

«Так говорят все женщины. Ты не разжалобишь меня».

Мерзкие пальцы поползли по груди, сорвали пояс, коснулись бедер.

«Я жаждал ввести тебя в дом женой».

Еще одна тяжелая багровая капля зашипела на раскаленном песке.

Жрец поднялся. Черный вопль, расколовший небо, смел грязную тень прочь, обратив ее крестиком улетающего грифа над головой. Я осталась одна.

Зрачки глядели на солнце, огонь расплавлял дно глаз. Ослепнуть — лучшая награда перед встречей с жестоким богом.

Он должен прийти. Он не спешил. Я высыхала от жажды, как змея на раскаленном песке.

Я ждала.

Час. Два. Три.

Солнце уже скрылось за скалой Виноватых Женщин, а бог не появлялся.

Тени острых вершин удлинились и заслонили раскаленное тело от пекла. Юркая ящерка промелькнула и скрылась в камнях, гриф снизил круги, и тень широких крыльев освежила лицо.

Кто-то задел веки — я открыла глаза.

Маленькая игуана испуганно отпрянула от лица. Чешуйки на боках блеснули ослепительным изумрудом.

Я вспомнила эту маленькую ящерицу.

Храбрый Лис ловил малюток голыми руками и насаживал на острые ветки. Ящерки медленно коптились в дыме костра, их сок стекал на угли. Юноша, запрокинув лицо, слизывал летящие масляные капли, и с хрустом перемалывал зубами вяленые хвосты:

— Мое тело станет таким же выносливым, живучим и ловким, как тело игуаны, — хвалился он. — Но и о твоем теле надо позаботиться. Эту, самую жирную ящерицу, я приготовлю для тебя. Вырастешь — будешь быстрой и плодовитой, как игуана.

Вытащив добычу из мешка, он удивился:

«Погляди. У ящерицы синие глаза».

«Отпусти ее. У мамы такие глаза. И у меня. У нас одна кровь».

«Смеешься! Человек не родня игуанам».

«А вот и родня!» — я вытряхнула мешок, и стайка пленниц скрылась в камнях.

«Это глупо, — сказал Храбрый Лис. — Все равно их поймают братья».

«Не поймают. Игуаны умные. Им хватит одного урока, чтобы впредь вам не попадаться».

Маленькая игуана снова коснулась моего лба.

Пусть бы она вонзила зубы в глаза, пусть бы прокусила жилы. Я устала умирать. Тело покрылось волдырями. Солнечные лучи прожарили его до костей. Острые грани песчинок сверкали, как маленькие стрелы, и горели острее граней алмаза, ярче золы из костра.

Снова быстрая тень разбудила меня.

Игуана была не одна. На моих плечах и груди сидела целая стайка ящериц, и все, не мигая, наблюдали за мной.

Игуана замирает на месте, когда чего-то боится. Мелкие ящерки опасаются любого шороха, страшатся собственной тени. Шевельнусь — и малютки вмиг исчезнут, превратятся в высохшие корешки. А некоторые могут стать прозрачными, как кусок хрусталя.

Я открыла глаза.

Игуана приблизилась и показалась мне величиной с дракона. Ее спина закрыла горизонт, в каждой чешуйке отразились мои испуганные глаза. Ресницы дрожали, к губам прилипли раскаленные песчинки.

Чего я боюсь? Кого? Самое страшное осталось позади.

Мы с игуаной встретились взглядами.

Она сидела так близко, что ухо уловило скрежет бронзовой чешуи. Зеркальные пластинки скрипели, задевая друг друга. Зубчатый хребет закрыл очертания гор. Быстрый раздвоенный язычок показался из пасти и коснулся моих зрачков.

Она уже не боялась, нет.

Это могло означать лишь одно. Я умерла.

…Я проснулась.

Храбрый Лис вернулся к вечеру второго дня.

Процессия сопровождалась стонами и воем связанных пленников.

Они сбились в кучу. Распухшие языки женщин, нанизанные на окровавленный жгут, до корней вывалились на радость древесным пиявкам. Пленницы мычали, взывая к милости богов, махали руками, указывая на небо, а взгляды жалобно скользили по лицам собравшихся воинов.

Половые члены плененных мужчин тоже были связаны общим узлом. По ногам струилась кровь. Омельгоны шли осторожным шагом, страшась споткнуться. По сбитым в лохмотья ступням было видно, что путь лежал не по проторенной дороге, а напрямик, по лезвиям скал и зарослям кактуса. Храбрый Лис спешил. Очень спешил.

Мои глаза не нашли в толпе встречающих Насмешника Оцелота и Веселого Кенара.

Несокрушимый Вождь поднял руку, требуя тишины:

— Храбрый Лис выполнил наказ жреца. Он привел четырех женщин и четырех мужчин племени омельгонов.

Жабий жрец качнул черными перьями над головой:

— Да, он привел. Но где остальные храбрецы?

— Вас было трое, — взгляд вождя не предвещал доброго, — Где твои товарищи?

— Насмешник Оцелот и Задира Кенар никогда не узнают, что такое старость, — сказал Храбрый Лис. Он посыпал голову пеплом костра и склонил голову перед вождем, передавая на вечное хранение боевые топоры товарищей.

— Они погибли! — кто-то крикнул, и к небу взвился женский плач.

— О, сыновья! Слишком рано вы покинули матерей!

— Столько лет упивались глаза вашей статью, а сердца ликовали от гордости за храбрецов!

— Их больше неееет! — полетело печальное эхо в провалы сердец.

— Почему ты не погиб? — сурово посмотрел на Храброго Лиса Несокрушимый. Разве ты менее храбр? Или прятался за спины старших воинов?

— Людоедов было три сотни, не меньше, на каждого по сто. Но с ними справились легко, — начал рассказ Храбрый Лис, и народ, прислушиваясь, затаил дыхание. — Мы бились насмерть, зачистили половину стойбища, но вдруг позади из невидимых нор вылезли другие стаи. Омельгоны лезли, как крысы из-под земли, им не было конца. Мы встали спиной к спине. Они окружили нас, не решаясь напасть. Но круг медленно сужался. Мы отступили к центру, запалив взрывную смолу. Ослепительные искры осветили небо. Но людоеды не испугались. Они еще не знали, что глиняные шары заполнены смертью, и не боялись их. Дикари навалились толпой — тогда прозвучал взрыв. Комья земли, вывороченные челюсти и ребра взлетели над землей. Но братья, прикрывшие меня, тоже погибли.

Воину не пристало показывать слез, их не было в глазах Храброго Лиса. Но соплеменники с надеждой вглядывались в его лицо. Слезы мужчин способны сотворить чудо. Они заставят плакать даже попугаев, хохочущих с ветвей. И могут умилостивить богов. Плач мужчины — большая редкость в этом мире.

Но не плачь, воин! Пусть братья убиты, отцы скорбят, матери шлют проклятия богам, а подруги воют в подушки. Сдержи слезы!

Ни одна слеза не смыла глину со щек Храброго Лиса. Лишь посинели сжатые губы и побелели пальцы на древке топора.

Воин выбрал дорогу мести.

Храбрый Лис бросил к ногам Жабьего жреца связку окровавленных скальпов. Его подручные, цокая языками, подхватили трофеи и утащили на задний двор, чтоб изготовить украшения к празднику. Надо было до рассвета задубить их в моче, и просушить на ветру.

Вождь сказал:

— Не хочу знать, что ждет пленных омельгонов. Дело чести — погибнуть на алтаре Пернатого Змея. Ему без разницы, чью боевую маску разместить над чертогами вечной вражды. Пусть это будут враги. Омельгоны — жестокие и беспощадные охотники на человека. Даже мыши и кроты разбегаются в панике, когда на тропу выходят голодные исчадья ада. Черви спешно уползают с их пути. С каждым годом все труднее изгонять чужаков из долин. Пусть бессмертные боги примут наш дар. Сегодня мы уступим злобным тварям честь первыми покинуть бренный мир. Пусть боги их встретят раньше нас.

С этими словами Несокрушимый, ссутулив плечи, скрылся в покоях скорбеть по героям.

Храбрый Лис взглядом нашел меня в толпе. Я поспешила на зов. Мой возлюбленный выполнил условие Жабьего жреца. Привел пленников и откупил мое тело от немилосердного заклания.

Омельгоны рухнули на колени, рваные раны открылись, веревка набрякла кровью и провисла дугой. Женщины мычали. Мужчины молчали.

Откуда пришли эти люди в наш край? Что ищут среди беспощадных стальных топоров и смоляных стрел? Почему не уходят обратно в свои земли? Волна чуждой крови ползет, путает даты, обычаи, имена. Нет конца проклятым войнам. И нет конца женскому плачу.

Я вгляделась в опухшие лица. В звериных глазах не нашла ничего человеческого. Что сделали бы омельгоны со мной, будь я на их месте? Известно что. Полакомились бы сердцем, зажаренным на палке. А может быть, вставив тростинку в нос, высосали мозг. Говорят, матери для своих младенцев делают игрушки из вырванных глаз.

Не люди они, нет. Только с виду похожи на человека. Все знают, что омельгоны рождаются с хвостами, которые со временем отпадают, как молочные зубы.

Что нужно им у нас? Скатились беспечной лавиной со снежной стороны Древа Мира, приползли с холодных гор, показали дорогу смерти в наш край.

С виду омерзительны. У них низкие лбы, жесткие, как шерсть, волосы, скользкие глаза. Никогда не разберешь, что в них: радость или печаль. Тела омельгонов хрупкие, как тела наших подростков, но на самом деле они выносливы, могут полгода питаться одной землей, зато, если дорвутся до падали — станут прожорливы, как трупные осы.

Омельгоны — все на одно лицо, один к одному, как близнецы. Значит, не любят чужую кровь, не щадят похищенных женщин, брезгуют взять в жены. Чужая раса для них — дичь. Ненавидят породу высоколобых, презирают кудрявые пышные волосы.

В нашем роду не сыщешь пары одинаковых глаз. Серые — у вождя, зеленые — у Болтливой Попугаихи, желудевые — у Старой Совы, цветом спелого шоколада — у Хитрого Лиса.

Волосы наших дев собрали оттенки всех уголков земли. У одних они светлые и прозрачные, как дождь, у других — темные, как безлунная полночь. Моя лучшая подруга, Болтливая Попугаиха, осчастливила деревню младенцем с огненно-рыжим хохолком на макушке. Был, говорят, в нашем роду Рыжий Кайман. Так же назвали малыша.

Синие волосы — подарок судьбы. Они растекаются по плечам, как лава из аквамарина. Они редчайшая редкость и тайна тайн, которую мама обещала раскрыть после первой брачной ночи.

Народ Солнечной Долины — котел кровей. В нем смешалась красота ушедших племен. В кого уродилась длинноногая чернокожая Чалая Лога? Сумасшедшую красоту невозможно описать словами. Уж не пантерой ли была ее пра-прабабка?

Корни родов сплетены, как тайны земли и неба.

Природа любит смешение корней. Когда два древних потока объединяют силы предков, спорить о пользе новой породы не приходится. Предки наших статных мужчин выбирали в жены стройных, загорелых задорных подруг, с пышными волосами и большими, в полнеба, глазами.

А женщины влюблялись в широкоплечих воинов, смелых, чтоб умели защитить, сильных, чтобы могли унести в густые весенние травы. Не удивительно, что три воина Солнечной долины победили триста низкорослых людоедов. Мы сильное племя. Время закалило наши сердца. Мы живем на земле тысячи лет.

Война есть война. Чужаки пришли не с добром.

Музыка смерти невыносима. Женщины разбежались по домам. Дети издали швыряли в пленников камни.

Стоны терзали душу.

Лицо матери побледнело. Принцесса страшилась крови. Поговаривали, что подобная чувствительность, как порок, передается по наследству с парой необыкновенных глаз.

Глаза моей мамы стоит описать подробно. Они были синие, когда в них отражалось солнце, зеленые, когда глядела в огонь, они пронзали сердце, как лезвие обсидиана, когда дело касалось чести.

Говорят, необычный цвет глаз появляется в роду лишь тех племен, которые восемь поколений не видели войны. Мирное небо навсегда отразилось в глазах праздных мечтателей и баловней судьбы. В глазах остальных — цвет работы, и всего, что они выгребают из земли.

Мать заметно отличалась от женщин нашего племени. Гордый профиль, высокий лоб, тонкие запястья выдавали благородное происхождение.

Когда отец впервые провел молодую жену по улицам, вся деревня сбежалась взглянуть на чудо. Женщины всплескивали руками от удивления:

— Вождь привел в дом белоручку, поглядите: запястья тоненькие, не для мотыги.

— Такими руками тесто не замесишь.

— Гляньте-ка: сколь нефритов на пальчиках у девчонки!

— Такими пальцами лишь мужу показывать на дверь, да прищелкивать в танце.

— Насмерть кольца к рукам приросли.

— А имя, какое странное: «Глаза-в-Полнеба».

— А глаза какие! Пылают, как газ на болоте!

— Намучается с ней чемпион.

— А мы, как намучаемся, ой, девочки, как намучаемся!

— И не говори. Хохлатая Цапля третий день воет в подушки, жениха потеряла. Увела синеглазая завидного мужа.

Несокрушимый отвоевал Глаза-в-Полнеба на смертельном поединке. На кон была поставлена жизнь восемнадцати соперников. Победитель получил красавицу, а тела побежденных рабы за ноги уволокли по дороге мертвых.

За прекрасные глаза отец выпустил кишки самым свирепым бойцам, собравшихся на праздник Первого Грома со всех концов страны.

С тех пор в летопись города Спящих занесено имя неизвестного юноши, которого прозвали Любимчиком Богов. Сцену битвы юноши с опытными бойцами даже вырезали в камне на главной площади, потому что без поддержки богов, точно, не обошлось. Неопытный юноша одолел не кого-нибудь, а Буйного Бизона.

При одном упоминании этого имени омельгоны сами себя связывали и послушно семенили к месту казни. Они его называли Ужасом Долин. При Буйном Бизоне в стране царили мир и порядок. К чему точить топоры и смолить доспехи, если крысы боялись шелохнуться в норах? Но на арену выпрыгнул неизвестный юноша, крутанул в руке неумело заточенный топорик и отсек ноги Ужасу Долин.

А что сделал он с другим героем!

О Незримом Эхе слагались легенды. Неуловимый, быстрый, невидимый, как ветер, он недаром получил это имя. Ни одна стрела или копье не украсили его лицо случайным шрамом. За стремительными движениями невидимки во время поединка невозможно было уследить. Он умел, растворившись бесследно, обратиться тенью и молниеносным ударом сзади снести голову соперника, доведя болельщиков до восторженного рева.

Но пришел мой отец, Любимчик Богов, и с одного удара проломил череп любимчику толпы.

— Неужели юноша смог победить отряд опытных бойцов? — спросила я у матери.

— Несокрушимый в те годы был не так силен, как красив. От дивного горячего взгляда сошла с ума одна маленькая принцесса. У него была замечательная татуировка на спине. «Игуана, побеждающая змею». Редкий узор. Игуаны и змеи — вечные враги. Их войны длятся с сотворения мира. Змеи, конечно, ядовиты, коварны подлостью яда. Но игуаны — благородные существа. Благодаря их доблести жив до сих пор человек, а также попугаи, кетсали, колибри, кайманы в затхлом болоте…

Когда мать вспоминает о ящерицах, лучше не перебивать. Она о них знает тысячи мифов и сказаний. Но в этот раз ей пришлось ответить на другой вопрос:

— Хватит об игуанах. Расскажи об отце. Ты сказала: «Победитель был не так силен, как красив».

— Ответ достойный женских тайн. Да. Победила любовь девчонки, а не мужская доблесть. Мне ли не знать, насколько славен был юноша в бою! Но тайна умрет со мной.

Тайна умрет и со мной. Однажды тяжелый топор Несокрушимого во время нашего с ним поединка неуклюже упал к ногам. Я легко одолела отца после того, как он выхлебал чашу тыквенного хмеля. Несокрушимый долго хохотал: «Победила дочь, победила! Вырастил воина. Жаль, не сына, всего лишь женскую подвязку, но глаза, вижу, горят! Узнаю этот огонь. Кровь матери сильнее крови отца».

Хорош вождь… Восемнадцать храбрейших воинов, гордость страны грохнул за необыкновенные глаза. Оголил границы, впустил омельгонов в страну. Прошло столько лет, и тайна загадочной победы начала постепенно раскрываться. Это была история еще одной женской уловки, которая позволила бесправному существу, выставленному на турнире в виде приза, обмануть жестокие законы.

Ум женщины перехитрил приговор судьбы. Глаза-в-Полнеба сама выбрала мужа.

Об этом мать иногда проговаривалась отцу. В запале ссор проскальзывали беспощадные слова, доводящие Несокрушимого до бешенства. Он хватался за боевой топор и долго скакал вокруг очага за «непричесанной дрянью», а потом превращался в груду соплей и надолго погружался в тишину.

— Я честно сражался! — иногда бесновался вождь. — Я победитель! Я отрубил ноги Бизону! Вышиб мозги Незримому! Оторвал руку Подводному Камню! Напинал по яйцам Глыбе-Кайману. Великим воинам я раздробил хребты! Кровавые гейзеры вознес до небес! И разве ты, шлюха небесная, не помнишь, что сделал я с Монстром из Карибу? Он долго не подыхал, но я обмотал вокруг шеи выпавшие кишки и затянул смертельным узлом. Мне рукоплескали жрецы и воины! Со мной отпраздновал победу Вождь-всех-Племен. Он повесил на шею мне ванильный венок и тебя, проклятую, в придачу. Я стал Несокрушимым. Разве не так все было?

— Так, да не так!

— Сомневаешься?! Или снова размечталась о Карибском Монстре? — кипятился отец.

— Припомни… Ничего не показалось тебе странным в тот день? Самые отважные, ловкие и сильные воины схватились друг с другом за лучшую из жен. Нескромно напоминать, что это была я.

— Ты? Это была ты? А я до сих пор понять: не могу, за какое укуренное чучело я спровадил восемнадцать героев в нужник Кецалькоатля! И все — ради маленького оцелота, который коготками впился в мое сердце? Ради лохматого чудовища я хуже подлого омельгона оборвал жизни храбрейших мужей и оголил границы! Все эти ужасные шестнадцать лет я сам себя проклинаю!

— Не вини себя. Не ты огласил приговор судьбы. Нет, не мужчина, не воин сражался за синеглазую принцессу.

— Не я? Кто же тогда Несокрушимый?!

— «Несокрушимый?» Мы знаем эту историю. Знаем даже больше. И даже то, что доблестный воин не сам избрал коготки оцелота, а скромная девчонка, следившая за ходом сражения под пологом Синей Звезды, сама выбрала из девятнадцати воинов самую удобную для спальни циновку.

— Циновку! Это я циновка! Все слышали?! О, да! Да! Для принцессы я всего лишь коврик! Так приляг на меня, дорогая, обопрись божественным локотком, вытряхни на меня пепел из трубки! Сожги! Выбрось из дома! О, нет! Не получится! Я победитель! Я! — кричал в беспамятстве отец. — Я выпустил кишки. Я прыгал на животах!

— Лишь после того, как дева выбрала, воин победил.

— Лжешь, сочинительница сказок! Докажи правдивость змеиных слов.

— Дорогой, не вспомнишь ли чашу в виде разинутой пасти дракона с ароматным нектаром для бодрости? Ту, что подавалась бойцам на ринге? Помнишь, как благоухал напиток в кругу аметистовых зубьев дракона? Как загадочно горели рубиновые глаза? Но твоих губ края обольстительной чаши не коснулись. Тебе не пришлось вкусить угощения. Глупый юноша воспринял, как обиду, задрожал от ярости и поклялся проколоть початок подлому рабу, если тот не доставит угощения. Но поцелуй дракона так и не коснулся уст юноши. Желанная чаша каждый раз проплывала мимо и мимо, утоляя жажду соперников.

— Что было в той чаше? Отрава?

— Всего три капли млечного сока вилли-пуи, те самые, что приятно утяжеляют веки, когда не приходит сон.

— Докажи! Слова — лишь эхо, сорванное с болтливого языка!

— Посмотри сюда. Ты узнаешь этот сосуд? Ты узнаешь пасть дракона и дырочки зубов на кромке? Ты догадался, почему избегал тебя раб с напитком в руках?

— Ты отравила восемнадцать воинов?

— Я только уравняла силы.

— Проклятье! Ты лишила меня чести!

— Честью было вступить в неравный поединок за любовь.

— Убью тебя, убийца!

Топор отца взлетел, как раненная птица, подрезая стены и круша посуду.

Но мать успела спрятать замечательную чашу.

…Если два спорщика вдруг погружаются в глубокое молчание, значит, исход сражения предрешен, как всегда в пользу сильного.

Не отважный вождь с тяжелым топором в руке, не жрец-заклинатель змей и жаб, а моя мать была тайным вождем и жрецом племени. Ее ослепительной красотой гордились и женщины, и дети, ее умом хвастались перед соседними племенами. Ее уважали, почитали и страшились.

Только женщина может выжать мужчину до последней капли и выбросить, как мокрую тряпку.

Столько лет прошло, а до сих пор никто не докопался до страшной тайны. Являлось ли утешением для чести Несокрушимого то, что лучшей в мире женщине приглянулась его замечательная татуировка, широкие плечи, а может (о, тщеславная догадка!) доблестный ум?

Но мать не считала себя преступницей.

Самым сильным на арене в тот день был Монстр из Карибу. Великан с острыми клыками, зверь, обросший с ног до головы густой шерстью. При виде хищного оскала у принцессы едва не выпрыгнул желудок. Ее стошнило. Она забилась в истерике:

«Отец, монстр из Карибу, который наверняка победит, отвратителен. Позволь, я выберу мужа сама».

«О чем ты говоришь? Ты женщина. Ты приз. Гордись: в твою честь состоится грандиозное сражение. Оно украсит летопись эпохи. Твои глаза свели с ума лучших воинов Древа Мира. Посмотри на арену. Тебе салютует плеяда героев. Буйный Бизон, Незримое Эхо, Кабанья Голова! И, поглядите-ка! Даже Хвост Бобра! А это кто, вон тот, юный, почти без усов, грудь колесом? Мальчишка! Но смельчак! Какой смельчак! Ставлю сто к одному, что разлетевшиеся мозги из этой глупой головы ознаменуют начало нашего исторического сражения. Иди, дочь моя, под полог Синей Звезды. Скройся от солнечного жара, иначе испортишь цвет лица. Иди, иди, дорогая к нянькам! И не спорь с отцом! Итак, итак, итак… Ставим, все ставим на того, кто сегодня изваляет мою дочь в своих перинах. Эй, жрецы, книгу хроники подайте и палочку для письма!»

Тогда принцесса, надев наплечники и шлем, сама выпрыгнула на арену и подняла над головой боевой топорик:

«Отец, я хочу драться. За себя. Свобода — это ярость. Умереть — легко!»

«Убрать! Запереть!» — закричал Вождь-всех-Вождей. На девушку бросилась стража. Но руки принцессы только с виду казались тонкими и слабыми. Она легко раскидала рабынь по углам.

«Убрать!» — снова закричал разгневанный отец.

Принцесса Глаза-в-Полнеба не справилась с пятью стражами в доспехах. Они ее унесли с арены и привязали к трону.

«Не горюй, госпожа, — шепнула рабыня Верная Смоль. — Не мужчины побеждают на поединках, а женщины. Ни один нежеланный не вошел в покои принцесс вашего рода. Твоя мать прислала чашу дракона из женских покоев. Покажи взглядом, драгоценная, который жених по душе».

Когда принцесса курит, ее душа воссоединяется с туманом воспоминаний.

Я еле успела выдернуть слюнявый чубук из плотно сжатых зубов.

— Перекурила, дадада…

Она медленно открыла глаза… Они стального холодного цвета. Снова я окликнула ее с полпути в прекрасную страну.

Плененные омельгонки не прекращали голосить.

Крики, стоны и жалобная мольба распугали игрунков на ветках молочного дерева. Оранжевые ары, зеленые канарейки и туканы примолкли, тараща печальные глаза из ветвей.

Мать издали кивнула, жестом давая понять, что голова разрывается на части.

— Эй, храбрецы! Сделайте что-нибудь, заткните пленникам рты, — приказала она охранникам.

Но удары палок только прибавили громкости душераздирающим воплям.

Я вытащила из-за пояса трубку, с которой никогда не расставалась, потому что на нее с утра до вечера охотилась младшая сестра. По малости лет она не знала меры и укурилась однажды до кровавой рвоты. За это мне здорово досталось. Мать схватила деревянную скалку, и целый день гонялась по долине за моими несчастными ягодицами, пока не раскрасила их в нелепый лиловый цвет.

Помня о резвости ее ног, я пришила специальную петельку к курительному ремешку и могла пользоваться привилегией в любое время и за любым кустом.

Чего только не хранилось у меня за пояском! Каждая травка требует отдельного мешочка. В том, который расшит пластинками нефрита, я берегла редкую пряную уй-люмбу, не позволяющую женщинам возненавидеть участь слабого пола при родах. В мешочке с вышитым золотым игрунком, я хранила растертые колючки змеиного кактуса. Стоит только посыпать порошком углы, и ни одна крыса не залезет в жилье.

Маккао я хранила в синем мешочке, окантованном перламутром по краю. Мой маккао был всегда отменного качества. Я прятала его не в потных циновках, как делала мать, а в сухом дупле старого шоколадного дерева. Поэтому трава благоухала и сводила с ума даже без дыма.

Я набила трубку семенами, до упора утрамбовала ногтем, добавила щепотку сухой терпингоры. Пламя костра с радостью лизнуло веточку орешника, синий язычок тронул начинку, и горький дым защекотал в носу. Хорошенько раскурив снадобье, я присела на корточки перед пленниками.

Омельгоны недоверчиво переглянулись. Черные слизни забегали в щелочках век. Я протянула трубку. Мужчины догадались, что я ангел, и по очереди начали затягиваться горьким дымом, торопливо кашляя и сплевывая из разбитых ртов.

Лиловые языки женщин распухли и кляпом заткнули глотки. Омельгонки тяжело дышали, губы дергались в плаче. Но, почувствовав терпкий дым, они замолчали и носами потянулись к нему.

Сон трав вскоре успокоил раны. Пленники закрыли глаза и забылись. Такой оглушительной тишины никогда я не слышала. Молчали птицы, дети, не крутились жернова, даже ветер перестал шуршать листвой.

Теперь моя совесть была чиста. Я отблагодарила врагов. За что? За трусость и слабость, которые не позволили одолеть Храброго Лиса. Дрогнули руки, задрожали колени, страхом затмились глаза, и мой ненаглядный защитник вернулся живой и невредимый.

Зазвучали колокольчики. К омельгонам подошли Старший жрец и Несокрушимый. Они успели нарядиться в праздничные одежды. Разноцветные перья кетсаля и белого орлана торжественно раскачивались при ходьбе.

В детстве на руках отца я любила щекотать лицо жестким растрепанным опереньем. Но трогать руками перья не разрешалось. Табу. Если хочешь сделать маску, бери топорик, веревку и добывай украшения, где хочешь.

Кетсаля давно не стало в наших краях. Охотники не задумывались о завтрашнем дне. Драгоценные гнезда втоптали в землю, а яйца выпили, усеяв землю скорлупой. Остались одни попугаи, выжившие вблизи человеческих жилищ, да сороки. Перья белого орлана тоже редкость. Последнее землетрясение обрушило плато со стороны восхода, превратив Орлиные Скалы в недосягаемую мечту скалолазов.

Однажды перья с головы Жабьего жреца разлетелись от ветра. В любом другом племени такое знамение могло означать одно: пора жрецу на покой. Словно сам бог ему сказал: «Лети, как твой убор, на все четыре стороны».

Если боги подают знаки свыше, значит, гони, племя, обманщика. Но Жабий жрец и тут нашел выход. Воздел крючковатые пальцы к небу, прислушался к треску попугаев и провозгласил:

— Радуйтесь, дети Солнечной долины! Кецаткоатль озорным расположением духа отметил наш праздник. Он выделил Старшего жреца, как дарителя легчайших благословений. Бог сказал: «Пребудут плодоносными деревья и кусты, на кои осядет пух с этой головы».

Пушинки священного убора кружились, как листья, падали под ноги, шевелились под жерновами, застревали в изгородях и в валунах. Еще долго женщины и дети благодарили ураган за подарки в прическу.

Надо сказать, что одно лазурное перо кетсаля можно обменять на лодку или сотню рабов. Но так как русла рек высохли, а рабов кормить было нечем, из синих перьев женщины смастерили чудодейственные талисманы. Амулеты повесили на шеи детям и роженицам, а кое-кто выменял пушинки даже на крокодилью броню и тяжелые боевые топоры.

Жабьему жрецу изготовили новое оперение. Не из хвостов благородного кетсаля, разумеется. На этот раз жертвенному плясуну пришелся по душе траурный цвет вороньих перьев. Синие птицы и белые орланы больше не вдохновляли жабьи танцы.

Кто сказал, что черные перья мрачные? Они тоже красивые. В утренних лучах чешуйки отливают всеми цветами радуги. Если повернуть перо строго по лучу, в нем отразится сизый мрак пещер или отблеск холодного водопада. Каждое перо наполнено драгоценным сиянием, которое можно уловить лишь в глазах матери или в вечернем небе, сразу после грозы.

Вороньи перья для Жабьего жреца добывали только дети. Ни один воин так и не унизил тетиву легкой охотой.

Вороны — птицы неприхотливые, умные, но слишком разговорчивые, и, когда переругиваются с сородичами, не замечают, что дохлую мышь на веревочке, кто-то намазал резиновой смолой.

За каждую пойманную птицу жрец нежно гладил ребятишек по щекам. Они морщились при этом. От ладоней жреца всегда отвратительно воняло. Он для заклинаний добывал струю скунса, и запах навсегда въелся в кожу.

Как только жрец появился на улице в новом уборе, вороны разом взлетели с крыш и навсегда покинули Солнечную долину. Говорят, они улетели в другие края. Но обязательно вернутся отомстить. А мстят вороны, люто. Собирают угли из костра и поджигают ими бывшие гнезда на крышах.

— Почему смертники спят? — завопил Жабий жрец, тыча жезлом в живот крайнего омельгона. Тот нехотя очнулся и снова закатил глаза. — Они не должны спать! Жертвы должны мучиться и стонать! Мучиться и стонать, пока не войдут в небесные чертоги! Иначе это не жертва, а легкая смерть. Кто дал им легкую смерть? — жрец подозрительно оглядел собравшуюся толпу. — Кто отравил пленников?

Несокрушимый потянул носом воздух, нахмурился, сухой взгляд остановился на мне, выжигая в сердце пепельную дыру.

— Ты? Снова ты? Враг своего отца? Ты усыпила их!

Хотелось крикнуть: «Усыпила-усыпила, дадада! Что сделаешь ты со мной? Золотая чаша с драконом помнит твою позорную историю. Она хранится далеко от твоей ярости, так далеко, что многие поколения будут смеяться, слушая сказки о синеглазой принцессе, которая в мужья выбрала красавца, а не храбреца, дадада, наш Красивый Вождь!»

Но я вежливо ответила по-другому, так, что поняла одна мать:

— Я сделала это ради твоего же блага, отец, чтобы унизить врага перед вознесением и доказать, что древний род воспитан не как грязь мира. И законы чести запрещают убивать спящих.

— Что?! — зарычал Несокрушимый, поднимая топор над моей головой.

Но договорить я не успела. Пленники, воспользовавшись перебранкой, вдруг разом вскочили и побежали прочь.

Это было зрелище, достойное любого праздника! Омельгоны бежали не дружно, метались в разные стороны, и кровь хлестала над ними фонтаном, щедро благословляя стебли умирающего маиса.

А народ стоял и любовался. Мужчины начали заключать пари. Они свистели и подвывали вдогонку беглецам. Сначала веревка оторвала поникший початок среднего, и он, пробежав десять шагов, рухнул лицом в пыль. Вслед за ним загнулся червяком среди стеблей второй.

Но два пленника все еще продолжали, пригнувшись, бежать. Они ожидали стрел, но никто не стрелял. Беглецы вскрикивали от боли, пока слабый не запнулся и не упал в борозду. Но товарищ не притормозил, вырвал конец веревки из тела и, подхватив путы в охапку, скрылся за скалой.

Ни один воин не двинулся с места, чтобы прикончить беглеца. К чему вмешиваться в зрелище, достойное забав Кецалькоатля? Планы бога вне разума людей. Пусть бежит, ползет, скачет в ужасе по скалам. Возможно, трусливое бегство с принародным оскоплением и было главным замыслом Великого Шутника, который собственноручно тянет нитки судеб из запутанного клубка.

— Ты на кого поставил? — спросил Ухо Пса у Глаза Кондора.

— Мой был третьим. А Несокрушимый, как всегда, продул. Его омельгон сошел первым.

Жабий жрец воздел руки к хрустальным чертогам:

— Воины Солнечной Долины! Хватит игр! Дело не терпит. Пернатый Змей принял половину жертвенного подарка. Пленники сами убежали на небо. Возблагодарим же богов! За то, что они всегда с нами, и приняли се скромный дар. Продолжим праздник вознесения! Боги мудры. Они знают, нашу судьбу. Пусть не побрезгует Владыка Мира принять остальные дары в Храме Уснувших Богов!

Воины отправились собирать разбросанные по кукурузному полю останки беглецов. Они грузили мертвые тела на волокуши. Любопытная толпа детей с гиканьем встретила процессию на окраине деревни. Мальчики с ужасом разглядывали униженные тела взрослых, и это не добавляло радости чутким сердцам.

Оскопленных омельгонов бросили в ноги смертниц, и те протяжно завыли, вперив отекшие глазницы в небо.

Похоже, людоеды тоже верят, что в хрустальном замке на золотых подушках их поджидает бессмертное божество. Омельгоны зовут его Оякулла и не разрешают рисовать его лицо. Однажды дети заметили, что подлые твари соскребают наши рисунки с мегалитов около рассыпанной пирамиды.

Мы с ребятами устроили там соревнование. Нарисованный мною Пернатый Змей получился живее и красочнее остальных. Секрет прост. Мама добавила в охру немного гевеи, и танцы богов до сих пор не смыли дожди. Приятно думать, что после моей смерти нарисованные боги будут еще долго кружиться в веселом хороводе.

Жрец снова зазвенел бубенцами.

— Пора, дети мои, — сказал он. — Сплотимся и взойдем по ступеням храма. Отнесем тела оскопленных омельгонов и пожертвуем богам их жен. Пернатый Змей, владыка душ, отблагодарит наше племя за дары. Дарственной кровью смоем с памяти неба грязный проступок дев, и светлый дождь оросит кукурузные стебли! Пусть напитает он животы младенцев и даст добро удачной охоте во славу Пернатого Змея!

— Во славу Пернатого Змея! — откликнулся хор воинов.

— Возложим жертву на алтарь, воскурим дымы, и сердце бога смягчится, засуха отступит от полей. Божественное дыхание пригонит тяжелые тучи, наполнит кувшины влагой, а леса многоплодной дичью.

Вороньи перья на голове качнулись от ветра. Жрец с опаской придержал убор.

— Пора! — продолжил он. — Небеса торопят, боги ждут!

— Небеса торопят, боги ждут! — повторили воины, строясь в шеренгу.

Несокрушимый сказал:

— Только воины последуют за жрецами. А женщины и дети останутся дома.

Женщины недовольно загудели:

— Подруги, вы слышали, что задумали храбрецы? Им, видите ли, пора на праздник! А нам, стало быть, пора варить щи, плести циновки и кормить младенцев?

— Как? Женщины останутся дома? А мужчины уйдут одни?

— Не должны ли жены во время праздника стоять рядом с мужьями, а дети сидеть на широких плечах?

— Небеса торопят мужчин? Но мы знаем, чем пахнут небеса в городе Уснувших! И, конечно же, не только тыквенной брагой!

— К чему нашим мужьям жены, если в городе полно шлюх?!

— К чему стаду лежебок вся деревня, если завтра состоится большая игра в мяч?

— Несокрушимый вождь, ответь на вопрос, но ответь, подумав: если воины уйдут, кто будет охранять деревню? — спросила мать.

Слова жены Несокрушимый не мог попустить мимо ушей:

— В Храм Надежд уйдут лишь воины, а неполовозрелые мальчики и безусые юноши останутся. Они справятся с мышами и сороками, главными врагами женщин. Уверен, что за время праздника, другие опасности не потревожат ваших снов. Омельгоны разбиты. Бояться больше некого.

— Никогда раньше мужчины не оставляли жен во время праздников. Женщины и дети обязательно должны пойти в храм Надежд. Редкая красивая церемония проводится лишь раз в двадцать лет. Молодые девушки состарятся, так и не побывав на празднике женихов и невест.

— Что сказал жрец — о том помыслил бог. А жрец сказал, что женщины — греховны. Поэтому лишены праздника.

Жабий жрец к этому добавил:

— Пернатый Змей запретил потакать прихотям женщин. Тяжкий грех, содеянный Синевласой Ланью, до сих пор не отмыт. Поэтому наказание разделит весь женский род.

— Это не справедливо! Чем виноваты остальные женщины?

— Женщины останутся без праздника, так как веселье после греха недопустимо, — сказал Жабий жрец, тыча пальцем в сторону города Уснувших.

— Пора! — вождь обвел суровым взглядом строй воинов, его жезл поднялся и указал в сторону далекого невидимого храма. — Идти далеко. Поспешим.

Жрец дернул за веревку, приросшую к языкам пленниц, они хором завыли, рой мух взвился над дурно пахнущими телами.

— Поторопитесь, воины! В путь! Иначе насекомые раньше времени полакомятся нашими дарами.

— Посмотрите, что творится с омельгонками! — кто-то крикнул из толпы.

Жрец оглянулся и замер с разинутым ртом.

Кожа пленниц вздулась, и шевелилась, словно в нее залезли шершни. Там где лопались пузыри, из гнойных ран вылуплялись крупные мухи и с гудением взмывали в небо. Жужжание заглушило звон бубенцов на ритуальных сандалиях. Черная туча, как густой дым, нависла над толпой.

— Такие кровососы в наших краях не водятся, — удивлялся народ. — Да и мухи ли это?

— Это черные осы — еда омельгонов. Где омельгоны — там трупные осы. Они питаются друг другом.

— Омельгоны перебиты, значит, кровососы примутся за нас, — сказал Несокрушимый, глядя в небо.

Когда люди опомнились и побежали по домам, было поздно. Черная туча обрушилась сверху на толпу, насекомые безжалостно впивались под кожу. Дети и женщины визжали от страха.

Жабий жрец топал ногами, звенел бубенцами, скакал кругами, ловко отбиваясь от кусачих тварей. Торжественный обряд превратился в танец машущих рук. Если учесть, что кулаки воинов при этом сжимали тяжелые топоры, можно было назвать этот танец Пляской Воинов Отрезающих Друг Другу Носы.

Копье Храброго Лиса задело плечо Уха Пса. Воины сцепились, посыпались искры из-под скрещенных топоров.

Обряд явно срывался.

Жрец гневно оглядел толпу и закатил глаза, что-то бормоча под нос. Его щека дергалась от тика, горло свела судорога, он присел, крутанулся на месте и, резко ухнув, ударил жезлом по ноге омельгонки.

Несчастная схватилась за сломанную кость, совершенно позабыв о веревке в языке. Кровь заполнила горло, прикушенный язык перекрыл дыхание. Пленница посинела, задыхаясь. Жрец ударом кинжала отсек язык, и он повис на веревке, натянутой зубами других омельгонок.

Освобожденная пленница приоткрыла склеенные гноем глаза, судорожно вздохнула, поднялась, расправила затекшие ноги и бросилась бежать.

Но Крученая Губа ловко подставила беглянке подножку, и та свалилась прямо под звенящие ноги Жабьего жреца.

Он пришил ее с одного удара по голове.

Мозги разлетелись в разные стороны!

Я провела пальцами по щекам…

На руках остались жирные кровавые сгустки.

Я всегда ненавидела жреца. Люто ненавидела чудовище. Да. Даже в детстве… Это я подрезала нитки в его торжественном уборе, чтобы перья кетсаля навсегда унес ветер.

Ненависть мудрее нас. Она подсказывает имя твоего будущего палача.

Ненавижу приторные глазки и потные пальцы, которые Жабий жрец каждый раз при случае пытался засунуть под девичий поясок. Была ли в жертвенных проверках особая необходимость? Он запрещал девочкам рассказывать матерям о таинственных ритуалах.

«Не бойся, не больно, — шептал он, сплевывая на палец, — Я должен убедиться, что ты хорошая девочка и не позволяешь каждому встречному мальчику… Закрой глазки, не шуми. Ты красивая девочка… Бог пошлет тебе много детей… Через три дня снова приходи на проверку… Ты же не сорока, которых не любит Пернатый Змей…»

И Маленькая Лилия ненавидит жреца… Я же видела, как она засморкала новые вороньи перья.

И еще я знаю, почему Жабий жрец запретил праздник Священного Гриба Курандеро.

Как только Несокрушимый вождь привез принцессу Глаза-в-Полнеба в деревню, она удивилась:

— Милый, почему ваше племя не празднует Дара Говорения? В этот день все тайны выплывают наружу. Не только мелкие грешки жен и мужей, но и большие преступления можно раскрыть над чашей Священного Дара. Дух Говорения поведает, кто обретет мужа или жену в этом году, кто изменил семье, кто скрывает от племени щедрые тропы и даже, кто скоро умрет.

— О, нет! Только не грибы! — воскликнул вождь, — Мы недавно потеряли восемь славных воинов. Они, а с ними пять юных дев, до сих пор блуждают в долинах грез. Наелись в прошлом году без меры, и несчастные матери не могут их разбудить.

Жабий жрец, вперив в принцессу глаза, изрек:

— Праздник сей, грибной, безвременно унес молодых и сильных воинов в чертоги Пернатого Змея. Его отменили во благо щедрой Богини Плодородия.

Жрец был мудр в делах врачевания. Но сравниться с моей матерью ни за что бы, ни смог. Она сказала:

— О, жрец, позволь, научу правильно употреблять пульке из каменных грибов. Очевидно, доблестные воины заблудились в долине снов по причине недостающего компонента.

Пока мать готовила пульке, жрец старался подсмотреть за процессом. Он подсылал то жену Хохлатую Цаплю в наш дом с пустой болтовней, то мяч Крученой Губы как-то странно залетал десять раз в раскаленный очаг.

Но мать секретами зря ни с кем не делилась. А в деревне шептались и ужасались:

— Жена вождя слишком юна, чтобы спорить со Старшим жрецом.

— Поучать Жабьего жреца? Берегись, принцесса!

— А вдруг у девчонки получится, и заснувшие воины проснутся?

— В большом городе лечат не так, как в нашем лесу. Уснувших от грибов там нет.

И что же это был за компонент? Быть может толченые яйца колибри? Или членики дурманного зонтика? Нет, и нет. Грибы остались грибами. Их просто следовало хорошо просушить на солнцепеке.

Мать навялила три мешка грибов, отварила их с чили, добавила чуточку бояй-бояй… И готово!

Но жрец запретил соплеменникам прикасаться к напитку. Даже дышать над чашей с грибами запретил.

«Грибы — табу! Принцесса нам не указ. Из города ее сплавили в глухое место, как никому не нужную закуренную девчонку. Ее советы — пустая болтовня!»

Но праздник состоялся. И любопытные соплеменники собрались у костра полюбоваться на смерть синеглазой красавицы.

Как только в воздухе запахло воскурениями, женщины и мужчины расселись молча вокруг костра, вперив тусклые очи в танцующие блики. Все помнили наставления жреца. Он словно языки у них отрубил.

Мать сняла с огня раскаленную чашу, хлебнула с краю, поморщилась, — крепкий же был отвар! Люди затаили дыхание. Она предложила отцу глоток. Он выпил огненный напиток и с нежностью посмотрел на жену.

Женщинам всегда не хватает добрых слов. Их недостает, как дней жизни. Но, иногда, взгляды бывают красноречивее признаний. Отец и мать долго смотрели друг на друга, глаза в глаза, держась за руки, пока не поняли, что крылья раздора отныне миновали их дом.

А соплеменники тем временем искоса наблюдали за ними, поджидая момент, когда вождь и гордячка — принцесса задрыгают ножками, как мотыльки у костра.

Есть такая примета: если соплеменник скончается на твоих глазах, то его нерастраченная сила, красота и удача перейдут лишь к тому, кто успеет на мертвые глазницы положить пластинки нефрита. Вот они и ждали, тайно перекатывая погребальные камешки в кулаках.

А принцесса, всем назло, вдруг схватила трещотку из палочек розовой бальсы и закружилась в танце. Резвые бедра околдовали воинов, их глаза разгорелись, мужские достояния дружно возликовали.

Женщины рванулись наперегонки к чаше с курадеро и, толкая друг друга, нахлебались гущи до бровей. Что тут началось! Зазвучали трещотки, флейты и бубен. Поднялся шум на всю долину. Женщины нашего племени умеют танцевать так, что небо замирает от восторга.

Вслед за ними не устояли молодые воины. Их соблазнили горячие поясницы дев, качающих бедрами, подобно боа перед броском. Парни подхватили гибкие станы и закружились в бешеном танце.

Праздник удался на славу! Водили хороводы, играли в слепого гепарда. Несокрушимый скакал вокруг костра с боевым копьем и щекотал юных обольстительниц перьями за еще не пробужденные сосцы.

Воины подхватывали на руки пьяных дев и уносили далеко в лес, откуда сквозь шелест листвы прорывались такие сладкозвучные стоны, что пробуждали желание даже в мертвых.

Так продолжалось до утра.

На рассвете пары повалились, как подрубленные стебли маиса, и в бликах костра догорели улыбки на сонных лицах. Руки сжимали руки, ноги сплелись с ногами, и трепещущие от дыма носы жен спрятались в подмышках бравых мужей.

Жабий жрец издали взирал на «гнусные танцы», и, скрестив руки на груди, упивался триумфом. Он был уверен, что вождь с востроглазой принцессой наутро будут изгнаны, закиданы пометом шиншилл, а еще лучше: сгинут где-нибудь на дороге мертвых, так и не увидев белый свет.

К обеду проснулись все.

Даже те, кто целый год блуждал в мире грез. Их разбудил шум веселья и дух грибного отвара. Они очнулись на радость плачущих от счастья матерей и поведали, что выполняли воинский долг, бились в чужих краях с драконами и великанами.

Но пробудившиеся невесты так и не рассказали отцам о своих таинственных приключениях в хрустальных краях.

На радость богам после праздника женщины возгордились плодородными животами. Внутри многих утроб весело пинались новые воины и девы, обучая пятки грядущим танцам у костра.

Жабий жрец с тех пор очень обозлился на мать.

В темной душе истребителя жаб скрывалось много тайн. Если б они обнаружились во время праздника Курандеро, то матери обесчещенных дочерей давно бы скормили его нечестивые глаза болотным выдрам, а похотливый початок вывесили на видном месте в назидание другим двуногим кайманам.

Но тайны есть тайны. Их нельзя раскрывать.

Сразу после праздника Глупую Перепелку жестоко избил муж. Его недаром прозвали Тяжелый Кулак. Целый месяц несчастная не показывалась из дома. И только по доносившимся изнутри жалобным крикам подруги узнавали: жива.

В доме Серой Сойки тоже состоялось кровавое побоище.

Долго еще после праздника женщины бегали к холодному ручью усмирять отпечатки мужниного гнева.

Досталось и жрецу. Он долго прихрамывал, держась за поясницу, а правый глаз его навсегда повернулся к кончику носа.

Женщины перешептывались: «Это подарок жрецу от Тяжелого Кулака. Глупая Перепелка все рассказала».

Вот почему Жабий жрец навсегда запретил праздник Курандеро.

— Это из-за грибов, — говорил он, тыча пальцем в выбитые зубы Скромницы Кукушки. — Стоит ли, дети мои, ради каких-то грибов терять мужей и зубы? Не надо нам Курандеро. Не наш это праздник.

С тех пор секреты похотливого жреца, вырастая вместе с маленькими девочками, старятся, стираются в памяти и с туманом забвения уносятся к небу.

Длинная процессия воинов, как пестрая шумная змея, уползла за горизонт. Бой барабанов и вой смертниц поглотил тревожный гвалт попугаев.

Я взглянула на небо. Тысячи птиц кружились над нами. Солнце померкло от черных туч. Откуда напасть? То трупные осы, то кондоры-падальщики, то грифы и вороны спешат в наш край.

Вороны — вещие птицы. Они видят будущее, умеют считать, сколько еды достанется подросшим птенцам, и в предчувствии голодных дней уничтожают лишние яйца. Если в небе много черных птиц, жди обильной падали в этом году.

К ногам тяжело упал кондор. Его крылья мелко дрожали, дергались скорченные лапы. Из перекошенного клюва на землю вытекла алая струя. Глаза птицы остановились на моем лице. Мертвая пелена отсекла их от мира живых.

Рядом с трупом спланировал тяжелый гриф. Словно хвалясь шириной прекрасных крыльев, расправил их во всю красу, полюбовался мерцанием перьев на солнце, и вдруг, закутавшись в них, как в плащ, уснул.

Еще одна крупная птица с клекотом рухнула на крышу соседнего дома. На нее тут же спикировала стая сорок. Я побежала в дом:

— Мама, с северной стороны к нам идет какая-то беда!

Мы вышли на улицу.

— Ты слышишь? Почему так тихо кругом? Не ухают совы… И лемуры не бранятся. Не шелохнется ни один листочек. Словно сама природа к чему-то прислушивается, ожидая беду.

— Это значит, жестокий бог не торопится пригнать к нашим домам грозовые тучи. Он изменил намерение дать нам дождь. Что-то сложилось не так, как задумано. Не смогли наши воины задобрить обидчивое сердце Пернатого Змея.

— Почему праздник жертвоприношений так затянулся?

— Из-за большой засухи собралось много племен. В город пришли эвиры с гор, черруни с болот, с западных долин — длинноухи и коротышки люли. Даже монстры островитяне приплыли на курносых кораблях.

— Город вместил всех? Там, наверно, очень шумно?

— Окрестности гудят и ликуют. Племена играют в мяч, сражаются на арене, победители поднимаются в небо на огненных шарах, женщины дарят прекрасные тела чемпионам, дым трубок сливается в сплошное облако дурмана, люди веселятся, безумствуют, совершают подвиги, братаются, вступают в браки, заключают военные союзы, готовятся к новым походам против дикарей.

— Ты скучаешь по городу?

— Я вспоминаю детство, оно для каждого потерянный рай.

— Мама, я знаю, что ты хочешь убежать из Солнечной долины.

— Куда бежать? На небо? Рано или поздно мы все там встретимся. Оставим сердца утробам костров, а сами вознесемся высоко-высоко. Нашими глазами станет мечта.

— А я не хочу бросать этот мир. Мои волосы, ноги и руки никогда не захотят расстаться со мной. Посмотри, как красивы плечи, бедра и грудь! Как приятно гладить бархатную кожу! Я так люблю ласкать себя! Я горжусь своим нежным послушным телом, которое жаждет ласки и на прикосновение рук любимого отвечает огнем. Нет, мне мое тело не доставляет мук. Разве не жалко бросить его на съедение червям?

— Не горюй, там, наверху, получишь тело, сотканное из света.

— Из света? Из того, что нельзя удержать в руках?

— Из света и пустоты сотворена любая тварь. Разница лишь в том, что контуры земных тел описаны лучом и залиты мраком. А контуры небесных созданий нарисованы тенью, но заполнены солнечным теплом. Поэтому, став неземным созданием, никогда не отыщешь пределов своего тела в этом мире. Но будешь нужна всякому, кому холодно или темно.

— А есть ли они, верхние этажи, где живут небесные создания? Похоже, весь мир находится здесь, на земле. Невидимое — невидимо, потому что никогда не пригодится ни глазам, ни уму, разве не так?

— Глаза мы оставим здесь, а сами вознесемся в хрустальную страну. Рано или поздно, мы все покинем это глухое место.

— Разве оно глухое? Послушай, как весело бранятся попугаи. А стрекотанье сорок? А ночное уханье сов? А крики детей, играющих в мяч? Говорят, эта игра ненавистна подземным богам, за то, что будит сонное царство. Но я люблю шум и праздники.

— Ты еще не видела настоящих праздников. Ни разу не была в городе Уснувших.

— Расскажи, почему твой город называется городом Уснувших Надежд?

— Когда-то он назывался городом Уснувших Богов. Но шли годы, и люди начали забывать о богах, которым было совершенно плевать на человеческие войны, рождения и болезни. Люди разуверились, что боги когда-нибудь очнутся и осчастливят грандиозным пробуждением. Клич боевых арен и бой барабанов не пробудят разве только мертвеца. Поэтому решили, что боги уснули навсегда. И построенный ими город стали называть городом Уснувших Надежд. Но лучше бы его назвали городом Вечных Праздников. Тот не человек, кто ни разу там не побывал.

— Расскажи.

— Праздники начинаются с оглушительного грохота барабанов. Толпы восторженных людей вываливаются из каменных стен и вовлекаются в безумный хоровод. Ряженые трясут перьями и бедрами, подражая соитию райских птиц. Хохот, свист, поцелуи, пьяные танцы, объятия вождей и рабов. В небо взмывают молнии огненных стрел. Музыка стихает, когда начинается турнир. Народ спешит занять лучшие места, и на арену, усыпанную свежим песком, выходят воины. Они созывают соперников. Позор сильного бойца — отказать в поединке юнцу. Но если бывалый топор отсек голову новичку, победитель взывает к небожителям: «Трепещите, боги, к вам настоящий воин идет!» … А полеты над землей!

— Полеты? Разве человек может летать?

— Во время праздника в городе Уснувших в небо взмывает громадный каучуковый шар. Горячий воздух поднимает его до самых облаков. Он рвется из рук рабов. Они держат его за толстые канаты, пока вожди, жрецы и чемпионы удобно рассаживаются в корзине. А потом Вождь-всех-Вождей подает рабам знак, они приспускают канат из рук, и шар поднимается выше облаков.

— Ты боялась свалиться на землю?

— О, нет. Меня крепко держал на руках отец.

— А я когда-нибудь полечу?

— Разумеется, принцесса.

— И увижу на земле рисунки уснувших богов?

— Ты будешь в восторге от птиц, зверей, диковинных рыб, танцующих игуан и дев с длинными, как спираль времен, косами.

— Правда, что рисунки на земле нарисовали боги?

— Жрецы лгут. Рисовали обычные люди.

— Такие, как мы?

— Ну, может быть, чуточку талантливее нас с тобой. Художник поднимался в небо на раскаленном шаре и большим вогнутым зеркалом ловил дневной свет, а потом солнечным зайчиком выводил узоры на плато. Внизу несколько быстрых рабов бежали за лучом и разгребали камни по ширине луча. Получалось легко и красиво. Вот почему все рисунки состоят из одной беспрерывной линии… Все просто.

— Но почему жрец говорит, что рисунки нарисовали боги?

— Как только люди перестанут верить в чудеса, они разбегутся по скалам, забудут человеческий язык и превратятся в обезьян. Пусть уж лучше помнят о суровых богах, которые сверху приметят каждый палец в носу.

— Душа умирает, когда я думаю об ушедших… Особенно о Храбром Лисе. Мне кажется, что мы расстались навсегда. Я чувствую беду. Она смерть. Она пахнет кровью. Большой кровью. Слышишь? Там вдали… снова кричат женщины… Это смертницы?

— Нет. Смертницам сразу отрезают языки, чтоб мольбами не мешали обряду.

— Для чего нужны напрасные пытки? Чтобы вырвать сердце из груди, хватит нескольких мгновений. Почему нельзя человека убить быстро, как убивают шиншилл?

— Страдание мира одно на всех. Чем больше мук испытает враг, тем меньше их достанется друзьям.

— Ты рассуждаешь, как Жабий жрец, который сказал, чем больше боли ты испытаешь на земле, тем больше радости получишь наверху.

Мать рассмеялась:

— Чем я хуже Старшего жреца? С тех пор, как меня твой отец привез в Солнечную долину, Жабий жрец навсегда потерял власть.

Женщинам не спалось. Они подошли к нам, вздыхая. Хотелось поговорить.

— Со стороны Шоколадных Холмов доносятся жуткие женские крики. Волосы встают дыбом.

— Страшно в деревне без мужчин.

— Шоколадных Холмов давно нет. Омельгоны спалили их еще в прошлом году. С тех пор там никто не живет, — сказала мать.

— Говорят, ленивцы в брачную пору плачут, как женщины, — сказала Серая Сойка.

— Все равно страшно.

— Может, это не ленивцы? Они никогда раньше не плакали.

— Где застряли наши проклятые мужчины? Почему не возвращаются?

— Наверно им весело в городе Уснувшей Совести.

— А так ли уж они нужны? — сказала мать. — Дети сыты и спать уложены. Пойдемте, подруги, полакомимся настоящим шокко-колло!

Дивный запах шоколадных зерен закружил голову.

Мама с Серой Сойкой суетилась возле очага.

— Развлечемся, подруги! Несите припасы. И побольше шоколадных бобов. Гулять, так гулять! — в ее руках блеснула заветная чаша из горного хрусталя. — Мужчины сегодня дружат с мертвыми. А мы, живые, подумаем о живых. Воины тешат самолюбие на ринге. Повеселимся и мы у плиты!

Шокко-колло!

Мать умела готовить божественный напиток.

Это был не тот, что варили из какао-бобов над каждым деревенским очагом. Обычно в растертые ручным жерновом зерна добавляли сироп агавы или меда, смешивали с толчеными плодами хлебного дерева, — и получались сладкие шоколадные лепешки. Объеденье!

Но огонь очага убивал душу божественного дара.

Мать никогда не молола орехи, а долго растирала их пестиком, постепенно добавляя в кашицу подвяленные почки зибба-у-гаппи. И никогда никакого сиропа или молока пчел.

Шокко-колло без огня всегда казался горячим из-за приспущенного под танец пестика сока свежесобранного чили.

Постепенно горечь перца и аромат какао соединялись со щепоткой таинственных благовоний и превращали шоколад в напиток богов. Оставалось только процедить тягучие ниточки сквозь перепончатое крылышко летучей мыши.

Я любила наблюдать, как струйки спиралью укладывались в высушенные коробочки марринии, тягуче растекаясь по дну. При желании можно было подцепить упругую каплю на мизинец и осторожным язычком проверить: «Готово, да!»

Коробочки были так малы, что умещались в три пальца. Стоило поднести к носу готовое шокко-колло, как глаза сами по себе закрывались, и душа улетала к небесам, не требуя в этом мире ничего, кроме тишины.

Медовый шоколад обожают все дети, но аромат маминого лакомства предназначен был не для каждого. Детям это лакомство недоступно.

Первый глоток огненного шоколада — посвящение в тайны взрослых.

Божественный напиток способен даже мертвеца поднять с жертвенного костра и заставить бить ошпаренной задницей в бубен, исполняя танец весенних туканов.

Ах, мама, волшебница моя!

Когда мерцающий свет, подобно жидкой лаве, застывал в глубине звездных зрачков, мать можно спрашивать о чем угодно. Ложь не возбраняется при свете дня. Лишь лунный свет потворствует искренним чувствам. Это странное свойство я уяснила, будучи младенцем, когда приходилось крохотными ладошками теребить сонные щеки матери в ожидании сказки перед сном.

Печальные рассказы повествовали о синеглазой девочке, которую хитростью заманили в дикую деревню, лежащую далеко за черными скалами, откуда лишь быстрокрылый кондор, мог передать привет родным краям.

Однажды я сказала:

— Мама, я знаю, что боги тебя не случайно забросили в глушь, далеко от праздников. Быть может, они выбрали это место специально? Чтобы надежнее спрятать бесценные сокровища?

— Тебе рано об этом размышлять.

— Ты злишься.

Наверно я угадала что-то важное, о чем следовало молчать? Предусмотрительные боги прячут сокровища среди неграмотных дикарей, чтоб надолго похоронить свои тайны? Люди не должны знать часа роковых предсказаний. Там, в городе Спящих, в скором времени случится большое несчастье. Возможно, город сгорит в лаве разбуженного вулкана, или высокая волна проглотит последние признаки жизни. Но невиданные сокровища, изумительные божественные предметы уцелеют, спрятанные среди глиняной кособокой посуды.

— Ты стала прорицательницей. Видишь, то, чего никто не разглядел.

— Мама, тебя занесло в эту глушь, не случайно. Твой город и вся твоя родня должны скоро погибнуть… Навсегда…

— Не болтай лишнего.

— Может быть, стоит предупредить сестер и прародительниц о скорой беде? Солнечная долина способна приютить много племен.

— Что случится, то случится. Уверяю: ни один человек не поверит, что не он сам, а сосед — любимчик судьбы. Разве тебе не кажется, что солнце крутится лишь вокруг твоей головы? Если небо затмили тучи, ты знаешь, что рано или поздно ветер унесет их прочь. Нет разницы между счастьем и несчастьем. Мир слеплен из мгновений. Это главный секрет грядущего. Боги прошлого давно ушли своей дорогой, они обман и пустая надежда. Вместить всю жизнь в один миг — значит: прожить бесконечно счастливую жизнь. Но этого никому не дано. Собирай маленькие радости по крупинкам и лепи из них судьбу.

Мать никогда не рассказывала о своих заповедных снах. На этот счет у нее тоже были гордые табу. Для меня они до сих пор кромешная тайна, и ни на ползрачка не приоткрыты. Уверена, что высохшее кукурузное поле, широким кольцом отделившее нашу деревню от остального мира, уж точно, никогда не снилось принцессе из города Уснувших Богов.

Дыхание матери становилось все глубже и спокойнее, наконец, голова утонула в подушках, и безмятежная улыбка перечеркнула усталое лицо. В глазах отразились звездные блики. Ноги ступили на лунную дорожку, и она пошла над озером к теплому свету, мерцающему впереди.

Под ладонью билось сердце младенца. Она знала, что родится мальчик. И, где бы ни лежал его путь, какие бы лихие пожары и молнии ни бушевали над головой, эта лунная дорожка выведет сына из любой беды.

Пеотль, священный кактус, открывает сферы сознания. Он позволяет разуму проникнуть за границы божественных сновидений. Пейотль можно употреблять всю жизнь, но всех оттенков чар постичь невозможно. Каждое погружение в мир грез — новый уровень бесконечности.

Ни ложь зрения или обман слуха несет людям зелье, а способность проникать в неведомые дали.

Я знала, что мать, когда проснется, не вспомнит ничего из того, что поведала в забытьи. Это хорошо. Иначе будет топать ногами, драть за волосы и кричать: «Ты вторглась в запретный мир! Ты вызнала тайны взрослых!»

Подумаешь, тайны взрослых! Они не сложнее, чем тайны игрунков, например, или шиншилл. И если бы дети, в конце концов, не раскрывали то, что от них прячут, человеческий род давно бы прекратился.

Когда мать, одурманенная едким дымом, засыпала, я любила втайне от нее залезть в секретный сундук. За это здорово попадало. Но сдержать любопытство не могла.

Свое приданое принцесса Глаза-в-Полнеба хранила в полированном черном базальтовом сундучке, в который категорически запретила заглядывать. Но после хорошей затяжки она не могла уследить за крохотным затейливым ключиком, который хранила на шее. Его следовало осторожно снять с цепочки и протолкнуть в потайное отверстие с боку сундучка, слегка нажимая влево. Крышка при этом щелкала, как орешек на зубах, и позволяла заглянуть внутрь.

Глаза разбегались: чего там только напрасно не гноилось!

Из россыпи сокровищ пальцы выуживали нефритовые украшения для кос и звенящие хризолитовые браслеты в виде острозубых змей, там же валялись никому не нужные платиновые катушки для ушей, печатки из кошачьего глаза, изумрудные серьги и горящие рубиновым огнем заколки для волос. Пока мать похрапывала, я копалась в сундучке, примеряя то изысканные серьги в виде невиданных золотых птиц, то браслеты из танцующих змей, то удивительные подвески из лазурита.

На дне сундучка в тонкой навощенной ткани пылилось зеркало в виде перламутровой чешуи размером с голову человека. Этим зеркалом, поймав луч света, можно было просверлить дыру в груди человека. Однажды я направила луч на гранит, которым выложили основание очага, и камень, задымившись, треснул пополам. Угли из очага вывалились на пол. Едва не начался пожар. Отец подумал, что плита разрушилась от огня. И я еще несколько раз доставала зеркало, чтобы смертельным лучом проделать дырки в камнях для игрушек.

Самым чудесным сокровищем был хрустальный череп. Вблизи огня он сам по себе начинал светиться, разогреваться, изнутри доносился шепот, при этом пустые глазницы вспыхивали синим пламенем, а вокруг прозрачного лба возникало туманное сияние, такое чудесное, что насквозь просвечивало пальцы до самой мелкой косточки внутри.

Однажды, пытаясь подслушать шепот черепа, я прикоснулась лбом к хрустальному надбровью. Внутри что-то щелкнуло, и синяя вспышка на миг ослепила глаза.

Вот какие бесценные сокровища прятала мать.

Самым непонятным предметом были сложенные стопкой куски кожи с протравленными знаками. Пластинки были скреплены боками друг с другом. Их можно было вытянуть в длинную ленту или аккуратно свернуть в колоду.

Округлые квадраты спиралей манили, словно с них были скопированы узоры подушечек пальцев. Стоило прикоснуться к надписям, как зеркальный двойник с обратной стороны знаков согревал их, и сердце пускалось в путь, вспоминая неведомые тропы.

Кожа была необыкновенно теплая, словно согрета руками, а знаки подробно, до малейшей черточки, повторяли узоры со стен разрушенного храма к западу от Солнечно долины.

К развалинам подходить запрещалось под страхом смерти. Но Жабий жрец без особого страха день и ночь скакал там, среди лягушек, моля о дожде. Поэтому развалин дети не боялись и часто собирали улиток под камнями.

Я выучила все знаки, выдолбленные на камнях. Но что они значили, никто не знал. Видимо, в них скрывалась какая-то великая тайна, если они хранились с приданным принцессы.

Однажды мать меня застала у раскрытого сундука. Ее сон прервался раньше времени, и меня оглушил разъяренный рык:

— Проклятая! Как ты посмела!

Она с размаха ударила по щеке. Нефритовое украшение слетело со лба и рассыпалось зелеными слезами на полу. Я бросилась собирать бусинки, нанизывая их на порванную паутинку. Мама так дико закричала, что я поняла: пришла моя смерть. Я шептала: «Прости-прости-прости», руки дрожали, на них капала кровь из разбитого носа.

Мать всплеснула руками: «Ты неправильно собираешь», и тоже упала на колени, выискивая недостающие бусинки.

В это время негодница Маленькая Лилия под шумок сперла из приоткрытого сундучка хрустальный череп и со смехом бросилась на улицу.

— О, дети, горе мое! — жалобно заскулила мать, хватаясь за скалку и пускаясь вдогонку за озорницей.

Я тем временем собрала последние бусины, ссыпала их в сундучок, но не погнушалась похитить и припрятать кожаные пластинки у себя за пояском.

Деревню огласили вопли сестры. Мать догнала ее, отобрала хрустальный череп и пыталась вправить мозги, нещадно лупя скалкой по мягкому месту. Время спасать крошку! Я хорошо помнила жесткость материнской руки, в парах дурмана не обремененную жалостью к ближним, и вовремя выхватила пичужку из лап разъяренного оцелота.

Мать здорово нам обоим тогда всыпала. И было за что, по правде говоря.

Но случилось непоправимое. Обитателям деревни раскрылась тайна приданого принцессы. Мать долго скрывала от соседей свое благородное происхождение. Хотя кое-кто сам догадался, потому что мужики болтливее баб. После пары чашек тыквенной браги язык Несокрушимого становился злейшим его врагом. Он начинал вещать: «Не нужны мне бабские побрякушки, с удовольствием выменяю на десяток смоляных стрел. Но разве моя ненаглядная принцесса расстанется с хризолитами в ушных катушках? Ни за что! Хотя никто в наших краях отродясь мочки под катушки не подрезал. Дикая глупая мода».

К счастью, верные товарищи вовремя успевали затолкать вождя в женины перины. С тех пор каждый попугай знал и трезвонил на все стороны света о несметных богатствах, спрятанных под циновками принцессы. А хозяйки более скромных сундуков шушукались между собой о том, опасно или нет хранить сокровища, украденные у двенадцати богов.

Больше всего докучала настырная несносная жалость. И умели же вдруг скорчить скорбные мины при виде матери: «Тяжело богачке на маисовых полях».

Мать ненавидела жалость. Стоило показаться на улице, как соседки, отклеив пальцы от недостряпанных лепешек, принимались теребить бусы и качать головами:

— Ой, что теперь с нами будет!

— А что будет с нашими детьми!

— Бегут и бегут в деревню из больших городов!

— И чего им в городе не хватает?

— Не чего — а кого.

— Нам и самим не хватает.

— Горе-горе!

— Лишь бы хрустальная голова не накликала беды.

Раздался шум, стук дубинок, девчоночий визг. Ловили игуану. Она забежала в деревню и застряла шеей в терновой изгороди. Дети и женщины, вооруженные, кто скалками, кто дубинками или просто камнями, выскочили на зов:

— Еда сама к нам пришла!

— Большая игуана!

— Окружай!

Громче всех вопила, размахивая кривой дубиной, Крученая Губа. От волнения она раскраснелась, глаза горели, на закушенной губе выступила кровь.

Необыкновенно крупная игуана размером с двух матерых аллигаторов в ужасе металась внутри живой изгороди. Вылезший из земли корень тиса крепко схватил ее за лапу. Несчастная дергалась и вертелась вьюном, но освободиться не могла. От каждого рывка петля затягивалась туже. Животное глубоко расцарапало землю, искромсало ствол.

— Какая сильная! — перешептывались охотницы.

— А когти — смерть! Голову отсечет — моргнуть не успеешь.

На таких ящериц даже бывалые воины опасались охотиться, потому что в ловкости и силе нет этим тварям достойного соперника. Мелькнет молнией коготь — и потроха горе-охотника вывалятся под ноги, не соберешь.

— Пока мужчины развлекаются на празднике, поймаем чудовище и накормим детей, — решили женщины.

— Поймаем? Она чудовище.

— Справимся. Мужчине бог дал силу. А женщине ум. В трудные времена ум важнее силы.

— Обойдем игуану против солнца. Только тихо.

Игуана замерла, пытаясь слиться с оградой, ее изумрудные бока медленно перекрасились в цвет жухлой осоки. Лишь изредка из щели рта молнией взлетал, пробуя воздух, раздвоенный блестящий язык.

Шаг за шагом охотницы, крадучись, сокращали расстояние до жертвы. Голод ослабляет руки, зато зрение, обоняние и слух при этом становятся острее.

Если двигаться медленно-медленно, как изменяются облака в безветренную погоду, ящерица не заметит врага. Поэтому даже моргнуть на полресницы нельзя, а если невидимой паутиной резанет по зрачку — плачь, но терпи, иначе добычи не видать. Шаги нужно делать мелкие и бесшумные. Такой походке учится каждый годовалый ребенок, иначе не стать ему удачливым воином.

Ближе и ближе подходили охотницы к игуане. Она их заметила, но с места не двинулась, лишь изменила окрас на спине.

Резко взлетела дубинка Крученой Губы, удар пришелся по хвосту. Я добавила чуть выше.

Позвонки громко щелкнули и длинный, в полтуловища хвост с каменным хрустом отвалился к нашим ногам. Он извивался, размазывая темную кровь по траве. Мощная струя густым фонтаном окатила охотниц. Они отступили, вытирая лица.

Игуана беспомощно оглянулась. В неподвижных синих глазах я разглядела себя, кровавую убийцу, отраженную тысячу раз.

Тысяча убийц держала в руках тысячу дубинок. Вот такими глазами смотрела игуана на меня.

Синий взгляд пронзил душу.

Мама всегда восторгалась ловкостью и умом этих животных. Она говорила, что в ящерице живет два существа. Одно — морское, а другое — небесное. Поэтому у них два сердца и два мозга, а тайный разум спрятан в косточке, которая надламывает хвост.

Но обмануть охотников игуана так и не смогла. Кто польстится на хвост, тому мозгов не видать. Так у нас говорят о лентяях. Охота продолжалась.

Медленно — медленно над головой игуаны поднялась заслоненная ветками дубинка Крученой Губы.

— Беги, глупая! — вдруг закричала я и, подцепив петлю, ослабила захват на когтистом пальце. — Беги, не оглядывайся! Кыш! Кыш!

Отекшая лапа дернулась, выскользнув из ловушки. Игуана протиснула обрубок туловища сквозь расшатанные прутья и, тяжело стуча когтями, скрылась за валунами.

Крученая Губа бросилась следом, вопя:

— А-а-а! Бей, уйдет!

Но никто из охотниц не тронулся с места. Кто не знает, что за ящерицами бегают только ящерицы!

Смешно ловить молнию или бегущую игуану.

Крученая Губа вернулась, проклиная мгновение, когда моя дурная голова прорезалась в этот мир. Она в раздумье остановилась над сброшенным хвостом. Он лежал перед ней, как огромный кусок мяса, и в месте надлома еще дымился, будто его только что отварили.

Крученая Губа попробовала поднять подарок, но тяжелый хвост выскользнул в грязь. Она посмотрела на меня, что-то обдумывая.

— Грохнуть бы тебя вместо ящерицы — и на вертел! — ее голос заскрежетал, как скребок по чешуе каймана. — Если бы не твоя жалкая трусость, у нас было бы еды в пять раз больше.

— Если б ты убила ее сейчас, через месяц игуан уменьшилось бы ровно в тысячу раз, — ответила я.

— Думаешь, она оставит приплод в камнях? Как бы ни так! Засуха спечет ее тухлые яйца.

— К тухлым яйцам тебе не привыкать.

Крученая Губа вскрикнула что-то вроде: «Уйю-пуйю!», и кривая дубинка с шумом описала круг над моей головой:

— Пусть твой отец вождь, зато мой — Старший жрец. Мы равные.

— Наше равенство, как у скунса с кетсалем.

Моя дубинка тоже умела рисовать свистящие фигуры. На этот раз я изобразила что-то вроде жалкого скунса.

Крученая Губа раскрутила дубинку солнышком:

— Не зазнавайся, — сказала она. — Мой отец — страж смерти. Он мастер пыток. Если захочет, твоя мать сама отдаст ему хрустальный череп.

Ее взлетевшая дубинка рассказала всему свету о черепе, о великой тайне.

— С какой радости Жабий жрец заберет сокровища моей матери?

— С той радости, что принцесса родилась с трубкой в зубах и постоянно храпит, закатив синие манго под лоб.

Дубинка Крученой Губы нарисовала, как пар над котлом устремляется к небесам.

Тут в спор вмешалась Маленькая Лилия и пропищала:

— В секретном сундуке свернулись сорок ядовитых змей. Если Жабий жрец откроет его, они плюнут в глаза и откусят длинный нос.

— «Длинный нос»? Я знаю, как вас обеих накажет «Длинный нос». Слышала.

Дубинки скрестились.

— Что ты могла слышать, из того, что мы не знаем? Главные новости племени рождаются в голове моей матери, и лишь потом вождь собирает совет.

— Ненавижу тебя, Синевласая! Из-за твоей глупости погибли Кенар и Оцелот. Мне и Серой Мышке не досталось жениха к празднику Новобрачных.

— Лучше посчитай, сколько женихов в прошлом году не захотело сорвать с тебя повязку невинности? Неужели ты думаешь, что братья Храброго Лиса польстились бы на невесту скунса? Или сварливую Серую Мышь? Ты убежала в болото, и шипела там всю ночь, как болотная крыса.

Мой язык тоже умел больно жалить.

— Неправда!

— Правда-правда! — запищала Маленькая Лилия. — Я слышала! Она обзывала Пернатого Змея затраханной вороной. Обещала повесить глазами на сук и говорила: «Чтоб ты долго мучился, проклятая клоака попугая»!

— Замолчи, ябеда!

Дубинка Крученой Губы описала над головой сразу десять! О, нет — двадцать!.. И даже тридцать кругов! Это было высочайшее достижение даже для Оцелота, чемпиона Говорящих Дубинок.

Все ахнули: «Тридцать два!» Но голос соперницы дрогнул:

— Не смейся над тем, что было. Лучше поплачь над будущим. За вранье жрец отрежет принцессам языки. Я слышала, как он сказал вчера на тайном сходе: «Судьба Синевласой Лани не должна соединять яд греха и сладость праздника, боги не позволят».

— Из Жабьего жреца всегда сыплется много непонятных слов. Но слова не шоколадные бобы.

— Ну что ж, скажу, чтобы ты, принцесса, знала: совет племени уже решил, что Храбрый Лис будет моим мужем.

Моя дубинка дрогнула и перестала свистеть. Сердце оборвалось.

Крученая Губа усмехнулась:

— Старейшины долго спорили, но пришли к выводу, что Хитрый Лис нарушил закон и потерял право выбора. «Грязь души отмоет чистая вода», — сказал отец. — Догадайся, что он имел в виду.

Дубинка в руках Крученой Губы снова солнышком запела над головой. — Скажу больше. Так как в племени теперь не хватает мужчин, тебе, глупая голова, подобрали жениха из безусых мальчишек, — она отыскала глазами сестру. — Слышишь, Крошка Лилия, если твоего дружка женят на Синевласой Лани, с кем будешь лепить мячи из гуавы?

Маленькая Лилия закричала:

— Врешь! Врешь! Врешь! Даже попугаи кричат о вранье!

Дубинка Крученой Губы со свистом пронеслась мимо моего лица. Но я не отшатнулась. Дубинки скрестились. Потом разлетелись и снова ударили друг друга. Дубинка лгуньи несносно визжала, не обрывая сплошную линию издевок. Уж в чем-чем, а в искусстве унизительных фигур Крученая Губа превзошла великих мастеров.

Но я тоже не уступала:

— Клоака стервятника, ты, как всегда лжешь! Отец не причинит боли тому, кто ради меня разбил омельгонов. Погляди: какой пояс он подарил ко Дню Новобрачных. Значит, празднику — быть!

— Дерьмо ленивца, — не унималась Крученая Губа, — теперь посмотри на мой пояс. Мне его тоже отец подарил. Смотри-смотри! Пусть лопнут глаза от зависти!

Крученая Губа убрала побрякушки с живота, и потрясла бедрами, обхваченными неприглядным пояском из крокодильей кожи.

— Фу, без камней! — скривила губы Маленькая Лилия.

— В этот пояс вшиты зубы мертвой омельгонки. Отец сам у нее вырвал для меня.

Подруги бросились рассматривать чудо. Крученая Губа позволила им потрогать руками острые красноватые резцы.

— Я буду плодовита, как дикарка, и подарю мужу двенадцать сыновей, — хвасталась она.

Подруги цокали языками, проверяя на свет вырванные клыки.

— Настоящие, омельгонские, — постанывали они, мечтательно закатывая глаза.

— Значит, у дочери жреца будет двенадцать сыновей.

Маленькая Лилия, скорчив рожу, пропищала:

— Не забудь приплоду после рождения омельгонские хвостики оторвать, иначе дерьмо наметут.

Дубинка Крученой Губы снова со свистом взлетела. Крошка с визгом спряталась за моей спиной.

— Подняла дубинку на сестру? Драться — так драться. Биться будем насмерть!

— Да! — ответила Крученая Губа. — Будем драться, пока твои мозги не брызнут на землю. И я растопчу их пятками, вот так!

Я или она. Жизнь или смерть.

Дубинки скрестились.

Раздался крик:

— Девочки! Охотницы! Пора! Хвост зажарен. Все ждут Победительниц Большого Хвоста.

Сплошная музыка любви…

Наверно, ребра богов, написавших древние книги, были специально выпилены, чтоб обнаженные сердца клокотали, сотрясая планету.

Или это:

Боги страдали как мы. Но разве они люди? Прекрасные крылатые существа. Они улетели в хрустальные замки, уснули и ждут, когда люди перестанут воевать, и на всей земле начнется праздник большого перемирия.

Мать научила меня читать. И словно второй раз меня родила, но только в другом, ярком и неповторимом мире.

Прожить жизненный срок землеройкой или брехливым койотом, значит что-то на своем пути пропустить. Мир вокруг мелких тварей пуст. Он холодная река. Но по заброшенному руслу через сотни поколений в пустыню прилетит бесстрашный герой на летящем корабле. Это будет не тот дикарь, изображенный на скалах с кривой дубинкой, пронзающей драконов и птиц. Герой из будущего будет силен и смел, а глаза его сумеют на лету различить полет стрелы.

Но если у героя в голове не найдется места ни для одной мечты, его судьба уподобится судьбе говорящего какаду. Болтливый язык способен перемалывать лишь пустой воздух у костра. Мудрецы говорят: «Чириканье не изменит в этом мире ничего. Зато любопытство годовалого ребенка передвинет с места горный хребет».

Древние художники не изображали книг. Табу. Такое же несокрушимое, как запрет заглядывать в глаза богов.

Принято лица небожителей рисовать лишь сбоку, скрывая вторую половину в тени заповедных тайн. Древние художники подглядывали за божествами украдкой, скрываясь за скалами в густых кустах. Возможно, лишь по этой причине они уцелели и смогли поведать миру правду о всесильных крылатых существах.

Древние мудрецы хранили и берегли рукописи от дурного глаза, как колыбель высокородного ребенка. Они хотели предупредить потомков о возможной опасности. Ожидаемый Конец Мира — вот что могло навсегда смести следы человека с нашей планеты. Можно сказать, что древние книги, как таинственные сосуды, заполнены криком: «Люди, спасите себя от себя!»

Точная дата Конца не обозначена. Это, говорят, случится не скоро, в том будущем, где нас нет, но отсчет начат с тех пор, как знание о нем высекли в камне.

Предсказание стало частью мира и вечным приговором, так как написанное на скалах не поддается тлению. Знаками предначертаний украшены стены рассыпанных мегалитов. Они давно предупредили, что по земле идет никем не остановленная смерть.

У нее может быть лицо плодовитой омельгонки, мечущей из бездонного лона людоедов. Они легко сметут со своих троп любителей шоколадных лепешек. А может быть, Конец Мира начнется, когда любители печеных початков увидят смерть с лицом Засухи. Она зажарит на раскаленном песке последних кайманов, превратит корни леса в пыль и навсегда сметет с каменных троп следы человека.

Также Конец принесут миру знания древних, случайно попавшие в руки жестоких племен.

Книги помнят о том, что смерть однажды явилась в виде высокой волны. Ревущий поток слизал жадным языком тысячи городов, леса, миллионы чудесных птиц и зверей. Бездонная глотка выпила прекрасный мир богов. От них остались книги и предупреждения: «Спеши, человек, уйти».

Уйти? Куда? О кого? Почему?

Мать нюхом учуяла спрятанную книгу под набедренной повязкой.

— Постой, Синевласая Лань, — ласково прохрипела она. — Не в том месте и не слишком надежно ты прячешь краденое. Эта книга — наследие храма Уснувших Богов. Бесценное сокровище.

Она бесцеремонно извлекла нагретое животом сокровище. Дунула на обложку, тронула ногтем петельку зажима, раскрыла веером пластинки.

— Не бойся. Взбучки не будет. Если б ты знала, как я рада, что книга нашлась!

Странно, что мать не надрала мне задницу. С воровками в деревне обходились очень строго. Однажды Жабий жрец поймал на краже браги раба, который за долги месил на дворе глину для стен. Жрец собрал народ на большой сход и показал, какое придумал наказание для вора. Он засунул руку раба в высохший тыквенный кувшин, полный кротокрыс, и грызуны по локоть содрали с нее мясо.

Мать обняла меня.

— Как ты выросла! Стала красавицей, такой же, как я пятнадцать лет назад. Но, не в пример мне, ты умница и знаешь цену вещам. Не браслет и не серьги украла, а невзрачную на вид книгу. Она с виду неприглядна, кожа затерта до дыр, лишь мышам пришлась бы по вкусу, но твои зоркие глаза разглядели среди сокровищ именно ее. Мимо глаз не ускользнуло главное. Разговор с прошлым дороже побрякушек из нефрита. Тайна этого мира — сам мир. Владеть знаниями — значит владеть судьбой.

— Я взяла книгу, чтобы разгадать рисунки на развалинах храма, прости, мама.

— Садись, милая, рядом, расскажу, что спрятано внутри знаков, и как легко можно распутать спирали, сотканные из древних тайн. Посмотри. Всего таких книг шестнадцать. В каждой — жгучие секреты прошлого. Дай пальчик. Знаки можно не только видеть. Прикоснись — и навсегда запомнишь рисунок рельефа. Смотри, этот знак означает — «бог — добрый». А этот: — «бог — злой». Видишь хитрый крючочек? Словно крылья орлана взмахнули вдали. По нему ты узнаешь символы неба, ветра и птиц, а по «волне» догадаешься, что книга повествует о море, о бездонных загадках глубин. «Овал» — туловище рыб и кайманов. «Острые зигзаги» — зубы зверей, игуан, ягуаров, тварей, внушающих страх даже храбрецам. Знак воина ты запомнишь по знаку «глаза на стреле». А это — женский знак: «сосуд с запечатанным горлышком» — еще одна заповедь Дерева Мира…

Я быстро освоила азбуку и погрузилась в чтение. Мать позволила брать книгу в любое время, и я, спрятавшись в заброшенном гнезде синепера, уложив книгу на колени, отправлялась в страну мечтаний. Читала с утра до ночи, качаясь в ветвях среди пленительной музыки слов.

В последнее время я пропускала мимо сердца рассказы о гибели древних племен в котлах вражды. Меня интересовала только Любовь. Горячее неистовое чувство, однажды пробудившись, сжигает душу дотла.

(здесь не смогла разобрать)

(Дальше тоже не понятно, с угла отломился кусочек пергамента)

Какая прекрасная смерть!

Это была уже моя история. Я сумела втиснуть между стертыми знаками неизвестного автора несколько своих, так, что самый зоркий глаз не отличил бы их от остальных.