На борцовском ковре Роланд Таггарт ощущает себя не человеком, а зверем. Есть что-то животное в том, как струится адреналин в крови, как щекочет ноздри едкий запах чистящего средства, как после схватки зудит кожа от холодного пота. Всё это воодушевляет. Он чувствует себя живым.

Роланд неотрывно смотрит в глаза противника, пытаясь обнаружить признаки слабости, но не находит ни одного в этих алых с пурпурными крапинками радужках. Пигментные инъекции цветах школы Континентел-Хай сейчас последний крик моды среди однокашников Роланда. Как будто крови из ссадин недостаточно. Роланд всегда издевался над фанатами, разукрашивающими себе лицо. Сегодня трибуны спортзала ломятся от этой публики — все кричат, размахивают помпонами; от их воплей у него даже в наушниках звенит. Но голоса его матери среди них нет. Впрочем, плевать. Похоже, что в последнее время её прельщает только один вид развлечений — ссоры с отчимом Роланда.

Роланду говорили, что он пытается прыгнуть выше головы, вызывая на поединок суперзвезду их школы, борца, претендующего на участие в чемпионате штата. Конечно, если он побьёт Зейна Дурбина, то займёт его место в команде, но для Роланда это означает гораздо больше. Это означает всеобщее уважение. Это означает власть.

Звучит свисток, и Зейн протягивает руку для пожатия. Он замечает на предплечье Роланда татуировку в виде акулы и высокомерно ухмыляется:

— Милая рыбка.

Роланд пропускает укол мимо ушей, сердечно улыбается и крепко пожимает Зейну руку. Поединок начинается. Роланд первым делает попытку захвата, намереваясь применить замок — свой коронный приём. Используя грубую силу, он стискивает торс Зейна, сдавливает его позвоночник, принуждает соперника выгнуться назад и в конечном итоге упасть на ковёр. Роланд налегает на него всем весом и давит вниз. Но не тут-то было: соперник резко наклоняется вперёд и освобождается от захвата. А Роланд уже думал, что победа у него в кармане.

Роланд ругает себя — не столько за то, что дал Зейну ускользнуть, сколько за то, что потерял контроль. Он отбрасывает эту мысль, возвращается в стойку и принимается методично кружить вокруг соперника. Ступает влево, принуждая Зейна перенести вес на правую сторону. Двигаясь в точно рассчитанном, почти гипнотизирующем ритме, Роланд чувствует, как снова обретает контроль над поединком. И тут он внезапно одним плавным движением приседает и делает рывок, обрушиваясь на Зейна. Но тот с лёгкостью уворачивается, и Роланд едва не падает. Похоже, будто с каждой порцией энергии, покидающей Роланда, Зейн набирается силы, и теперь уже он вальсирует вокруг, дразня и терзая соперника.

В глазах Зейна насмешка — точно так же смотрит на Роланда отчим после очередной стычки с его матерью. Мать рыдает на холодном полу кухни, а отчим и Роланд стоят лицом к лицу в дверном проёме. Отчим смотрит на пасынка сверху вниз и в глазах его тот же тошнотный блеск наслаждения. Они словно кричат: «Ты мой, и ничего ты с этим не сделаешь!»

В ушах Роланда звенит. Может, это рёв зрителей на трибунах, а может, шумит кровь в его голове, потому что в следующее мгновение на него накатывает волна неконтролируемых эмоций. Та не поддающаяся определению сила, которая сжимает его пальцы в кулаки. Которая заставляет его смотреть в глаза противника чуть дольше необходимого. Которая втягивает его в противоборство. Слишком знакомые чувства.

Он по-бычьи бросается вперёд, более агрессивный, чем обычно. Но Зейн сохраняет спокойствие. Одним грациозным движением он уклоняется вправо и сцепляет руки на поясе Роланда, а затем откидывается назад, используя инерцию соперника против него же самого. Роланд чувствует, как его ноги отрываются от пола. Он знает, что за этим последует, но помешать уже не в силах. Он понимает, что бой проигран, ещё до того, как его тело ударяется о ковёр.

И тогда в его голове вспыхивает детское воспоминание. Раздираемый эмоциями, он стоит на кромке пирса, готовясь прыгнуть. Смотрит вниз, охваченный чувством безнадёжности и беспомощности. И дело даже не в том, что падать слишком высоко. Роланд точно знает, что произойдёт, когда его тело ударится о воду.

Сегодня Роланду предстоит «отрастить пару яиц», как выразился отчим, устремив взгляд куда-то за горизонт. Ну да, многие дети прыгают с причала, но Роланду всего восемь, и он боится высоты. Его бабушка вышла на пенсию и переселилась в Южную Калифорнию, объяснив переезд желанием поменять удушливый зной сухопутного Индианаполиса на более мягкий и деликатный зной у моря. А день на пляже — единственная возможность для Роланда и его младшей сестры хоть ненадолго спастись от родителей, от их пьянства. К несчастью, набравшись, отчим всегда затевает что-нибудь для «закалки характера» пасынка. Вот почему сейчас Роланд оказался на предполагаемом «пороге возмужания», иначе говоря, на причале Сент-Клемент. Отчим из тех мужиков, которые предпочитают бросаться в омут с головой. В данном случае — бросать туда других, что придаёт поговорке новый смысл.

Отчим переносит Роланда через перила и ставит на узкий выступ с другой стороны.

— Видишь? Все так делают, — заплетающимся языком говорит он. До него не доходит, что исповедуемые им ценности идут вразрез с ценностями любого разумного родителя.

У отчима репутация человека несдержанного. Роланд чует в его дыхании не только запах пива.

— Ты прыгнешь — я прыгну тоже. Идёт? — Мужик сжимает пальцы на шее пасынка, отчего мальчик напрягается ещё больше. — Честное слово!

Роланд по-прежнему в ужасе цепляется за шаткие перила.

— Давай, прыгай! — командует отчим. Его ногти глубже врезаются в плечо мальчика. Больно! Роланд плачет. Ветер смахивает слёзы с его лица. Вот бы вместе с ними улетел и его страх — далеко-далеко, в какой-то другой мир! Но хватка отчима удерживает его в реальности. Люди на пляже уже начинают обращать внимание на разыгрывающуюся сцену, отчего горе-папаша бесится всё сильнее. Он отдирает пальцы мальчишки от перил, и всхлипы Роланда переходят в вопли.

А отчим жарко дышит ему в ухо:

— Я твой отец. Ты должен мне доверять!

Но Роланд не доверяет, и ему прекрасно известно, что этот мужик не его отец. И поэтому мальчик цепляется за перила, пропустив их под локтями, держится изо всех сил, но отчим намного сильнее. Он отдирает пасынка от перил, приподнимает и швыряет в воду.

Устрашающе долгое падение. Удар. Роланд даже чувствует облегчение — он покорился судьбе. Сейчас он утонет, и всё кончится. Но тут он выныривает, хватая ртом воздух. Убеждается, что всё ещё жив. Вспоминает, что умеет плавать, и начинает яростно молотить руками и ногами холодную воду. Он ожидает всплеска, означающего, что отчим выполнил своё обещание: «Я прыгну тоже». Но красноречивого звука нет как нет. Роланд задирает голову и только тогда видит почему: отчим застыл на краю причала, уцепившись за перила — явно пытается набраться храбрости для прыжка. Подаётся вперёд, словно бросая вызов самому себе, но, похоже, страх так велик, что он не может с ним справиться. Он не прыгнул, как обещал. Не прыгнул, и так никогда и не прыгнет.

В прошлом году школьный психолог предложил направить агрессивную энергию Роланда в конструктивное русло — пусть, мол, формирует свою личность, вместо того чтобы лупить всех подряд. Теперь ему надо на третьем уроке положить на лопатки того всезнайку с мышиной мордочкой, и если он окажется достаточно убедительным, то получит отличную оценку. Со времени школьных соревнований прошло две недели — достаточно, чтобы все забыли, как Роланд проиграл Зейну. Достаточно для всех, кроме самого Роланда. Тренировки в младшей команде постоянно напоминают ему о поражении, но он держит себя в руках. В глубине души он знает, что просто выжидает нужный момент, чтобы сделать следующий ход.

В школе Роланд пользуется популярностью, но не потому что всем нравится, а потому что у остальных кишка тонка ему противоречить. Их компашка человек в десять постоянно тусит на Бугре — не слишком остроумное название для большого возвышения на газоне посреди кампуса. Дружки Роланда — отпетые хулиганы, радужки у них окрашены в алый, а тела расписаны татуировками, как дорожные развязки — граффити. Как будто чем меньше ты походишь на человеческое существо, тем меньше опасность, что тебя расплетут. Народ в школе шутит: если юнокопам потребуется выполнить план по расплётам, им всего-то и нужно будет что добраться до Бугра, а там — приходи и бери. Такие шутки не слишком беспокоят Роланда — даже если бы они были правдивы, он пойдёт на расплетение последним из компашки. Он не так уж часто дерётся, а зачем, если вокруг полно народу, готового с удовольствием делать за тебя грязную работу? Его считают главарём шайки и уважают за справедливость, а самое главное, он опасно умён, и все это знают.

Он замечает Зейна издалека по именной толстовке в цветах школы. Каждая складочка форменной одёжки выставляет напоказ абсолютные достоинства её владельца. Золотой американский мальчик: спортсмен, отличник, лидер дискуссионного клуба и, наверное, самый популярный парень в школе. В этом году он даже стал королём школьного бала. Впрочем, это достижение интересует Роланда меньше всего.

Конечно, Роланд наблюдал за Зейном со дня злополучного матча, но сегодня он замечает кое-что новенькое. Враг, похоже, весь на нервах. А значит, уязвим. И только подобравшись поближе, Роланд узнаёт причину: Зейн ссорится с подружкой, Валери Миллс — девушкой, с которой Роланд встречался пару лет назад. Зейн ходит туда-сюда, обвиняющее указывая на собеседницу пальцем. В конце концов Валери уносится прочь, вокруг глаз у неё черно от потёкшей туши.

Для всех остальных эта небольшая размолвка — всего лишь повод для сплетен, но Роланд видит в ней нечто значительно большее. Возможность. Не отомстить, но взять то, что по праву принадлежит ему. Роланд наблюдает с вершины своего холма. Глаза его сияют — теперь он точно знает, что нужно делать.

Считается, что на человека влияют наследственность и социальная среда, однако Роланд чувствует себя рабом семейной обстановки, а половина его наследственности для него загадка, поскольку он никогда не видел своего отца. Уравнение его жизни для него неполно, хотя в глазах всего остального мира его семья, возможно, и выглядит сравнительно нормальной.

Роланд терпеть не может, когда люди ошибочно предполагают, что его отчим и есть его биологический отец. Однако некая его часть любит притворяться, что это так, а другая его часть проклинает первую за лицемерие.

Этим летом семья Таггарт снова приезжает в Калифорнию. Отношения между родичами ухудшились. Из-за отчима Роланд с сестрой вынуждены сидеть на пляже в майках. Пару-другую припухлостей и царапин ещё можно как-то оправдать, но сейчас дело дошло до того, что даже Роланд не в состоянии придумать ложь, объясняющую все их шрамы.

Теперь Роланд с сестрой чаще, чем раньше, стараются выбираться из дома. А сегодня что-то приводит Роланда к причалу. Он не был здесь с того дня, как отчим бросил его в воду, то есть три года. Он точно помнит место, где это произошло. Чудно, но он с трудом заставляет себя посмотреть вниз — с того случая он ещё больше боится высоты. Они с отчимом никогда не вспоминали тот день. Роланд никому не рассказывал эту историю. Но она преследует его. Настолько неотступно, что снова приводит к причалу. На сей раз с ним сестра.

Роланд поворачивается к ней:

— А слабо тебе прыгнуть?

Та мотает головой и отступает подальше от брата.

— Да ладно, все прыгают!

— Слишком высоко. И я плохо плаваю.

— Я прыгну за тобой. — Роланд заглядывает ей в глаза. — Честное слово.

Сестра пытается отойти от него подальше, но он на два года старше и намного сильнее. Она кричит, когда Роланд хватает её, но людей поблизости нет, никто не может вмешаться.

— Это не так уж страшно, вот увидишь.

Он приподнимает сестру и одним плавным движением перебрасывает через перила.

А потом, ещё не услышав, как она ударяется о воду, закрывает глаза, собирает всю свою храбрость и прыгает, как обещал.

Он падает рядом с сестрой, и та хватает его за шею, держась изо всех сил.

— Видишь, даже не больно, правда?

Роланд помогает ей доплыть до берега. И хотя их мать, видевшая всю сцену, закатывает им истерику, хотя отчим стегает пасынка ремнём за то, что тот устроил сестре такую же встряску, Роланд чувствует себя прекрасно. Ему необходимо было знать, кто он, и что ещё важнее — кем он не является. Он прыгнул. Сдержал обещание. И впервые каждый удар ремня ощущается менее болезненно, чем предыдущий.

Вечером Роланд находит машину Валери, что совсем несложно — автомобиль облеплен стикерами, демонстрирующими активную жизненную позицию хозяйки и её способность к состраданию: «ГРАЖДАНЕ ПРОТИВ РАСПЛЕТЕНИЯ», «КОАЛИЦИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ» и всё такое прочее. Спрятавшись за рядами машин на школьной парковке, Роланд наблюдает, как Валери прощается с подругами после тренировки чирлидерш. Он подкрадывается ближе, укрываясь за джипами и пикапами. Валери садится в свою машину и тянет на себя ручку двери, но её останавливает Роланд. Она смотрит на помешавшую ей руку и видит вытатуированную акулу прежде, чем видит её носителя. Девчонка точно знает, кто рядом с ней.

Роланд деликатно тянет дверь на себя и смотрит на свою бывшую сверху вниз.

— Привет, Валери. Кажется, у тебя выдался тяжёлый день.

Она захвачена врасплох. Немного заикается. Отлично — это даёт ему преимущество.

— Что ты здесь делаешь?

Не отвечая сразу на вопрос, Роланд опускается на корточки и заглядывает ей в лицо.

— Я видел, что ты плакала. Просто хотел проверить, всё ли в порядке.

Он берёт её за руку и улыбается во весь рот. Валери неловко отстраняется, и Роланд понимает, что контролирует ситуацию. Затем делает следующий просчитанный шаг.

— Не знаю… Мне вроде как хочется тебя… защитить. Не знаю, к чему бы это.

Роланд встречался с Валери достаточно долго и знает: одними лишь задушевными разговорами её не пронять. И бывшая реагирует предсказуемо прохладно:

— А ни к чему. Это ты меня бросил. Забыл?

Её ответ мог бы пробудить некие чувства, если бы Роланд это допустил, но он держит себя в руках. Пропускает комментарий мимо ушей. Приблизив губы к ее уху, шепчет чуть слышно, зная, что она чувствует жар его дыхания, энергию его слов:

— Я по многому скучаю. По нашим поцелуям. По тем ощущениям.

Она неловко поводит плечами, но не останавливает соблазнителя. Он мягко прикасается к её щеке.

— Я хочу это вернуть. Наверно, я сумасшедший?

Валери в его власти — зачарованная, загипнотизированная его притворной уязвимостью. Его рука скользит по её шее, пальцы обхватывают затылок с первобытной силой.

Внезапно она приходит в себя и отталкивает его руку. Он позволяет. Ненадолго.

— Роланд, прости, но я теперь с Зейном, и это не изменится, чего бы тебе там ни хотелось.

Она хватается за ручку двери, собираясь её закрыть, по Роланд её останавливает.

— Перебираешь парней, да? И сколько бойфрендов тебе понадобится, чтобы заменить все запчасти того, которого ты позволила расплести?

Удар ниже пояса, но он необходим. Об этом никто не говорит, по крайней мере, с Валери, но все знают. Жалкий неудачник, с которым она якшалась в промежутке между Роландом и Зейном. Как там его звали? Роланд не может вспомнить. Так оно со всеми расплётами.

Валери, должно быть, сейчас ненавидит собеседника, но и не рискнёт посмотреть ему в глаза. Потому что для Роланда очевидно: она сама никогда не узнает ответ на этот вопрос. Как не узнает, повлияла ли она каким-то образом на решение родителей того парня подписать ордер на расплетение. Именно эту кнопку Роланд намеревался использовать как детонатор. И Валери взрывается. Она изо всех сил сражается, пытаясь закрыть дверь, но Роланд ей не позволяет.

— Иди к чёрту! — взвизгивает она, но Роланд ещё не закончил.

Положив руку ей на затылок, он притягивает её голову к себе и насильно целует. Она борется, но противник сильнее. Валери царапается, отчаянно бьёт кулачками, да что толку? И тогда она прикусывает зубами нижнюю губу Роланда. Он пытается её оттолкнуть, но она не сдаётся до тех пор, пока противнику не становится по-настоящему больно. До тех пор, пока не начинает сочиться кровь.

Наконец Роланд избавляется от неё и хмыкает. Стирает кровь с губ, наслаждаясь моментом, и дарит Валери кровавую улыбку.

— А знаешь что? Совсем не так хорошо, как мне помнилось.

Девчонка захлопывает дверь, заводит машину и сваливает.

Чувствуя прилив энергии, Роланд делает выдох. Его нижняя губа начинает опухать. Он оглядывается по сторонам и отмечает подружек Валери, которые видели всю сцену. Их трое, если быть точным. Роланд внутренне улыбается, поскольку именно такое количество свидетелей кажется ему подходящим.

Размер океанской волны определяется не по её фронтальной части, а по подошве, отчего возникает иллюзия, что волна больше, чем она есть на самом деле. Но в этот момент Роланд измеряет накатывающий на него вал не в футах или дюймах, а в единицах страха.

Он больше не боится высоты, не страшится прыгнуть с пирса. Это препятствие он преодолел. И теперь сам создаёт себе новые, более сложные.

Прижав в груди буги-борд[2], Роланд принимает мгновенное решение и ныряет, приготовившись к удару. Падает вниз и через мгновение выскакивает на поверхность. Ну что же, не так страшно, как он думал. Не так страшно, как могло быть. Он чувствует облегчение. Роланд меряет взглядом следующую волну — жуткая, но он справится и с ней. Несмотря на убийственную свою сущность, устрашающая стена воды прекрасна — её пронизывают солнечные лучи, на пенной груди пляшут искорки.

Роланду следовало догадаться, что надвигается шторм — все признаки были налицо. Но наш герой слишком упрям, уже приняв решение, он не собирается отступать. Сегодня день, когда он катается на больших волнах на своём буги-борде. А после сегодняшнего скандала между матерью и отчимом единственное место, куда Роланд может отправиться, чтобы выплеснуть агрессию, это море.

— Там ещё одна! — кричит с причала сестра. Его личный телохранитель, хотя о том, чтобы прыгнуть, она и не думает. Она сделала это только один раз. Впрочем, на самом деле она не прыгала.

Роланд сосредотачивается на следующей волне — эта больше всех предыдущих. «Наверное, футов десять», — думает он. Собирается с силами и очертя голову бросается вперёд. Океанский отлив тянет его на дно и треплет как тряпичную куклу. Буги-борд отлетает в сторону, Роланд чувствует, как доска натягивает шнур, прикреплённый к его запястью. Выбравшись на поверхность, он слышит звон в ушах — отдалённый нарастающий визг. Но только взглянув в сторону причала, Роланд выясняет, что это вопит его сестра, лихорадочно показывая на что-то в воде. Роланд чувствует прилив адреналина. Он притягивает к себе буги-борд и вглядывается в воду. Но его ослепляют солнечные лучи, отражающиеся от поверхности. Он впадает в панику, пытается разобраться в окружающей обстановке, понять, почему сестра вдруг впала в истерику. Но осознаёт причину лишь в тот момент, когда что-то крупное задевает его ногу…

Тренировки борцов проводятся в начале учебного дня, и Роланд знает, что Зейн обязательно там будет. И знает, что слухи нарастают по экспоненте. Поэтому он специально опаздывает на тренировку на десять минут, когда остальные уже в сборе — чтобы наверняка собрать как можно больше свидетелей.

Роланд открывает дверь в спортзал и оглядывает помещение. Как обычно, борцы уже делают растяжки, расположившись рядами на матах. Он осторожно входит, сканируя лица своих собратьев по команде, однако Зейна среди них нет. Так же, как и тренера.

Без предупреждения кто-то сильно толкает его в бок, отчего он падает и скользит по мату. Не нужно даже поднимать голову, чтобы уяснить, кто тому причиной.

Над ним возвышается Зейн, в чьих красных глазах плещется ярость — больше чем когда бы то ни было.

— Не лезь к Валери! — рычит он.

Роланд рефлекторно вскакивает, собираясь наброситься на врага. Сжимает кулаки, закипая гневом… Но это слишком знакомое чувство напоминает ему о том дне, когда их взгляды замкнулись друг на друге. Дне, когда Роланд позволил эмоциям завладеть собой. Дне, когда его оторвали от земли и швырнули на лопатки. А сейчас он должен сохранить самообладание. И вместо того чтобы кинуться в драку, он заставляет себя разжать кулаки и отвечает спокойно:

— Понятия не имею, о чём ты.

Видимо, это не та реакция, которой добивался Зейн. Он толкает Роланда ещё сильнее и рявкает:

— Не ври!

Роланд, не сдавая позиций, снова делает шаг вперёд. Он знает: Зейн подбивает его на драку, ждёт ответного взрыва. К этому моменту остальные члены команды уже начинают собираться вокруг спорящих, окружая их со всех сторон, нагнетая давление, как в скороварке. Роланд использует это, чтобы продолжить игру.

Он с честным видом качает головой.

— О чём ты, чёрт возьми?

Уже доведённый до крайности Зейн не покупается на его представление. Он наносит хук правой Роланду в челюсть, и прежде чем его соперник успевает среагировать, остальные борцы бросаются их разнимать.

Зейн отталкивает всех, не отрывая взгляда от Роланда.

— Тебя расплетут, вот увидишь! — рычит он.

Члены команды держат Роланда, но он не сопротивляется, оставаясь спокойным. Он улыбается, угрозы врага скатываются с него как с гуся вода. Он касается пальцами губ, с некоторым удивлением смотрит на кровь.

Тренер Пратт распахивает дверь и бросается к толпе в центре зала.

— Что здесь происходит? — требовательно вопрошает он.

Зейн пытается объяснить, но он слишком возбуждён, чтобы связно формулировать, и Роланд решает ответить за него.

— Мы боролись, — говорит он спокойно.

Зейн захвачен врасплох.

— Мы боролись и слегка перестарались, — продолжает Роланд.

Тренер смотрит на распухшую губу Роланда, потом на всё ещё стиснутые кулаки Зейна.

— Вот как отправлю тебя на скамейку запасных до следующих соревнований!

Но Роланд становится на защиту Зейна.

— Нет, не надо. Всё в порядке. Просто немного не поняли друг друга.

Тренер Пратт поворачивается к Зейну

— Это правда?

Тот кивает. Собственно, у него нет выбора. И хотя Пратт не вполне поверил, полученного объяснения ему достаточно, чтобы закрыть глаза на драку. В потасовках между борцами нет ничего необычного.

Как ни в чём не бывало Роланд молча устраивается на мате и начинает привычные растяжки. Хотя всё пошло не совсем так, как он планировал, это всего лишь первый раунд. Конечно, многим нравится болеть за аутсайдеров, но становиться на сторону жертвы — это вообще в природе человека. И Роланд ухмыляется окровавленными губами, потому что это его игра, и он в ней ведёт.

Роланд испуганно всматривается в воду. Хищник видится ему в любой тени, слышится в любом всплеске. Он пытается убедить себя, что это рыба, может быть, даже морской котик. С другой стороны, в этом случае сестра не раскричалась бы. Пловец яростно сражается с течением, прижимаясь к доске. Над головой набухают тёмные тучи, причал затягивается туманом. Роланд решает, что лучше грести по течению, которое вынесет его к ближайшему утёсу — в этом его шанс выжить. Но силы уже на исходе. Руки становятся тяжелее с каждым взмахом. И хотя он движется по течению, чем больше он гребёт, тем дальше он от земли.

Крутившаяся рядом тварь уплыла. Должна была уплыть. Единственный хищник теперь — море.

Роланд чувствует, как на него падает тень от волны. Он сжимает веки и крепче вцепляется в доску, позволяя морю пожрать себя. Он мечется в чреве океана, пока тот не изрыгает его обратно на поверхность.

Роланд собирается с силами перед встречей с новой волной, но та не приходит. Вместо неё повисает звенящая тишина. Пловца трясёт, но это лишь последствия адреналинового всплеска. И когда Роланд наконец открывает глаза, вокруг всё спокойно. Он пользуется моментом, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Он один. Почти стемнело. Причала не видно. Куда бы пловец ни бросил взгляд — всё вокруг скрыто в синем тумане, словно застряло в бесконечности, где сливаются небо и океан.

Роланд кричит, но вряд ли кто-то услышит — его унесло слишком далеко. Он пытается грести. Но руки слишком слабы, вода кажется вязкой, как желе. Все его слёзы, все его крики проглатывает неблагодарное море.

А потом что-то ударяется снизу о его доску.

Роланд начинает задыхаться, сердце ускоряет свой бег. Он чувствует, что вода под ним пульсирует. Волнообразное движение становится всё более интенсивным. Давление нарастает, и наконец страшная сила взрывается, подбрасывая Роланда в воздух и выдёргивая из его рук доску.

Всю тренировку Роланд исподтишка наблюдает за Зейном и лишь во время последнего перерыва предпринимает следующий шаг. Валери с подругами на трибуне ждёт, когда её бойфренд закончит тренировку. Идеальный момент для наступления. Роланд находит взглядом противника, устроившегося на жёстком деревянном полу у края мата, преодолевает море из борцов и становится над ним.

Зейн отводит от губ бутылку с водой и презрительно кривится.

— Чего тебе?

— Я хочу уладить наши разногласия, — спокойно, с полным самообладанием отвечает Роланд.

— Напрашиваешься на очередной фингал? — продолжает глумиться Зейн.

— Нет, хочу разобраться как мужчина с мужчиной. На ковре… — Роланд решает не тянуть резину. — Предлагаю матч-реванш.

Зейн просто лучится высокомерием.

— Один раз я тебя уже побил.

И отворачивается — пусть враг корчится от боли.

— Если ты победишь, я оставлю её в покое.

Это задевает Зейна за живое. Он рычит через плечо:

— Ты и так будешь держаться от неё подальше, без всяких матчей.

Зная, что все взгляды устремлены на него, Роланд решается на следующий рискованный, но просчитанный шаг.

— А что если нет?

В глазах Зейна вспыхивает ярость, и он стремительно оборачивается.

— Вот теперь и поговорим, — хмыкает Роланд.

Он знает, что Зейну хотелось бы разобраться с этим раз и навсегда, тем более, что за ними наблюдает Валери. Однако, оглядевшись вокруг, враг осознаёт, что загнан в угол и не может снова начать драку на глазах у всех. Он недоверчиво качает головой.

— Я не врубаюсь, Таггарт, чего ты хочешь?

— Если выиграю я, то займу твоё место в команде, — отвечает тот.

Зейн смеётся, но Роланд знает: его бравада фальшива, и в конце концов суперзвезда не сможет отвергнуть вызов, особенно на глазах у Валери. Заглотив приманку, противник застёгивает защитный шлем.

— Ну тогда готовься, я снова тебя размажу.

Роланд ощеривается окровавленной улыбкой. Становится в позицию и начинает кружить вокруг соперника, подходя всё ближе к жертве, готовый в любой момент нанести удар.

Акула бросается в атаку и промахивается, но только потому, что задевает край доски, отломив от неё кусок. Теперь зверюга нарезает круги, её стальной плавник рассекает воду на некотором расстоянии от жертвы. Роланда несёт на скалы. Вцепившись в остатки своего буги-борда, он молотит ногами воду. Из ноги, задетой акулой, течёт кровь. Он думает о сестре — может, она побежала за помощью? Об отчиме — наверняка прямо в этот момент он избивает их мать. О своих криках, которые уносит и пожирает ветер.

Когда Роланд наконец добирается до скал, его трясёт. Он лихорадочно выискивает на каменной стене выступы или трещины, по которым мог бы подняться, но на гладком скользком утёсе зацепиться практически не за что. Роланду удаётся встать на доску и подтянуться вверх, но волна смывает его со скалы и бросает в воду.

Хищник приближается. Тугой узел затягивается в животе жертвы.

Тёмная туша вкрадчиво струится под водой, ужасающая в своём молчании.

Роланд вцепляется окровавленными пальцами в едва заметные трещины.

Хищник ударяется об остатки буги-борда и размалывает его на куски.

Роланд зажмуривается, мечтая открыть глаза и проснуться в своей постели — вот бы это был всего лишь сон! Но реальность стремительно настигает.

Акула снова проходит мимо, задев его боком.

Роланд ощупывает скалу, впиваясь израненными пальцами в камень. И в этот раз ему удаётся подтянуться, почти выбраться из воды.

Акула приближается в последний раз, её бросок ещё быстрее, чем раньше. Роланд хватается за выступ, тот отламывается, и жертва летит вниз с камнем в руке.

Сердце Роланда падает даже не в пятки — оно, кажется, проваливается к самому дну океана, утягивая его за собой. Может быть, так оно и лучше? Эта мысль заставляет его желать смерти. И вдруг он обнаруживает, что его до краёв заливает ненависть. Он ненавидит океан, сыгравший с ним злую шутку. Он ненавидит утёс, подставивший ему подножку. Он ненавидит акулу. Но больше всего он ненавидит себя за то, что оказался слабаком.

И тут что-то начинает расти внутри него, некая не поддающаяся описанию сила — мощный всплеск энергии, какого он никогда не испытывал прежде. Пальцы Роланда сжимаются в кулак, стискивая камень.

И, молниеносно приняв решение, через мгновение после удара о воду, пловец отталкивается от скалы, сжимая камень так, что тот впивается в его кожу. Но боль не имеет значения, потому что в этот момент Роланд контролирует ситуацию. Съешь ты или съедят тебя. И теперь Роланд стал хищником. Ещё секунда — и вот он смотрит в глаза чудовища, тёмные-тёмные, чернее, чем сама бесконечность

Всё происходит очень быстро.

…Внезапно резкая боль охватывает его лодыжку…

…его тащит в глубину, в бездну…

…Он тонет в собственном головокружении…

…Колотит, пинает, бьёт изо всех сил…

…Всаживает камень в бездушный глаз…

… Вонзает его всё глубже и глубже…

… Пока наконец…

…хищник не отпускает его…

Зейн по-бычьи бросается вперёд. Роланд грациозно ускользает. Зейн обхватывает его ноги, и Роланд, нырнув, берёт голову противника в замок. Тот пытается вывернуться, но Роланд держит крепко, более того, сжимает ещё сильнее, не давая Зейну вдохнуть. Лицо противника багровеет, начинают выступать вены по мере того, как кровь приливает к голове. Зейн пытается поймать ртом воздух, но соперник ничего ему не оставил. Ещё мгновение — и Зейн потеряет сознание, но тут Роланд отпускает его.

Теперь жаждой крови одержим Зейн. Он пытается сражаться, но тело подводит его — движения неуклюжи и замедленны. Бьёт соперника в лицо. Бьёт ещё раз, но Роланд терпит, поскольку знает: с каждым ударом враг теряет силы. За ними следят все в зале. Роланд приседает, обхватывает ноги противника — крепче, чем это делал Зейн, поднимает его на плечо и одним разрушительным движением бросает вниз, за край ковра. Он отчётливо слышит звук ломающейся кости, когда Зейн приземляется на деревянный пол.

Зейн кричит от боли, этот оглушительный вопль отдаётся в барабанных перепонках Роланда. Враг конвульсивно выгибает спину, перекатывается, и в этот момент Роланд видит его сломанную руку — страшно вытянутую, заломленную назад под жутким противоестественным углом.

Роланд поднимается. Насытившийся, как никогда бодрый и живой, чувствуя пульсацию адреналина в крови, глядя, как бьётся и вопит его враг. Несколько секунд — и вокруг образуется толпа. Тут все: тренеры, борцы, зрители.

Тренер Пратт бросает взгляд на Роланда, но тот заговаривает первым:

— Он снова меня ударил. Вы сами видели, он первым ко мне полез. Это была самозащита.

И, как предполагалось, товарищи по команде подтверждают его слова.

Помощник тренера спешит оказать первую помощь, какая в его силах. Зейн стискивает зубы, глаза его наполняются слезами. Тренер Пратт в волнении снуёт взад-вперёд, и когда до него доходит весь ужас случившегося — его лучший борец, звезда команды, выведен из строя! — он закрывает лицо руками и трясёт головой.

— На пересадку руки уйдёт не один месяц…

Валери бросается к Зейну. Поднимает глаза на Роланда и кричит в истерике:

— Что ты наделал, урод?!

Роланд остаётся невозмутим. Стирает кровь с предплечья, демонстрируя татуировку-акулу, встречается взглядом с Валери и ухмыляется:

— Я победил.

И поворачивается к ней спиной, улыбаясь про себя. Теперь он знает, что он непревзойдённый хищник. Он — акула.

Ордер на расплетение не стал для Джоба Мэрина неожиданностью.

Джоб не чувствует гнева, лишь смирение. В голове крутится вечная песня отца: «Жизнь, сынок, — это не даровая поездка. Нужно платить за билет». Отец смотрит на мир с позиций теории Дарвина: борись, чтобы получить своё, а Джоб в его глазах где-то среди динозавров. И что совсем не улучшает ситуацию — брат и сестра безумно успешны: благодаря достижениям в баскетболе Грег получит стипендию, а Бриттани одна из лучших студенток в колледже Уэлсли.

Джоб — их полная противоположность. Оценки в школе удручающие, никаких наград и кубков, нет даже заслуживающих упоминания друзей. Он именно такой сын, какого не хотелось бы его отцу — пассивный, не стремящийся к успеху, ничем не интересующийся, без хобби и увлечений. В общем, ордера следовало ожидать.

Когда на пороге их дома появляются юнокопы, Джоб даже не пытается сопротивляться. Он чувствует лишь усталость, изнеможение и безысходность.

— Подтвердите вслух, что вы и есть Джоб Эндрю Мэрин, — говорит один из копов. Тот, что с дёргающейся бровью.

Джоб кивает.

— Я сказал, вслух.

— Да, это я.

Дёргающаяся Бровь достаёт карточку и читает по ней:

— Джоб Эндрю Мэрин, подписав этот ордер, ваши родители и/или законные опекуны подвергают вас ретроспективной терминации, задним числом датируемой шестым днём после зачатия, что делает вас… — бубнит он стандартный текст, но Джоб не слушает. Он смотрит на родителей, неуклюже топчущихся в прихожей их современного дома: уверенный в собственной правоте папа и нерешительная мама. Сестра в колледже, брат на соревнованиях, так что в свидетелях только предки. Джоб даже рад, что брат и сестра не видят этот унылый спектакль.

Наконец Дёргающаяся Бровь завершает:

— … все права гражданина с этого момента официально и перманентно отзываются.

Падает неловкая тишина. Мама делает движение вперёд, словно собираясь обнять сына, но отец хватает её за локоть, покачивая головой. У юнокопа дёргается бровь.

— Ну что ж, если это всё, то мы пойдём. Спасибо за сотрудничество.

— Да, — отвечает отец.

Джоба запихивают в фургон, который отвозит его к автобусу, загруженному дюжиной таких же подростков — оцепеневших и апатичных, едва ли понимающих, как они здесь оказались. Их везут в заготовительный лагерь «Лесной Дар» на северо-востоке Пенсильвании рядом с городом Уилкс-Барром — в обширное поместье, огороженное металлической сеткой. Тут пахнет розами и можжевельником, деревья и кусты пострижены в форме разнообразных лесных животных. Новеньких отводят в зону ожидания и усаживают в алфавитном порядке за длинными столами, словно для некоего теста.

— Джоб Мэрин, — выкликает кто-то довольно скоро. Его ведут по коридору с ковровой дорожкой и заводят в комнату с надписью «Смотровая».

— Доброе утро, Джоб, — приветствует его мужчина в лабораторном халате, улыбаясь, но руку для пожатия не протягивая. На приколотой к его груди табличке значится: «Др. Дружес», и Джоб мысленно пририсовывает «кий», чтобы получилось «Др. Дружеский».

Его усаживают на смотровой стол, покрытый листом хрусткой стерильной бумаги. Очень похоже на визит к врачу, если только врач не планирует вытащить из тебя органы и раздать их малышне, как леденцы на палочке.

— Это не больно, — говорит дружеский доктор, затягивает бицепс Джоба резиновой лентой и берёт образец крови. Ставит пробирку в карман и велит: — Подожди здесь.

И надолго исчезает.

Джоб нервно оглядывается по сторонам. Через окно виднеется лагерный стадион, где подростки играют в софтбол, занимаются силовой гимнастикой и тяжёлой атлетикой. Задорная музыка, слышная даже через двойное окно, изливается из висящих на столбах громкоговорителей. Джоб задумывается, удастся ли ему хоть когда-нибудь натренироваться до такой степени, чтобы соответствовать здешним требованиям. Вообще-то к спортивным упражнениям он не готов.

Наконец доктор Дружеский возвращается в сопровождении дюжего санитара и медсестры, несущей поднос с медицинскими инструментами. Особенно бросаются в глаза два шприца: один маленький, второй неприятно огромный.

— Обычная биопсия, — говорит доктор. — Только чтобы подтвердить результаты анализа крови. — Он берёт первый шприц и поясняет: — Анестетик. От него ты почувствуешь лишь лёгкий укол.

Вообще-то укол оказывается совсем не лёгким, но не это беспокоит Джоба. А то, что, взяв второй шприц, дружеский доктор не говорит ничего. Видимо потому, что будет очень и очень больно.

Санитар крепко держит «пациента», чтобы тот не дёрнулся.

— Это быстро, — успокаивает здоровяк.

Игла входит в тело, Джоб кривится, стараясь не завопить, хотя боль невыносимая. Интересно, насколько сильнее она бы была без анестетика.

По крайней мере, санитар не соврал. Иглу вынимают. Боль начинает стихать. Джоба отпускают.

— Ты прям стойкий оловянный солдатик, — подбадривает санитар.

Извинившись, доктор удаляется, неся в руке пробирку с ярлычком «Мэрин, Дж.». Подчинённые следуют за ним, оставляя Джоба в одиночестве.

Через двадцать минут доктор Дружеский возвращается. Улыбка его кажется вымученной.

— Боюсь, тебя нельзя расплести, — говорит он с искренним огорчением. — Некоторое количество претендентов просто не соответствуют требованиям. Пожалуйста, не делай из этого вывод, что ты совсем ничего не стоишь.

— Но почему? — спрашивает Джоб. — Что вы нашли?

Доктор отвечает с извиняющейся улыбкой:

— Не я должен тебе это сказать. Подожди здесь, за тобой скоро придут.

Дверь за ним закрывается, и Джоб снова остаётся один. Он смотрит в окно, наблюдая, как остальные готовятся к процедуре, для него недоступной. Потому что он не годится даже для того, чтобы его демонтировать.

— Хит, у нас ещё один парень.

Хит Кальдерон вздыхает. Он сидит в офисе пожарного депо Сентрейлии — вернее, того, что когда-то было пожарным депо. Теперь Сентрейлия — город-призрак. Он был заброшен после того, как в угольных шахтах под городом вспыхнул подземный пожар, распространяя ядовитый газ через многочисленные скважины[4]. Сентрейлия была обречена — здесь стало опасно жить. Штат Пенсильвания вынес приговор — и целые семьи сорвались с насиженных мест, оставив за спиной пейзаж, омрачённый руинами.

«Отличное место, где могут спрятаться беглецы, потому что всем плевать, что здесь происходит».

— И кто он? — спрашивает Хит.

Его амбициозный помощник по имени Себастиан сверяется с записной книжкой.

— Джоб Как-то-там, четырнадцати лет. Болен. Его вышвырнули из списка на расплетение, поскольку его органы не подходят даже для жатвы. Мы нашли его в многопрофильной больнице Уилкс-Барра.

— Как вы протащили его мимо охраны?

— А там никого и не было. Зачем охранять бесполезное существо?

Хит кивает.

— Отлично сработано, Себастиан. Думаю, мы можем его использовать.

Помощник расцветает радостной улыбкой. «Парень душу вкладывает в свою работу», — думает Хит. Даже в такую работу: выслеживать расплётов, близких к естественному финалу своей жизни, и приводить в этот глухой укромный угол. У Хита есть план, как использовать этих несчастных, но он не решается обсуждать его ни с кем, кроме помощников, которым доверяет больше остальных. Даже Анисса не знает.

«Такова цена лидерства», — кисло напоминает он себе. Ему очень нравится Анисса, и он хотел бы поделиться с ней. Она самая умная из всех знакомых ему беглецов. К тому же хорошенькая. Но план Хита — секрет, нельзя посвящать в него слишком много людей. Анисса — вместе с остальными — очень скоро всё узнает…

… потому что он близок к тому, чтобы нанести юновластям ответный удар — с той стороны, откуда они никак не ждут.

— Ногу ты не потеряешь, — говорит Анисса Бренту Линчу, окидывая опытным взглядом его рану ниже колена. — Отёк спал, температура снизилась, цвет кожи гораздо лучше. Антибиотики делают своё дело.

— Спасибо, Анисса, — говорит Брент, отводя от глаз прядь длинных волос. Три дня он был прикован к постели на этой ферме в душной комнате, на заплесневелом матрасе, который, впрочем, свою задачу выполняет. Анисса проследила, чтобы пациент получил чистые простыни, свежую воду и правильные лекарства с чёрного рынка. Всё это было необходимо после заражения грязным транк-дротиком.

«Идиоты, сами же портящие свой урожай», — думает Анисса, добавляя этот пункт к списку того, что она ненавидит в юновластях.

Она улыбается, перевязывая рану.

— Чемпионом по бегу тебе не стать, Брент, но у тебя хотя бы будет выбор между «ходить» и «не ходить». — И добавляет как можно более строго: — Если ты не станешь торопиться и перенапрягаться. Дай телу время восстановиться. Иначе толку от тебя будет мало.

Брент кивает, ероша волосы.

— Понял. Как здорово, что ты здесь оказалась и помогла мне. Ты, типа, раньше училась на врача?

— Переняла у папы, — отвечает она.

— Он был врачом?

— Нет. — Аниса улыбается своим воспоминаниям. — Пожарным.

C того момента как команда беглых расплётов вытащила его из больницы, Джобу спится менее спокойно, чем прежде. Он благодарен своим спасителям за безопасную гавань в Сентрейлии, но не знает, как их отблагодарить, если бы даже мог. Силы вытекают из него с каждым днём, больной чувствует себя как автомобиль, который вот-вот отправят на свалку, а уровень бензина приближается к нулевой отметке. Ему известно, что он умирает, что осталось несколько недель, да и то если повезёт. Впрочем, об этом он старается не думать. Он понятия не имеет, зачем его выдернули из больницы Уилкс-Барра и приволокли в этот покинутый, изгаженный край.

Они ничего от него не ждут. Как и в больнице, его регулярно кормят — тем, что удалось украсть или обменять у дальних соседей, а в остальное время бросают одного в пустой комнатушке с потрескавшимися стенами и заколоченными окнами. Но атмосфера здесь совсем не такая, как в больнице. Там им занимались по обязанности, он был никому не нужен. А здесь его явно ценят по причинам, о которых он не догадывается…

…пока ему не наносит визит Хит Кальдерон, вожак этой команды.

Хит харизматичен, при первой встрече же с ним Джоб догадался, кто здесь главный. Это видно по тому, с какой уверенностью он держится. Жесты, движения говорят о его лидерстве ещё до того, как он открывает рот.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает вожак.

— Как солнце на закате, — бормочет Джоб.

Хит придвигает стул, чтобы взглянуть собеседнику в лицо.

— Я в курсе, что ты не здоров. Чёрт, я в курсе, что ты умираешь! — Он качает головой. — Наверное, твои родители этого не знали. Или не хотели знать. Некоторые люди рады закрыть глаза на то, с чем не хотят иметь дела. Проще подписать ордер, чем возиться с мерзкой неизлечимой болезнью.

— Папа твердил, что я слабак, — говорит Джоб.

— Он неправ. У тебя медицинские проблемы. На самом деле, ты относишься к особой группе — юновласти называют вас нечистыми. Мы постоянно ищем таких людей.

— Зачем?

Хит улыбается.

— Хочешь принять участие в одном по-настоящему важном деле?

Может показаться странным, но Анисса Прюитт чувствует себя как дома в этом выморочном городе. Она посоветовала Хиту выбрать для лагеря Сентрейлию — всеми забытую и редко посещаемую. Здесь разит отчаянием, но это место — их единственная надежда на выживание, безопасная гавань, словно вторящая их яростной борьбе. Анисса постоянно размышляет о горящем сердце Сентрейлии — о шахтном пожаре, всё ещё бушующем под их ногами, о пожаре, который нельзя погасить и который, возможно, будет пылать ещё сотню лет.

«Папу это выводило бы из себя», — думает она в тысячный раз.

Она встречается с Хитом на кладбище — месте, которое многие сочли бы слишком мрачным. Но для Аниссы оно обладает особой привлекательностью, как и многое в Сентрейлии, напоминая о том, что она всё ещё жива. Каждая бронзовая табличка, каждый источенный временем надгробный камень рассказывает свою навсегда забытую историю. Интересно, чувствуют ли призраки Сентрейлии жар земли, согревающий их могилы? Это ведь как предварительный показ загробного мира, которого они предпочли бы избежать.

— Наслаждаешься видом? — спрашивает подошедший Хит.

— Как обычно. Ты опоздал.

— Занят был, — отвечает он уклончиво.

Анисса пожимает плечами. Их ежедневные совместные прогулки превратились в ритуал, хотя её спутник часто опаздывает и не объясняет причины. Вообще-то в их отношениях нет ничего романтического, но ей нравится его общество, хотя он немногословен и вечно что-то скрывает. Хит полон тайн — черта одновременно раздражающая и до странного привлекательная.

Они бредут по Локуст-авеню, главной улице Сентрейлии, где обжилось большинство беглых. Растения пробиваются сквозь трещины в асфальте, опутывают старые заржавленные машины. Дома не подлежат восстановлению, во многих невозможно жить, некоторые разрушены до фундамента. Пахнет серой, как от гнилых яиц — это газ просачивается из горящей шахты. Мало кому это место показалось бы прекрасным, но таковы ощущения Аниссы. В конце концов, это их фамильная черта — обретать надежду в сердце катастрофы и нырять в неё очертя голову.

— Снова думаешь о своём отце, да?

Анисса улыбается. Хит видит её насквозь с первой их встречи.

— Потому что он был пожарным?

— Потому что он был хорошим пожарным. Он никогда не сдавался, каким бы страшным ни казалось препятствие. Он входил в горящее здание так, словно прогуливался по парку. Он говорил, что огню его не победить.

— Даже такому, как здесь?

Она улыбается шире.

— Однажды папа сказал, что ему хотелось бы подойти ко входу в шахту Сентрейлии, набрать в грудь побольше воздуха и задуть огонь, как свечки на торте. И почти можно было поверить, что у него получилось бы. Он был как Поль Баньян[5] среди пожарных.

— Но в конце концов огонь его победил.

Анисса смотрит в сторону. Чаще всего она благодарна Хиту за прямоту, но не любит, когда ей напоминают о дне, когда умер отец. Это случилось много лет назад — около десяти, но воспоминание по-прежнему тяготит её.

Мартин Прюитт погиб на посту во время пожара четвёртого уровня сложности в зерновом элеваторе Харрисбурга. Он вошёл в горящее здание, одетый в специальный управляемый компьютером жарозащитный костюм. Человеку в таком костюме комфортно и прохладно, даже если температура снаружи зашкаливает. Но главное преимущество этого чуда техники, вдохновлённое технологиями расплетения, заключалось в том, что костюм мог при необходимости ампутировать повреждённые конечности.

Отец застрял в горящем подвале, костюм рекомендовал отсечь конечности одну за другой, чтобы сберечь драгоценный кислород. Это дало бы папе время до прихода спасателей, и как пожарный он получил бы донорские конечности в обход всех очередей. Но он отказался, зная, что эти части тела могли принадлежать проблемному подростку, которого принудительно расплели.

— Папа мог бы жить, — с горечью произносит Анисса. — Но он не хотел конечности расплётов. Он хотел спасать жизни, а не использовать чужие для собственного спасения.

Наступает неловкая пауза. Ворон пристраивается на стене сгоревшего здания и наклоняет голову, глядя на пару. Анисса размышляет о том, что происходит в голове у Хита, когда он, к её удивлению, произносит с искренним сочувствием:

— Должно быть, ты его очень сильно любила, Анисса.

Та кивает.

— Он меня тоже любил. Уверена, он и представить себе не мог, что я попаду к приёмным родителям, которые подпишут ордер на расплетение.

— Тупые эгоисты, — комментирует Хит. — В том-то и беда расплетения: дело не в проблемных детях, а в проблемных взрослых. — Он сплёвывает на тротуар. — Твой отец был выше этого.

— За что и заплатил.

Хит внимательно смотрит на неё, словно что-то прикидывает, решает, насколько может ей доверять, взвешивает «за» и «против» на невидимых весах. Наконец, понизив голос, хотя поблизости нет никого, кто мог мы подслушать, заявляет:

— Возможно нам удастся всё изменить.

— О чём ты?

— Идём, я покажу.

Хит знает, что опасно посвящать Аниссу в свой план, но он больше не может от неё скрывать. Ему нужно, чтобы она была в курсе. Он ведёт подругу в пожарное депо, они поднимаются на верхний этаж в помещения для команды, которые Хит превратил в полноценную лабораторию для медицинских исследований. Это самая современное помещение в городе — с передвижным генератором, центрифугой, автоклавом для стерилизации и мощным микроскопом для исследования образцов. Всё это похищено из фирмы в Ланкастере, занимающейся производством медицинского оборудования, во время налёта, устроенного Себастианом и группой добровольцев. Лаборатория усыпана предметными стёклами, колбами и пипетками под кучей торопливо исписанных блокнотов.

— Здесь всё и происходит, — сообщает Хит, взгромождаясь на лабораторный стул.

— И что происходит?

— Изменения. Реальные изменения. — Он указывает жестом на другой стул. — Это не так уж просто провернуть. Хлопатели ничего не добились своими взрывами. Грубая сила не работает, мы должны победить этих людей в их же игре.

— И как?

Их прерывают чьи-то шаги на лестнице. Появляется Джоб, мертвенно бледный, задыхающийся после подъёма. Он выглядит как старик, втиснутый в мальчишечье тело.

— Это Джоб, — представляет Хит. — Он нам помогает.

— Пока да, — слабо отвечает тот.

— И мы благодарны. То, что ты здесь делаешь, спасёт больше людей, чем можно вообразить. — Хит достаёт из шкафчика длинный шприц и предлагает Джобу лечь на смотровой стол. Анисса наверняка не захочет на это смотреть, но она обязана — только так она сможет понять. — Джоб, повернись, пожалуйста, набок, я возьму свежий образец.

Тощий парнишка выполняет просьбу, и Хит вводит длинную иглу в нижний отдел спины. Джоб морщится, но не издаёт ни звука. Вожак вытягивает немного жидкости, извлекает иглу, впрыскивает в чашку Петри вязкий материал, который образует желтоватую лужицу. Жидкое золото, по мнению Хита.

— Взгляни, — предлагает он, устанавливая образец под микроскопом и отодвигается, чтобы Анисса могла посмотреть в окуляр.

— И что я вижу?

— Суть в том, чего ты не видишь, — отвечает Хит, радуясь шансу поделиться своими секретами. Возможно, это ошибка — подвергать опасности всю их миссию ради желания произвести впечатление на девчонку, которая ему нравится. Но он уверен, она встанет на его сторону, как только осознает всю масштабность его замысла.

— У Джоба рак, — режет он начистоту. — В почках, лёгких, селезёнке и поджелудочной. Метастазы по всему телу. Ты должна была бы увидеть в этом образце онко-маркеры, например, фетопротеин и микроглобулин. Но ты не видишь.

— Почему?

— Потому что мы создали маскировочное вещество, кровяные энзимы, которые создают иллюзию, что химия тела нормальная. Стандартные методы выявления рака не сработают. Что значит, доктора оценят Джоба и множество других расплётов как здоровых. И сами не будут знать, что извлекают поражённые раком органы.

Анисса отшатывается.

— И как это поможет нам?

— Любой человек, получивший такой орган, будет приговорён. И это потопит всю программу, разве не понимаешь? Никому не нужен орган расплёта, если его безопасность не гарантирована.

— Но это же убийство!

Хит знает, что она права, но его уверенности это не отменяет.

— Мы убьём нескольких, чтобы спасти многих.

Она чувствует себя так, будто её предали, и ощущение такое же сильное, как в тот день, когда ей сказали, что её расплетут. Но сейчас это не просто личное предательство, это измена всему, что делает их лучше расплетателей. Всему, что делает их людьми.

— Да ты из ума выжил? — кричит она, но даже если и выжил, это случилось явно до их знакомства. Речь идёт не о каком-то спонтанном плане. Всё было продумано, посчитано заранее, возможно, ушли месяцы. Всё это варилось, бурлило в голове Хита, как то адское пламя, что бьётся сейчас под их ногами.

Только теперь Анисса поворачивается к рядам полок за своей спиной. Множество чашек Петри, в которых выращивается бог знает что. Хит превратил лабораторию в кипящий котёл биологического оружия.

— У нас есть бактериальные инфекции, рак, вирусы — и все маркеры скрыты, — заявляет он, гордый своими достижениями. — Мор нападёт на тех, кто получает органы расплётов, и мир наконец поймёт, какой ужас это расплетение!

Анисса взрывается гневом. Не успев себя остановить, она взмахивает рукой над ближайшей полкой и стряхивает на пол чашки, расплёскивая их гнилое содержимое. Посуда разбивается о пол, и один осколок попадает ей на руку, между двумя пальцами образуется глубокий болезненный порез.

Кровь хлещет на исследовательские записи Хита, растекаясь алым пятном Роршаха.

— Анисса, подожди!

Он пытается её остановить, но она вырывается и бросается прочь из лаборатории, круша пятками хрустящее стекло.

Именно Анисса предложила пожарное депо как место для штаба. Отчего она чувствует себя ещё ужаснее теперь, когда знает, в каких целях его использует Хит.

Когда-то депо было для Сентрейлии символом выживания. Несмотря на эвакуацию, несколько самых несгибаемых жителей упёрлись, отказались уезжать и остались в своих домах наблюдать, как город превращается в дым у них на глазах. Остановили свою деятельность силы правопорядка, разрушались дороги, перестала приходить почта и — последнее оскорбление — был аннулирован почтовый индекс.

Пожарное депо продержалось дольше всех.

Анисса не знает, когда его окончательно закрыли, в последний раз запечатав огромную рулонную дверь. Но прежде чем это случилось, какой-то предприимчивый чиновник выпросил, позаимствовал или украл работающий костюм, вроде того, в котором погиб отец Аниссы. Который мог бы сохранить ему жизнь, если бы он был менее упрямым или более эгоистичным.

Костюм находится в небольшом алькове главного гаража. Свисает с крюка в стене, словно паря над землёй. Потускневшая надпись гласит: «Использовать с предельной осторожностью».

Сюда Анисса приходит, когда ей хочется побыть одной. А сейчас ей это нужнее, чем когда бы то ни было.

Для неё это место стало святилищем — огромный жёлтый костюм со стеклянным лицевым щитком и тяжёлые армированные ботинки. Суставы широкие и узловатые, каждый снабжён анестетиком и острым скальпелем, готовым отсечь повреждённую ненужную конечность с пугающей расторопностью. Аниссе не нравится об этом думать, потому что смысл работы пожарных в другом. «Недостаточно просто отрезать часть тела. Цель в том, чтобы держать спину прямо и спасать жизни. Хит явно не разделяет это кредо. Его план — ползание на брюхе».

Она успокаивается, глядя на костюм. Представляет, что отец здесь, мудрый и храбрый, поднявшийся над смертью, всегда рядом, как ангел-хранитель. Хотела бы она быть такой же смелой. Или знать, что делать, как всегда знал он, что бы на него ни сваливалось. Ей бы сейчас очень пригодилась хотя бы толика отцовской мудрости.

Анисса вздыхает, массируя руку. Она перевязала рану носовым платком, но та воспалена, чувствительна к прикосновениям и сочится кровью.

— Наверное, ты не хочешь со мной разговаривать, — слышит она сзади голос Хита.

— Уходи, — отвечает она, не оборачиваясь. — Не о чем нам разговаривать.

— Вообще-то есть о чём. — Шагнув, он оказывается перед ней. — План запущен в действие. Мы должны это сделать.

— Не должны.

Он начинает спорить, защищая свою позицию, но довольно быстро осознаёт, что это бесполезно. Тогда он слегка смягчает голос, пробуя зайти с другой стороны:

— Знаешь, почему для меня это важно?

— Мне всё равно, — отвечает она, но уже не так уверенно. Анисса очень мало знает о своём напарнике, несмотря на то, что они довольно много времени провели вместе, несмотря на их безбашенный побег от юновластей и совместное решение основать здесь лагерь. Она часто размышляла об истории Хита, о движущей силе его кампании против расплетения («разживления», как он это называет), и о том, как далеко он может зайти в стремлении к цели. Похоже окно приоткрылось, есть шанс узнать, что он скрывает. — Ладно, рассказывай. Почему для тебя это важно?

— Из-за того, кто я. Вернее, что я собой представляю.

— И кто ты?

— Я не расплёт. Я противоположность расплёту.

Она непонимающе хмурится.

— Продолжай.

— Я родился с больной печенью. Доктора сказали, что проживу я недолго. Когда мне исполнилось пятнадцать, печень отказала окончательно. Я подыхал в больнице, не рассчитывая протянуть и неделю, а у родителей не было денег, чтобы купить донорский орган.

Анисса напрягается, не зная, что последует дальше, но предчувствуя нечто ужасное.

— Они не могли его себе позволить, но был и другой вариант, — продолжает Хит. — Мой брат Брайан был аистёнком, родители не ждали не хотели его, но вырастили с такой же любовью, как и меня. Или я так считал. — Хит делает глубокий вдох, словно собираясь с духом прежде чем продолжить. — Они продали его на чёрном рынке в обмен на новую печень и трансплантацию. Они сказали, что только так могли спасти мою жизнь. Я сказал, что если так, то лучше бы меня не спасали. Я умолял не жертвовать Брайаном, но остановить их не мог. — Он откашливается. — Они не сказали мне, принадлежит ли моя новая печень Брайану. В общем, я сбежал из дому как только выздоровел. Я знал, что должен помогать беглым расплётам, но никогда не был одним из них.

Он умолкает. Анисса колеблется, не зная, что ответить. Она не сомневается в правдивости этой истории, которая объясняет одержимость Хита расплётами. Но это ничего не меняет.

— Теперь я понимаю, — отвечает она не без сочувствия. — Но я никогда не соглашусь с твоим планом.

— Я кое в чём убеждён: люди, получающие эти органы, их не заслуживают. Они паразиты, живущие за счёт чужой плоти. Достался больной орган? Так тебе и надо!

— По-твоему, всё так просто? — резко отвечает она. — Умрёт пара человек, и всё закончится? Обычно бывает не так. Они быстро сообразят, придумают, как лучше проверять органы, а потом выследят источник заражения и придут сюда. Ты ничего не изменишь, вот только очень многих людей схватят, людей, которые тебе доверяли, которых расплетут из-за тебя.

Внезапно кто-то хватает её сзади. Она оборачивается и обнаруживает двух громил, бывших военных бёфов — парочка самых тупых, но и самых послушных приспешников Хита. Она пытается вырваться, но держат её крепко.

— Я привёл их с собой, — сообщает Хит, — на случай, если ты меня не поймёшь.

Он кивает, и Аниссу уводят и запирают в сырой, пахнущей старыми ботинками подсобке. План идёт своим чередом. Из друга Хита она превратилась его пленницу.

А рука болит всё сильнее.

Проходят дни. Заключённую кормят, но посетителей к ней не пускают. Хит держит её в изоляции — видимо, не хочет, чтобы его драгоценный план раскрылся до того времени, когда он будет запущен и остановить его будет уже нельзя. Анисса предполагает, что времени осталось не так уж много, поскольку уровень активности в депо заметно повысился, если судить по шуму за дверью, по приказным крикам и приглушённым разговорам.

— Знаешь, ничего ведь не получится, — взывает она к Себастиану, когда тот открывает дверь, чтобы протолкнуть внутрь тарелку остывших макарон. — Из-за него вас всех убьют.

— Понятия не имею, о чём ты, — отвечает Себастиан, хотя наверняка уж он-то имеет.

— Скажи Хиту, что я больна, мне нужны лекарства. Я поранила руку.

— Надо же, какое несчастье.

Дверь захлопывается. Рана на руке Аниссы действительно выглядит всё хуже, уже багровая, бурые жилки разбегаются от места пореза. Это жуткая, опасная инфекция, попавшая из какой-то чашки Петри в лаборатории Хита. «Вот только этого мне и не хватало», — думает пленница, болезненно разминая пальцы. Ей нужно добраться до Хита, пока не стало слишком поздно.

Но уже поздно.

Дождавшись, когда пустой автобус выедет из пожарного депо, Себастиан делает знак, и группа беглецов, одетых в белое, залезает внутрь. Джоб идёт первым.

— Ни пуха ни пера! — желает им Себастиан.

Все сидящие в автобусе подростки смертельно больны, пересадка здоровых органов их уже не спасла бы. Некоторые согласились на сотрудничество за вознаграждение: деньги для своих семей или какие-то личные обещания. Некоторые идут добровольно, выбрав осмысленную смерть жалкому уходу. Всем ввели разработанные Хитом маскирующие вещества и отправляют теперь в различные заготовительные лагеря на расплетение.

Легенда такая, что они десятины, жертвующие собой на благо общества, типа того. Себастиан заранее подготовил данные, это подтверждающие: записи о рождении, о семьях, личные детали. Но всё это сфабриковано. Правда же в том, что они обрушат медицинский кошмар на всех, кто получит их органы.

— Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. — Себастиан закачивает считать и кивает, сверившись со списком. — Все присутствуют и учтены.

Дверь захлопывается, провожатый хлопает по ней ладонью, желая отбывающим счастливого пути.

— Извините, — произносит кто-то робко. — Вы мне не поможете?

Себастиан оборачивается и видит приближающуюся к депо девочку. Волосы у неё завязаны в хвостики, платье в дырах, рюкзак потрёпан. Грязная, голодная, усталая — наверное, пришла издалека. Себастиан слегка удивлён — как ей удалось пройти на территорию тайного лагеря незамеченной? Почему её никто не остановил? «Надо будет проверить…»

— Пожалуйста, — умоляет она. — Я расплёт, или должна была им стать. Я сбежала, и я слышала, что вы помогаете расплётам. Пожалуйста, помогите.

— Конечно, — отвечает он с улыбкой. — Добро пожаловать.

— Спасибо большое!

Себастиан машет рукой вслед уходящему автобусу, потом поворачивается к девочке с хвостиками.

— Как тебя зовут?

Но узнать её имя ему так и не удаётся. Она разводит руки в стороны, а потому с силой соединяет ладони, полностью меняя ландшафт Сентрейлии.

Взрыв хлопательницы оказывается намного мощнее, чем планировали его авторы. От детонации земля идёт трещинами, в которых собираются лужицы застоявшегося метана, тихо копившегося десятилетиями под почвой отравленного города. В сердце пожарной станции факелом взмётывается пылающий столб ветхозаветного пламени.

Себастиан поджаривается мгновенно. Автобус слетает с дороги, как игрушка, брошенная ребёнком, остов изгибается, шины и окна взрываются от огня. Заброшенные дома рушатся до основания. Горящие осколки летят во всех направлениях, покрывая мусором пространство размером со стадион. С неба дождём сыплются капли сжиженного газа. Дорожный знак с надписью «Добро пожаловать в Сентрейлию» взлетает к облакам и приземляется в четырёх милях от того места, где стоял. Вся растительность, заполонявшая улицы, опалена. Поле битвы.

Уцелевшие обитатели разбегаются кто куда, а преисподняя бушует и цветёт, пожирая город.

В момент взрыва Джоб находится в задней части автобуса. Машину приподнимает и швыряет на бок, все вопят, плавятся стёкла (неужели это происходит не во сне?), весь мир заливает красным, всего на мгновение, как современная версия Дантова ада.

Джоба бросает головой вперёд на заднюю аварийную дверь, и та распахивается под его весом. Он летит снарядом и тяжело падает на мостовую, слыша треск ломающихся костей. Земля обжигает, словно решётка гриля, но мальчик не может вскочить и убежать, потому что сломал ногу или обе ноги. Или позвоночник. Он может только ползти, пытаясь добраться до травы, хотя она тоже горит. Он пойман в кошмаре наяву.

Но даже в самом сердце катастрофы он чувствует потрясение — сюрпризы возможны и для умирающих, его дорога в небытие совершила пугающий поворот.

Хит сказал, что Джоб спасёт больше людей, чем можно вообразить. А на самом деле он не помог никому. Горечь разочарования больнее, чем телесные раны. Его смерть бесполезна, никому не пригодилась. Он так и остался неудачником, каким его всегда считал отец.

И тут он слышит слабый крик:

— Помогите!

Анисса сидит в своей импровизированной камере, когда стена трескается, словно кожура арбуза. Помогает ей чудо — взрывную волну замедляют ряды шкафчиков, которые сминаются, словно сделаны из фольги, но спасают узницу. Она, спотыкаясь, идёт в гараж и едва не испускает дух, когда на неё падает жарозащитный костюм. Прежде чем она успевает выползти из-под костюма, обрушивается лестница, пригвождая Аниссу к земле.

«Меня поймал в ловушку, — осознаёт она, — предмет, который придуман для того, чтобы спасать людей от пожара». Какая жестокая ирония! Что ещё хуже — здание разгорается, гараж уже охвачен пламенем.

Она кричит снова и снова:

— Помогите!

Но на самом деле ответа не ждёт. Если папа чему её и научил, так это тому, что отклик на мольбы приходит редко, чудеса нечасты, и никто не придёт её спасти. Ей остаётся только быть храброй, как он, и ждать конца — наверняка ужасного. Жара становится иссушающей, дышать всё труднее.

И тут она чувствует какое-то движение.

Кто-то приближается к ней, мучительно медленно перелезает через обломки гаражной стены. Анисса прищуривается и узнаёт его: Джоб, жертва рака, последний человек, которого она ожидала бы увидеть в роли спасителя.

— Держись! — бормочет он непонятно кому: то ли себе, то ли Аниссе.

— Ты ранен, — говорит она.

— Ты застряла, — отвечает он.

Он подползает и пытается сдвинуть лестницу, не вставая на ноги, но не может — слишком тяжёлая. Вместе они пытаются вытащить Аниссу: она раскачивается взад-вперёд, а Джоб толкает.

— Почему ты мне помогаешь? — спрашивает пленница, но, взглянув ему в лицо, понимает, что ответ не нужен, она его знает. Спасать самого себя Джобу уже поздно. Но не поздно спасти кого-то другого.

Наконец лестница падает, и Анисса выбирается из-под костюма.

Джоб, лёжа на полу, испускает дрожащий вздох. Смотрит на спасённую им девушку. Глаза его стекленеют, жизнь вытекает из него. И всё же он улыбается.

— Получилось! — бормочет он. — Пригодился.

Последний хрип — и Джоба больше нет.

Охваченная чувством общности, Анисса прикасается к его лицу, закрывает его глаза. Слишком поздно благодарить, слишком поздно прощаться. Но даже если бы она могла, времени у неё нет, нужно шевелиться, подхватить шанс, который дал ей Джоб.

Языки пламени всё ближе. Анисса влезает в костюм, застёгивает, как учил отец, как раз в тот момент, когда земля уходит из-под ног, и Анисса проваливается в океан огня.

Долгое падение — значительно дольше, чем ожидала Анисса. Наконец удар, она распластывается на земле. Раненая рука взрывается болью. Беглянка лежит ничком на грубой неровной поверхности, каменные стены надвигаются, куски жаропрочного строительного раствора летят в яму, в которую она провалилась.

Она неуклюже поднимается на ноги.

Костюм автоматически настраивается под рост и размеры Аниссы, как сшитый на заказ. Включается головная лампа, но почти ничего не видно — только яростная стена горящего газа. «Это не подвал», — понимает спасённая. Она провалилась в глубины шахты, где бушует самый долгий пожар в истории. Пылающий проход шахты змеится куда-то вдаль. Но несмотря на иссушающий жар, в костюме вполне комфортно, спасибо встроенному климат-контролю.

Анисса пытается идти, ковыляя, как младенец. Заражённая рука болит, словно в неё раз за разом вонзают нож.

Помаргивает дисплей на лицевом щитке, и Анисса щурится, пытаясь сосредоточиться. На дисплее отражаются данные, необходимые для выживания: температура снаружи, местоположение, запас кислорода и заряд батареи — выше 80 %, после стольких лет, когда костюмом не пользовались. Если повезёт, этого окажется достаточно, чтобы добраться до безопасного места.

Но будет нелегко.

Температура в шахте 647 градусов по Фаренгейту[6] — хватило бы, чтобы вскипятить пот, если бы он вырвался из системы рециркуляции костюма. Температура в шахте может достигать 1000 градусов, так что Аниссе ещё повезло. Она по-прежнему ничего не видит, кроме извивающихся языков пламени, заполняющих пещеру. Нужно идти по карте, которая проецируется на дисплее.

«Я как папа», — думает она, что совершенно не успокаивает, потому что он умер в таком костюме.

Споткнувшись, она ударяется рукой о стену и вскрикивает от боли. Под ярко-жёлтой перчаткой не видно пальцев, но они явно опухшие и чувствительные. Интересно, разглядят ли это биометрические сканеры костюма?

Разглядели. На дисплее появляется изображение руки и надпись: «Обнаружено заражение. Рекомендована ампутация». Как известно Аниссе, стандартная процедура — обезболить и отсечь повреждённую конечность. Костюм делает это автоматически. Но беглянку это не устраивает.

— В ампутации отказано, — говорит она.

И идёт вперёд, размышляя о том, что произошло наверху. На их лагерь напали, возможно разрушили неизвестные силы — кто-то узнал, где прячутся беглецы, и решил их раздавить. Может, нападавшие каким-то образом проведали о проекте Хита «зарази расплёта»? Может, Себастиан со своими разведчиками вызвали подозрения, когда вербовали кандидатов, привлекли внимание кого-то, кто решил их уничтожить. Или, возможно, среди беглецов был «крот» — человек, которому Хит доверял, а не следовало бы. Всё что известно Аниссе — был сильнейший взрыв, похоже на работу хлопателей. Хотя с чего бы тут затесались хлопатели? Они высококлассные, широко известные террористы, зачем им связываться с тайным лагерем беглых?

Впрочем, какая разница. «Мои друзья погибли, — думает Анисса в отчаянии. — Хит погиб. Я его предупреждала, но нас нашли слишком быстро».

В горле образуется колющий комок печали обо всех, кого поглотила преисподняя. Выживших наверняка хватают и отправляют в ближайший заготовительный лагерь. Но пока не стоит об этом беспокоиться, сейчас главное — не умереть.

Она проверяет показатели. Температура растёт, Анисса движется вниз, а не вверх. На дисплее значится: «Расстояние до выхода 6,3 мили[7]». Хуже, что охлаждающая система костюма начинает давать сбои, постепенно поддаваясь натиску неумолимого жара. Но это ещё не самое страшное.

Беглянку преследуют.

Вот он на дисплее — красный огонёк второго костюма у неё за спиной, неуклонно приближающийся. Анисса пытается ускорить шаг, лоб заливает потом, в руке неустанно пульсирует боль. Она постоянно оглядывается, словно может разглядеть своего преследователя, но он, конечно, невидим — пляшущее пламя скрывает его. Только приборы костюма могут его локализовать.

И вдруг он начинает говорить.

— Анисса, вернись, — слышит она голос в наушниках. Да, отец же ей рассказывал, носители костюмов могут переговариваться на небольших расстояниях через инфразвуковые передатчики. Но настоящий сюрприз заключается в том, чей это голос.

— Я могу тебя защитить, — говорит Хит Кальдерон.

— Оставь меня в покое, — отвечает Анисса.

— Я не позволю тебе умереть. То что ты делаешь — самоубийство. Это ничего не изменит. Возвращайся со мной. Они тебя не тронут.

— Они только что разнесли полгорода, придурок! С чего это они не тронут меня?

— С того, что я заключил сделку. Они берут меня, ты свободна.

— Вот так просто?!

— Совсем не просто. Я отдаю им всё: свои заметки, записи, которые уцелели в пожаре. Теперь никто не сможет их одурачить. Если я и представлял угрозу, она нейтрализована.

Анисса колеблется.

— А в ответ они отпустят меня?

— Мне больше нечего им предложить. Меня-то они точно бы не отпустили. Они только позволили мне спуститься сюда, потому что это равноценно самоубийству. Им плевать, если мы оба тут сгорим, но если я смогу вернуть тебя, хотя бы у тебя появится будущее.

— Недолгое. — Анисса вздрагивает. — Рука заражена, становится всё хуже.

— Отрежь её, — советует он. — Пришьют новую.

Анисса застывает как вкопанная, анализируя услышанное. Вспоминает, как брата Хита продали орган-пиратам, чтобы спасти его — деяние столь отвратительное, что оно изменило жизнь Хита навсегда. Не может быть, чтобы он предал всё, во что верил, только ради спасения беглянки, которая, кажется, не так уж ему и нравилась.

— Ты боишься меня, — говорит она. — Боишься того, что я могу знать.

— Ничего ты не знаешь.

— Ты в этом не уверен — потому что ты не Хит.

Анисса выключает передатчик и толкает себя вперёд сильнее, чем прежде, хотя ей становится всё хуже. Её преследователь, человек, прикидывающийся Хитом, похоже, приближается, однако трудно сказать наверняка. Единственное, в чём она уверена — у притворщика усовершенствованный костюм, умеющий, среди прочего, имитировать голоса.

Хита схватили или, что более вероятно, убили. Они, видимо, ворвались на развалины Сентрейлии и начали хватать беглых расплётов, окружая выживших, как уток в пруду. А потом сообразили, что шахта взорвана и открыта, жарозащитный костюм пропал и кто-то сбежал прямо у них из-под носа в пылающий лабиринт под Сентрейлией. И послали кого-то за ней, чтобы уж точно никто не спасся.

Слова «Обнаружено заражение» словно начинают жить собственной жизнью, пульсируя на дисплее, как навязчивая реклама. Температура снаружи упала до приятных 619 градусов[8].

Ей хочется мчаться бегом, но костюм для этого не создан, и остаётся только идти на максимальной скорости сквозь сюрреалистический пейзаж. Если она замедлит шаг или остановится, преследователь её настигнет. Если она позволит разрастающейся инфекции повлиять на себя, если поддастся слабости, головокружению, ему и ловить её не придётся. Она чувствует, как утекают из неё силы, как распространяются в крови патогены. Мир вокруг приобретает серый оттенок.

— Тебе не сбежать, — слышит она тихий голос.

Не голос Хита, более низкий и хриплый, потому что идущий за ней человек перестал притворяться — теперь он честен до жестокости.

— Я же тебя отключила.

— Я на альтернативной частоте. Мы знаем, что тебя зовут Анисса Прюитт. Хватит убегать, пора тебе остановиться.

— А что, у меня есть другие варианты? Награда для тех, кто сдаётся?

— Безболезненный конец. Шанс жить в разделённом состоянии.

«Ну спасибо!» — думает Анисса, но вслух не говорит ничего. Преследователь, не ожидая ответа, продолжает настаивать.

— Я знаю, тебе больно, Анисса. Знаю, что очень больно, потому что наши костюмы автоматически обмениваются информацией. Сейчас тебе очень плохо, но ты можешь это прекратить. Сдайся, и я настрою подачу анестетика на твоём костюме, чтобы убрать боль. А потом уведу тебя отсюда. Тебя отвезут в заготовительный лагерь, и твои органы дадут жизнь другим людям. Ты будешь жить в них. Разве это не лучше, чем бессмысленное самоубийство?

— Отвали на всех частотах, — отрезает она.

Голос умолкает, оставляя напряжённую тишину. Он всё ещё здесь, красный огонёк на её дисплее, немой, но неумолимый.

Анисса подбадривает себя. Против всех физических законов шахта растягивается и плывёт перед её взором. Тяжёлые ноги поднимаются с трудом, в костюме всё неудобнее. В этом забеге, да ещё и с грузом инфекции, ей не победить, но она не желает сдаваться.

Мелькает мысль: что если отнять руку и покончить с этим? В этом есть резон, потому что так удастся нейтрализовать инфекцию. Ампутация не спасёт её, заражение крови надо будет лечить постепенно, потребуется время. Но хирургическое вмешательство запустит восстановительный процесс в её теле.

Есть только одно «но» — она не может себя заставить.

«Папа так не сделал бы, значит, и я тоже», — думает она, стискивая зубы. Этот костюм был создан для пожарников, готовых с радостью получить органы расплётов. Согласившись на это, она станет соучастником. Есть черта, которую она никогда не переступит, даже если это означает смерть в шахте. Единственное утешение — мёртвой её не разберут на органы. К тому времени, как её труп выволокут отсюда, поживиться будет нечем.

И она продолжает идти. И будет идти дальше, пока не свалится от септического шока. «Здесь я и умру, в огненном тоннеле. Смахивает на проклятие».

И тут её озаряет идея.

Довольно глупая, Анисса ни на что подобное не решилась бы в любых других обстоятельствах. Она сомневается, что у неё хватит смелости и в этих обстоятельствах тоже. Но вариантов всё меньше. Или сдаться и пойти на ампутацию, или это…

Она вскрывает печать на левой перчатке, стягивает армированную ткань, обнажая плоть. Рука болезненно-багровая, липкая от выделений. Горячий воздух бьёт по нервным окончаниям, и Анисса вскрикивает от боли. Но худшее ещё впереди.

— Папа, если у меня не получится, прости, — говорит она.

И прижимает обнажённую ладонь раскалённой стене.

ГОСПОДИ ГОСПОДИ ГОСПОДИ

«Только не падай в обморок, — твердит она себе. — Упадёшь — и больше уже не поднимешься». Но земля под ногами неустойчива, качается и кренится, словно море под кормой корабля, и шок почти неизбежен, потому что О ГОСПОДИ, КАК ЖЕ БОЛЬНО, она и представить такого не могла. Ей хочется свернуться в комок и умереть, страшно хочется, но милосердное поражение — то, что Анисса не может себе позволить и не позволит. Она должна идти дальше.

Кожа на руке опалена, но беглянка старается этого не замечать. Она натягивает перчатку на исковерканную плоть, едва сдерживая крик, потому что боль возобновляется. И не останавливается, пока рука не прикрыта полностью.

На дисплее появляются надписи: «Ожог третьей степени», «Серьёзное повреждение тканей» и снова «Рекомендована ампутация». Но слово «сепсис», мигнув в последний раз, исчезает. «Потому что я его выжгла, как если бы приложила факел к открытой ране». До полного излечения ей ещё далеко, потому что кровь по-прежнему заражена. Но теперь первоначальный источник инфекции удалён, начался процесс заживления. Иммунная система довершит остальное.

— В ампутации отказано, — говорит она.

И делает шаг вперёд. Потом другой. Третий.

Она проходит ещё две мили. Как и преследователь.

Нервные окончания в руке Анисса сожгла, поэтому боль переходит в пульсацию, сильную, но переносимую. Преследователь нагоняет. Она обнаруживает шанс оторваться от него. Чуть впереди нависающий кусок скалы разрезает тоннель надвое как раз в том месте, где он сужается до почти полной непроходимости. Видимо, произошло обрушение, а поддерживающие балки сгорели и не смогли больше нести свою ношу. Какова бы ни была причина, это даёт Аниссе преимущество. Идущий за ней человек крупнее и сильнее, обычно это плюс, но сейчас работает против него — ему никогда не преодолеть это препятствие.

А ей?

Она наклоняется, оценивая размеры лаза, продумывая, как подойти. Сложнее всего не коснуться раскалённых стен — уж в том, что они раскалены до предела, она убедилась на собственном опыте. Температуру воздуха костюм ещё выдерживает, но не справится, если его приложить к почти плавящемуся камню. Она скрючивается и неуклюже придвигается к проходу плечом вперёд. На мгновение теряет равновесие и чуть не падает, но удерживается на ногах. Раненая рука задевает о стену, вызывая взрыв боли, но Анисса прикусывает губу и продолжает движение.

Удалось! Преграда пройдена. Врагу её не догнать.

Спустя какое-то время — Анисса с трудом могла бы определить, какое именно, — она выходит из пылающего ада Сентрейлии в ясный весенний полдень где-то очень далеко от разрушенного лагеря беглецов. Видит дубы с узловатыми ветвями, мягкие заросшие травой холмы, чертополох, расцветший одуванчик. Она стягивает с себя костюм, как пленник сбрасывает оковы, и вдыхает глоток воздуха — чистого, не химического, прохладного воздуха. Пульсирующая боль в раненой руке ненадолго забыта.

Её будут искать, нужно двигаться дальше. У неё масса времени (по крайней мере, она на это надеется), чтобы найти помощь, кого-то, кто очистит и перевяжет её рану и спрячет от юновластей. Многие люди сочувствуют беглым расплётам. Может быть, ей даже удастся выйти сухой из воды.

И тут она слышит за спиной голос:

— Помоги…

Спотыкающаяся фигура выбирается из шахты, срывая с себя сильно повреждённый костюм. Это бёф — Анисса не видела его раньше — светловолосый, коротко остриженный и серьёзно пострадавший. Левая сторона костюма смята и порвана, возможно, потому, что носивший его человек оказался слишком крупным для узкого лаза. Но он всё-таки пробрался. Анисса замечает, что левая рука у него ампутирована костюмом выше локтя.

Бёф валится на землю и застывает.

Она проверяет его пульс. Пока есть. Умнее всего было бы забыть об этом человеке, оставить его умирать, может быть, даже ускорить этот процесс. Соблазн велик. Так будет значительно проще сбежать. Привести к нему помощь — значит привлечь ненужное внимание и рисковать собственной безопасностью. Конечно, есть и окольные пути, например, найти в этой глуши охотника, пусть скажет, что сам обнаружил бёфа, не упоминая Аниссу. Но любая её попытка что-то сделать для раненого снижает её шансы на свободу.

Сбежать или рискнуть, помогая другому?

Анисса улыбается. Она не такая, как люди, которые хотели её расплести. И никогда такой не станет. Она дочь своего отца.

А это значит, что её выбор очевиден.

— Сделай это для него, — произносит женщина голосом тихим, но властным.

Погружённый в глухой серый туман, Лев чувствует её прохладные пальцы на своей шее — она щупает его пульс. В горле пожар, язык словно изжёванная кожаная подмётка, левое запястье ноет, глаза не открываются.

— Ещё не время, ма.

Как и веки, губы тоже не хотят двигаться. Кто это сейчас говорил? Может, один из его братьев? Наверно, Маркус. Нет, голос не его. К тому же в их семье не принято такое фамильярное обращение к матери — «ма».

— Хорошо, — слышит он голос женщины. — Решишь сам, когда он будет готов. Да не забудь свою гитару!

Звук шагов удаляется, и Лев снова соскальзывает в темноту.

Проснувшись в следующий раз, он уже может приоткрыть глаза, но только совсем чуть-чуть. Он один в обширной спальне с ослепительно белыми стенами. Укутан в красное тканое покрывало. Под ним дорогая сатиновая простыня — на таких он когда-то спал в родном доме. Он лежит на низкой кровати, у ножек которой на выложенном плиткой полу разостлана шкура пумы. При виде её Лев вздрагивает. Напротив кровати — бюро из дуба. На нём нет зеркала, чему мальчик сейчас очень рад.

Он с трудом раскрывает глаза пошире и устремляет взгляд на дальнюю стену — за окнами без ставней сгущаются сумерки. Рядом с кроватью тумбочка. На ней — свёрнутый спиралью стетоскоп, и на краткий, но ужасный миг Леву кажется, что его поймали и препроводили в заготовительный лагерь. Отчаяние душит мальчика, и он погружается в туман — тот туман, что царит в его голове, мешая сны с бредом и насмехаясь над временем. Он плывёт сквозь эту пелену, пока вдруг не слышит…

— Когда он проснётся, узнай, как его зовут. — Теперь звучит другой голос. Более глубокий. — Совет не сможет предоставить ему убежище, не зная его имени.

Прохладные пальцы снова касаются его запястья.

— Постараюсь не забыть.

Он чувствует, как женщина наклоняется над ним. Слышит мягкий звук её дыхания. От женщины пахнет шалфеем и древесным дымом. Приятный запах.

— Теперь оставь нас, — говорит она.

Лев ощущает укол в плечо — что это? Дротик с транквилизатором? Нет. Мир перед его глазами расплывается, однако это уже не тот вязкий туман, в котором он пребывал раньше. Это уже больше похоже на нормальный сон.

Внезапно он оказывается во дворе, поблизости в яме валяется покрытый грязью чемоданчик. Видно, как за штакетником к нему осторожно, бочком, подбираются полицейские. Нет, не к нему — их интерес направлен на тощего мальчишку цвета умбры, стоящего с ним рядом. В руках СайФай держит горку драгоценностей — золотых цепочек и блестящих камешков всех цветов и оттенков. Он умоляет мужчину и женщину с кожей цвета сиены, которые стоят, уцепившись друг за друга, и взирают на него в ужасе.

— Пожалуйста, не расплетайте меня! — Голос СайФая хрипит, слова еле слышны за рыданиями. — Пожалуйста, не отдавайте меня на расплетение…

Прохладная рука касается щеки Лева, и воспоминание в один миг улетучивается. Он покинул СайФая несколько дней назад. Он теперь где-то в другом месте.

— Ты в безопасности, дитя, — уверяет его мягкий женский голос. — Открой глаза.

Он подчиняется и видит приятное, улыбающееся лицо. Широкие скулы, чёрные волосы зачёсаны назад, бронзовая кожа… Да она…

— …Притонщица! — выпаливает Лев и чувствует, как краска заливает лицо. — Прошу прощения… я не хотел… оно само выскочило…

Женщина усмехается.

— Старые слова живучи, — говорит она с бесконечным пониманием. — Нас ещё долго называли индейцами, после того как стало ясно, что к Индии мы не имеем никакого отношения. А выражение «коренные американцы», на мой вкус, всегда было каким-то чересчур снисходительным.

— Люди Удачи, — поправляется Лев. Он надеется, что его оскорбительное «притонщица» будет скоро забыто.

— Да, — подтверждает женщина. — Люди Удачи. Конечно, казино давно канули в прошлое, но, полагаю, прозвище было уж слишком громкое, вот и прилипло.

На шее у неё стетоскоп — тот самый, из-за которого он подумал, что угодил в заготовительный лагерь.

— Вы врач?

— Я целительница. И поэтому могу сообщить тебе, что твои раны и порезы заживают, отёк на запястье спадает. Не снимай повязки, пока я не разрешу. Тебе не помешало бы набрать несколько фунтов, но, думаю, с этим проблем не будет, стоит только тебе попробовать, как готовит мой муж.

Лев насторожённо наблюдает, как она присаживается на краешек его кровати и внимательно всматривается в его лицо.

— А вот твоё душевное состояние, дитя, — совсем другой разговор.

Он уходит в себя, и губы целительницы печально поджимаются.

— Целители знают, что выздоровление требует времени, и один человек поправляется быстрее, чем другой. Скажи мне только одну вещь, и я оставлю тебя в покое.

Он застывает в тревоге.

— Что?

— Как тебя зовут?

— Лев Калдер, — говорит он и тут же раскаивается, что не сдержался. С того дня, когда Коннор вытащил его из лимузина, прошло почти три недели, но власти всё ещё ищут его. Одно дело странствовать с СайФаем, но сказать своё настоящее имя доктору… А что если она донесёт на него Инспекции по делам молодежи? Он думает о своих родителях и уготованной ему доле, которую отверг. Неужели он когда-то хотел, чтобы его расплели? Неужели собственные родители заставили его этого хотеть?! Мысль об этом наполняет его злобой, направленной на всё и вся. Он больше не десятина. Он теперь беглец. Значит, надо научиться мыслить как беглец.

— Что ж, Лев, мы подали заявку в Совет племени с просьбой, чтобы тебе разрешили остаться здесь. Тебе совсем не обязательно рассказывать о том, что с тобой произошло — я и так уверена: тебе пришлось несладко. — Её глаза проясняются. — Но мы, Люди Удачи, верим в удачу, верим в то, что каждый заслуживает второго шанса.

Он стоит в дверях и смотрит на спящего мальчика. Гитара на спине нагрелась на солнце, струны всё ещё звенят.

Он ничего не имеет против того, чтобы посидеть здесь, хотя уходить из лесу было жалко. Время, когда он может вторить звукам дрожащих листьев, закручивающихся вихрями столбов пыли и приходящих с гор могучих ветров, для него неоценимо. Есть что-то радостно-успокаивающее в том, чтобы претворять природу в музыку: соединять в аккорды голоса желтоголовых дроздов, луговых собачек и диких кабанов, привносить их в каждую сыгранную им мелодию.

Уил взял с собой в лес остатки пирога с черникой, который испёк папа. Уна принесла немного сушёного лосиного мяса и термос с горячим шоколадом, заправленным корицей. Она присела рядом с Уилом под раскидистым дубом и слушала, как он играет. Правда, она ушла, когда он ещё не закончил, но ничего не поделаешь — настала её очередь убирать в мастерской.

Его гитара всегда грустит, когда с ним нет Уны.

Мальчик-беглец, которого мать Уила взяла в их семью, уже целые сутки как пришёл в себя, но так и не встал с постели — даже поесть не спустился. Папа предложил принести его к столу на руках, но мама возразила, сказав, что мальчику просто нужно больше времени.

— Не стоит так привязываться к беглецам, — сказал ей отец. — Они никогда не остаются надолго, да к тому же вечно так озлоблены, что забывают даже поблагодарить.

Но ма не обращает внимания на его ворчанье. Она взяла мальчика под свою защиту — и точка.

Уилу непонятно, как беглец может спать, когда солнечные лучи бьют ему прямо в лицо и над долиной разносится шум идущих в посёлке строительных работ. Грудь мальчика поднимается и опадает, а ноги подрагивают под одеялом, словно он бежит. Ничего удивительного — скрывающиеся от закона очень хорошо умеют бегать. Иногда Уилу кажется, что это единственное, что они умеют.

Уил убеждён — мальчик обретёт душевный покой. Дикие животные, гремучие змеи, беспризорные подростки — все успокаиваются в его, Уила, присутствии, даже когда гитара просто висит у него за спиной — должно быть, в предвкушении того, что сейчас услышат. Хотя Уил и сам лишь подросток, но душа у него старая и мудрая, как у его деда-сказителя, от которого он унаследовал свой дар.

Но сейчас ему не хочется думать о дедушке.

Пока он раздумывает, какая музыка может достучаться до сердца этого беглеца, мальчик просыпается. Его зрачки сужаются. Серо-голубые глаза фокусируются на стоящем в дверном проёме Уиле.

Тот делает несколько шагов внутрь комнаты и садится на шкуру пумы, затем ловким, привычным движением перехватывает гитару и устраивает на коленях.

— Моё имя Чоуилау, — представляется он. — Но все зовут меня Уил.

Мальчик с опаской смотрит на него.

— Я слышал, как вы разговаривали вчера. Целительница — она твоя мама?

Уил кивает. Мальчику на вид лет тринадцать — на три года младше Уила — но что-то в его глазах светится такое, что можно подумать: ему все сто. У него тоже старая душа, но в отличие от души Уила — именно старая, уставшая и измождённая. Жизнь обошлась с этим беглецом сурово.

— Ничего, если я тут немного поиграю? — спрашивает Уил, стараясь говорить помягче.

Мальчик подозрительно щурится:

— Зачем?

Уил пожимает плечами.

— Мне легче играть, чем говорить.

Мальчик колеблется, покусывает губу.

— Ладно, хорошо.

С ними всегда так. Жизнь, которую ведут беглецы, ломает их дух, внушает им недоверие ко всему миру. Но поскольку они не находят подвоха в игре на гитаре и не замечают, как музыка Уила разрушает барьер, выстроенный ими для защиты от предательства, они сдаются и слушают, как его пальцы ласкают струны; их душевные раны обретают голос в его музыке.

Мать Уила училась на курсах музыкальной терапии при университете Джона Хопкинса, но она подкована только в теории. Уил же почувствовал, что может исцелять музыкой, как только впервые взял в руки гитару — ему подарили инструмент на его третий день рождения. Хотя, конечно, не все беглецы и не все Люди Удачи с больной душой исцеляются. Некоторые уходят слишком далеко за черту. Пока еще слишком рано судить, с какой её стороны окажется этот мальчик.

Уил играет два часа подряд — до тех пор, пока по дому не разносится запах готовящейся еды, а спину не начинает сводить судорога. Беглец сидит на постели — всё это время он не спал и слушал, слушал, обхватив руками согнутые ноги и положив подбородок на колени; глаза его устремлены на покрывало.

Истаивают последние аккорды. Музыка смолкает.

— Пора подзаправиться. — Уил поднимается на ноги и отправляет гитару себе за спину. — Наверно, суп и кукурузный хлеб. Пойдёшь?

Мальчик напоминает ему кролика — так же, как зверёк, он застыл в нерешительности и не знает, что ему делать — бежать или остаться. Уил ждёт. От него, словно круги по воде, расходятся волны покоя. И вот мальчик встаёт с кровати и выпрямляется. Он держится гораздо увереннее, чем Уил ожидал.

— Меня зовут Лев. Я был десятиной.

Уил кивает — спокойно и без осуждения. Возможно, несмотря ни на что, с этим парнишкой всё будет хорошо.

Лев смотрит, как Уил моет посуду после ланча, и всё думает, что же толкнуло его на то, чтобы рассказать этому парню правду о себе — что он был десятиной и сбежал от своего долга. Если выдать слишком много информации, это, чего доброго, может ему повредить. И в этот момент в него летит посудное полотенце, шлёпает по лицу и падает на стол.

— Эй! — Лев вскидывает глаза — неужели Уил за что-то сердится на него? Но нет — у большого словно медведь Уила улыбка плюшевого медвежонка.

— Можешь вытереть тарелки. Встретимся в конце коридора, когда закончишь.

Дома Лев никогда не мыл посуду — это работа для прислуги. К тому же он болен! Больного человека заставляют вытирать тарелки! Однако он без возражений делает, что приказано. Он должен Уилу за концерт. Он никогда прежде не слышал такой гитарной игры, а ведь семья Лева была высококультурной: дети играли на скрипке, а по четвергам все они ходили на концерты симфонической музыки.

Но музыка Уила была совсем иной. Она была… настоящая. Два часа подряд он играл наизусть: немного Баха, Шуберта, Элтона, но больше всего — испанскую гитарную музыку.

Лев опасался, что слишком слаб, что такие насыщенные, сложные вещи в его состоянии будет тяжело слушать, но всё оказалось как раз наоборот. Музыка баюкала его, она, казалось, пела в его синапсах: звуки вздымались, расцветали, кружились в совершенной гармонии с его мыслями.

Лев заканчивает вытирать посуду и вешает полотенце. Он подумывает, не вернуться ли ему в свою комнату, но Уил пробудил в нём слишком сильное любопытство. Лев находит парня в конце коридора — тот закрывает дверь своей спальни и надевает лёгкую куртку. Без своей гитары Уил выглядит каким-то… незаконченным. Очевидно, это ощущает и сам Уил. Его пальцы нерешительно теребят дверную ручку, затем, вздохнув, он снова открывает дверь в свою комнату и выносит оттуда гитару и ещё одну куртку — для Лева.

— Мы куда-то идём? — спрашивает Лев. — Куда?

— Да так, прогуляемся там-сям…

Этот ответ как раз в духе такого парня, как Уил, но Лева он наталкивает на мысль о расплетении. О том, как все части его тела были бы разбросаны там и сям. Лев перебрался через стену резервации в отчаянной надежде обрести убежище. Но что если он слишком слепо доверился слухам?

— А правда, что в резервациях для беглецов безопасно? — спрашивает он. — Правда, что Людей Удачи не отдают на расплетение?

Уил кивает.

— Мы так и не подписали Соглашение о расплетении. Так что не только нас не могут расплести, но и мы не можем пользоваться частями тел расплётов.

Лев задумывается. Ему непонятно, как может существовать общество, в котором никого не разнимают на части.

— Но… откуда же вы берёте органы?

— Природа предоставляет, — несколько загадочно отвечает Уил. — Иногда. — В глубине его глаз проходит какая-то тень. — Пойдём, я покажу тебе резервацию.

Через несколько минут они стоят на открытой площадке и смотрят с довольно значительной высоты вниз, на русло высохшего ручья. На другой стороне лощины тоже возвышаются дома, воздвигнутые прямо на красных камнях крутого склона. Все здания построены под старину, и всё же в них ощущается нечто модерновое. Отделаны они с ювелирной тщательностью. Новейшие технологии на службе у вековых традиций.

— Ты же не боишься высоты? — Уил не ждёт ответа, лишь удостоверяется, что драгоценная гитара хорошо закреплена у него на спине, становится на верёвочную лестницу и лезет вниз, временами съезжая на несколько метров за раз.

Лев сглатывает, однако он нервничает гораздо меньше, чем несколько недель назад. Должно быть, привык — в последнее время он только и знает, что влипает в какие-то опасные истории. Он ждёт, когда Уил достигнет дна лощины, затем стискивает зубы и спускается следом. Это не так-то просто, если левое запястье ещё стянуто ортопедическим браслетом; а каждый раз, когда он бросает взгляд вниз, в животе у него словно что-то переворачивается. И всё же Лев добирается до дна лощины и только тут соображает, почему Уил заставил его это сделать. Первое, что всегда утрачивает беглец — это уверенность в своих силах. Предоставив Леву спуститься самостоятельно, Уил вернул ему чувство собственного достоинства.

Когда Лев поворачивается к Уилу, его ждёт сюрприз: они, оказывается, не одни.

— Лев, это мой дядя Пивани.

Лев осторожно пожимает руку здоровенному мужчине, не сводя глаз с зажатой под его левой подмышкой винтовки, стреляющей дротиками с транквилизатором. Дядин костюм из оленьей кожи довольно сильно потрёпан, сыромятный кожаный ремень, стягивающий волосы, ослаб, и седые космы выбились наружу, так что вид у Пивани диковатый, — но сапоги у него солидной дизайнерской марки, а на руке — дорогие швейцарские часы. Кстати, винтовка с прикладом из чёрного дерева наверняка сделана на заказ.

— Как сегодня поохотился? — спрашивает Уил. По идее, довольно обычный вопрос, но Лев не может не заметить, как напряжённо вглядывается Уил в дядино лицо.

— Обездвижил львицу, но вынужден был отпустить — у неё котята. — Пивани потирает глаза. — Завтра утром уходим в Ущелье Выигрыша. Говорят, там видели самца. Ты пойдёшь с нами на этот раз?

Уил не отвечает, и Лев удивляется, увидев, какой хитрый взгляд бросает дядя на племянника. Лев всегда думал, что все Люди Удачи ходят на охоту, но, по-видимому, это всего лишь миф. Так же, как и всё остальное в его жизни.

Пивани удостаивает взглядом и Лева:

— А ты выглядишь получше, чем тогда, когда я тебя нашёл. Рука как — ничего?

— Ага. Лучше. Спасибо за то, что спасли меня.

Лев не помнит самого спасения. Он вообще мало что помнит, после того, как свалился со стены — кроме острой боли в запястье и того, как лежал на подстилке из листьев и сосновых иголок, уверенный, что пришёл его конец.

Пивани вперяется глазами в гитару Уила.

— Ты собираешься, наконец, пойти в больницу навестить дедушку?

— Скорее всего нет, — отвечает Уил.

Голос мужчины приобретает резкость, становится почти обвиняющим:

— Целители и музыканты не могут выбирать, кого им исцелять. Или чей путь к смерти облегчить. — Он наставляет на Уила палец. — Ты сделаешь это для него, Чоуилау.

Секунду дядя и племянник смотрят друг другу в глаза, затем Пивани отступает на шаг и перебрасывает винтовку в другую руку.

— Скажи дедушке, завтра мы раздобудем для него сердце.

Проговорив это, он церемонным кивком прощается с Левом и поднимается наверх, воспользовавшись, однако, не верёвочной лестницей, а подъёмником, которого Лев не видел, а Уил почёл за лучшее ему не показывать.

Они шагают в посёлок. Лев, привычный к пресным, безликим пригородам, где живут люди цвета сиены, чувствует себя не совсем в своей тарелке среди красных домов на каменном обрыве, белёных коттеджей и тротуаров из великолепного палисандра. Хотя посёлок на первый взгляд кажется довольно непритязательным, Лев прекрасно знает — это лишь внешний слой, а суть — вот она: роскошные автомобили, припаркованные в боковых улочках, золотые таблички на стенах белых коттеджей. Мужчины и женщины одеты в деловые костюмы, на вид традиционные для Людей Удачи, но явно созданные лучшими кутюрье.

— А чем вы занимаетесь?

Уил окидывает его смеющимся взором.

— Ты конкретно о ком? О всех «притонщиках» вообще или о моей семье в частности?

Лев краснеет: неужели целительница рассказала Уилу, как он нечаянно обозвал Людей Удачи этим грубым жаргонным словечком?

— И то, и другое, наверно.

— А что же ты заранее всё не разузнал, до того как перелезть через стену?

— Мне надо было срочно где-то скрыться, некогда было привередничать. Один парень на станции сказал, что ваш народ защищён от расплетения, значит, я тоже буду защищён. Ну, и про то, что вы в курсе всей юридической дребедени, которая для этого требуется.

Уил, пожалев Лева, выкладывает ему сильно сокращённый вариант истории племени.

— Когда мой дедушка был мальчишкой, резервация получила кучу денег. Но не столько от азартных игр, сколько от нескольких тяжб по поводу земель, очистного сооружения и дышащей на ладан ветряной электростанции. Ну и, конечно, от казино, которых нам вовсе не хотелось, но пришлось уступить, когда другие племена насели на нас. — Он неловко передёрнул плечами. — Чистое везение. У нас просто дела пошли лучше, чем у других.

Лев окидывает взглядом улицу, отсвечивающие золотом поребрики…

— Я бы сказал, судя по виду, намного лучше.

— Да уж. — Уил одновременно и горд, и смущён. — Некоторые племена мудро распорядились доходами от игорных заведений, другие растранжирили их впустую. Позже, когда виртуальные казино стали более популярны, чем настоящие, пришёл крах, но такие племена, как наше, прекрасно справились с трудностями. Мы Высокая резервация. Тебе повезло, что ты не попал в какую-нибудь Низкую — там тебя, скорее всего, продали бы орган-пиратам.

Лев, конечно, слыхал о пропасти, отделяющей богатые племена от бедных, но поскольку всё это находилось за пределами его собственного мира, он никогда особенно над этим не задумывался. Может, таким богатым людям ни к чему продавать беглецов. И всё же он не разрешает искре надежды разгореться. Он уже давно понял, что надежда — это роскошь, которую человек вне закона не может себе позволить.

— Одним словом, — продолжает Уил, — моё племя изучило законы и знает, как их использовать. Если уж на то пошло, то мой отец — юрист, так что наша семья довольно зажиточная. Мама заведует педиатрическим отделением в клинике, уважаемая личность в резервации. К нам на лечение привозят детей из богатых племён со всей Северной Америки.

Кажется, в голосе Уила звучит ирония, но Лев стесняется задавать ему дальнейшие вопросы. Мать часто говорила, что разговаривать о деньгах невежливо, особенно если ты не очень близко знаком с человеком. Но с другой стороны, услышав игру Уила, Лев чувствует, что знает этого парня гораздо лучше, чем кое-кого из членов собственной семьи.

Уил останавливается перед маленькой витриной в конце улицы. На резной дубовой табличке значится: «Лютье». Уил дёргает за ручку, но дверь на замке.

— Хм. Хотел познакомить тебя с моей невестой, но она, кажется, ушла на перерыв.

— С невестой?

— Ну да. У нас такие обычаи.

Лев поднимает глаза на табличку над дверью и чувствует себя сущим невеждой.

— А… что такое «лютье»?

— Мастер, изготовляющий струнные инструменты. Уна на обучении у лучшего мастера резервации.

— А что, у вас их много?

— Вообще-то наше племя специализируется на этом.

Уил оглядывается, явно разочарованный, и Лев догадывается, что парень не столько хотел показать ему посёлок, сколько показать его, Лева, своей невесте.

— Ну что, пошли обратно? — спрашивает Уил.

Но Леву надоело сидеть дома, как медведь в берлоге. К тому же, если прошение удовлетворят, резервация может стать его домом. При этой мысли мальчика охватывает странный трепет: радостное ожидание мешается со страхом перед будущим, таким новым и неизвестным. В его прежней жизни не было ничего неизвестного, всё было расписано на годы вперёд, так чтобы ему никогда не нужно было задумываться над выборами и альтернативами. Зато сейчас у него столько альтернатив, что голова кругом.

— Покажи мне ещё что-нибудь. Школы, например. В какой школе я буду учиться?

Уил трясёт головой и смеётся:

— Слушай, да ты и впрямь ничего про нас не знаешь!

Лев не удостаивает его ответом, просто ждёт объяснений.

— Малыши учатся всему, что необходимо, у членов своего рода и старейшин, — объясняет Уил. — Потом, когда выясняется, к чему их влечёт и к чему у них есть способности, они поступают на обучение к мастеру выбранной профессии.

— А это не слишком узко — сосредоточиться лишь на одном и только этому и учиться?

— Мы учимся многому у многих, — возражает Уил, — в отличие от вашего мира, где одни и те же люди учат вас одному и тому же.

Лев кивает, поняв суть его рассуждений.

— И в той, и в другой системе есть как достоинства, так и недостатки.

Лев думает, что Уил сейчас пустится защищать традиции своего племени, но тот говорит:

— Согласен. — И, помолчав, добавляет: — Мне не всегда нравится, как то или иное у нас устроено, но наша система обучения подходит нам как нельзя лучше. После нашей школы многие легко поступают в университет. Мы учимся, потому что хотим учиться, а не потому что так надо. Поэтому мы учимся быстрее. И основательнее.

За спиной Лева раздаётся юный, звонкий голос:

— Чоуилау?

Лев оборачивается и видит троих детей, примерно десяти лет от роду — те стоят, устремив на Уила восхищённые взгляды. Мальчик, который обратился к Уилу — худющий, как стрела, и такой же напряжённый. На его лице умоляющее выражение.

— Что-то не так, Кели? — спрашивает Уил.

— Нет… просто… Старейшина Муна спрашивает — ты нам не поиграешь?

Уил вздыхает, но улыбается, как будто он и раздосадован, и польщён одновременно.

— Старейшина Муна в курсе, что мне не разрешается играть просто так. Только тогда, когда это необходимо.

— Это необходимо. Вот, видишь — Нова, — говорит Кели, указывая на девочку, стоящую рядом с ним, потупив глаза. — С того самого времени, как её отец поменял своего духа-хранителя, её родители ругаются и ругаются.

— Плохо, — выпаливает Нова. — Ма говорит, она выходила замуж за орла, а не за опоссума, но в их офисе все бухгалтеры были опоссумы, кроме па. Ну, вот они сейчас и ругаются.

Лева так и подмывает расхохотаться, но он сдерживается — тут, кажется, дело нешуточное.

— Так может, мне поиграть твоим родителям, а не тебе? — спрашивает Уил.

— Они не станут просить об этом, — отвечает Нова. — Но, может, то, что ты дашь мне, как-нибудь перейдёт на них?

Уил смотрит на Лева и пожимает плечами.

— Только не слишком долго, — соглашается он. — Нашему новому мапи нельзя перевозбуждаться, он только-только оклемался после болезни.

Лев недоумённо смотрит на него.

— «Мапи» означает «упавший с неба». Так мы зовём сбежавших от расплетения: они залезают на стену, а потом прыгают вниз, в резервацию, как будто с неба сваливаются.

Старейшина Муна, женщина с белыми волосами, встречает их у двери в нескольких кварталах от гитарной мастерской. Она обеими руками пожимает ладонь Уила и спрашивает, как дела у его родителей. Лев окидывает взглядом круглое помещение с множеством окон. Карты на стенах и компьютеры на столах делают его похожим на классную комнату, с той только разницей, что все собравшиеся здесь дети — их примерно десяток — заняты каждый своим делом: двое спорят над улиткой на одном из экранов; один мальчик водит пальцем по карте Африки; четверо других репетируют пьесу, судя по всему — «Макбета», если только, конечно, Лев точно помнит уроки английской литературы; остальные играют на полу в какую-то сложную игру с горками камешков.

Старейшина Муна хлопает в ладоши, и все детишки в ту же секунду устремляют на неё взгляды, видят Уила и окружают его. Он прогоняет их, и те табунком несутся в центр зала, распихивают друг друга локтями, в стремлении занять лучшее место на полу. Уил присаживается на табурет, и ребята вразнобой выкрикивают названия своих любимых песен. Но старейшина Муна призывает всех к порядку, подняв вверх ладонь.

— Сегодня дар предназначен Нове. Ей и выбирать.

— Песню вороны и воробья, — произносит Нова, стараясь за торжественным тоном спрятать свою радость.

Песня сильно отличается от того, что Уил играл для Лева. Она бодрая и весёлая. Наверно, и исцеление, которое она приносит — иного рода. Лев закрывает глаза и воображает себя птицей, порхающей среди летней листвы в саду, которому, кажется, нет конца. Музыка возвращает ему, пусть лишь на несколько мгновений, чувство невинного счастья, полностью утраченное Левом за последнее время.

Песня заканчивается, Лев поднимает ладони, чтобы похлопать, но старейшина Муна успевает ему помешать: берёт его руки в свои и качает головой — не надо.

Дети сидят тихо добрых тридцать секунд, заполненных отзвуками музыки Уила. Затем старейшина отпускает их, и они возвращаются к своим играм и урокам.

Она благодарит Уила и, пожелав Леву удачи в его странствии, провожает их.

— Ты просто великолепен, — говорит Лев Уилу, когда они выходят на улицу. — Уверен — за пределами резервации ты бы мог заработать миллионы своей игрой!

— Было бы неплохо, — задумчиво и немного грустно отзывается Уил. — Но мы же оба знаем — этому не бывать.

Лев не понимает, почему Уил грустит. Ведь если тебе не надо заботиться о том, чтобы оставаться в целости и сохранности — о чём тогда печалиться?

— А почему нельзя аплодировать? — спрашивает он. — Неужели люди здесь так боятся хлопателей?

Уил смеётся.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но у нас в резервации хлопателей нет. Хотелось бы думать, что это потому, что наши люди не никогда выходят из себя настолько, чтобы становиться самоубийцами и запускать взрывчатку в свою кровь. Но, наверно, у нас просто другие способы выплеснуть злость. — Он вздыхает, а когда снова заговаривает, в голосе его слышится значительно больше горечи: — Нет, мы не аплодируем просто потому, что у нас это не принято. Аплодисменты — они для обычных музыкантов. У нас же музыкант считается лишь орудием чего-то более высокого. Жаждать аплодисментов — значит показать всем, насколько ты тщеславен.

Он смотрит на свою гитару, поглаживает струны кончиками пальцев, заглядывает в резонансное отверстие, как будто прислушивается к чему-то внутри инструмента.

— Каждую ночь, — заканчивает Уил, — мне снятся овации толпы, и когда я просыпаюсь, меня начинает грызть совесть.

— И напрасно, — успокаивает его Лев. — Там, откуда я, каждый мечтает об овациях, неважно за что. Это нормально.

— Ты готов отправиться домой?

Лев не совсем уверен, что именно имеет в виду его спутник под словом «домой»: в дом, где живёт семья Уила, или в мир за пределами резервации. Впрочем, Лев не готов ни к тому, ни к другому. Он указывает на убегающую вниз дорожку:

— Что там, внизу?

Уил досадливо вздыхает. Настроение у него явно ухудшилось после разговора о поклонении толпы.

— И чего тебе так хочется во всё сунуть свой нос? Может, есть места, от которых лучше держаться подальше!

Лев потупляет взор. Ему обидно, но он старается этого не показать.

Когда он поднимает голову, Уил стоит и с болью смотрит в сторону утёсов на другой стороне посёлка, потом переводит взгляд на тропинку, уходящую вниз.

— Там клиника, — говорит он. — Там работает моя мама.

И тут Лев кое-что припоминает:

— И это там лежит твой дедушка?

Уил молча кивает… и вдруг снимает гитару и прячет её за камень.

— Пошли. Покажу тебе клинику.

Погрузившись в свои мысли, Уил идёт по вымощенной брусчаткой дорожке. Его лицо угрюмо, и Лев больше не пристаёт к нему с расспросами. На него тоже нахлынули воспоминания. Разговор о хлопателях напомнил ему о времени, когда он в последний раз видел Коннора и Рису. Его охватывает чувство вины. Они спасли его, а он, раздираемый между своими прошлым и будущим, предал их. Коннор и Риса притворились, что они хлопатели. Они зааплодировали — торжественно, ритмично, отчего поднялась паника, помогшая им ускользнуть. Вернее, Лев надеется, что они ускользнули. Правда в том, что он понятия не имеет об их дальнейшей судьбе. Вполне может статься, что их уже расплели. То есть они «продолжают жить в состоянии распределённости». Чем больше он об этом думает, тем больше презирает этот эвфемизм.

Дорога огибает посёлок и уводит к широкой расселине межу скал, затем углубляется в лощину, застроенную одноэтажными красивыми зданиями, между которыми зеленеют лужайки.

— Вот это педиатрическое отделение, — кратко объясняет Уил на ходу. Юноша идёт быстро, но Лев успевает заглянуть в окна и открытые дворики в надежде увидеть целительницу. Но там лишь дети и другие целители, мамы Уила среди них нет.

Лев бросает взгляд на своего спутника. Глаза того прикованы к девушке, стоящей на пороге другого корпуса — невысокой, в тунике, украшенной перьями. У девушки тёплые миндалевидные глаза, а на губах — лёгкая улыбка, напомнившая Леву о Рисе. Она стоит в дверях и смотрит на Уила.

Они ещё ничего не сказали, но Лев уже догадывается, что это, должно быть, и есть невеста Уила. Между этими двумя явно угадывается связь, даже ещё более сильная, чем между Уилом и его гитарой. Уил подходит к девушке, и Лев думает, что сейчас они поцелуются, но вместо этого Уил протягивает руку к сплетённой из бисера тесьме, стягивающей волосы девушки, развязывает её и выпускает на свободу сияющий чёрный каскад.

— Вот так-то лучше, — говорит он с едва заметной улыбкой.

— Для мастерской не годится, — возражает она. — Застрянет в циркулярной пиле, и прости-прощай моя голова! Отрежет начисто.

— И станешь ты расплётом! — дразнит её Уил. Она окидывает его сердитым взором — словно ударяет римшот[9], только визуальный. Он смеётся.

— Уна, это Лев. Лев, Уна.

— Привет.

— Приятно познакомиться, Лев. — Она пытается вернуть себе свою тесьму, но поскольку Уил на добрый фут выше неё, ей никак не дотянуться. — Отдай, Гитарный безобразник! — И натренированным движением, словно проделывать это ей не впервой, она подпрыгивает и выдёргивает тесьму из его пальцев. — Ха! — Она подмигивает Леву и говорит: — Возьми на заметку, братишка. Если поведёшься с этим типом — учись высоко подпрыгивать.

Леву невдомёк, почему она зовёт его братишкой, но ему это обращение нравится.

Уна вглядывается в Уила.

— Твой дядя вернулся?

Между ними словно возникает какое-то напряжение. Лев замечает, что на двери этого длинного узкого здания большими буквами вычеканено «Кардиологическое отделение».

— Да, — отвечает Уил. — Ничего не нашёл. Так ты пришла в гости к моему дедушке?

— Кому-то же надо к нему приходить. Он здесь уже несколько недель, и сколько раз ты его навестил?

— Перестань, Уна. Меня дома уже заездили.

— И правильно. Потому что ты этого заслуживаешь.

— Но вот же я, пришёл, что ещё надо?

— А где же тогда твоя гитара?

Лицо Уила болезненно морщится, и Лев смотрит в сторону — ему неловко видеть в глазах парня слёзы.

— Уна, я не могу этого сделать, — произносит Уил. — Он хочет, чтобы я облегчил ему путь в смерть. Я просто не могу этого сделать!

— Да с чего ты взял? Он, может, вовсе не собирается умирать!

Голос Уила становится громче:

— Он ждёт меня, вместо того чтобы ждать сердце!

И хотя Лев толком ничего не понимает, он дёргает Уила за рукав, чтобы привлечь к себе его внимание, и говорит:

— Может быть, он ждёт и того, и другого… Но он согласен и на что-то одно, если второго не будет.

Уил таращит на него глаза, будто впервые видит, а Уна улыбается.

— Хорошо сказано, братишка, — говорит она. — Сдаётся мне, что будь ты одним из нас, твоим духом-хранителем была бы сова.

Лев чувствует, что краснеет.

— Нет, скорее олень, застывший в свете фар[10].

Все вместе они входят в здание, идут в его дальний конец и попадают в просторную круглую комнату, разделённую на четыре открытых отсека. Создаётся впечатление, что это не больница, а спа-центр. Широкие окна в массивных рамах. Стены украшены цветущими растениями, в центре палаты фонтан: водяные брызги падают на медную скульптуру, очень похожую на стилизованный индейский талисман «ловец снов». В каждом отсеке — медицинское оборудование по последнему слову техники, но оно размещено не на виду, не лезет в глаза — чтобы не нарушить удивительный уют этого места.

Из четырёх коек заняты только две. На той, что ближе к двери, лежит молодая женщина — дыхание её неровно, губы с синюшным оттенком. На кровати у дальней стены покоится высокий худой старик. Уил, Лев и Уна медлят на пороге палаты. Но вот Уил набирает полную грудь воздуха и вступает внутрь, вымученно улыбаясь.

Дедушка не спит. Увидев, кто к нему пришёл, он счастливо посмеивается, но смех тут же переходит в кашель.

— Дедушка, это мамин пациент Лев. Лев, это мой дедушка Точо.

— Присаживайтесь, — приглашает Точо. — Когда вы вот так стоите вокруг, у меня возникает чувство, будто я уже умер.

Лев садится на мягкий бархатный стул, но слегка отодвигается назад — его тревожит вид старика, мучнистого цвета кожа, осунувшееся лицо и прерывистое дыхание. Лев ухватывает семейное сходство, и ему несколько не по себе при мысли, что этот слабый, больной человек лет шестьдесят назад, возможно, выглядел почти точь-в-точь так, как сейчас выглядит Уил. Старик умирает. Ему нужно сердце. Это напоминает Леву о его собственном сердце — сейчас оно вполне могло бы быть у кого-нибудь другого. Неужели кто-то умер из-за того, что Лев предпочёл оставить сердце себе? Лев даже чувствует себя немного виноватым, и это его злит.

Уил берёт дедушку за руку.

— Дядя Пивани говорит, что добудет пуму завтра.

— Вечно у него «завтра» да «завтра», — ворчит Точо. — А играть для меня ты, я так думаю, тоже собираешься завтра?

Уил неохотно кивает. Лев замечает — парень избегает встречаться с дедом глазами.

— При мне сегодня нет гитары. Но завтра — да, сыграю.

Точо наставляет на Уила палец.

— И чтобы никаких разговоров про то, чтобы сменить моего духа-хранителя на свинью. — Он широко улыбается. — Ни за что!

Лев смотрит на Уила.

— Свинью?

— Отец Новы — не единственный, поменявший своего духа-хранителя. Моему папе постоянно приходится писать в Совет племени заявления от имени разных людей с просьбой сменить духа-хранителя на какого-нибудь более… практичного. Обычное явление, ничего особенного.

На лице Точо появляется упрямое выражение.

— А для меня очень даже особенное. Пума сама выбрала меня. — Он поворачивается к Леву. — Мой внук считает, что я должен сменить духа-хранителя на свинью, так чтобы я получил новое сердце быстро и без проблем. Что скажешь?

Уил бросает на Лева запрещающий взгляд, а вот Уна кивает мальчику, без слов разрешая ему высказать своё мнение. Впрочем, какое у него может быть своё мнение?

— Для меня это всё так ново… — говорит он. — Я вряд ли бы вообще согласился на какой-нибудь животный орган… Но, сэр, я думаю, если ваш выбор помогает вам сохранить достоинство, то вы поступаете правильно.

Уил вперяется в него с таким гневом, что Лев тушуется.

— Но с другой стороны, если свиное сердце годится, то почему бы и нет? Если я ем свиные отбивные, как я могу запретить вам использовать свиное сердце?

Старик вновь смеётся и вновь смех переходит в кашель.

— Э-э… может, я лучше подожду на улице… — Лев приподнимается со стула, готовый вылететь в дверь, но Уна удерживает его:

— Не вздумай. Мнение постороннего очень ценно. Ты не находишь, Уил?

Уил отвечает не сразу.

— Мы можем многое узнать от посторонних, точно так же как и они могут многое почерпнуть от нас. И если из-за древней традиции твоя жизнь заканчивается до времени, то зачем нужна такая традиция? — Он поворачивается к Леву, ещё раз делая его третейским судьёй: — Пум в резервации осталось маловато, Лев. Зато свиней, мустангов и овец — сколько угодно. Не вижу смысла в том, чтобы настаивать на органе от собственного духа-хранителя. Простая логика подсказывает: выбери другое животное. Разве не должен разум побеждать косность?

Лев понятия не имеет, что ответить. И тут он вдруг соображает, что, пожалуй, сможет выкрутиться из щекотливой ситуации.

— Нет, — говорит он. — В игре, основанной на чистом везении, всегда побеждает казино.

Мгновение молчания… а потом Уна вскидывает голову и заливается смехом:

— Ну говорила же — он сова!

Точо сердито смотрит на Уила.

— Я хочу, чтобы ты сыграл мне завтра. Поможешь мне умереть спокойно и с достоинством. Своим отказом ты навлекаешь на меня позор. И позоришь себя тоже.

— Я буду играть тебе только для исцеления, дедушка, — говорит Уил. — После того, как ты получишь новое сердце.

Старик замолкает и лишь испепеляет внука взглядом, от его хорошего настроения и следа не осталось. Он отворачивается к окну, всем своим видом показывая, что визит окончен.

— В то время как ваша наука и экономика сосредоточилась на развитии технологии расплетения, наши учёные работали над методами пересадки органов от животных к человеку, — рассказывает Уил Леву по дороге домой. Уна на прощание с некоторой прохладцей поцеловала Уила в щёку и вернулась в мастерскую лютье. Уил подождал, пока она не скрылась из виду, и только потом достал гитару из-за камня. — Мы справились с проблемой отторжения органов и со многими другими трудностями, связанными с межвидовой пересадкой органов. Единственное, чего мы пока не можем пересаживать — это мозговую ткань животных. Животные думают не так, как мы, вот потому из этого ничего и не выходит.

— Но почему же вы не поделитесь этими знаниями с другими учёными? — спрашивает Лев.

Уил смотрит на него так, будто Лев только что дико сглупил. Может, так оно и есть.

— Мы поделились. Они не заинтересовались. Фактически, ваши учёные заклеймили наши методы как неэтичные, аморальные и вообще отвратительные.

Лев вынужден признать, что часть его сознания — та, что прониклась идеологией мира, где десятина и расплетение считались делом нормальным, — согласна с этим мнением. Удивительно, как мораль, которая, как ему казалось, всегда чётко разграничивает чёрное и белое, подвержена влиянию того, что тебе внушают сызмальства.

— Ну и вот, — продолжает Уил, — для того, чтобы эта технология работала, наши умники-законники изобрели целый свод законов, основанный на нашей традиционной системе верований. Когда Люди Удачи достигают определённого возраста, они отправляются в духовное искание и находят своего духа-хранителя. Он может быть кем угодно: птицей, насекомым, любым другим животным. Само собой, после того как Совет принял законы в связи с трансплантацией органов, вряд ли стоит удивляться, как много детей с подачи своих родителей назвали своим духом-хранителем свинью!

До Лева не совсем доходит, так что Уил объясняет, что самым биологически близким человеку животным помимо приматов является свинья.

— Пумы — наихудший случай, — говорит он. — Вид редкий, малочисленный, физиология сильно отличается от человеческой; к тому же хищники не созданы для долгой жизни, как травоядные, поэтому их сердца быстро изнашиваются.

— А кто у тебя дух-хранитель? — спрашивает Лев.

Уил смеётся.

— Со мной вообще завал, если мне понадобится орган! Мой дух — ворон. — Он на мгновение замолкает. Погружается в себя. Таким он становится, когда играет. — Все называют мою музыку божественным даром, но рассматривают её как обязанность. Я, видите ли, навлекаю на себя позор, если не отношусь к своей игре так, как им хочется! — Он сплёвывает на придорожный камень. — Я бы никогда не согласился на человеческий орган, братишка… однако в твоём мире есть много такого, отчего бы я не отказался.

— Как, например, овации толпы?

Уил на секунду задумывается.

— Как, например… когда тебя оценивают по достоинству.

Уил понимает: он слишком многое открыл Леву. Всё должно быть наоборот: человек, спасающийся бегством от закона, должен открываться тем, кто его приютил, находя утешение в их доброте. Уил решает закрыть своё сердце на более надёжный замок.

На следующий день за завтраком когда Уил накладывает кашу себе и Леву, звонит отец. Ма поднимает трубку в кабинете, ожидая плохих известий, но внезапно ставит телефон на громкоговоритель — эту новость должны слышать все!

— Мы завалили пуму-самца через полчаса после начала охоты! — слышит Уил голос отца. — Пивани уже вынул сердце.

Облегчение прокатывается волной по всему дому. Даже Лева, встретившегося с дедушкой только один раз, охватывает радость.

— Уил, отправляйся к дедушке и расскажи ему, — велит ма. — Да поживей! Хоть и говорят, что дурная весть приходит быстрее доброй, на этот раз пусть всё будет наоборот.

Уил хватает гитару и спрашивает Лева, не хочет ли тот пойти с ним. Ради такого случая они даже съезжают вниз на подъёмнике, а не по верёвочной лестнице.

— Ты такой упрямый, дедушка, но видишь — ты таки получишь сердце пумы! — говорит Уил, перебрасывая гитару со спины вперёд, готовый играть мелодии исцеления, даже не дожидаясь трансплантации.

— Упрямство — это наша фамильная черта, — сухо отвечает старик. Уил замечает, что дедушка смотрит на Лева — не потому, что хочет подарить мальчику своё внимание, а лишь затем, чтобы не встречаться глазами с внуком. Уил начинает что-то подозревать.

— Что-то не так, дедушка? Я думал, ты обрадуешься.

— И обрадовался бы, если бы сердце досталось мне.

— Что?!

Дедушка тычет пальцем в сторону группы посетителей, столпившейся около другой койки. Уил не обратил на них внимания, когда входил в палату — настолько он торопился сообщить деду прекрасную новость — но, по-видимому, Точо узнал обо всём ещё до прихода внука. Женщина на второй койке молода — ей около тридцати или чуть за тридцать. Родственники, собравшиеся около неё, похоже, веселы и счастливы, несмотря на то, что она в тяжёлом состоянии.

— Я отдаю сердце ей, — заявляет дед. — Я уже решил.

Уил вскакивает так резко, что стул опрокидывается.

— О чём ты?!

— Я могу не выдержать операции, Чоуилау. Слишком стар. А тут — молодая женщина, шансов выжить у неё гораздо больше. У неё тоже дух-хранитель — пума.

— Но сердце добыто твоими сыновьями! — взрывается Уил, и женщина на соседней койке слышит его. Вот и хорошо! Пусть все знают! — Это сделали твои сыновья, значит, оно твоё и ничьё больше!

Дед переводит взор на Лева, и внук злится ещё больше.

— Не смотри на него! — вскрикивает Уил. — Он не нашего племени!

— Мнение постороннего всегда объективно. Оно непредвзято.

Лев отступает на шаг назад. Уил не хочет, чтобы он принимал участие в этой дискуссии. Да и сам Лев не хочет этого ещё больше!

— Это ваше сердце. — Вот и всё, что он может сказать.

Уил почти что вздыхает с облегчением: молодец, Лев, поддержал! — но тут дед произносит:

— Видишь? Парень согласен со мной.

— Что? — спрашивают Уил и Лев в унисон.

— Это моё сердце, — поясняет дед. — А это значит, что я имею законное право решать, что с ним делать. И я отдаю его этой молодой женщине. И избавь меня от дальнейших дискуссий.

Ярость и скорбь охватывают Уила. Он вылетает из кардиологического корпуса, но сбежать ему не удаётся. Новость о решении деда уже известна всей семье, и в тот момент, когда Уил выносится на улицу, игнорируя попытки Лева удержать и успокоить его, к зданию уже подходят остальные родственники: родители Уила, затем дядя Пивани и его семья. Уил видит ближайших друзей Точо. А вот и Уна. Их всех позвали, чтобы попрощаться со стариком. Они все пришли проводить его.

— Сделай это для него, Уил, — мягко просит ма, ступая на порог. — Пожалуйста, сынок, сделай это для него.

Уил ждёт снаружи, пока все не входят в корпус, включая и Лева. Потом он медленно шагает по коридору к круглой палате. Мимо него катят женщину с синюшными губами, за ней гурьбой следуют её родичи. Больную начали готовить к операции.

В палате все уже расселись на стульях и на полу. Лев придержал стул для Уила. Усталые глаза деда прикованы к лицу внука. Тот садится и начинает играть. Сначала звучат мелодии исцеления, но в слишком скором темпе. В игре Уила чувствуется отчаяние. Но его никто не останавливает. Постепенно музыка переходит в скорбные погребальные тренодии: звуки призваны облегчить переход из этого мира в следующий.

Уил играет несколько часов. Он с такой полнотой растворяется в музыке, что забывает обо всех присутствующих. Юноша почти не слышит слов, с которыми его родные прощаются со стариком, не слышит, как его дед говорит о переходе духа из его разрушающегося храма в иное царство. Он не обращает внимания на Лева, который сейчас кажется ещё более чужим, чем обычно. Уна присела у окна рядом с Левом; она слушает игру Уила, но он не смотрит на неё. Уил скользит взглядом по лицу отца — оно торжественно-печально. На отце по-прежнему охотничий костюм, на дяде Пивани тоже, только дядина одежда запятнана кровью пумы. Снаружи, из-за стен корпуса, доносится запах костра: там семья спасённой женщины поёт духам благодарственные песни.

День перетекает в сумерки, и Точо тоже почти растворяется в них, готовый уйти по зову из запредельной страны. Но тут, совсем на краю, он вдруг протягивает руку, останавливает Уила и подзывает его к себе.

У него есть к внуку последняя просьба, и он шепчет её ему на ухо, медленно, с трудом выговаривая слова. Уил соглашается: у него нет сил спорить о том, что произойдёт завтра, потому что у его дедушки есть только сегодня.

Обещание дано, и Уил снова погружается в музыку. Он не замечает, как ма, одетая в свой белый халат, щупает больному пульс и качает головой. Уил играет, и дыхание деда замедляется. Уил играет, не слыша тихих рыданий дяди Пивани. Уил играет, звуки его гитары обволакивают душу деда и уносят её в далёкое, незримое нечто. И когда Уил отрывает пальцы от струн, остаётся лишь оглушительная тишина.

Кладбище Людей Удачи расположено в самом центре резервации, далеко от населённых мест. Многие семьи хоронят своих покойных в гробах, на западный образец, но другие, придерживающиеся традиций племени, зашивают тела в саван, а некоторые проводят самый древний ритуал из всех существующих. Хотя в семье Уила все обычаи перемешались причудливым образом, дедушка был приверженцем старых традиций. Поэтому его будут хоронить по древнему обычаю.

Тело Точо, покрытое ветвями можжевельника, лежит на высокой деревянной платформе. На шестах подвешены тростниковые корзины, украшенные зубами пумы; они полны пищи, которая понадобится покойному на том свете. Зажигается огонь, взвивается дым. Лев внимательно смотрит, стараясь сохранить в памяти всё разворачивающееся перед ним действо.

— Наши предки считали, что дыхание мёртвых переходит в Нижний Мир, — поясняет ему Уна.

Лев потрясён.

— В Нижний Мир?!

— Нет, не в преисподнюю, — успокаивает его Уна, поняв, о чём он подумал. — Просто там пребывают души умерших. Наверху или внизу — неважно, понятия верха-низа в загробном мире не существует.

Лев замечает, что Уил стоит в стороне от других, как будто он здесь посторонний.

— Почему Уил не принимает участия в церемонии? — спрашивает он.

— Уил следовал нашим обычаям, потому что любил своего дедушку. А теперь он должен сам решать, придерживаться ему традиций или нет. Ты тоже, кстати, должен выбрать.

Леву кажется, она шутит.

— Я?

— Когда заявление о твоём праве на поселение будет одобрено, ты станешь приёмным сыном племени. Вдобавок к тому, что ты будешь защищён от расплетения, резервация официально станет твоим домом. И как всякий живущий здесь ты должен будешь решить, по какую сторону стены находится твой дух.

Лев изо всех сил старается осмыслить услышанное. Найти место, которое он мог бы назвать своим истинным домом — так далеко в будущее он ещё не заглядывал.

— Дедушка Уила оставил для тебя подарок, Лев, — говорит Уна.

Мальчик-беглец не может сообразить, о чём речь. В его душе шевелится предчувствие.

— Точно такой же подарок он дал и Уилу, только он пока ещё об этом не знает. Понимаешь, на своём смертном одре Точо попросил Уила взять тебя в духовное искание.

Внезапно ветер меняет направление, и глаза Уны и Лева начинают слезиться от дыма.

Искание должно состояться через десять дней. Лева включили в группу молодых людей из уважения к предсмертной воле Точо. Уил тоже присоединился к группе — чтобы выполнить последнее желание своего дедушки.

Духовное искание начинается с нескольких часов потения в специальном вигваме. Там царит полный хаос — ну-ка попробуй занять чем-нибудь дюжину десяти- и одиннадцатилеток, пока они сидят на горячих камнях и их распаривают чуть ли не до смерти. Они галлонами пьют подсоленный кактусовый чай и покидают знойный вигвам только чтобы помочиться, впрочем, и это происходит не очень-то часто — почти всё, что они выпивают, выходит с потом.

Лев, который в любой компании привык быть самым младшим, внезапно оказывается старше всех и чувствует себя окончательно выбитым из колеи.

После сеанса потения им предстоит отправиться в горы. Во время похода им не полагается есть, только пить — густой, травяной отвар, очень неприятный на вкус.

— Потение и голодание подготавливают тело к духовному исканию, видению духа-хранителя — объясняет ему Уил.

Возглавляет поход Пивани, а Уил у него в помощниках. Он поддразнивает Лева:

— Конечно, мы с дядей будем питаться как положено.

Лев знает — Уил здесь только потому, что об этом просил его дед.

В первую ночь одному из мальчиков открывается его дух-хранитель, о чём он ставит всех в известность на следующее утро за завтраком. Дух свиньи провёл его в здание суда и поведал, что он станет судьёй.

— Врёт! — заявляет Кели — тощий, дёрганый мальчишка, который частенько берёт на себя труд говорить за других. — Спорим, его подговорили родители?

Уил хочет вывести мальчика, которому якобы явился дух-хранитель, на чистую воду, но Пивани поднимает руку и прекращает спор. Лев слышит, как он тихонько говорит племяннику:

— Если мальчику действительно является его дух, он предпочитает правду лжи.

На следующий день проводятся соревнования по стрельбе из лука. К счастью для Лева, несколько лет назад он увлекался этим видом спорта и даже взял серебро на чемпионате города. Правда, здесь ему это не помогает — он занимает последнее место.

На третий день Лев падает и снова повреждает многострадальное запястье. Он забыл, каково это — быть чистым, он весь покрыт волдырями от укусов москитов. Он чувствует себя усталым и несчастным, а в голове словно молот стучит.

Но почему же тогда в нём живёт ощущение, что это счастливейшая неделя в его жизни?

Каждую ночь они разжигают костёр, и Уил играет на гитаре. Это — кульминация дня. То же можно сказать и о народных преданиях, которые рассказывает Пивани. Некоторые — смешные, а другие — странные. Леву нравится наблюдать, как ребята льнут к рассказчику, как у них от восторга расширяются глаза…

На четвёртый день все ходят какие-то взбудораженные. Лев не может с уверенностью сказать, отчего — то ли от недоедания, то ли оттого, что в северных горах собирается буря. За завтраком все угрюмо молчат. Когда Аоти проливает своё травяное пойло на Лансу, оба мальчика бросаются в драку с такой яростью, что разнять их удаётся лишь соединёнными усилиями Лева, Уила и Пивани.

Ко всему прочему, у Лева чувство, будто за ним наблюдают. Он пристально всматривается в лес каждый раз, когда с ветки с шумом срывается какая-нибудь птица или трещит сучок. Он понимает, что, скорее всего, это пустые тревоги, но от паранойи, овладевшей им в его бытность беглецом, не так-то просто избавиться. Его нервозность передаётся младшим детям, и тогда Пивани отсылает его с глаз долой.

Поначалу, забравшись один в маленькую палатку, Лев ощущает облегчение, но вскоре стены из оленьих шкур начинают давить на него, а вонь грязных носков гонит мальчика наружу. Он слышит, как его спутники на поляне моют кружки. Лев усаживается посреди палаточного лагеря на манер Людей Удачи — скрестив ноги и упёршись подбородком в грудь — и желает лишь одного: чтобы поскорей разразилась буря, и весь этот ужас закончился.

— Лев!

Он вскидывает глаза и видит Кели — тот стоит перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Кели садится, но не осмеливается посмотреть Леву в глаза. Наконец он отваживается и произносит:

— Вчера ночью у меня было видение.

Лев не знает, что сказать. Почему Кели пришёл к нему, а не к Пивани или Уилу?

— Значит, ты видел своего духа-хранителя?

Кели, похоже, не знает, что говорить дальше, поэтому Лев приходит ему на помощь:

— Это, надеюсь, не свинья?

— Не-ет… — мямлит Кели. — Это воробей. Как в моё имя.

Вот это да. Похоже, что этот самый дух-хранитель действительно имеет для человека особое значение, а не только служит источником донорских органов.

— Так что он тебе показал?

— Кое-что плохое, — шепчет Кели так тихо, что Леву приходится наклониться к нему.

— Что плохое?

Все страхи, преследовавшие его сегодня с утра, разом возвращаются.

— Я не знаю. — Кели смотрит Леву в глаза и нервно теребит в пальцах травинку. — Но я видел, как ты уходишь. Ты же не уйдёшь, правда?

У Лева такое ощущение, будто ему в грудь вонзилась стрела и мешает дышать. Он пытается припомнить, о чём толковал ему Уил: голод и усиленное потение могут вызвать галлюцинации и странные сны. А может, кто-то внушил Кели, что «мапи» всегда уходят, вот ему и приснилось?

— Я не собираюсь уходить, — говорит Лев, пытаясь уверить не только Кели, но и себя самого.

— В моём видении ты бежал, — говорит Кели. — Люди хотели сделать тебе больно… а ты хотел сделать больно им.

Тем же утром, но только раньше, Уил сказал Пивани, что ему надо собрать дров для костра и ушёл. На самом деле ему просто надо было побыть одному. Подумать. И вот он сидит на каменном уступе, перед ним открывается прекрасный обзор: не только лес, но и более ясная перспектива собственной жизни. Отсюда виден лагерь, или, во всяком случае, часть его, и хотя Уил действительно собирается набрать валежника для костра, но не сейчас. Он хочет просто посидеть здесь какое-то время.

Уил не может больше закрывать глаза на растущее в нём чувство протеста. Оно зародилось задолго до похорон его деда. «Уил, сыграй мелодию для исцеления. Уил, сыграй песню для успокоения. Уил, сыграй нам музыку для праздника, для облегчения, для терпения, для мудрости…» Племя использовало его в качестве музыкальной машины. Хватит. У него нет кнопки «включить/выключить». Пришло время самому выбирать, что и когда играть!

Так что когда его духовное искание кончится и он исполнит обещание, данное дедушке, то даже если Лев останется здесь, Уил уйдёт. Пора ему покинуть резервацию и строить лучшее будущее для себя и для Уны… если она решит, что любит его, Уила, больше, чем резервацию.

Лев старается не впасть в панику от того, что поведал ему Кели. Ведь ему, Леву, тоже снились похожие сны — что он убегает от кого-то. А ещё ему снилось отмщение. Не кому-то конкретно, а всем разом. Всему миру. От этого чувства, тёмного, словно грозовые тучи на горизонте, нелегко отрешиться.

— Мы в резервации, нас окружают стены и защищают законы, — говорит он Кели с уверенностью, которой вовсе не чувствует. — Здесь не от кого убегать, — добавляет он, чтобы успокоить не столько собеседника, сколько себя самого.

И тут, не успели ещё отзвучать эти слова, снова раздаётся треск, словно ломается сухой сучок под ногами — и на этот раз Лев слышит крики. Тонкие, пронзительные вопли удивления. Или страха.

Лев бросается на поляну, Кели — за ним. Дети сгрудились вокруг Пивани, лежащего на земле лицом вниз.

Мимо уха Лева свистит обездвиживающий дротик и вонзается в бревно в нескольких дюймах от ноги Кели.

— Ложись! — выкрикивает Лев и толкает Кели, загораживая мальчика рукой. Остальные ребята слушаются его команды и падают на землю; и в это время через лагерь проносится шквал транк-дротиков. Лев лихорадочно оглядывается, ища глазами Уила, но того нигде не видно.

Теперь всё зависит от него, Лева.

Он всего лишь на пару лет старше этих детишек, но они смотрят на него как на своего вождя и ждут от него помощи. Лев включается в защитный режим — так же, как однажды сделал это для СайФая.

Он оглядывает окружающий лес, а в мозгу его вихрем кружатся мысли: «Они нашли меня. Они хотят забрать меня в заготовительный лагерь. Меня всё-таки принесут в жертву…» И хотя он перепуган, гнев побеждает страх. Ведь это же как-никак убежище! Люди Удачи находятся под охраной закона! Да, они-то находятся, но как насчёт «мапи»? Может, кто-то из жителей резервации донёс на него до того, как Совет рассмотрел его прошение?

Кели нетерпеливо шевелится у него под рукой.

— Почему мы не стреляем в ответ?

Но Лев не знает, куда делась транк-винтовка Пивани. А если бы и знал, то толку мало — он же не видит, в кого стрелять!

— Оставайтесь здесь, — приказывает он Кели и прочим. — Не двигайтесь, пока я не разрешу.

И, словно заправский пехотинец, Лев ползёт по-пластунски через поляну. Один из детей получил дротик с транквилизатором в ногу и лежит без сознания. Другому дротик вонзился в спину. С остальными всё в порядке. Куда, к чёрту, запропастился Уил?!

Прижавшись ухом к земле, Лев слышит топот. На поляну выскакивают трое мужчин в грязной камуфляжной форме, явно набранной из разных комплектов, словно троица ограбила армейский секонд-хэнд. Впрочем, их и мужчинами-то назвать ещё нельзя: на вид им лет по девятнадцать-двадцать. И это не Люди Удачи. Они — с той стороны стены.

Один из детишек Лева — самая младшая девочка в группе — поднимается, чтобы пуститься наутёк.

— Паква, нет! — кричит Лев.

Поздно. Вожак шайки быстрым движением вскидывает пистолет и всаживает транк-дротик в затылок девочки. Та падает как подкошенная.

— Так, так, так, — произносит бандитского вида главарь. У него нет одного уха, а с пистолетом он обращается так, будто с ним родился. «Прямо как Ван-Гог, — думает Лев. — Тот отхватил себе ухо во имя женщины, которую любил». Правда, с ухом этого парня наверняка случилась не такая романтичная история. Скорее всего он лишился его в драке. Второй тип — с постоянно прищуренными глазами, словно он то ли близорук, то ли настолько привык пронзать людей злым взглядом, что глаза слиплись и не открываются. У третьего крупные зубы и клочковатая бородёнка, из-за чего он смахивает на козла.

— Какое славное гнёздышко притонщиков! — цедит Ван-Гог.

Лев, у которого от страха пересохло во рту, поднимается и встаёт лицом к лицу с противником, прикрывая собой лежащих на земле детей.

— Да этот пацан сиена! — говорит Козломордый.

Ван-Гогу весело.

— Очень интересно! Что приличный мальчик-сиена делает среди притонщиков? — Парень разговаривает так, будто он получил образование в лучшей закрытой школе для богатых, вот только с виду он так же грязен и тощ, как и оба его приятеля.

— Я тут по обмену, — говорит Лев. — Надеюсь, вы знаете, что насилие над Людьми Удачи на территории из собственной резервации карается смертью? — Лев не знает, таков ли на самом деле закон, но если и нет, то его надо бы ввести. — Уходите сейчас же, и мы забудем, что здесь произошло.

— Заткни пасть! — рычит Жмурик и целится в Лева из транк-пистолета.

— Все эти притонные ублюдки слишком маленькие! — говорит Козёл.

— А это значит, что их органы на чёрном рынке стоят ещё дороже. — Ван-Гог наклоняется и ерошит волосы Кели. — Что скажешь, сочный антрекотик?

Кели отдёргивает голову и отбивает руку бандита. Прищуренный поднимает пистолет, но Ван-Гог не разрешает ему выстрелить.

— Хватит, мы и так слишком много боеприпасов потратили. Надо приберечь на случай, когда они нам понадобятся.

Лев судорожно глотает, пытаясь подавить страх. Если до этого у него ещё были сомнения в том, кто такие эти трое подонков, то теперь они улетучились. Это охотники за органами. Орган-пираты.

— Возьмите меня, — говорит Лев, не веря себе самому, что произносит эти слова. — Это я вам нужен. Я — десятина, а это значит, что на чёрном рынке я стою больше, чем любой другой беглец.

Ван-Гог лыбится.

— Да, ты стоишь много, но куда меньше, чем хороший маленький притонщик.

И вдруг раздаётся пффт — звучит выстрел из транк-винтовки. Глаза Жмурика вдруг широко раскрываются, а их владелец валится на землю с дротиком в спине. Дротиком, выпущенным из сделанной на заказ винтовки с прикладом из чёрного дерева.

При первом же звуке выстрела взгляд Уила метнулся к поляне. Увидев, как упал Пивани, Уил в то же мгновение вскочил и помчался в лагерь. С бешено бьющимся сердцем он незаметно обогнул полянку, проник в дядину палатку и схватил его транк-винтовку. Потом он занял отличную позицию для стрельбы — его так никто и не увидел — и выстрелил в самого высокого. Тот грохнулся, как мешок с картошкой.

И вот сейчас Уил выходит на полянку, нацелив дуло транк-винтовки на вожака шайки, но тот реагирует быстро — выхватывает старомодный револьвер (из тех, что стреляют настоящими пулями) и приставляет его к виску Лева.

— Брось пушку, или я убью его!

Все застывают. Патовая ситуация.

— Тридцать восьмой калибр, дружок, — говорит пират. — Если ты выстрелишь в меня, то я всего лишь усну. А вот твой приятель будет мёртв ещё до того, как я свалюсь на землю. Брось ружьё!

Уил опускает ствол, но винтовку не бросает. Он не такой дурак. Предводитель шайки соображает, как поступить, затем отводит пистолет от головы Лева и толкает мальчика. Тот падает.

— Что вам надо? — спрашивает Уил.

Вожак подаёт сигнал второму дееспособному бандиту — тому, что похож на козла. Напарник выуживает что-то из кармана и подаёт Уилу.

— Вот это объявление было напечатано в Денвере на прошлой неделе.

Листовка кричала большими красными буквами:

«ТРЕБУЮТСЯ ОРГАНЫ ЛЮДЕЙ УДАЧИ. ЗА ОСОБЫЕ ТАЛАНТЫ — ТРОЙНАЯ ПЛАТА».

До Уила доходит. Охотники за органами! Эти чужаки — орган-пираты!

— Людей Удачи охраняет закон, — говорит Уил. — Мы не подлежим расплетению!

— Не улавливаешь сути, Гайавата, — говорит вожак, зачёсывая пятернёй свои сальные волосы на несуществующее ухо. — Этот промысел не совсем легален, что делает его чрезвычайно выгодным.

— Давай к делу, — произносит Козломордый. — У кого-нибудь из этих ребятишек есть особые таланты?

После секундного молчания Ланса подаёт голос:

— У Новы способности к математике. Запросто решает всякие уравнения и всё такое.

— Да что ты говоришь, Ланса! — восклицает Нова. — Может, расскажешь им, как здорово ты стреляешь из лука?

— Эй, вы оба, заткнитесь! — кричит Лев. — Не нападайте друг на друга! Именно этого эти мерзавцы и хотят!

Мерзавец с козлиной бородкой вперяет злобный взгляд в Лева и с размаху бьёт его ногой по рёбрам.

Уил надвигается на Козломордого, но Одноухий нацеливает на него транк-пистолет:

— Эй, парень, дыши-ка ровно!

Лев лежит в пыли, гримаса боли постепенно проходит. Он поднимает глаза на Уила, как бы подавая тому знак, что с ним всё хорошо. Больно, но ничего опасного. Ещё никогда в жизни Уил не чувствовал себя таким беспомощным. Он вспоминает дедушку. Как бы тот поступил?

— Какой прекрасный выбор! — говорит вожак, окидывая детей взглядом. — Неплохая добыча! Может, всех забрать?

— Только попробуй, — советует Уил, — и всё племя станет охотиться за вами до конца ваших жалких жизней. А проживёте вы недолго, это я вам гарантирую. Но этого не случится, если один из нас пойдёт с вами по доброй воле.

— Не тебе решать! — орёт Козломордый. — Мы сами выберем!

— Так выбирайте с умом! — парирует Уил. Рядом с телом дяди он видит свою гитару, там, где оставил её этим утром, прислонив к бревну. Все затихают; Уил только краем уха слышит, как двое бандитов переговариваются между собой. Решают. Выбирают.

Уил знает, как защитить детей. Знает, как спасти Пивани и Лева.

Он кладёт дядину винтовку на землю и идёт к гитаре.

— Эй! — орёт Козломордый и подхватывает винтовку Пивани. — Ты куда собрался?

Уил поднимает гитару и садится на бревно. Гитара — вот его оружие, другого не надо.

Он думает об Уне и её последних обращённых к нему словах. Она вырезала для него медиатор из редчайшего каньонного топляка — древесины, которая несколько месяцев пролежала под водой в реке Колорадо — и вручила его Уилу как раз перед тем, как он ушёл в поход. Сейчас юноша вытаскивает его из-под струн и вертит в пальцах, вспоминая, что сказала ему Уна:

— Я не буду по тебе скучать, Гитарный безобразник!

Она явно имела в виду прямо противоположное, только не хотела в этом признаваться.

Он целует медиатор и опускает его в карман. Он не станет пользоваться её подарком ради этих негодяев. Он будет играть без него. Он будет играть песню их жадности. Их злобы. Их разложения. Он зачарует их так, что они погрязнут в собственном стяжательстве, станут смотреть на него как на самый большой куш в своей жизни и позабудут об остальных.

— Скажите, чего стоит вот это, — молвит он и начинает играть.

Музыка несётся над лагерем. Уил начинает со сложной старинной пьесы, потом переходит на огненную пляску Людей Удачи и заканчивает своими любимыми испанскими мелодиями. Его музыка неистовствует, она прекрасна и хватает за сердце, и в то же время она — обвинение в адрес тех, для кого он играет. Каждая пьеса рождает ток в его пальцах, и даже деревья кругом словно заряжены электричеством.

Как всегда, слушатели долго молчат после того, как отзвучала последняя нота. Даже вожак пиратов опустил пистолет, словно позабыл о нём. И тут вдруг случается нечто из ряда вон.

Кто-то хлопает.

Уил смотрит на Лева — тот сидит на земле, висок запачкан оружейной смазкой, щека измазана грязью. Его глаза прикованы к музыканту. Он прогоняет тишину, хлопая что есть силы, соединяя ладони единым мощным движением. К нему присоединяется Кели, затем Нова, потом и все остальные. Аплодисменты становятся ритмичными, звучат в унисон.

— Хватит! — орёт Козломордый. — Хорош хлопать! — Его лицо бледно, он наставляет на Уила транк-винтовку. — Прекратите! Не то я за себя не ручаюсь!

Второй бандит ржёт.

— Простите моего напарника. Понимаете, его брат погиб при террористическом акте хлопателей.

«Похоже, не того они укокошили», — хочется сказать Уилу, но он понимает: это и не нужно, аплодисменты становятся громче и ритм их ускоряется, что говорит гораздо яснее любых слов.

Наконец, аплодисменты затихают, последним останавливается Лев. Его ладони покраснели — так бешено он хлопал.

Вожак бандитов смотрит Уилу прямо в глаза и кивает. Судьба Уила решена.

— Ты пойдёшь с нами. — Он приказывает напарнику связать остальных.

— А как быть с Бобби? — спрашивает Козломордый, указывая на спящего подельника.

Вожак бросает на валяющегося на земле сотоварища равнодушный взгляд, поднимает пистолет и разряжает его в голову Бобби.

— Вот и вся проблема.

Затем бандиты стягивают детям руки и ноги скотчем и привязывают всех шестерых друг к другу, продевая верёвку между скрученных конечностей. Кели едва не плюёт в них, но вовремя сдерживается, заметив предупреждающий взгляд Уила.

Козломордый привязывает Лева отдельно от всех — к дереву, около которого лежит Пивани. Лев яростно пытается высвободиться.

— Разрешите мне попрощаться, — просит Уил.

Вожак опускается на бревно — то самое, на котором сидел и играл Уил, — и машет транк-пистолетом. Похоже, Уил — слишком ценная добыча, чтобы стрелять в него настоящими пулями.

— Только по-быстрому!

Козломордый всё ещё возится с Левом. Уил подходит к нему, Козломордый отступает, не сводя с Уила насторожённого взгляда, как будто боится, что тот, чего доброго, накинется на него.

— Уил, что ты делаешь? — шепчет Лев. — Эти типы — они же потащат тебя сам знаешь куда. Из «живодёрни» ты уже не вернёшься!

— Это мой выбор, Лев. Твоя задача — позаботиться об этих детях. Успокой их. Поддержи. Пивани проснётся через несколько часов. С вами всё будет хорошо.

Лев сглатывает и кивает, принимая на себя ответственность за судьбу детей.

Уил ухитряется выдавить из себя кривую улыбку:

— Спасибо за аплодисменты, братишка.

И в этот момент бандиты хватают Уила с его гитарой и уводят прочь.

Несколькими часами позже в посёлке Лев прислоняется к запылённому пикапу Пивани, вполуха слушая, как Пивани рассказывает шерифу о происшествии. Лев смотрит, как дети рассаживаются по машинам, и родители увозят их домой. Только Кели оборачивается и машет Леву рукой на прощание.

Шериф возвращается к своему автомобилю, составляет протокол, затем отправляется в горы забрать труп Бобби — наверняка ему хочется, чтобы пирата убил кто-то из его ребят-полицейских, а не свой брат-бандит.

Как Лев ни отворачивается, он невольно замечает злые взгляды, которыми одаривают его полицейские перед тем, как уйти.

— Твоё прошение о присоединении к племени отклонено, — сообщает ему мама Уила. В её голосе звучит боль — частично за Лева, частично за сына, которого она больше никогда не увидит. — Мне очень жаль, Лев.

Лев принимает это известие со стоическим кивком. Другого решения он и не ожидал, догадывался, каким оно будет, по тем взглядам, которыми его обжигали жители посёлка после возвращения из похода. Те, кто был с ним знаком, смотрят на него как на ходячий надгробный камень, как будто имя Уила выбито на его сиеновом лице. Те же, кто с ним не знаком, смотрят на него как на представителя мира, забравшего у них Чоуилау. Музыка Уила — душа его — покинула резервацию, и этой потери ничем не возместить. Рана будет кровоточить ещё очень долго. И некого в этом обвинить. Кроме Лева. Даже если бы ему разрешили остаться, резервация для него — больше не спасительное убежище.

Пивани отвозит Лева к северному входу в резервацию — колоссальным бронзовым воротам, обрамлённым башнями из зелёного стекла. Лев пригибается, чтобы разглядеть колокола на башнях и подвешенную над воротами бронзовую же скульптуру, изображающую вставшего на дыбы мустанга в натуральную величину. Уил рассказывал ему, что скульптуру поддерживают тонкие и прочные, почти невидимые нити, а также прозрачная стеклянная перекладина. Когда ветры с гор дуют через долину, детишки собираются у ворот в надежде увидеть, как конь освобождается от пут и улетает вдаль.

— Куда же мне идти? — растерянно спрашивает Лев.

— Это уж тебе решать.

Пивани достаёт из бардачка свой кошелёк и вручает Леву солидную пачку купюр.

— Слишком много, — выдавливает из себя Лев, но Пивани качает головой.

— Ты окажешь мне честь, если примешь этот подарок. И окажешь честь ему, — говорит Пивани. — Ребята рассказали мне, как ты предложил себя пиратам ещё до Уила. Не твоя вина, что они выбрали его, а не тебя.

Лев послушно засовывает деньги в карман, пожимает Пивани руку и выходит из машины.

— Надеюсь, твой дух-хранитель приведёт тебя в безопасную гавань. В то место, которое ты сможешь назвать своим домом, — желает ему на прощание Пивани.

Лев закрывает дверь, и через мгновение пикап скрывается за поворотом, подняв облачко пыли. Только теперь Лев вспоминает, что духа-хранителя у него нет. Он так и не завершил своего духовного искания. Нет никого, кто мог бы ему помочь, указал бы дорогу в тумане будущего.

Привратник кивает ему. Мальчик выходит через калитку и направляется к автобусной остановке в сотне футов впереди. Перед глазами Лева простирается пустошь, покрытая зарослями полыни; она уходит к самому горизонту. В душе у мальчика такая же полынная горечь и такая же пустота.

Он пересчитывает деньги, которыми снабдил его Пивани. Их хватит на то, чтобы уехать очень далеко, и всё же недостаточно далеко — потому что никакие деньги в мире не уведут Лева прочь от всего пережитого с того самого дня, когда десятину отослали по назначению.

Уил исцелил его своей музыкой, познакомил с образом мышления своего народа и спас от пиратов, отдав им взамен свою жизнь.

А всё, что Лев был в состоянии дать Уилу, — это аплодисменты.

Из расписания Лев узнаёт, что следующий автобус придёт через полчаса. Мальчик не заморачивается выбором пункта назначения. Он знает: куда бы он ни поехал, дорога будет пролегать во мраке. Ему больше нечего терять. Пустоту в душе сменяет пламя. Отныне он будет стремиться только к одному — отмщению.

Он смотрит на свои ладони, вспоминает, как аплодировал Уилу, и его цель вырисовывается перед ним во всей простоте, ясности и грозном величии. Она даст выход его гневу…

…и разорвёт мир в клочья.

Уил, словно его дух-хранитель ворон, перелетел через стену резервации, но совсем не так, как он себе это представлял. Глубоко в душе он всё ещё ждёт, что Совет племени, а может, даже и весь Союз племён каким-то образом спасут его. Но никто не приходит на помощь.

Пираты привезли его не на «живодёрню», а в частную больницу. В этой фешенебельной клинике со стеклянными стенами, мягко сияющими светильниками и большими красочными фресками он не видит ни одного пациента. Штаб работников огромен, с Уилом обращаются как с рок-звездой; к его услугам любая, самая изысканная еда, но ему не хочется есть. Он может слушать любую музыку, может выбирать новейшие фильмы, игры, книги, смотреть телевизор — но ничего этого ему не надо. Он смотрит только на дверь.

На третий день в его комнату входят трое: невролог, хирург и какая-то сурового вида дама со светлыми волосами. Они вежливо просят его поиграть им. Несмотря на сердечную боль, Уил играет безупречно. Гости в восхищении. Он всё ещё надеется, что его игра найдёт ключ к их сердцам и откроет ему путь на свободу. Он всё ещё надеется, что вот сейчас раздастся стук в дверь и кто-то из его племени войдёт в комнату с доброй вестью. Но никто не приходит.

На четвёртый день, на рассвете, его привязывают к койке ремнями. Медсестра делает инъекцию, и в голове у Уила всё затуманивается. Его вкатывают в операционную: яркие лампы, белые стены, попискивающие мониторы, всё стерильно и холодно. Совсем не так, как в хирургическом корпусе в резервации.

Он чувствует тупое отчаяние. Ему предстоит расплетение. И он встретит свой конец в одиночестве.

Одно из лиц кажется ему знакомым. Хотя на женщине хирургический костюм и её волосы забраны под шапочку, маски на её лице, в отличие от других, нет. Похоже, они считают, что для него видеть её лицо гораздо важнее соблюдения правил асептики. Уил не удивлён, увидев её здесь. Это та самая женщина со светлыми волосами, для которой он играл. Она ему не представилась, но он слышал, как другие звали её Робертой.

— Ты помнишь меня, Чоуилау? — спрашивает она с едва заметным британским акцентом. — Мы встречались вчера.

Она произносит его имя без запинки. Это и доставляет ему крохотное удовольствие и одновременно тревожит.

— Почему вы это делаете? — спрашивает он. — Почему я?

— Мы искали подходящего Человека Удачи очень, очень долгое время. Ты станешь частью невероятного эксперимента. Этот эксперимент изменит будущее.

— Вы расскажете моим родителям, что со мной случилось? Пожалуйста!

— Извини, Уил. Никто не должен знать об этом.

Это потрясает его больше, чем мысль о смерти. Его родители, Пивани, Уна, всё племя будут скорбеть о нём, но они так и не узнают о постигшей его судьбе.

Женщина берёт его руки в свои.

— Я хочу, чтобы ты знал: твой талант не исчезнет. Эти руки и набор нейронов, в которых содержится весь твой музыкальный дар, не будут разъединены. Они останутся нетронутыми. Потому что я тоже высоко ценю то, что составляет саму суть твоей личности.

Это совсем не то, чего желает Уил, но он пытается утешить себя мыслью, что его музыкальный талант переживёт его расплетение.

— Моя гитара, — дрожащими губами ухитряется проговорить он, стараясь не обращать внимания на то, что он больше не чувствует пальцев на ногах.

— Она в сохранности, — уверяет его Роберта. — Она у меня.

— Отошлите её домой.

Она сначала медлит, потом кивает.

Расплетение Уила идёт полным ходом — гораздо быстрее, чем обычно проходят подобные операции. На него уже накатывает волна мрака — слишком скоро! Он больше не может слышать Роберту. Он больше не может видеть её.

Затем, посреди всей этой пустоты он вдруг ощущает чьё-то знакомое присутствие.

— Дедушка? — пытается сказать Уил. Он не может больше слышать собственный голос.

— Да, Чоуилау.

— Мы идём в Нижний Мир?

— Посмотрим, Чоуилау, — отвечает дед, — посмотрим…

Что будет теперь, для Уила больше не имеет значения. Потому что наконец-то к нему пришли.

Не с помощью дымовых сигналов.

Не путём сложных следственных действий Совета.

Не через обще-племенное подразделение спецназа, размещённое в резервации после того, как орган-пираты увели Уила.

Нет. Весть о том, что Уила больше нет, дошла до резервации, когда почта доставила сюда посылку с его гитарой. Обратного адреса на посылке не было.

Уна держит гитару в руках и вспоминает горы, которые Уил строил для неё в песочнице — им было тогда по пять лет. Вспоминает вспыхнувшую в его глазах тихую радость, когда она попросила его жениться на ней — им по шесть. Его скорбь, когда умер дедушка Точо — она и Лев сидели тогда на полу больничной палаты. Прикосновение руки Уила, когда он прощался с ней перед походом.

Во всех этих воспоминаниях живёт его музыка, Уна слышит её каждый день в дыхании ветра, играющего в кронах деревьев. Музыка мучает и жжёт. Или, может, наоборот — утешает и говорит, что на самом деле никто не уходит бесследно.

Уна пытается помнить об этом, когда кладёт гитару Уила на стол в своей мастерской. Нет почившего тела, лишь гитара. Она нежно, с любовью снимает с неё струны и готовит гитару к завтрашнему огненному погребению.

И она никому не скажет о странной, необъяснимой надежде, живущей в её сердце: что когда-нибудь она снова услышит, как музыка Уила, громкая, чистая, воззовёт к её душе.

Звенит буддистский колокол «гханта», и глубокий, гулкий звук эхом разносится по рыночной площади, привлекая внимание Колтона. До этого момента он одиноко плыл, словно медуза, в людском море среди уличных торговцев и прохожих. Время от времени он видит солдата, но чаще вокруг лишь гражданские — туристы или местные. И неважно, что три дня назад здесь, в Таиланде случился путч. Неважно, что Мьянма, бывшая Бирма, бывшая Мьянма, бывшая Бирма стала (сюрприз, сюрприз!) снова Бирмой, и нынешний режим угрожает бомбить Бангкок за то, что соседняя страна дает убежище врагам их государства. Колтон давно подозревает, что тут, как обычно, всего лишь бизнес.

Подобно бирманцам, Колтон не очень хорошо понимает, кто он. Он где-то посередине. Ни там, ни здесь, ни рыба ни мясо. Его прошлое «я» и его будущее «я» соединены лишь тонкой, почти невидимой нитью — его сегодняшним «я». Можно двинуться в любую сторону, возможностей — море, знать бы ещё, пугаться этому или радоваться.

Сладкий запах личи приводит Колтона к улыбчивому торговцу, тот продает ему четыре штучки за сумму, которая дома, в Америке считалась бы мелочью. Колтон соединяет ладони на уровне лица, словно в молитве — распространенный в этой части мира жест, выражающий благодарность, — и продавец отвечает тем же.

Есть причина, по которой Колтон оказался в Таиланде и почему решил остаться — расплетение здесь вне закона. Собственно, эта страна первой выступила против расплетения и подписала Флорентийское соглашение — призыв, который в США проигнорировали, словно он исходил от врагов. Колтон знает все страны, отказавшиеся от своих первоначальных заявлений и узаконившие расплетение — а их большинство. Но Таиланд держится стойко, и для беглых расплетов из Китая и России он стал фактически раем на земле. Но рядом Бирма. Средоточие тьмы.

Колтон слышал рассказы о бирманской Да-Зей, или «Рынке плоти». Собственно, все слышали. О тёмных камерах и спрятанных там пленниках, в чьих телах палачи неделями поддерживают жизнь, отрезая часть за частью, орган за органом для покупателей по всей Азии. Беглые расплёты на посиделках у костров рассказывают друг другу страшные байки о Да-Зей, но самое жуткое — никто не знает, сколько в этих историях правды, а сколько вымысла. Колтону точно известно: эта организация настолько могущественна, что фактически управляет Бирмой из тени, дёргая за нужные ниточки, чтобы без помех выдёргивать из людей органы. Но Колтон здесь не из-за Да-Зей, о чём ему приходится постоянно себе напоминать. Как бы ни хотелось ему остановить палачей, у него нет таких намерений. «Это не Давид против Голиафа, — твердит он себе. — Это Давид против враждебного общества, построенного на развалинах Глубинной войны».

Колтон поправляет рюкзак, пытаясь пристроить его за спиной поудобнее, но безуспешно, хотя в рюкзаке только одежда, ничего острого или громоздкого. Убегать пришлось налегке.

Он считает своих родителей чудовищами, не менее страшными, чем Да-Зей. Как они могли подписать ордер на расплетение его младшего брата? — вопрос, который Колтон задаёт себе каждый день, в кафе, тук-туке[11] или храме. Ищет ответ и не находит.

Брат не предвидел такого исхода, а Колтон так никогда и не понял, как именно всё произошло. Просто пришёл однажды домой из школы, а Райана нет. Родители сказали, что отправили брата к тётке, чтобы уберечь от вредных влияний… хотя обычно именно Райана называли источником вредных влияний. Колтон постоянно звонил тёте, чтобы поговорить с братом, но та не брала трубку и не перезванивала. И тогда Колтон забеспокоился.

Он боялся даже думать о том, что это значит. Да, конечно, Райан был менее управляемым, чем старший брат, но разве это повод для расплетения? В конце концов Колтон дозвонился до тётки. Сначала она прикидывалась, что все в порядке, придумывала оправдания, почему Райан не может подойти к телефону. Но потом сломалась и рассказала правду.

Неделю спустя, заложив все ценное, что нашлось в доме, Колтон сделал себе фальшивый паспорт и ушёл навсегда. Не попрощавшись, не удостоив родителей никакими объяснениями. «Пусть ломают головы, — думал он. — Пусть удивляются, почему их сын, отличник, будущий студент, исчез. Пусть изольют по старшему сыну слёзы, которые должны были предназначаться младшему».

Он никому не сказал, что уходит, даже друзьям. Сегодня он ещё был там, а завтра на другом конце Земли. Вероятно, с Райаном произошло то же самое, только уже в разобранном виде.

Это было месяц назад. Теперь Колтон бродит, как сомнамбула, по улицам Бангкока, на перепутье множества дорог в будущее.

Он съедает один из купленных личи. Какой же сладкий вкус — на Западе нет ничего и близко похожего. Оглядевшись вокруг, он отмечает, как много в этой части города очевидных беглецов-расплётов. Многие из них уже взрослые. Интересно, скольких из них родители все равно расплели бы, если бы снова появилась возможность? Один из таких бывших беглецов орёт на Колтона за то, что тот перегородил ему дорогу, и бросает в него недоеденный гамбургер. Ну что же, как минимум одного из этих типов всё-таки следовало бы расплести.

Колтон слышит девичий смех и сворачивает к небольшому ресторанчику, где под ногами посетителей шныряют бродячие коты. Светловолосая девушка весело смеётся над кошкой, которая трётся о её ногу. Незнакомке на вид примерно шестнадцать. Она вся, от макушки до пят, изукрашена татуировками. Ангелы, демоны, тигры, клоуны — просто чернильный цирк. В носу серьга. Если бы не улыбка, девушка походила бы на изготовившегося к бою быка. Колтон усаживается за столик неподалеку и забрасывает удочку:

— Давно ты в бегах?

— С чего ты взял, что я в бегах? — отзывается она.

В её речи отчетливо звучит выговор кокни. «Британка», — делает вывод Колтон. Еще одна страна их тех, что пошли на попятный и приняли расплетение как законную практику. Вообще-то именно они первыми использовали термин «подростки-дикари».

Он ухмыляется.

— Да на тебе это просто написано с головы до ног. — И добавляет: — А ты рисковая.

Девушка тушит сигарету. Колтон и не замечал, что она курила. Ну да, в этой яркой незнакомке столько всего, привлекающего внимание, что сигарета затерялась на общем фоне.

— Ты прав. Я бегах уже два месяца. А ты?

— Около месяца, — отвечает он. Это лишь половина правды. Он решает не говорить собеседнице, что ушёл из дому по собственной воле. Он как будто берёт на себя роль брата — по крайней мере, ему хотелось бы, чтобы у Райана была возможность сбежать. И эта роль дарит Колтону какое-то особенное удовольствие, ощущение хотя бы частичной, но победы.

Незнакомка меряет его взглядом с головы до ног и подозрительно сощуривается. А она еще и проницательна.

— Враньё.

И поднимается, чтобы уйти.

«Странная девчонка, — думает Колтон. — Есть в ней что-то такое… не похожее на других беглых. Нечто большее».

Он заинтригован. Когда девушка пытается выйти, он заступает ей путь, лихорадочно придумывая какую-нибудь остроту, которая могла бы ее удержать. Ничего не приходит на ум, но их взгляды встречаются. Девушка останавливается.

— У тебя карие глаза.

— Ага, — отвечает он.

— Мило.

— Слушай… беглым лучше держаться вместе, — торопится он. — Ты наверняка знаешь, как тут опасно. Тебя могут арестовать за бродяжничество. Или, того хуже, продать Да-Зей.

Она улыбается, демонстрируя пожелтевшие зубы, что Колтон, как ни удивительно, находит привлекательным, и произносит:

— Что ты знаешь об опасности, Кареглазый!

Её зовут Карисса. Колтон спрашивает фамилию, но она отвечает, что оставила фамилию в Англии вместе с родителями, чёрт бы их побрал. Это можно понять. Сначала Колтон говорит, что ушёл из дому, когда обнаружил ордер на своё расплетение. Как Беглец из Акрона. Но в конце концов рассказывает всё: о брате, об истинных причинах, толкнувших его на скитания. В ответ Карисса рассказывает свою историю, выкладывая перед ним собственную сломанную жизнь, как перед психотерапевтом. Там есть что послушать.

Он узнаёт, что у новой знакомой есть убежище. Они болтают почти до полуночи, и к этому моменту Карисса готова отвести Колтона в своё логово. Они бредут по улице, потом садятся в тук-тук — маленькое трёхколёсное такси. В какой-то момент Колтон поворачивает голову влево, а девушка выпрыгивает наружу с противоположной стороны. Подмигивает Колтону и убегает прочь, и тук-тук увозит его одного.

— Американец? — спрашивает водитель без интереса в голосе.

— Да, — отвечает Колтон так же безразлично. Он потрясён тем, что девушка его кинула.

— Теперь отвезти тебя домой, — говорит водитель. Колтон называет адрес, но таксист, похоже, не слушает. — Да-да, домой…

Утомлённый, Колтон дремлет, просыпаясь, когда колеса тук-тука попадают в дорожные ямы — то есть примерно каждые несколько секунд. После особенно сильной встряски Колтон открывает глаза и обнаруживает, что оказался в какой-то совсем ему не знакомой части города. Убогий, неприятный район, которым, кажется, побрезговали даже бордели.

— Эй, мужик, я не здесь живу, — раздражённо обращается к водителю Колтон.

— Короткий путь, — отвечает тот. — Скоро приехать.

Колтон оглядывается по сторонам. «Похоже, этот идиот заблудился», — думает он.

Тук-тук останавливается перед большим серым зданием, по сравнению с которым домики вокруг кажутся карликами. Словно мавзолей среди обычных надгробий.

— Какого чёрта…

И тут водитель спрыгивает с тук-тука и исчезает. Просто убегает в темень, бросая пассажира.

Колтон понимает, что дело плохо, однако тело отказывается подчиняться. Он пытается встать, но ноги — как резиновые. Его накачали наркотиком? Он с трудом выбирается из тук-тука. Мир кружится. Немногочисленные ночные прохожие поглядывают на него со страхом. А может, с жалостью. В любом случае, проходя мимо, они не задерживаются глазами на пришельце, словно слишком долгий взгляд навлечёт на них проклятие.

Колтон, спотыкаясь, пытается идти, но вдруг перед ним, словно соткавшись из воздуха, появляется солдат.

— Но-но, куда ты? — говорит солдат на тайском — в таких пределах Колтон понимает этот язык.

— К чертям, подальше отсюда, — отвечает он на английском. — Пропусти!

— Нет-нет, ты идти с нами, — требует вояка уже по-английски с сильным акцентом.

Колтон пытается протолкнуться мимо, но из темноты возникает другой солдат и бьёт его прикладом винтовки по голове. Мир вокруг начинает вращаться ещё быстрее, чем раньше. От удара Колтон не обрушивается на землю, но, споткнувшись, валится прямо на руки первого солдата. Тот смеётся.

Прикоснувшись в голове, Колтон нащупывает кровь. «Надо валить отсюда, — вертится у него в голове, — и побыстрее». Но нападающих всё больше, он окружён. «Это не солдаты, — понимает он, — это полицейские». Два офицера хватают его и волокут в мёртвое серое здание.

— Колтон Эллис, — произносит сидящий за столом таец на безупречном английском. На голове его красуется берет, пахнет от него одеколоном, а улыбка на лице — словно у торговца подержанными автомобилями. За его спиной шкафчик, в которому небрежно прислонён гранатомёт, а наверху стоит кофе-машина и старомодная микроволновка.

— Послушайте… — говорит Колтон. — Из-за чего это всё? Что вам нужно? Деньги?

Даже произнося эти слова, Колтон знает, что причина не в деньгах. Но больше ему нечего предложить.

Похоже, мужик за столом об этом догадывается, пропускает лепет жертвы мимо ушей и тянет долгую неприятную паузу. Колтон уже готов умолять, но тут его собеседник открывает рот:

— В детстве я наступил на мину. Мину, которую установили американцы во время Вьетнамской войны задолго до моего рождения. Я потерял ногу. Думал, что навсегда, но тут появилась Да-Зей.

Мужчина отхлёбывает кофе, похоже, наслаждаясь его вкусом так же, как наслаждается ужасом стоящей перед ним жертвы. Колтон оглядывается в поисках предмета, которым можно было бы ударить противника, чтобы сбежать. Но в пределах досягаемости ничего нет. Гранатомёт близко, но ведь не дотянешься!

— Мои родители были бедны, но Да-Зей бесплатно раздавала конечности всем, кто потерял их от американских мин. Тысячи людей, думавших, что им придётся до конца жизни просить милостыню, вдруг получили новые возможности. Но Да-Зей потребовала кое-что взамен. Ей нужны были бойцы, агенты и торговцы. Мне нравится думать, что я выполняю все эти три функции.

— Отпустите меня! Это ошибка! У меня богатые родители! Они заплатят вам вдвое больше, чем Да-Зей!

Это всё, что приходит в голову Колтону, впрочем, скорее всего, он прав насчёт своих родителей. Но похитители считают его беглым расплётом. Как убедить их, что это не так?

— Ордер на расплетение, который они подписали, явно утверждает обратное.

— Но они не подписывали!

Мужик не реагирует.

— Твоя судьба предрешена, — он произносит давно заученный текст, такие беседы ему явно не впервой. — Я приношу в этот мир равновесие. Справедливость. В каком-то смысле ты мученик, причём, величайшего типа — из тех, кто сам того не желает. По большому счёту, это завидная роль. — Он поднимает телефонную трубку: — Да, Сонтхи, он у меня. Как раз то что мы искали. Да, карие глаза. Отправляю его к тебе. — И заканчивает словами: «Laeo phop gan mai krap» — стандартное тайское прощание.

И тут до Колтона доходит. Карие глаза… их отметила та девушка-беглянка… Как он мог так сглупить?!

Он пытается умолять, но мужчина, повысив голос, обрывает его.

— Тебя сейчас заберут. И не волнуйся, Да-Зей совсем не такая, какой нас рисуют американские СМИ. Ну то есть, возможно, была раньше, когда управлял Туанг, но с тех пор мы стали более цивилизованными. С тобой будут хорошо обращаться.

— Да уж, ваши юнокопы тоже хорошо со мной обращались. Между прочим, это незаконно. Если тайские власти узнают, вам конец.

— Вот поэтому тебя и нужно расплести, — посерьёзнев, отвечает мужчина. — А мозг твой уничтожить.

Колтон и не представлял, что может ощутить еще больший ужас, чем раньше.

— Отслоение[12]? Меня отслоят?

— Да-Зей предпочитает не связываться с серым веществом, оно чересчур непредсказуемо. Ты слишком много знаешь. А если вкрапления твоего мозга подавят волю реципиента? Последнее, что нужно Да-Зей, это твой разум, проявляющий себя в неподходящий момент.

— Нет! — кричит Колтон, осознавший, что существует вариант похуже расплетения. — Мой мозг будет молчать. Клянусь! Даже разделённый! Пожалуйста, не отслаивайте меня!

Мужчина сочувственно улыбается.

— Думай о себе как о гуманитарной помощи, которую мы так и не получили от американцев.

И жестом приказывает стоящему у двери охраннику увести жертву.

По автостраде трясётся грузовик, в кузове которого лежит связанный Колтон с кляпом во рту. Они наверняка направляются в Бирму. Если повезёт, их остановит военный патруль и заглянет в кузов, но это маловероятно. Скорее всего, его похитители выбрали неохраняемую автостраду или ту, где дежурят подкупленные солдаты. В голове пульсирует боль, и Колтон проклинает подставившую его девчонку.

Проходит несколько дней (по крайней мере, столько насчитал Колтон) на скудном пайке, а потом пленника поднимают на ноги и выволакивают, как труп, на слякотную почву заготовительного лагеря Да-Зей.

— Поторопись, Кунал! Я что, должен тебя ждать? Грузовик уже прибыл.

— Да, доктор. Иду, сэр.

Кунал терпеть не может, когда доктор заставляет его тащиться к въездным воротам. Хозяин считает, что проявляет доброту к своему слуге, позволяя ему выбираться за пределы Зелёной Усадьбы, чтобы посмотреть на прибытие грузов. Но Кунал предпочёл бы не высовываться из Усадьбы. Эти долгие «прогулки» не дают ему ничего, кроме боли в щиколотках.

Грузовик останавливается на грязном пятачке между лазаретом и Восточной очистной. Раньше на этом месте была опиумная ферма, пока органы расплётов не стали более прибыльными, чем героин. Впрочем, здесь не используется слово «расплёт». Бирманский вариант — «htwat», то есть «урожай». Таковы для них все беглецы. В сложенных из шлакобетона зданиях, которые использовались для очистки опиума, поставлены внутренние перегородки, и в образовавшихся клетках сидят регулярно поступающие расплёты.

Доктор наблюдает за каждой доставкой через бинокль, держась на расстоянии. Кунал ему нужен, чтобы нести бинокль, поскольку, прибор, видимо, слишком тяжёл для докторской шеи.

Кругом понаставлены охранники. Демонстрация силы для подростков, слишком испуганных, слабых и измождённых, чтобы дать отпор, даже если бы они и попытались. Да-Зей предпочитает чрезмерность. Поэтому дорогу к лагерю преграждает еще трое ворот. Это коробка в коробке в коробке.

Походит мужчина в бирманском военном камуфляже. Сонтхи. Впечатляющая персона. Кунал убеждён, что Сонтхи был членом какой-то из многочисленных хунт, заполучивших власть над страной на свои «законные» пятнадцать минут. Если рассматривать этот лагерь как фабрику, то Сонтхи здесь дежурный администратор.

— Товар сегодня разный, — говорит Сонтхи доктору. — Много интересных глаз.

— Изменённые инъекциями?

— Натуральные, — отвечает Сонтхи.

— Тем лучше.

Примерно дюжину подростков выволакивают в грязь и ведут как стадо овец в лазарет. Кунал задумывается: что знают вновь прибывшие об этом месте? Много ли им рассказали о том, что с ними здесь сделают? Знают ли он, что их отслоят? Лучше бы нет. По крайней мере, их кончина будет безболезненной — уж этого они наверняка не ожидают. В конце концов, тут была опиумная ферма, недостатка в морфине нет. Кунал больше переживает за тех, кто не будет расплетён. Но об этом он никогда не осмелится сказать вслух.

Доктор опускает бинокль и отдаёт его слуге.

— Разве их не должно быть больше?

Сонтхи неловко поводит плечами и бросает взгляд на Кунала. Но тот смотрит в сторону, боясь встретиться глазами с этим человеком или хоть как-то привлечь к себе его внимание.

— Завтра ожидается ещё один грузовик, — говорит Сонтхи, и доктор вздыхает.

— Возвращайся, Кунал. Я тут закончу через час. Приготовь мне ванну. И, пожалуйста, следи за своей осанкой.

— Да, доктор.

Держа в руке бинокль, Кунал движется к Зелёной Усадьбе, стараясь держать осанку и не обращать внимания на боль в лодыжках.

Он ждёт. Один, в маленькой комнатушке, слишком испуганный, чтобы пошевельнуться. Свет пробивается лишь через щели в деревянных стенах. Из мебели только старый диагностический стол и стул. Наконец входит человек со стетоскопом на шее, но в обычной, не докторской одежде.

— Привет, Колтон! — говорит он. — Я доктор Раотданакосин. Знаю, труднопроизносимо. Лаосские имена длинны, их никто не использует дважды. Зови меня просто доктор Роден.

Вообще-то Колтону никак не хотелось бы его называть.

— Вы тот, кто меня расплетёт?

Доктор Роден смеется.

— Нет-нет, я присматриваю за твоим здоровьем, вот и все. Когда придёт время, дело сделают другие. Пожалуйста, скажи: а-а-а.

Он проводит стандартный осмотр, что кажется до странного нормальным в таких печальных обстоятельствах. Роден ведёт себя как обычный терапевт. От этого Колтону становится еще хуже — напоминает о чем-то заурядном посреди ночного кошмара. И есть ещё что-то в посетителе… трудноопределимое. Да, он доктор, но ощущение такое, словно он актёр, играющий роль. Наверняка его должность более значительна, чем простой лагерный врач.

— Далековато ты забрался, — замечает Роден, осматривая уши Колтона. — И только для того, чтобы тебя схватили. Печально, правда?

— Когда? — спрашивает Колтон. — Скоро они… это сделают?

— У Да-Зей собственное расписание, — отвечает Роден. — Кто знает?

Закончив, он делает шаг назад и выдаёт общее заключение:

— Здоров. Ты не так давно в бегах, верно?

Колтон колеблется. Если он кивнёт, его расплетут быстрее? Он не знает, поэтому решает не отвечать вообще.

— Неужели меня действительно отслоят? — спрашивает он, хотя знает ответ и знает, как жалко звучит вопрос.

Роден оценивающе, немного дольше необходимого оглядывает пленника. «Он смотрит не на меня, — понимает Колтон. — Он смотрит на мои органы, сквозь меня. И видит долларовые купюры».

— Уничтожение мозга — официальная политика Да-Зей, — отвечает Роден. — Но есть альтернативы отслоению. — Он поворачивается, чтобы уйти, и добавляет: — А также есть альтернативы расплетению.

Колтона отводят в здание из шлакобетона и бросают в комнату с земляным полом, где обитают четыре других расплёта. Три парня и девушка, которую, возможно, схватили потому, что в темноте приняли за мальчика, но не стали заморачиваться и исправлять ошибку. «Какой несчастный вид у этих ребят, краше в гроб кладут», — думает Колтон. Вся обстановка комнаты: пять соломенных циновок, древний ламповый телевизор, скорее всего, не работающий, и довоенный дисковый плеер. Устаревшая техника, которую оставили здесь словно специально, чтобы поддразнить пленников.

— Сдаётся мне, весёлая была поездочка, приятель, — начинает разговор мускулистый австралиец лет семнадцати. Парень, похоже, из тех, кто третирует слабых, наверняка лупил очкариков-отличников, прежде чем подался в бега.

Колтон пытается хоть что-то сказать, но его все еще трясёт.

— А ты у нас молчун, да? — продолжает гроза лузеров. — Я Дженсон. Добро пожаловать в Волшебное Королевство.

Видимо, так они называют это место. Дженсон объясняет, что изначально это была шутка какого-то расплёта, но название подхватили и охранники, в итоге оно стало официальным. Этот заготовительный лагерь — один из семи, принадлежащих Да-Зей, — ближе остальных к тайской границе, примерно в полу-миле от неё.

Дженсон показывает на двух тайцев. Один, маленький и хрупкий, забился в угол и едва сдерживает рыдания. Второй, чуть покрепче, выглядит полной противоположностью первого — сидит в позе лотоса с бесстрастным выражением лица.

— Гэмон у нас плакса, — объясняет Дженсон. — По-моему, не говорит по-английски. Второго звать Кемо. Этот и не пискнет. Он хотел уйти в буддистский монастырь, но его продали Да-Зей, чтобы оплатить долги отца-игрока. А Гэмона продали, чтобы оплатить свадьбу его брата.

Дженсон пинает «плаксу» — не больно, только чтобы продемонстрировать власть, и рявкает:

— Кончай ныть!

Всхлипы Гэмона переходят в хныканье.

— Он все время так выпендривается, когда приводят новичка, — продолжает Дженсон. — Будто хочет доказать, что он самый разнесчастный расплёт на свете.

Потом самозваный главарь внимательно осматривает Колтона.

— С тобой ведь не будет проблем, а? Достали уже проблемные расплеты.

— Ты здесь, похоже, давно, — замечает Колтон.

Собеседник слегка сдаёт обороты.

— Да уж, когда гостишь у Да-Зей, три недели кажутся вечностью.

Что до девушки, то имени своего она не называет и на приветствие Колтона отвечает ругательствами. По словам Дженсона, она русская и считает себя политзаключённой.

— Говорит, что она «pravda», то есть русский хлопатель, и убила семьдесят членов Да-Зей.

— Так и есть! — настаивает девушка. — Убью, если скажешь, что нет.

Кажется, она не в себе. В конце концов, хлопатель уже давно бы взорвался. Но Колтон понимает, что эти фантазии помогают ей прожить ещё один день. В каком-то смысле она не врёт — потому что сама верит в свою выдумку. И верит, что русское правительство заплатит за её освобождение и её экстрадируют. «Правде» не больше четырнадцати лет.

История Дженсона такая же, как у Колтона, только без девушки. Он сел в неправильный тук-тук, который привёз его к серому зданию. Дженсон раньше слышал про этот дом от других беглых расплётов и бросился бежать, как только понял, где оказался, но его транкировали. Он признаёт, что виной всему его собственная неосторожность, но за всё то время, что он в бегах, с ним ничего плохого не случилось, и он совсем расслабился. Думал, что после принятия в Штатах Параграфа-17 он в безопасности. Однако в Азии свои порядки.

— Вот же сволочная девка! — комментирует Дженсон, выслушав историю с Кариссой. — Ну, она ещё хлебнёт своего же дерьма.

— Надеюсь, — отвечает Колтон, улыбнувшись впервые за все то время, что он здесь. — Мне только хочется, чтобы именно я преподнёс ей это блюдо.

Крохотные комнатушки лагеря битком забиты подростками. Каждое утро ребят выталкивают на улицу, и те щурятся от яркого света, пока охранники выстраивают их в линию и осматривают. Из этого строя выдёргивают на расплетение. После чего все временно выдыхают. Пленников пересчитывают и скармливают им водянистую белковую пасту, о происхождении которой Колтон старается не думать. Проверяют, не появилось ли новых ран, сыпи или болезней. Заболевших отправляют в лазарет, где за ними присмотрит доктор Роден. Остальных заталкивают обратно в каморки.

К удивлению Колтона, оказывается, что старый телик работает. На сегодняшнем утреннем построении Дженсон обменивается дисками с другими ребятами и получает пару новых фильмов. Вообще-то это старые фильмы, которые никто не видел и не вспоминал с начала Глубинной войны, но лучше уж это, чем пялиться на бетонные стены. Или друг на друга.

По-видимому, таков ритуал Дженсона — после утренней поверки ставить диск с фильмом. Сегодня кино про невидимого инопланетянина в джунглях, вроде тех, что окружают лагерь. Как будто только этого и не хватало пленникам — у них и без всяких невидимок достаточно поводов для тревоги.

— С чего это Да-Зей заморачивается нашим досугом? — вслух удивляется Колтон.

— Кто знает? — откликается Дженсон. — Может, это их возвышает в собственных глазах. Такая разбодяженная версия милосердия.

В самый напряжённый момент фильма, Гэмон, видимо, почувствовав себя совсем уж несчастным, начинает всхлипывать, заглушая слабенькие динамики телевизора. И тогда Дженсон выходит из себя, набрасывается на беднягу и жестоко избивает, осыпая ругательствами. Похоже, именно эта манера срываться с катушек и довела австралийца до ордера на расплетение.

— Я ТЕБЕ! СКАЗАЛ! ЗАТКНИСЬ! НАФИГ!

— Дженсон! Прекрати!

Колтон с трудом оттаскивает драчуна от бедного парнишки, который даже не пытается защититься. Дженсон смотрит на Колтона так, словно выходит из транса и вяло лепечет:

— Он… он сам напросился. Испортил фильм… давно нарывался…

Но даже для самого агрессора его «аргументы» звучат неубедительно. Гэмон, окровавленный, весь в синяках, сворачивается с комок и продолжает всхлипывать, точно так же, как до избиения.

Тут Кемо выходит из своей медитации и поднимается на ноги. Все глаза обращены на него, пока он медленно, со спокойной уверенностью приближается к Дженсону. И хотя таец на голову ниже австралийца, тот втягивает голову в плечи.

— Ты повредил их собственность, — произносит Кемо на безупречном английском. — Знаешь, что они делают с тем, кто портит их собственность?

Колтон на мгновение захвачен врасплох спокойствием Кемо, его знанием английского и мыслью о том, что все они собственность.

Дженсон молчит, лишь отшатывается, уткнувшись взглядом в свои окровавленные пальцы. Это что — его кровь? Нет, вряд ли.

Кемо поворачивается к нему спиной.

— Да, ты знаешь.

Возвращается на прежнее место и усаживается в позу лотоса.

«Значит, все россказни о Да-Зей правда, — думает Колтон, — или по крайней мере Кемо в них верит». Но нужно спросить. Колтон приближается к тайцу.

— Что они делают?

Тот молчит, и по лицу его ничего не понять.

— Что они делают, Кемо?

Отвечает Правда из противоположного угла:

— Много чего. Может, ты сам видеть.

И улыбается, словно и ей хотелось бы посмотреть.

Дженсон не произносит больше ни слова. Просто отходит к дальней стене, опускается на пол и обхватывает голову окровавленными ладонями, уже не интересуясь инопланетянином, который выдирает из людей позвоночники.

На утреннем построении их инспектирует повелитель Сонтхи — так положено величать персону подобного уровня. Он облачен в камуфляж, словно находится в состоянии вечной войны.

Сонтхи останавливается напротив Гэмона, быстро приметив синяки и распухшее лицо. Парнишка трясётся и хнычет.

— Кто это сделал? — вопрошает начальство, глядя на остальных.

Все молчат.

Тогда Сонтхи приближается к Колтону, хватает его запястья, осматривает костяшки пальцев. Удовлетворённый, перемещается к Дженсону и находит виновника — вот они, разбитые костяшки. Сонтхи злобно пялится в глаза австралийцу, пока тот не отводит взгляд, и поворачивается к остальным его сокамерникам.

— Виновен один — виновны все. — И обращается к охранникам: — Отведите их в Дом с привидениями.

Что-то подсказывает Колтону, что прогулка окажется не из весёлых.

Их ведут через весь заготовительный лагерь мимо пяти зданий, каждое больше того, в котором они обретаются. «Интересно, — размышляет Колтон, — здесь тоже все битком набито расплётами, ожидающими своей судьбы?» Поскольку окон нет, снаружи ничего не понять.

В дальнем конце лагеря возвышается отдельное строение. Похоже, когда-то здесь была удобная резиденция для владельцев, возможно, даже храм, но теперь здание заросло джунглями и покрылось мхом. Правда вдруг делает попытку удрать, но идущий позади охранник хватает её за руку и возвращает в строй.

Сонтхи открывает тяжёлую дверь и вводит пленников внутрь.

Здесь все безупречно чисто. Что удивительно, учитывая каково здание снаружи. Откуда-то из глубины исходят странные звуки, отражаясь эхом от каменных стен. Хрюканье и сопение. Невнятный говор и хлюпанье. Колтон чувствует, как узел в его животе затягивается туже.

Узкий коридор выводит процессию в огромный двор под открытым небом. По всему периметру двери в стенах. Много-много дверей, и именно за ними раздаются эти странные звуки.

— А, мистер Сонтхи! Вы привели ко мне гостей? Добро пожаловать в Зелёную Усадьбу!

По величественной лестнице во двор спускается доктор Роден, широко раскинув руки в тёплом приветственном жесте. За ним следует темнокожий подросток, не умбра, скорее, пакистанец или индиец. Походка у него странная — он ковыляет, переваливаясь с ноги на ногу.

Роден приближается к «гостям» и складывает ладони вместе.

— Эти пятеро вели себя так исключительно хорошо, что вы решили их вознаградить? Дать одним глазком посмотреть на процесс созидания?

Сонтхи явно раздражён, но держится уважительно.

— Наоборот, они вели себя плохо и я привёл их сюда в наказание.

Теперь раздражается Роден.

— Да уж, у нас с вами разный взгляд на вещи.

— Что это за место? — осмеливается спросить Колтон.

Роден улыбается ему.

— Я называю его своей фабрикой чудес.

Сонтхи подавляет вырвавшийся смешок.

Роден указывает на сопровождающего его мальчика:

— Это Кунал, мой лакей.

Тот вежливо кивает, но взгляд его так и мечется между Роденом и Сонтхи, словно мальчик привык держаться настороже.

— Покажи им, Кунал, — велит Роден.

Лакей послушно идёт к стоящему посреди двора огромному дереву с шишковатыми, искривлёнными ветвями и начинает на него взбираться. Но не так, как это делал бы любой другой человек. Движения парнишки поразительно грациозны, как у шимпанзе. И тут Колтон осознает, что у Кунала нет стоп. На их месте — пара ладоней.

Правда ахает, Дженсон в ужасе, даже Кемо на секунду теряет самообладание, а Гэмон лишь хнычет.

Кунал ковыляет обратно своей странной «перевёрнутой» походкой — словно человек, идущий на руках, но головой вверх. «Гости» не могут смотреть на него.

— Думаю, стоит показать им Марисоль, — говорит Сонтхи

— Как раз собирался предложить.

Роден ведёт их к одной из многочисленных дверей по краям двора. Кунал извлекает ключ из перегруженной связки, открывает дверь и Роден вталкивает ребят внутрь.

В комнате девочка. Или нечто, когда-то бывшее девочкой. Теперь она больше похожа на инопланетянина из довоенного фильма. У неё четыре глаза, все разных цветов, скулы опущены, чтобы вместить лишнюю пару глаз. И у неё четыре руки.

— Разве она не чудо? — вопрошает Роден, взирая на девочку с обожанием.

Колтон едва сдерживается, чтобы не выплеснуть наружу то немногое, что съел раньше. Правда проигрывает такую же битву с собой, и Кунал спешит за тряпками, чтобы прибраться.

— Признаю, поначалу она обескураживает, — говорит Роден. — К экзотическим созданиям нужно привыкнуть, как мы привыкаем к экзотическим блюдам.

Существо, съёжившись, стоит в углу каморки.

— Пожалуйста, — умоляет Дженсон. — Ради всего святого, уведите нас отсюда.

Роден пропускает его мольбы мимо ушей.

— Марисоль, ты счастлива?

— Да, доктор Роден, — боязливо отвечает она, не встречаясь с ним взглядом.

— Ты довольна тем, что мы для тебя сделали?

— Да, доктор Роден.

В её голосе смерть. Смирение. Колтон опускает взгляд и видит на её ноге кандалы. Видимо, на случай, если она не так счастлива, как утверждает.

Достав из кармана карамельки, Роден раскладывает их в каждую из четырёх рук Марисоль. Она по очереди подносит карамельки к рту, но четвертая рука промахивается, тычется в щёку и бессильно падает.

— Мы еще работаем над двигательной координацией нижней левой руки Марисоль. — Потом Роден рассказывает, как он надеется со временем создать девочку с восемью руками. — Живая, дышащая версия Кали, индуистской богини, — говорит он. — За неё мы получим целое состояние на чёрном рынке, верно, Сонтхи?

Тот задирает брови и кивает. Кажется, он тоже не в восторге от творчества доктора, но Да-Зей хорошо платит. Только теперь Колтон начинает понимать, кто тут главный. А он удивлялся, почему Сонтхи позволяет доктору вытворять такое. Но теперь ясно. Этот дворец принадлежит Родену. Лагерь принадлежит Родену. Все здесь, включая Сонтхи, работают на доктора.

— Скажите, — говорит Роден, — кто из наших гостей сегодня набедокурил? — Он с улыбкой смотрит на Колтона, и тот вынужден отвести взгляд. — Вот этот? С глазами?

— Мы все с глазами, — еле слышно произносит Колтон.

Сонтхи кладёт руку на плечо Дженсона и выталкивает его вперёд.

— Этот. Избил вон того, мелкого. Мы его уже предупреждали, но он не слушается.

Роден оглядывает Дженсона, словно картину оценивает.

— Ну что же, я знаю способ, как заставить его слушаться.

И кивает охранникам. Понадобилось трое, чтобы уволочь брыкающегося и вопящего Дженсона.

Остальных молча отводят в камеру. Смысл сообщения очевиден, Сонтхи и не надо ничего говорить. Будешь плохо себя вести — станешь материалом для очередного шедевра Родена.

— Как вы думаете, что с ним сделают? — спрашивает Правда. После визита в Дом с привидениями в ней поуменьшилось агрессии и прибавилось страха.

Колтону не хочется даже думать об этом, но в разговор включается Кемо. После возвращения он пытается создавать в камере атмосферу покоя. Впрочем, безуспешно — он сам явно не находит покоя в собственной душе. Его медитации всё короче, и он всё чаще меряет шагами камеру, бормоча мантры.

— Что бы ни сделали, — говорит Кемо, — надеюсь, трансформация Дженсона будет иметь для него смысл.

Колтона его слова только злят.

— Как ты можешь такое говорить? Какой вообще в этом может быть «смысл»?

Кемо сохраняет (или демонстрирует) спокойствие.

— Либо всё имеет смысл, либо ничто не имеет смысла. В каком мире ты бы предпочёл жить?

Гэмон перестал плакать. Кажется, в Доме с привидениями его пробрало до глубины души. Он по-прежнему не разговаривает, но и не хнычет. Правда сворачивается в клубок и ковыряет кожу на локтях, пока они не начинают кровоточить. Интересно, накажет ли её Да-Зей за порчу своей собственности?

Видимо, это праздный вопрос, поскольку на следующей утренней поверке Правду отбирают для расплетения. Девчонка вопит и протестует, ругаясь на полудюжине языков, но это ничего не меняет. В конце концов её уволакивают в одно из зданий без окон — в то, где проводится расплетение. Колтон надеется, что все для неё закончится быстро.

Прежде чем их уводят внутрь, Колтон видит, что в некотором отдалении маячит Роден с биноклем в руках. Доктор отводит бинокль, и оказывается, что он не просто оглядывает сцену, а смотрит прямо на Колтона. «Парень с глазами». Доктор улыбается. И если вчера эта усмешка вынудила Колтона отвернуться, сегодня он не позволяет Родену запугать себя. Смотрит противнику в глаза и не улыбается в ответ.

В камере никто не упоминает Правду. Разговор о ней — к неудаче, а им нужно много удачи, всё, что только получится собрать.

— Какая судьба хуже? — размышляет Кемо вслух. — Если тебя отслоят и расплетут или проведут над тобой эксперимент?

Этот вопрос Колтона не волнует, но откликнуться его заставляет спокойствие, с которым рассуждает Кемо, словно речь идёт о гипотетической, а не реальной ситуации.

— Как ты можешь сравнивать?!

— Я и не могу, — говорит Кемо. — У меня нет ответа. Расплетение с отслоением отличается от обычного. Если умирает мозг, само собой, умирает и человек, даже если его плоть жива. А со смертью приходит тайна того, что лежит за ней. К смерти я готов. Но стать одной из… тварей Родена? — Кемо передёргивает плечами. — И всё же в виде твари ты жив, предположительно, сохраняешь собственный мозг. — Он смотрит на Колтона, не видя его, и задаёт вопрос, в котором звенит торжественность «гханты»: — Тебя не соблазняет такая перспектива?

— Нет! — отвечает тот. — Ни за что! Пусть меня лучше отслоят.

Но Кемо улыбается, потому что знает: собеседник не уверен до конца.

На следующий день после того как увели Правду, в камере появляется новый обитатель. Дверь в их отстойник распахивается, и охранники втаскивают внутрь девушку. Девушку, с головы до ног изукрашенную татуировками.

— Ублюдки! Вы не можете так со мной поступить! — вопит брыкающаяся Карисса. — Да как вы можете?!

Охранники бросают пленницу на землю и уходят. Колтон первым приближается к ней, испытывая огромное удовольствие от зрелища её несчастья.

— Позволь мне стать первым, кто тебя поприветствует.

— Вот дерьмо!

Похоже, воля к победе покидает Кариссу в то же мгновение, как она видит, кто к ней обращается. Она поднимается на ноги, утирая кровь с губ.

— Это девчонка, которая тебя сдала? — интересуется Кемо, подкрадываясь ближе. В его обычно спокойных манерах вдруг прорезается холодная угроза.

Карисса отступает в угол, населённый пауками.

— Меня заставили!

— Да ну?

Колтон наступает, ещё не зная, что собирается сделать, но наслаждаясь тем, как напугана девчонка его праведным гневом.

— У них моя сестра! — выпаливает Карисса и разражается слезами, возможно, искренними, но уж больно подходящими к ситуации. — Обещали, что если я приведу им беглых, её не расплетут. Пятьдесят беглецов в обмен на её свободу.

— Дай-ка угадаю, — говорит Кемо. — Ты им отдала сорок девять, а пятидесятой они тебя сделали сами.

— А как бы ты поступил, если бы у них был твой брат? — обращается Карисса к Колтону.

— Вот только брата моего не трогай! — По глупости Колтон рассказал ей всю историю в тот день, когда она разрушила его жизнь. — Ты знала, что я не беглый, и всё равно сдала меня!

На это ей ответить нечего, она опускает взгляд и повторяет:

— Я должна была спасти сестру.

Гэмон переводит взгляд с одного участника стычки на другого, явно не понимая, что происходит, но улавливая суть по эмоциям.

— Ты правда думаешь, что они поступили бы по-честному? — говорит Колтон. — Уверен, её давно уже расплели.

Но Карисса качает головой.

— Нет. Я звонила каждую неделю, и мне давали с ней поговорить. Я знаю, что Марисоль жива!

— Марисоль… — повторяет Кемо и бросает взгляд на Колтона. — Да, это так. Она жива.

Но больше не добавляет ничего. И как бы ни был Колтон зол на Кариссу, он не может сказать ей, что сделали с её сестрой. Он не настолько жесток.

— Ты её знаешь? — вскидывается Карисса. — Где она? Где-то здесь?

Молчание в ответ.

— Скажи, где она, — предлагает Карисса, — а я открою тебе один секрет.

Колтон заинтригован, но держится настороже.

— Какой секрет?

Карисса улыбается и держит паузу. Колтон скрещивает на груди руки, ожидая лжи или уловки, или того и другого одновременно.

— Может, я знаю, как отсюда выбраться, — сообщает она.

— Хм-м-м… В смысле, каким-то другим путём, не в холодильных контейнерах? — уточняет Кемо.

— Там, снаружи, можно раздобыть кое-какую информацию, если знаешь, где искать. — Карисса пускается в историческую лекцию: — Когда-то давно, до расплетения и появления Да-Зей, военная хунта, управлявшая Бирмой, тайно наняла северо-корейских инженеров, чтобы построить тоннели.

— Для чего? — спрашивает Колтон, всё еще сомневаясь.

Рассказчица пожимает плечами.

— Чтобы сбежать, если будет переворот? Чтобы спрятать оружие? Никто не знает наверняка, но суть в том, что раньше здесь была опиумная ферма, сейчас заготовительный лагерь, а между ними — военный тренировочный полигон. Единственное здание, оставшееся с тех времён, находится в северной части. Старинный храм, превращённый в резиденцию генерала.

— Дом с привидениями! — восклицает Колтон. Карисса смотрит на него с любопытством. — Продолжай, — велит он.

— В общественном нимбе есть фотки храма — ну, как он выглядел много лет назад. Прямо в центре старый колодец, который ведёт в тоннель. Я пыталась найти, где он выходит с противоположной стороны, чтобы пролезть сюда и спасти сестру. Но я знаю только, где начинаются эти тоннели, а не где они кончаются.

— То есть, — замечает Колтон, — они могут вести в другой опорный пункт Да-Зей.

— Или, — настаивает Карисса, — они могут вести к свободе…

На следующей проверке из строя вырывают целую толпу подростков и тащат на расплетение. Колтон не может понять, по какому принципу отбирают то или иное количество детей и есть ли какая-то периодичность. Он уже свыкся с кошмаром. Привык испытывать облегчение, когда палачи позволяют ему вернуться в убогую камеру. Как будто это повод считать себя победителем.

Сегодня Роден не маячит в отдалении. Он идёт вдоль строя, проверяя повреждения, определяя качество продукции и выявляя тех, кому нужен в врачебный присмотр, чтобы повысить их стоимость. Но понятно, почему доктор здесь на самом деле. Он ищет материал для своих экспериментов. И Колтона озаряет идея. Возможно, плохая, но это отчаянная мера в крайне отчаянной ситуации. Он делает шаг из строя и ждёт, когда его заметят.

Охранник понимает винтовку прикладом вперёд и делает движение, словно собирается ударить нарушителя, но Колтон уверен, что он этого не сделает. Только не на глазах у Сонтхи, который тоже здесь. Нельзя портить товар.

— Я доброволец, — заявляет Колтон, как только ловит на себе взгляд доктора. Он в ужасе от собственных слов, но и возбуждён риском, который берёт на себя. — Я хочу, чтобы вы меня изменили, доктор Роден. Хочу стать чем-то новым, кем-то другим. Кем-то великим.

Роден улыбается так, словно ему вручили идеальный подарок.

— Доброволец. Добровольцы у меня очень редки. Мало кто обладает такой смелостью.

Колтон знает, что Роден уже его застолбил. Не сегодня так завтра или послезавтра он станет пленником доктора. Но теперь он испытуемый, сам того пожелавший. Наверняка это даёт свои преимущества.

— И каким существом ты хотел бы стать? — спрашивает Роден.

Колтон сглатывает и произносит, стараясь звучать как можно убедительнее.

— Отдаю себя на волю вашего воображения.

Роден осматривает его, оценивает, пытается понять его намерения.

— Ты боишься отслоения.

— Мы все боимся, — отвечает Колтон. — Но дело не только в этом. Я хочу чего-то… большего.

Роден поворачивается к охраннику и говорит что-то на бирманском. Охранник кивает. Затем доктор снова обращается к Колтону, улыбаясь:

— Я должен закончить инспекцию. А после поговорим.

Когда доктор уходит, Кемо поворачивается к Колтону. Все спокойствие тайца улетучилось.

— Зачем? — вопрошает сокамерник. — Почему ты это делаешь?

— Чтобы спасти нас, — шепчет Колтон. — Если тоннель существует, я его найду. Дай мне три дня, а на третий день во время поверки потребуй, чтобы тебе показали сестру, — говорит он Кариссе.

— С чего это они согласятся?

— Согласятся, — уверенно отвечает Колтон. Сонтхи сделает это из одного лишь удовольствия посмотреть на её реакцию. — Сложнее всего убедить Кемо и Гэмона пойти с нами, но я в тебя верю, ты что-нибудь придумаешь.

Карисса одаривает его кривой улыбкой.

— Ну ты прямо Беглец из Акрона!

Колтон качает головой.

— Я не герой, просто хочу выжить.

— Уверена, Коннор Ласситер сказал то же самое, когда транкировал юнокопа и взял в заложники десятину.

— А если ты не найдёшь тоннель? — спрашивает Кемо.

— Хуже чем есть уже не будет.

— Тебе — будет, — замечает Кемо, и Колтон с ним согласен. Но он больше не может медленно поджариваться на сковородке. Он готов броситься в огонь.

Поверка закончена, пленники возвращаются в свои мрачные грязные пеналы. Роден инструктирует охранников на бирманском, или лаосском, или на какой-то смеси из обоих языков. Стражи грубо хватают Колтона, но Роден немедленно их останавливает и делает выговор. Солдаты отпускают Колтона и ведут его в заросший мхом каменный дворец, держась, впрочем, как можно ближе.

— В Зелёной Усадьбе у тебя будет своя комната, — информирует доктор, когда процессия оказывается за железными воротами.

Интересно, знает ли этот энтузиаст-экспериментатор, что все называют дворец Домом с привидениями?

— Мы постараемся удовлетворить все твои нужды.

Доктор машет рукой, на зов прибегает — или приковыливает — Кунал.

— У нас доброволец.

— Да, доктор Роден.

— Отведи его в комнату двадцать три.

— Да, доктор Роден.

Роден поворачивается к Колтону.

— Я учу Кунала английскому. Собираюсь отвезти его на Запад и потрясти весь мир нашими достижениями.

Колтону последнее кажется маловероятным. Доктор явно не в своём уме, примерно, как Правда. Была не в своём уме.

Кунал послушно ведёт пленника-добровольца, а тот осторожно оглядывается по сторонам, стараясь пропускать мимо ушей звуки, исходящие из комнат. От созданий, которых лучше и не пытаться себе представить. Особое внимание Колтон уделяет центру двора. Карисса говорила про колодец, но сейчас на этом месте только огромное шишковатое дерево — то самое, на которое взбирался Кунал по приказу доктора.

— А ты можешь сказать ещё что-нибудь, кроме «Да, доктор Роден»?

— Мой английский всё лучше, — отвечает провожатый.

Колтон смотрит вниз на его кисти, присоединённые к щиколоткам и одетые в кожаные перчатки без пальцев.

— Ты был добровольцем?

Кунал отмалчивается.

— Тебе нравится… что с тобой сделали?

Кунал останавливается и внимательно смотрит на спутника, а тот пытается прочитать его эмоции и не может. Непонятно, друг Кунал или враг. Удалось ли доктору склонить его на свою сторону?

— Мой мозг и тело на месте, — отвечает Кунал. — Лучше уж так.

— Согласен. Но ты не ответил на вопрос.

— Не понимать тебя.

— Думаю, ты понял.

Они добираются до дальнего края двора, здесь странные звуки уже не так слышны. Кунал выбирает из своей увесистой связки старинный ключ и открывает покоробленную деревянную дверь. Комната, как и обещал доктор, выглядит гораздо комфортнее, чем забитая народом камера. Волонтёру — всё самое лучшее.

— Ты жить здесь, — говорит Кунал. — Может, приходит доктор, приносит ланч. Может, я прихожу. Может, никто не приходит.

Колтон снова бросает взгляд на дерево, шелестящее листвой под ветерком.

— А ты когда-нибудь взбирался на самую верхушку? — спрашивает Колтон. — Пробовал? Спорим, ты смог бы?

— Я больше не разговаривать.

Провожатый запирает Колтона и ковыляет по своим делам. Однако час спустя пленник видит через окошко в своей комнате, как Кунал раскачивается на ветках огромного дерева где-то ближе к верхушке.

В тот же день после полудня Колтона приводят в кабинет доктора на втором этаже, подальше от причудливых звуков, чтобы обсудить будущее добровольца.

— Сколько возможностей, правда?! — с энтузиазмом восклицает Роден.

У Колтона дрожит колено, но это нормально. Он загнал всю свою тревогу в это колено, чтобы она не проявилась где-то ещё.

— На следующей неделе будет доставка, — сообщает Роден. — Крылья странствующего альбатроса, размах три с половиной метра, самый большой в мире. В них вживили человеческую ДНК, чтобы избежать отторжения тканей при межвидовом скрещивании.

Колтон просто кивает, стискивая челюсти. Если он расслабится хоть на секунду, то закричит. Доктор воспринимает его молчание как признак задумчивости.

— Наверное, пытаешься представить, каково это — летать? — Затем смотрит на нижнюю часть тела своего добровольца. — Конечно, человеческие ноги слишком тяжелы для полёта, но ведь они и сделаны для ходьбы. Зачем они, если можешь летать?

Колтон пытается сосредоточиться на информации, с которой доктор начал. Следующая неделя. Значит, его судьба решится не раньше следующей недели. А до этого момента он может найти тоннель и выбраться отсюда.

— Но, возможно, нам надо подумать о том, как подчеркнуть твои карие глаза. Не находишь, что когда глаза на лице, они не слишком заметны? Но представь, что она у тебя на ладонях. Так от них гораздо больше пользы!

— Мне нужно из этого выбрать? — Колтон наконец решается заговорить. — Глаза на ладонях или крылья альбатроса?

Роден хмурит брови.

— У тебя есть идеи получше? Какие-то мечты о возможностях, недоступных убогому человеческому телу?

Колтон делает глубокий вздох. Какую жуть он мог бы предложить? Такую чтобы сохранить значительную часть своего тела? И, что самое важное, такую чтобы потребовалось как можно больше времени на приготовления.

Он представляет себе крылья альбатроса, что наводит его на мысль о Пегасе, а это ведёт к мысли о…

— Кентавр. — Он сам себе не верит: неужели он вообще обдумывает это, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух.

Доктор смеется.

— Тянешься к звёздам, да? Кентавр, ярчайшее созвездие в южном полушарии. Ты, как и я, влюблён в мифологию. Уважаю. — Доктор треплет Колтона за подбородок. — Я об этом размышлял, конечно. Но столь амбициозный эксперимент чреват большими сложностями. Нужно сильно согнуть позвоночник, придётся значительно видоизменить нервную систему, да и сама по себе операция… Рискованно. Очень рискованно. — Ещё мгновение он задумчиво смотрит на собеседника и наконец хлопает по столу ладонью. — Но если ты готов принять этот вызов, то я тоже!

Он понимается на ноги, преисполненный вдохновения, а Колтона вдруг пробирает смех. В происходящем нет ничего забавного, но он все равно смеётся, сам не зная почему. Доктор принимает его смех за знак того, что между ними установилась какая-то связь.

— Мы найдём коня, подходящего по размерам. Думаю, гнедого, в тон твоим волосам. Потребуется несколько недель, чтобы вживить человеческую ДНК.

Несколько недель. На такой запас времени Колтон и надеялся. Он уже готов поздравить себя за сообразительность, когда Роден говорит:

— Но сначала мы должны пересадить тебе сердце побольше — наша главная задача на эту неделю.

— Что?

— Ты же не предполагаешь, что слабое человеческое сердце сможет доставлять кровь к твоему крупу?

— Нет, но… разве не нужно время, чтобы и в него вживить человеческую ДНК?

— Обычно нужно, но так случилось, что у меня уже есть готовое сердце. Я планировал создать пару минотавров, чтобы поставить их на входе, но это может подождать. Твоё предложение значительно более увлекательное. — Роден возбуждённо хлопает в ладоши. — Какое чудо мы создадим!

Оглушённый, Колтон вцепляется в подлокотники кресла, молясь о том, чтобы ему удалось сойти с этой дороги, прежде чем она заведёт в страшный тупик.

Этот парень сам подложил себе свинью, да такую, что хуже не измыслить даже доктору. «Свихнулся, наверное, как та бедная русская девчонка», — размышляет Кунал. А может, и правда считает, что сильно похорошеет, превратившись в мифическое существо.

Первая операция — пересадка сердца — назначена на пятницу, то есть через три дня после прибытия добровольца в Зелёную Усадьбу. Его сердце продадут на чёрном рынке, заменив его бычьим, вдвое большим по размеру.

Кунал присутствует на второй беседе доктора с этим парнем — на предоперационном обсуждении.

— Конечно, нам придётся расширить твою грудную клетку, — небрежно сообщает Роден. — Но это довольно просто.

Слуга наблюдает за Колтоном, но тот ничем себя не выдаёт. Неужели он не напуган до смерти?! Кунал пришёл в ужас, когда доктор обратил на него внимание. Но он и не вызывался добровольцем. Его выбрали.

Возможно, поэтому с американцем обращаются иначе, чем с остальными.

— На ночь запри его в комнате, но днём пусть гуляет по усадьбе, — инструктирует доктор слугу. — И всё-таки внимательно за ним присматривай. Сопровождай, куда бы он не пошёл.

— Почему, доктор Роден? — осмеливается спросить Кунал. — Почему он не в цепях?

Доктор оскорблён:

— Ты задаёшь мне вопросы?!

— Только чтобы понять.

Роден вздыхает.

— Парень скорее всего умрёт. Если не после этой операции, так после следующей. Без неудач невозможен прогресс, верно? Но меня восхищает храбрость этого юноши. Хотя бы это я могу ему позволить — день-другой свободы.

Ужасно не хочется играть роль лакея при избалованном американском подростке. Но, вспомнив, что предстоит этому парню, Кунал немного смягчается.

На следующее утро индиец устраивает Колтону экскурсию по Зелёной Усадьбе — хотя бы по тем местам, куда позволено ходить самому Куналу. Библиотека, забитая заплесневелыми книгами. Святилище — ибо пока в этом месте не поселились люди, здесь обитали боги. И веранду наверху, с которой за электрифицированной оградой можно увидеть джунгли и Таиланд на востоке. Граница так дразняще близка — едва ли в километре от лагеря.

Конечно, повсюду торчат охранники, и хотя, завидев Колтона, они крепче перехватывают своё оружие, они знают, что он неприкосновенен. До тех пор пока его не коснётся докторский скальпель.

Кунал совершает ошибку — приводит Колтона в северное крыло. И тот застывает на месте, услышав звуки. Совсем не те звуки, что раздаются в центральном дворе. Там скребутся и лепечут существа, уже прожившие какое-то время в своём исковерканном теле, пытающиеся смириться с тем, что превратились в экспонаты кунсткамеры. Здесь же, в северном крыле — звуки переходного состояния. Бездонный вой Чистилища.

Кунал пытается увести спутника, но тот идёт прямо к надёжно запертым двойным дверям, за которыми слышны приглушённые стоны и вопли. Врата ада, собственность Родена.

— Послеоперационная палата, — неохотно информирует Кунал. — Некоторые выживают, некоторые умирают. Некоторые хуже, чем умирают. Тебе туда не надо. Ты там будешь очень скоро.

Он хватает Колтона за руку и тянет назад, но тот вырывается.

— Тс-с-с.

Кунал оглядывается — нет ли поблизости охранников, потому что доктор не любит, когда он забредает в северное крыло. И тут в общем хоре они различают голос, просящий о помощи на английском. С австралийским акцентом.

— Твой друг, — говорит Кунал. — Живой. Пока.

— Что с ним сделал Роден?

— Ещё не знаю. Узнаю, когда выйдет.

Удаляясь от послеоперационной палаты, индиец ловит нечто во взгляде Колтона. Нечто большее, чем покорность планам Родена. Намёк на сопротивление. «Может быть, — размышляет Кунал, — этот американец не так уж прост».

Теперь все надежды Колтона — на тоннель, который, возможно, не существует. Всё его внимание приковано к дереву в центре двора. Он ходит и ходит вокруг него, стараясь не вызвать подозрений. Корни огромные и извилистые. Даже если здесь когда-то был колодец, он наверняка разрушен.

— Хочешь залезть на дерево? — спрашивает Кунал. — Лучше сейчас. Позже не получится. Позже ты или труп, или лошадь. Лезь сейчас. Я тебя учу.

Н-да, прям как палка, особо не церемонится. Что, впрочем, неудивительно при таком скудном запасе английских слов. Колтон качает головой.

— Если я сломаю шею, Роден тебя по головке не погладит.

— Я помогаю, — настаивает спутник. — Давай.

Похоже, единственная радость Кунала — обретённое им умение лазать по деревьям, и Колтон задумывается о поразительной способности людей приспосабливаться ко всему, что бы с ними ни произошло. Если Колтон выживет, сумеет ли он приспособиться? Но он пока не готов вообразить, на что будет похожа его жизнь, если немыслимая операция закончится успешно.

Подойдя к дереву, Колтон замечает между корнями дыру размером с кулак и опускается на корточки, чтобы её осмотреть.

— Там плохо, — говорит Кунал. — Питоны.

— Я думал, бирманские питоны живут на деревьях, а не под ними.

Спутник пожимает плечами.

— Тогда крысы. Большие. В Бирме много большого.

И всё же Колтон бьёт ногой по краю дыры, земляной ком падает внутрь, немного увеличивая отверстие. Доброволец улыбается, глядя на Кунала, уже начавшего подъём, и присоединяется к нему. Но забраться выше нижних веток ему не даёт окрик охранника, потому что Куналу можно, а Колтону нельзя. Ну и ладно. Колтон спускается, салютует охраннику и отправляется в свою комнату. Он узнал всё, что требовалось.

Колтон понимает, что если он собирается бежать, ему нужен человек, который имеет возможность свободно разгуливать по дворцу. Сообщник. И когда слуга приносит ужин, Колтон решается рискнуть.

— Кунал, а если я тебе скажу, что отсюда можно сбежать?

Тот лишь смеётся.

— Я отвечать, что ты псих.

— То отверстие между корнями — не просто крысиная нора. Там тоннель. Я уверен, он ведёт в джунгли, может, даже к тайской границе.

Кунал задумывается.

— Ты хочешь уйти отсюда? Подумай!

Глаза собеседника увлажняются.

— А что мне там, снаружи?

— Что бы ни было, это лучше, чем здесь. Ты не должен быть дрессированной обезьянкой доктора.

Кунал в гневе отшатывается, и Колтон понимает, что брякнул глупость.

— В семь я приношу тебе завтрак. Ты со мной не говоришь, я с тобой не говорю.

И стремительно ковыляет из комнаты, звякая на ходу связкой ключей.

Американец точно свихнулся — сам только что это доказал. И всё же Кунал не может выбросить из головы его слова. «Ты не должен быть дрессированной обезьянкой доктора». Это его роль, верно? Домашний любимец. Животное, которое доктор обучает разным трюкам для собственного развлечения. Лезь на дерево. Говори по-английски.

Вечером, как обычно, Кунал прикладывает лёд к болезненно зудящим лодыжкам, но после, когда засыпают все, кроме ночных охранников, он покидает свою комнату на верхнем этаже. Тайком пробирается вдоль балкона, огибающего внутренний двор, к месту, где ветви дерева дотягиваются до стены. Прыгает на ветку и тихо скользит вниз, пока не добирается до корней. Для ночных патрульных дерево — слепое пятно. Они наблюдают за воротами и дверями, то есть барьерами, удерживающими людей внутри или снаружи.

Кунал роет землю вокруг дыры всеми четырьмя руками, пока не получается отверстие шириной в фут. Заглядывать в эту темень страшно, поэтому Кунал бросает туда камень. Звук удара о дно раздаётся как минимум через секунду. Колтон прав — это не просто нора. Лазутчик быстро прячет отверстие под сучьями и листвой. Никто не должен об этом знать. У доктора полно секретов. Теперь секрет есть и у Кунала.

На следующее утро Сонтхи приводит в Усадьбу троих пленников: два бывших сокамерника Колтона и девушка с татуировками, которую Кунал раньше не видел.

Слуга спешит присоединиться к доктору, зная, что когда происходит нечто непредвиденное, лучше держаться поблизости. Если доктору придётся его выкликать откуда-то издали, он может сорвать на лакее злость, а так будет только им помыкать, как обычно.

— Она хочет увидеть сестру, — заявляет Сонтхи с широченной ухмылкой. — Я подумал, что пора.

— С каких пор думать — это ваша работа? — огрызается доктор.

Сонтхи принимает отповедь молча, но явно вскипает. Кунал знает, что вояка презирает доктора, но лагерь принадлежит последнему, а в Да-Зей неуважение к начальству карается смертью.

И тут девица начинает орать:

— Вы ублюдки! Нарушили сделку! Теперь меня расплетут, а моя сестра всё ещё в плену. Вы должны нам позволить хотя бы попрощаться.

Доктор не обращает на неё внимания.

— А что здесь делают эти двое?

Сонтхи пожимает плечами.

— Они сами настояли. Я им сказал, что если они пойдут, то обратно уже не вернутся. Так что, похоже, у вас ещё два добровольца.

Услышав шум во дворе, Колтон выглядывает в окно и видит своих бывших сокамерников в сопровождении Сонтхи. Точно как договаривались. Доктор выглядит недовольным, а Кунал, кажется, встревожен, переминается с руки на руку. Колтон выскакивает из комнаты и бежит к собравшимся.

— Так что, похоже, у вас ещё два добровольца, — слышит он голос Сонтхи.

— Сегодня мне не нужны добровольцы, — отвечает доктор и пренебрежительно машет рукой. — Уведите их. Пусть их накажут за дерзость. Расплетением.

Охранники хватают троицу наглецов. Но тут Кунал замечает Колтона и встречается с ним взглядами.

И то, что он делает потом, меняет всё.

Кунал опускает руку, легонько встряхивает свою связку ключей и кивает. Он словно говорит: «Я на твоей стороне. Я стану твоим сообщником. Твоим тайным агентом». Поразительно, как один кивок может расколоть мир на «до» и «после»!

— Погодите, — вмешивается Колтон. — Доктор Роден, они вам нужны.

Все взгляды обращаются на него. Бывшие сокамерники, кажется, потрясены, увидев его не в кандалах. Он подходит к Гэмону.

— Посмотрите на этого тощего. Вам как раз нужен был такой мелкий для крыльев альбатроса, верно? А Кемо всё время сидит, обратив ладони к небесам. Поместите на его ладони глаза, и пусть расскажет, что он видит.

Все замирают в молчании, даже доктор.

— А эта… — Колтон с ненавистью смотрит на Кариссу. — Предательница. Вы просто обязаны показать ей сестру. А потом используйте её разрисованные руки, девчонки же генетически близки. И тогда вы на ещё один шаг подойдёте к своей Кали.

— Мои руки? — с растущим недоумением спрашивает Карисса. — О чём ты? О чём он говорит?

Сонтхи долго и громко смеётся.

— Кажется, вы наконец нашли родственную душу, доктор. Как жаль, что вам придётся пустить его под нож.

Роден взирает на Колтона с чувством, близким к благоговению. Как минимум с восхищением.

— Ну что ж, отлично.

Он приказывает охранникам отвести Гэмона и Кемо в камеры и отправляет Кунала открыть комнату Марисоль. Сонтхи лично ведёт Кариссу на встречу с сестрой. Колтон остаётся рядом с доктором.

— Мы с тобой мыслим одинаково, — говорит ему Роден. — А значит, я с удвоенными усилиями буду добиваться того, чтобы ты выжил после всех операций.

И тут из каморки Марисоль звучит пронизывающий душу крик Кариссы — вопль потрясения и горя, сопровождаемый неиссякаемым хохотом Сонтхи.

Нежданная надежда на освобождение манит и ужасает одновременно. Его жизнь здесь была тяжёлой, но терпимой. Во что она превратится там, в мире, где все будут видеть в нём монстра? Он мог бы жить один, затворником, на краю цивилизации, никого не беспокоя и не беспокоясь ни о ком. Он этого хочет?

Он не может ответить на эти вопросы, знает только, что свобода желанна превыше всего остального. Он не может позволить страху затуманить свой мозг. Поэтому глубоко за полночь он вновь покидает свою комнату, держа в голове тщательно продуманный план. План, который он способен реализовать.

Колтон в темноте меряет шагами комнату. Спать он не может, даже усидеть на месте не в силах. На рассвете его поведут оперировать. Скоро его грудную клетку расширят и поместят бычье сердце на место его собственного. Если только не вмешается Кунал.

— Ты ждёшь, — сказал ему сообщник, запирая комнату после ужина. — Ты ждёшь, я прихожу.

— А остальные?

Тот не отвечает на вопрос.

— Ты ждёшь.

Луна проходит полнеба, прежде чем у двери появляется Кунал. Его связка не бренчит. Ключ поворачивается в замке медленно и тихо. Сердце Колтона подскакивает куда-то в район горла. Его сердце. Кунал здесь, а значит, сердце останется при нём. Если за дырой действительно скрывается тоннель. И если охранники не убьют их прежде, чем им удастся в него нырнуть.

Дверь открывается, за ней возникает силуэт помощника.

— Идём, идём, — шепчет он. — Время — нет.

Он суёт сообщнику пистолет, вряд ли заряженный транк-дротиками. Колтон никогда не держал в руках оружие, но сумеет им воспользоваться, если потребуется.

Выйдя из комнаты, он видит остальных: Кемо, Гэмон, Карисса и Марисоль, чей силуэт в темноте напоминает паука. Все вооружены — Кунал постарался.

Колтон двинулся бы к дереву, если бы не одно «но». С ними нет Дженсона.

— Нужно забрать Дженсона, — шепчет он.

— Нет, — возражает Кунал. — Вы уходите. Он остаётся. Для него слишком поздно.

Но Колтон знает: если хотя бы не попытается, никогда не сможет жить в мире с собой.

— Веди их к тоннелю, — говорит он Куналу и протягивает руку. — Дай мне ключ.

Их спаситель колеблется, правда, лишь секунду. Находит ключ, но не может снять его, поэтому протягивает Колтону всю связку.

— Ты глупый. Очень глупый.

И уходит вместе с остальными.

Оставшись один, Колтон прокрадывается в двойным дверям послеоперационной палаты. Даже сейчас, глубокой ночью, здесь не стихают звуки. Всё те же слабые, безнадёжные стоны проклятых. Колтон дожидается, когда пройдёт патрульный, затем приближается к дверям, отпирает их и проскальзывает внутрь.

Первое, что он чувствует — вонь. Запах лекарств и септика такой, что трудно сдержать рвотный позыв. Освещение скудное и тусклое, но это хорошо, потому что в каждой нише лежат отходящие после операций подопытные доктора Родена.

Они именно подопытные, а не созданные существа. Понятны гипотезы, которые пытался проверить доктор.

«Можно ли поместить мозг куда-нибудь ещё, не только в череп?»

«Можно ли сделать двуликого Януса: два лица, смотрящие в противоположные стороны?»

«Можно ли построить великана, наращивая позвоночник?»

Здесь только те, кто не умер после процедур. Страшно представить, что сделали с теми, кто не выжил.

Потом он видит Дженсона.

— Кто здесь? — бормочет бывший задира. — Я знаю, ты здесь, я тебя слышу!

Колтон подходит к больничной койке, на которой лежит Дженсон, привязанный за лодыжки и запястья. К вене присоединена трубка с питанием.

— Не притворяйся, что тебя здесь нет! Я слышу!

— Дженсон, это я, Колтон.

На первый взгляд кажется, что с ним ничего не сделали… но он поворачивает голову на звук, и обнаруживается, что у Дженсона больше нет глаз. На их месте вторая пара ушей.

«Я знаю способ, как заставить его слушаться», — сказал доктор.

Колтона передёргивает.

— Помоги мне, Колтон. Вытащи меня отсюда.

Тот пытается, но ни один ключ из связки Кунала не подходит к замку на кандалах пленника.

— Пожалуйста, Колтон! Ты сможешь! Ты сможешь…

— Я стараюсь…

Вдруг снаружи прилетают звуки выстрелов и крики на бирманском. Вопит какая-то девушка. Это Марисоль? Карисса? Ещё выстрелы, автоматная очередь. Что-то пошло не так! Колтон отступает от Дженсона и выглядывает за дверь.

— Нет, не уходи, — кричит Дженсон. Потом добавляет тише: — Если ты не можешь меня освободить… тогда убей. Пожалуйста, Колтон. Я не хочу жить таким.

Колтон его понимает. Он тоже не захотел бы жить таким. Он достаёт из-за ремня пистолет и прицеливается в покрытый шрамами лоб товарища.

Но не может надавить на спусковой крючок. Не может. Просто не может.

— Прости, Дженсон. Прости.

Колтон поворачивается и убегает, зная, что если ему удастся пережить эту ночь, он не простит себе мгновение слабости, когда он отказал Дженсону в его отчаянной просьбе.

Кунал винит во всём луну. Если бы не она, беглецам удалось бы добраться до места в полной темноте. Надо было подождать ещё пару часов, пока луна не сядет, но он слишком нервничал, и это помешало ему принять здравое решение. А теперь, возможно, всё кончено.

Он слышит окрик первого охранника, который привлекает внимание второго. Хотя обоих пока не видно, но по звукам понятно, где они. Марисоль, поддавшись панике, несётся к дереву, но она не знает, где лаз, и забегает не с той стороны. Карисса мчится за ней. Потом один из охранников стреляет и попадает в Кариссу. Та падает с криком боли, но не останавливается. Делает кувырок и стреляет из пистолета, который дал ей Кунал, в сторону охранников.

И вдруг маленький таец — как его зовут? Гэмон? — срывается. С того момента, как его привели сюда, он не произнёс ни слова, но сейчас он внезапно бросается в центр двора, вопя боевой клич во всю силу своих лёгких. Наведавшись в арсенал, Кунал взял то оружие, которое смог унести. Раздавая оружие беглецам, он не задумывался, кому что попало. У Гэмона оказался автомат, из которого таец палит теперь во всё что движется.

И тем самым отвлекает на себя внимание патруля.

— С левой стороны дерева, — говорит Кунал Кемо. — Между корнями. Давай!

Кемо на бегу хватает Марисоль, Карисса хромает следом. Охранники заняты Гэмоном, который уложил уже по меньшей мере четверых. На верхнем этаже дворца загорается свет, но это не мощные прожекторы, а значит, у беглецов ещё есть время, они ещё могут добраться до дерева.

Колтон бежит во двор и не может понять что происходит. По земле разбросаны тела — неизвестно чьи. Потом его хватают сзади. Он оборачивается, на сей раз готовый стрелять, и видит Кунала.

— Беги! — говорит тот. — Быстро! Последний шанс!

Они бросаются к дереву в обход под прикрытием балкона, прячущего их от лунного света.

Крики и выстрелы прекращаются. Кто бы это ни был — застрелен в голову. Но кто? Неужели Гэмон?

— Сюда! Давай!

Они у корней дерева. Ужасный запах. Невыносимая вонь вокруг. «Похоже на бензин»…

Кунал толкает его, и Колтон протискивается в узкую дыру, выводящую его из одного мира в другой. Это как рождение на свет.

— Ты в порядке?

Это Кемо. Ещё здесь Карисса и Марисоль. Карисса стонет — она ранена.

Колтон поворачивается к входу в тоннель, ожидая Кунала, но тот не появляется.

— Кунал! — Он уже подвёл сегодня одного друга и не может подвести второго. Колтон взбирается на кучку сломанных кирпичей под дырой.

— Колтон! — кричит Кемо — Ты что делаешь?

Выстрелы прекратились. Колтон просовывает голову между корнями. Индийца нигде не видно. Но кто-то замечает беглеца и бежит в его сторону. Это не Кунал. Это Сонтхи. Он поднимает пистолет…

И внезапно весь мир охватывает пламя.

В том момент, когда Колтон пролезает в дыру, Кунала хватают сзади, оттаскивают от дерева и прижимают к земле. Доктор Роден собственной персоной.

— Злобный неблагодарный мелкий ублюдок! Что ты натворил?!

Кунал вооружён, но доктор бьёт его руку о землю, пока пистолет не выпадает. Парень пытается бороться, но доктор прижимает обе его руки к твёрдой земле.

— Я прикажу Сонтхи расплести тебя живьём, часть за частью, пока от тебя ничего не останется!

— Вы кое-что забыли, доктор, — говорит Кунал. И улыбается. А потом поднимает руку, которая была его ногой, и вонзает нож в шею врага. Роден едва успевает удивиться перед смертью.

Не теряя времени, Кунал сталкивает с себя тело доктора и поворачивается к дереву. Сонтхи увидел дыру и бежит к ней. Но он пока не видит Кунала. Пистолет вояки поднят и направлен в сторону дыры. Бывший слуга хватает свой пистолет, но прицеливается не в Сонтхи, а в основание дерева.

Он стреляет из ракетницы. Снаряд попадает в крупный корень, и дерево, политое бензином четыре часа назад, в мгновение ока занимается пламенем.

Опалив волосы и ресницы, он падает обратно в тоннель.

— Что за чёрт?

Кемо только что закончил перевязывать раненную ногу Кариссы. Пламя вокруг дыры освещает начало тоннеля, ведущего в абсолютную темноту.

— Мы знаем, куда он идёт? — размышляет Кемо.

— Какая разница, лишь бы подальше отсюда! — отвечает Марисоль, обхватывая себя всеми четырьмя руками.

— Я не смог их спасти, — говорит Колтон, глядя на пылающее отверстие. — Ни Дженсона, ни Гэмона, ни Кунала.

— Верно, — соглашается Кемо. — Но ты спас нас.

Колтон кивает — должно быть, этого достаточно. Он отворачивается от пламени, которое теперь струится по стенам, как лава, и ведёт свой маленький отряд в тоннель, в темноту, полную надежды.

Прожекторы включаются на две минуты позже чем следовало. Теперь они уже не нужны, потому что горящее дерево освещает весь двор.

— Утром я хочу увидеть доказательство, что они там сгорели! — кричит Сонтхи в гневе, который мог бы потрясти горы. — Хочу увидеть их обуглившиеся тела!

Дерево занялось быстро, и Сонтхи подозревает, что не обошлось без подпитки. Возможно, планы беглецов пошли наперекосяк. Если да, их пожрёт их же собственный огонь. Начальник приказывает солдатам развернуть пожарные шланги. Беглецы не имеют значения. Главная задача сейчас — погасить чёртов пожар, пока не сгорела вся Усадьба.

К нему подходит эта говорящая обезьянка — Кунал — и дёргает за руку.

— Мистер Сонтхи! Мистер Сонтхи! Они убить доктора! Украсть ключи и убить доктора!

Сонтхи хмыкает и смотрит, куда показывает лакей. Там на расстоянии в дюжину ярдов лежит доктор с воткнутым в шею ножом. Ну и бардак! Что за вонючий бардак здесь творится! Как это вообще могло произойти?

Он изучающе глядит на Кунала, в чьих распахнутых глазах плещется паника.

— Что мне делать? Что мне делать?

И Сонтхи смеётся. Да, он смеётся невзирая на все несчастья этой ночи.

— Пойди на курсы актёрского мастерства, — советует он Куналу.

Тот в замешательстве пялится на начальство. Вот и хорошо, пусть поломает голову. Сонтхи не идиот. Он уверен, что пленники не убивали доктора. Зачем им это? Их единственной целью был побег. Ничего удивительного, если обезьянка им помогла и использовала ситуацию как идеальное прикрытие, чтобы убить доктора. Можно всё свалить на беглецов, и никто никогда не узнает правды. Да, чем больше Сонтхи размышляет, тем сильнее убеждается, что именно это и произошло. Точно, так оно всё и было.

Сонтхи задумывается, стоит ли обвинить Кунала. Проучить его. Но зачем? В конце концов, он оказал Сонтхи услугу, избавил его от доктора и отдал бразды правления в руки военного. Пожалуй, его даже следовало бы наградить.

— Что мне делать, мистер Сонтхи? — снова спрашивает лакей.

— Приготовь мне ванну, — отвечает новый правитель лагеря. — Приготовь мне ванну в апартаментах доктора. — Задумывается на минуту и прибавляет: — Только сначала вымойся сам.

Слуга опять в замешательстве таращится на него.

— Ты что, не слышал? От тебя воняет! Иди прими ванну в апартаментах доктора. И не вылезай из неё, пока не надоест. Это приказ.

— Да, мистер Сонтхи.

Кунал уходит, ковыляя дурацкой своей походкой, при этом как-то странно подпрыгивая, чего не было раньше.

И это зрелище вызывает у Сонтхи просто гомерический хохот.

Шесть недель спустя он сидит в том же ресторане, где встретил Кариссу, ест пананг карри и читает газету на тайском. Колтон усваивает язык быстрее, чем мог предполагать. Он уже легко разбирает заголовок: «Раскрыта тайная сеть! Полиция на службе у орган-пиратов!»

Прямо под заголовком фотография начальника полиции, который сдал Колтона Да-Зей. Морда у полицейского уже не такая надменная и снисходительная, как во время их беседы.

Мимо проезжает тук-тук. Прошла не одна неделя, прежде чем Колтон смог сесть в тайское такси, хотя был арестован даже водитель, который привёз его к серому зданию. Вполне вероятно, никого не судили. При той ненависти, какую питают тайцы к расплетению, Колтон не удивился бы, если бы ему сказали, что виновные попросту исчезли.

Кемо тоже исчез после их побега, но по-своему. Теперь он в Лаосе, в монастыре Луанг Прабанга. Колтон не имеет представления, что сталось с Кариссой и её сестрой. Выбравшись из леса и оказавшись в цивилизации, они сразу двинули своей дорогой. Наверное, они сейчас вместе, как-то разбираются с весьма специфичными проблемами Марисоль. Колтону даже не любопытно. Достаточно того, что они живы и ему не надо о них заботиться.

Заготовительный лагерь всё ещё там, по другую сторону границы. Так же как полдюжины других лагерей Да-Зей. Колтон лишён возможности воевать с ними напрямую, но борется с их агентами здесь, в Бангкоке. Тайская полиция рада использовать его в том же качестве, в каком Да-Зей использовала Кариссу. Но вместо того чтобы ловить расплётов, он действует под прикрытием, выявляя орган-пиратов. Работа опасная, однако за неё хорошо платят, кроме того, Колтон получает и другую награду. Он знает, что каждый орган-пират, от которого он очистил улицы города, означает десятки беглых расплётов, оставшихся целыми. Эти беглецы никогда не узнают о нём, о том, что он для них сделал, но ничего страшного. Он может хотя бы загладить вину перед теми, кого не удалось спасти из Дома с привидениями.

Он смешивает рис с карри и пробует. Солнце садится. Очень скоро на улицы посыплются туристы, чтобы с головой окунуться в ночную жизнь Бангкока, а Колтон отправится на работу.

На мгновение — всего лишь на одно мгновение — он задумывается о том, от чего отказался. Мирная семья. Печаль и ощущение предательства, когда родители расплели его брата. Но всё это было словно в другой жизни. Колтон улыбается. Он уже не тот человек, что был раньше. Он стал кем-то совершенно другим.

Яркий дневной свет действует на неё удушающе. Солнце высвечивает тайны, которые она хотела бы оставить при себе. Уж лучше ночной мрак, чёрные и серые полутона, слабое свечение ночных фонарей, не тревожащее тени. В темноте она плывёт невесомая, словно облачко пара.

Взаимоотношения с матерью и отцом часто вызывают у Мираколины дискомфорт — в них постоянно что-то меняется. Сначала, когда она была ещё зародышем, родители выбрали её, чтобы спасти другого своего ребёнка. Потом они выбрали для неё миссию десятины, чтобы спасти многих других людей. Потом, когда дочери исполнилось тринадцать, они не подписали ордер на расплетение. Она знает, что причиной тому была любовь к ней, и учится чувствовать себя благодарной.

Вообще-то ей нравится общаться с родителями. Но если она ведёт себя не как обычная тринадцатилетняя девочка, отец мрачнеет, а мать плачет. Всю свою жизнь Мираколина готовила своё тело к разделению. Ей нужно время, чтобы перезагрузиться, настроиться на новое, неожиданно появившееся будущее.

Она прочитала где-то, что нужно вести себя так, словно веришь, пока не поверишь по-настоящему. Возможно, притворяясь обычной, притворяясь, что рада обрести долгое, непредсказуемое будущее, она научится жить как нормальный человек.

Их жизнь изменилась, когда родители привезли дочку домой после «приключения» — так эта история называется в их семье. Приключения, которое занесло её в Тусон, штат Аризона в компании десятины-потом-хлопателя-потом-бунтаря. Отец и мать предположили, что ей будет некомфортно в их старой церкви, поэтому теперь семейство посещает другую. Большую римско-католическую церковь в старом пригороде Чикаго, напоминающую Мираколине педантичность, торжественность и красоту кафедральных соборов Рима. Кроме того, решив, что ей надо начать всё сначала, родители устроили её в новую церковно-приходскую школу. Ей без разницы.

«Ты заведёшь новых друзей, — сказали ей родители. — И никто не должен знать о случившемся».

Но в старой школе она дружила только с десятинами и не знает, как заводить обычных друзей.

Вообще-то в школе не так уж и плохо. Все ученики в униформе. Хотя юбка яркая — в красно-синюю клетку, блузка всё-таки белая, как одежда, которую носят десятины. Белый — это отсутствие цвета или смешение всех цветов, зависит от точки зрения. Привычная белизна блузки успокаивает и одновременно тревожит, словно толкая бывшую десятину назад, к её так и не достигнутой цели. Поэтому вне школы Мираколина носит чёрное, как монахиня. К тому же, в чёрном проще слиться с ночным мраком.

Ей по-прежнему снятся сны, как они с Левом бежали из замка Кавено, только для того чтобы попасть в плен к орган-пирату. Кошмары всегда приходят в ранние утренние часы. Но и днём она слишком часто думает о Леве, сама не понимая, что бы это значило.

Она почти уверена, что он мёртв. Не может быть иначе. Когда она видела его в последний раз, юнокопы атаковали детей на кладбище самолётов, чтобы отправить на расплетение. Потом её транкировали. А потом она оказалась в полицейской машине, тащившей её обратно, в новую старую жизнь.

Но что если Лев всё-таки жив? Что если он по-прежнему в бегах? Интересно, что она сделала бы, встретив его снова: отвесила бы пощёчину или заключила бы в объятия? И если он жив, думает ли он о ней так же часто, как она о нём?

Она знает, что теперь, когда перед ней простирается долгое будущее, не стоит тратить время на мысли о том, кто наверняка мёртв. Лучше сосредоточиться на церкви, спасении жизней — на том, что имеет отношение к вечности.

— Пожалуйста, только не сырные палочки, — молит посетитель благотворительной столовой. — Ещё хоть одна сырная палочка, и меня стошнит. — Несмотря на то, что в общественном центре тепло, проситель в длинном шерстяном пальто. — Как насчёт картофельных чипсов?

Лучшее, что есть в новой церкви — общественный центр с бесплатной столовой и магазином секонд-хенд. Здесь нуждающиеся получают пакеты с продуктами. Здесь бедняков каждый день кормят ужином, а по воскресеньям после мессы — ещё и обедом. Одежду раздают по вечерам и по субботним утрам — вместе с кофе и печеньем. Здесь даже есть кровати для тех, кому они нужны. Словом, куча возможностей для такой девочки, как Мираколина, чтобы кому-то помочь. Она старается работать в общественном центре как можно чаще. Это не совсем то, что отдать свою печень, но хоть так.

— Разрешите пройти! — восклицает монахиня и опускает на стойку с подогревом, за которой стоит Мираколина, полный бак острого поджаренного фарша. — Боюсь, я переперчила эту партию, так что всех предупреждай.

Сестра Варвара (названная в честь святой Варвары, которую в третьем веке обезглавил собственный отец), руководит общественным центром вместе с отцом Лаврентием (в честь святого Лаврентия Римского, заживо сожжённого на улице Панисперна). Мираколина многое узнала о святых великомучениках на прошлой неделе, на уроке Закона Божия. Идея ей по душе.

По другую сторону прилавка девочка с толстыми косичками машет Мираколине рукой с зажатым в ней шоколадным печеньем.

— Спасибо! — говорит девочка и убегает, прежде чем Мираколина успевает ответить «Пожалуйста».

Накладывая капустный салат на тарелку рядом с жареным мясом, она замечает стоящего в очереди паренька. Мелькает мысль, что он похож на Лева, и тарелка едва не выскальзывает из рук. Взглянув ещё раз, Мираколина понимает, что это не Лев. Вообще ничего общего.

Но странно — что же в этом парнишке напомнило ей о Леве? А потом Мираколину осеняет: он горбится и прячет лицо, еле слышно бормочет «Спасибо», получая из её рук тарелку с едой. Так ведут себя беглые расплёты.

Она смотрит в окно и отыскивает взглядом отца Лаврентия, беседующего со стоящим в очереди бездомным. Обычно глава общественного центра подмечает юных гостей, скрывающихся от ордера на расплетение, и поступает так, как велит ему долг. Видимо, парень прокрался мимо священника. Или сказал, что ему уже есть восемнадцать. Но он явно моложе.

— Мира! — окликает её сестра Варвара.

— Моё имя — Мираколина, сестра, — вежливо поправляет она. Разложив ещё немного капустного салата на тарелки, оборачивается к монахине, и её передёргивает. Сестра Варвара, как тореадор, размахивает алой гавайской рубахой.

— Вчера кто-то положил это в ящик для пожертвований, и я сразу подумала о тебе. Намного симпатичнее, чем твои чёрные одёжки. Что скажешь?

Мираколина не надела бы ничего столько кричащего даже по приказу Папы Римского.

— Это же для бездомных, сестра. Как я могу у них отнимать? И для меня она ярковата.

— Ерунда. — Сестра трясёт блузкой перед носом Мираколины. — Ты же такая молодая, тебе не помешает что-нибудь повеселее.

Забавный поворот, ведь монахини часто жалуются, что другие дети одеваются слишком вызывающе. Видимо, есть свои пределы и для скромности.

Мираколина осторожно отодвигает от себя гавайскую рубаху.

— Спасибо за заботу, сестра, но одежду мне выбирает мама.

Ложь, конечно, потому что мать покупает ей платья и блузки ещё колоритнее, чем эта. Бывшая десятина предпочитает чёрное и хотела бы, чтобы взрослые не донимали её с одеждой.

Мираколина снова находит взглядом мальчика, похожего на беглого расплёта. Тот в одиночестве сидит за столом и с невероятной скоростью поглощает еду. Украдкой смотрит по сторонам, потом рассовывает по карманам апельсин и пакет с сырными палочками и поднимается, чтобы уйти.

Любой смышлёный беглец знает, что бесплатная столовая может оказаться мышеловкой. Поведёшься на приманку, проявишь малейшую неосторожность — и тебя прихлопнет железная рука закона. Юнокопы всегда следят за благотворительными учреждениями. К этой столовой Брайс присматривался несколько часов, пока не решил, что тут безопасно. Он пристроился позади семейства, на членов которого был отдалённо похож, чтобы пройти мимо священника, наблюдавшего за очередью. По отношению к беглым расплётам попы непредсказуемы. Ватикан так и не обозначил официальную позицию по расплетению, и священники получили редкую привилегию руководствоваться своей совестью, а не папской политикой. Местный может как впустить Брайса, так и прогнать или даже вызвать юнокопов. Лучше вообще с ним не связываться.

Но сейчас Брайса беспокоит не священник, а девочка, которая выдала ему еду, — постоянно на него поглядывает. «Может, я ей понравился, — думает он. — А может, ей нравится награда, которую она получит, если меня сдаст». Впрочем, много за него не заплатят, он же не Беглец из Акрона. Брайс украдкой бросает взгляд на девчонку, пока та выскабливает со дна остатки мяса. А она ничего, симпатичная, вся такая подтянутая, причёска волосок к волоску. Интересно, почему она здесь трудится? Набирает баллы за общественную работу или ей тут действительно нравится? Брайс злится на самого себя за неуместное любопытство, вспоминая переиначенную расплётами поговорку: «любопытство расплело кошку». Не один беглец попался в ловушку из-за того, что из чистого любопытства совал нос не в своё дело. Брайс такой ошибки не совершит. Чего бы ни хотела от него эта девчонка, её интерес — источник угрозы. Надо валить из этой столовой как можно скорее и больше сюда не приходить. Опять придётся копаться по помойкам в поисках еды, но бывают перспективы и пострашней.

Заметив, что парень собирается улизнуть, Мираколина поворачивается к монахине и быстро произносит:

— Сестра, ничего если я сегодня уйду пораньше? У меня завтра контрольная.

Ещё одна ложь. Будет о чём рассказать на исповеди.

Сестра Варвара удивлена, однако кивает. Мираколина снимает фартук, натягивает свитер и торопливо пересекает обеденный зал. Мальчишка уже ушёл.

Она выходит на улицу, где уже основательно стемнело, смотрит налево, потом направо и наконец замечает беглеца — тот сворачивает за угол. Церковь находится в благополучном районе, но по мере того, как парнишка и его незваная спутница движутся к автостраде, местность вокруг становится всё непригляднее. Мираколина держится на безопасном расстоянии. Преследуемый, похоже, её не замечает и не чувствует её присутствия. Она выслеживает беглецов и юнокопов уже несколько месяцев и неплохо натренировалась.

Будучи десятиной, девочка считала беглых расплётов худшими из людей. Они же преступники, крадущие тело, которое им больше не принадлежит, они позволяют другим людям умирать, потому что струсили. Однако после злополучного «приключения» в компании Лева её начали посещать сомнения. И именно эта неуверенность не даёт ей спать по ночам, превратившись во что-то вроде мании. Она беседует с юнокопами и мускулистыми бёфами, которые охотятся за беглецами. Слушает, как они хвастают своими успехами. Ей кажется, что их совсем не интересуют спасённые жизни, почки и печени, отданные раковым больным, сердца, полученные кардио-пациентами, роговицы и ткани мозга, повысившие чьё-то качество жизни. Для её собеседников имеет значение лишь адреналин и премии. Соревнование. Игра. И ничего больше.

Время от времени, дождавшись, когда заснут родители, она выскальзывает из дома и ищет расплётов. Иногда она их находит, иногда нет. Она бродит по тёмным закоулкам, и смешанный с нервным возбуждением страх стал для неё чем-то вроде наркотика. Когда ей удаётся поговорить с беглецами, она обнаруживает, что часть из них — действительно преступники, которые нарушили бессчётное количество законов и нисколько об этом не сожалеют. Остаётся только догадываться, были ли они столь же испорченными, прежде чем подались в бега. Но таких — всего лишь небольшая доля. Большинство встреченных ею беглецов, в сущности, приличные ребята, и им определённо есть что предложить миру. Многие из них так заботятся о своих друзьях или так поглощены борьбой с расплетением, что готовы пожертвовать своими жизнями.

Ребята, такие как Лев.

Спрятавшись за автобусной остановкой, Мираколина наблюдает, как парнишка, обогнув эстакаду, устремляется к тускло освещённому пешеходному мосту над автострадой. Любопытство её растёт. Похоже, беглец нацелился в совсем уж злачный район. Мама умерла бы на месте, узнав, что её дочурка посещает такие места.

Преследуемый, кажется, по-прежнему не замечает погони. Ботинки Мираколины стучат по металлической дорожке, но звуки её шагов заглушает рёв ветра и шум едущих под мостом машин.

Она доходит до конца дорожки, останавливается на верхней ступеньке спиральной лестницы и обнаруживает, что парень опять исчез. Его не видно ни на главной аллее, ведущей в район фабрики, ни на дороге к свалке, ни на улочках, густо усыпанных барами, тату-салонами и стриптиз-клубами, которыми знаменита эта часть города.

Похоже, она его потеряла и надо возвращаться. Ей уже пора домой, тем более, что после её недавнего исчезновения родители вот-вот сорвутся с катушек. И вообще, скорее всего, этот парень — просто очередной бедолага, который не скажет ей больше того, что она и так уже знает.

Но что если он — тот самый? Что если он знает тайну? Что если он объяснит ей, как из мешка с запчастями превратить себя в нормального человека?

Ладонь ещё лежит на перилах, а тело разворачивается в обратную сторону, словно намереваясь двинуться назад, в церковь. Мираколина стискивает зубы. Вот что она ненавидит больше всего! Эту нерешительность, этот голос в её голове, твердящий, что она должна стать такой, как Лев. Несмотря на то, что он неудавшийся хлопатель, за голову которого назначена награда.

Устав от собственных колебаний, она стремительно сбегает по лестнице, борясь с порывом вернуться домой. Она решает, что откажется от погони, если не нападёт на след через минуту-другую.

Запыхавшись, она ступает на мостовую, на секунду останавливается, пытаясь вычислить, куда мог направиться парень, и тут он затаскивает её в тёмную дыру под лестницей.

— Ты кто? — хрипит он, притягивая её к себе. Хоть и тощий, а сильный, оказывается. От него воняет столовской кормёжкой и грязью.

Этот беглец её недооценивает. Мираколина выворачивается из его хватки и с силой толкает противника. Тот ударяется о лестницу и падает на кучу мусора, поросшую бурьяном. Когда парень пытается подняться, она прыгает на него и прижимает жилистое тело к земле. В таких ситуациях как никогда кстати здоровое питание и забота будущего донора о своих органах.

— Уймись! — шипит она. — Я здесь, чтобы тебя спасти.

Это предельное унижение — его одолела не просто девчонка, а девчонка, раздающая похлёбку в бесплатной столовке. Брайс пытается вывернуться из-под неё, но противница знает приёмчики и держит его крепко.

— Хватит елозить, а то как врежу — частей не соберёшь!

Потом одним быстрым движением она приподнимает его на ноги и толкает вглубь дыры под лестницей, где их не будет видно с почти пустынного бульвара. Уже зажглись слабые уличные фонари, но здесь, в пространстве под лестницей, где пахнет грязью и мочой, темно.

— Я убью тебя раньше, чем ты меня сдашь, — грозит он, не уверенный, впрочем, что ему удастся исполнить эту угрозу.

Девчонка ни капельки не испугана.

— Что непонятного в словах: я здесь, чтобы тебя спасти? — интересуется она. — Вряд ли ты низкокортикальный. Видимо, просто дурак.

Он пропускает оскорбление мимо ушей.

— И как же ты меня спасёшь? Ты имеешь в виду спасение, типа: возвращайся в церковь и покайся в своих грехах? Да ни в жизнь!

— Твоя бессмертная душа — это твои проблемы. Я говорю о спасении твоей шкуры, потому что, несмотря на ордер на расплетение, она бесполезна не полностью, а только наполовину. — Противница слегка сдвигается в сторону, так что на неё падает свет фонаря. — Как тебя зовут?

Сейчас, когда он отчётливо её видит, он чувствует себя немного увереннее, но не настолько, чтобы ответить на вопрос.

— Ты юнокоп? — спрашивает он в свою очередь.

— А я похожа на юнокопа? — фыркает она и важно расправляет плечи. — Я знаю, с чем ты столкнулся. Водилась когда-то с беглыми расплётами.

Брайс бросает на девчонку полный сомнения взгляд, и она уточняет:

— Ну, вообще-то с одним расплётом.

— А ко мне-то это каким боком?

— Да всеми боками. Священник, который в столовой, отец Лаврентий, ищет расплётов и делает то, что велит ему совесть — прячет их в безопасном месте. Я тоже часть этой подпольной сети, и довольно важная. — Она смотрит собеседнику прямо в глаза и спрашивает: — Так ты хочешь, чтобы я тебя спасла, или нет?

Брайс не нуждается в спасении от какой-то девчонки из церкви, он спасал себя сам с тех пор, как ему исполнилось тринадцать, и мачеха подписала ордер на расплетение. С другой стороны, ему бы пригодился человек, который знает, как безопасно выбраться из города… Но это может стоить недёшево.

— Денег у меня нет.

— А мне и не нужны деньги. Я только хочу задать один вопрос.

Пленник напрягается, и девчонка наверняка это замечает, несмотря на темноту.

— Но это может и подождать. Пошли.

Он не двигается с места.

— Куда?

— Я знаю людей, которые отвезут тебя туда, где тебе больше не придётся бояться заготовительных лагерей.

Она выбирается из-под лестницы и ждёт. По-прежнему держась начеку, он выходит следом.

Самозваная спасительница протягивает руку.

— Меня зовут Мираколина Розелли.

Беглец с опаской пожимает её ладонь.

— А я Брайс Барлоу.

Она крепко сжимает его руку.

— Приятно познакомиться, Брайс.

Пройдя примерно четыре квартала, она открывает дверь лавочки, втиснувшейся между ломбардом и тату-салоном. Вывеска над дверью гласит: «Джек и Джилл — дезинсекторы». Над крышей парит огромный воздушный шар в форме таракана. В окне — постер с незатейливым текстом: «Мы используем только экологически чистые средства, чтобы избавить Ваш дом от вредителей».

Брайс замедляет шаг.

— Дезинсекторы? Я же не таракан, не надо меня морить.

— Это прикрытие для операции по спасению расплётов, — нетерпеливо отвечает Мираколина. — Что-то вроде шутки. Давай уже, заходи, пока тебя никто не увидел.

Она проталкивает беглеца внутрь и захлопывает за ними дверь.

Обычное помещение, больше похожее на приёмную школьного директора, чем на офис морильщиков. Мираколина открывает дверцу конторки и заводит за неё Брайса, потом нажимает кнопку звонка.

Почти сразу по интеркому отвечает голос. Из-за треска помех невозможно определить, женский или мужской.

— Вы по акции «Долой термитов»? Если вы решите воспользоваться нашими услугами, осмотр бесплатно и скидка десять процентов за уничтожение. Действует до конца месяца.

Дурацкий пароль вообще-то, но девчонка нажимает на кнопку и отвечает с такой серьёзностью, словно работает на ЦРУ:

— У меня огненные муравьи вернулись.

В то же мгновение приоткрывается дверь.

— Это ты, Мираколина?

— Да, Джек. Я привела беглеца по имени Брайс Боуэр.

— Барлоу, — поправляет её Брайс.

— Брайс Барлоу. Вы можете его взять?

— Конечно.

Мужчина около тридцати с редеющими рыжими волосами открывает дверь пошире и кричит через плечо:

— Джилл, у нас новый гость.

Рядом с ним немедленно появляется женщина, на голову ниже Джека. На правой руке у неё рукавичка-прихватка в форме лосиной головы, на левой — обручальное кольцо. Хозяйка лучезарно улыбается гостю и заключает его в объятия. Брайса уже целую вечность никто не обнимал, но секунд через пять он неловко хлопает Джилл по спине. Когда она его отпускает, он вынужден отвернуться, чтобы никто не увидел, как увлажнились его глаза.

— Рада познакомиться, Брайс. От ужина осталось немного рагу и моего фирменного пирога из ревеня. Надеюсь, ты проголодался.

Глядя на её прихватку, Брайс признаётся:

— Я мог бы съесть целого лося, мэм.

— Извини, лосятину сегодня не подвезли, — отвечает хозяйка. — И не называй меня «мэм». Я Джилл.

И уводит гостя внутрь здания.

Мираколина собирается было пойти следом, но Джек берёт её за локоть.

— Надо поговорить.

Они возвращаются в офис, Джек выглядывает на улицу сквозь щели в жалюзи и поворачивается к собеседнице.

На лице его появляется, но быстро гаснет улыбка.

— Девочка, ты наш самый крупный поставщик. Сколько беглецов ты привела? Пять? Шесть?

— Восемь, если считать с Брайсом.

Он снова пытается улыбнуться, но столь же безуспешно, как в первый раз, и опять выглядывает на улицу.

— Что-то случилось? — спрашивает Мираколина.

И замечает на лбу Джека несколько новых морщинок. Он вдруг словно постарел на десятки лет.

— На прошлой неделе мы потеряли много ребят. Тридцать один человек. В Милуоки орган-пираты захватили фургон. А ещё через пару дней разгромили убежище в Сент-Луисе.

У Мираколины перехватывает дыхание.

— Среди них были мои?

Джек качает головой.

— Нет. Но наверняка очень скоро кто-то из захваченных ребят заключит сделку с орган-пиратами и расскажет им, где мы и чем занимаемся. Не приводи никого, пока мы не найдём новое место и не придумаем новое прикрытие.

Мираколина хмурится:

— Но что если… — и умолкает, увидев отчаяние в глазах соратника.

Джек кивком указывает на дверь, ведущую вглубь здания.

— Пока я не найду предателя, никому не могу доверять. В курсе очень немногие — только наша семья, а теперь ещё и ты. У нас в подвале двадцать семь человек, с Брайсом двадцать восемь. Сегодня чуть позже мы развезём их в трёх фургонах по другим убежищам, но ты больше сюда не приходи. Поняла?

Она вздрагивает, осознав, в какой они опасности, и приходит в ярость оттого, что ничем не может помочь.

— Я поняла, Джек. Обещай, что известишь отца Лаврентия, когда найдёте новое место. Он даст мне знать. — Она кивает на заднюю дверь. — Можно мне попрощаться с Брайсом?

Идя по коридору, она задумывается о том, что станет делать, если больше не сможет спасать беглецов. Это занятие помогает ей собирать себя воедино, когда ей с трудом верится, что её судьба — оставаться целой. У неё есть цель. И эту цель отняли орган-пираты.

Она закипает, вспомнив орган-пирата, который держал в заточении её и Лева.

На кухне Джилл накладывает Брайсу вторую порцию рагу. Даже после обеда в бесплатной столовой он поглощает пищу с такой скоростью, словно умирает от голода. Капюшон низко надвинут на глаза — мальчик, видимо, стесняется. Гриффин, брат Джилл, протирает плиту. У него бритая голова и густая бородища, но, как и у его сестры, улыбка, способная растопить лёд.

Джилл похлопывает Мираколину по щеке.

— Съешь кусочек пирога, детка. — Потом толкает локтём брата. — Пошли, Гриффин, нам надо собираться.

Оставшись наедине с Брайсом, Мираколина садится на стул напротив него. Несмотря на шорохи, доносящиеся через стены, пол и потолок, здесь неестественно тихо для места, в котором прячется так много подростков

Она уже собирается задать вопрос — тот самый, который задаёт всем своим беглым расплётам — когда Брайс откидывает капюшон и наклоняется к ней.

— Ты доверяешь этим людям? — спрашивает он.

— Конечно!

— Даже бородатому?

Мираколина внимательно смотрит на Брайса.

— А что?

Тот пожимает плечами.

— Да так, просто спросил. — Потом протягивает вновь опустевшую тарелку. — Не положишь мне ещё?

Поднявшись, Мираколина отходит к плите.

— Ты бы не торопился. Знаешь, если есть слишком быстро и много…

Но так и не заканчивает фразу, потому что, когда она оборачивается, Брайса в кухне уже нет.

Возможно, ему ничто не угрожало. Возможно, он поддался паранойе — той, что пронизывает мысли каждого беглеца. Но это спасительная паранойя, для неё есть причины. И всякий раз когда у Брайса появлялось плохое предчувствие, осторожность спасала ему жизнь. Чаще да, чем нет.

Может, бородач — не тот парень.

А даже если и тот, возможно, Брайс ошибся, и увиденное им на прошлой неделе не имело никакого отношения к беглым расплётам. Брайс знал бородаче только то, что он — табачный дилер, попутно приторговывающий сигаретами, чтобы раздобыть немного наличных. Кто знает, вполне может оказаться, что все заработанные этим типом деньги идут на спасение беглецов.

А может и нет.

Некоторое время назад Брайс обзавёлся довольно уютным лежбищем. В нескольких кварталах от конторы «дезинсекторов», позади баров и ломбардов прячется переулок, где стоят три мусорных контейнера. Два из них используются, а третий пришёл в такую негодность, что проржавевшая крышка насмерть вросла в бак. Но сзади у него дыра, достаточно большая, чтобы в неё мог пролезть человек. Брайс напихал туда подушки и даже спальный мешок, который стащил из ящика для пожертвований. До сих пор его личное убежище никто не обнаружил.

Беглец протискивается за бак — живот едва не лопается от всего съеденного — влезает внутрь и выглядывает через многочисленные дырки от пуль. Ночь ещё не наступила, так что в переулке тихо. Впрочем, чуть позже начнётся то ещё веселье. Обычно Брайс не обращает на него внимания. Отбросы общества не суются в его владения, а ему совсем не интересно лезть в их дела. Но время от времени он кое-что замечает. Как, например, в тот раз, когда, сворачивая в проулок, он прошёл мимо двух мужиков, явно заключающих какую-то тайную сделку.

«Да нет, это не он, — говорит себе Брайс. — Тут таких полно, и они все на одно лицо. А даже если и он, мне-то что? Не мои проблемы».

Но тут у него появляются свои проблемы — кто-то протискивается сквозь дыру в баке, вторгаясь в его частные владения.

— И нечего удивляться, — говорит Мираколина, светя телефоном ему в лицо. — Думаешь, ты такой ловкий, что тебя не выследить?

— Тихо! — огрызается Брайс. — Об этом месте никто не знает, и если тебя услышат снаружи…

Она понижает голос до шёпота:

— Почему ты сбежал?

— Были причины.

— Тебя что-то испугало, верно?

— Ты можешь потише?!

Мираколина делает глубокий вдох, опускает телефон, чтобы не светить собеседнику в лицо, и шепчет почти неслышно:

— Мне нужно знать, что тебя спугнуло.

Недолго помолчав, тот наконец выдаёт:

— На прошлой неделе я видел в этом переулке типа, похожего на Гриффина. Он брал деньги у другого мужика.

— Деньги за что?

— Не знаю.

Мираколина опирается спиной о шершавую стенку бака. Может ли такое быть, что Гриффин продал их орган-пиратам? Это кажется немыслимым, но кто-то же проболтался. Кто-то из своих. Нужно что-то делать, и она знает что.

— Через несколько часов они увезут ребят. И если Гриффин встречается с подельником в этом проулке, скоро он будет здесь. — Она обдумывает эту мысль и кивает. — Подожду тут с тобой.

Она уже позвонила родителям и сказала, что останется в церкви на ночь, чтобы помочь в приюте. Они верят, что монахини о ней позаботятся. Ну и денёк выдался — одна ложь на другой.

В косо падающем свете от телефона она замечает слабую ухмылку на лице Брайса.

— А ничего, что это помойный бак, а я — беглый расплёт?

Мираколина вспоминает, как ехала вместе с Левом в крохотном багажном отсека междугороднего автобуса. Им едва хватало воздуха, а Леву вдобавок пришлось пописать в чей-то флакон из-под шампуня. Она улыбается. Странно, но это воспоминание почему-то оказывается приятным.

— Как-нибудь переживу, — отвечает она.

Час спустя, к безмерному отчаянию и разочарованию Мираколины, в переулке появляется Гриффин. Вместе с Брайсом она наблюдает сквозь пулевые отверстия в баке, как предатель встречается с каким-то безухим типом. И хотя заговорщики как минимум в двадцати ярдах от бака и говорят очень тихо, она слышит достаточно, чтобы понять, то продал их именно Гриффин.

Вопрос лишь в том, кому поверит Джилл: недавней знакомой или собственному брату. Сообразив, что ей понадобятся доказательства, Мираколина подносит телефон к дырке и включает камеру.

Воздушный таракан издевательски подпрыгивает над конторой Джека и Джилл и выглядит гораздо более угрожающе, чем когда бы то ни было прежде. Ребята выждали десять ужасных минут после ухода Гриффина, опасаясь столкнуться с ним на обратном пути. Ни Джек, ни Джилл не отвечают на телефонные звонки, включается голосовая почта. Оно и к лучшему — сообщить им нужно лично, и Мираколина знает, что не сможет обрушить эту новость на Джилл, нужно первому сказать Джеку, а уж он решит, как сообщить жене, что их предал её собственный брат. Мираколина не хочет видеть недоверие и боль в глазах Джилл. Не хочет стать человеком, который сотрёт лучезарную улыбку и, возможно, навсегда.

Металлические ставни уже опущены и дверь заперта. Ничто не указывает на присутствие внутри хоть одной живой души. И так всегда в нерабочие часы. Любая активность выглядела бы подозрительной. Мираколина жмёт на кнопку звонка, запрокидывает лицо и поднимает большие пальцы, зная, что у неё над головой, слева от входа прячется видео-камера.

Дверь с жужжанием открывается, и Мираколина проталкивает Брайса внутрь. Дверь, ведущая в помещения за офисом, распахнута, а значит, им не придётся тратить время на переговоры по интеркому. Ребята проскальзывают за стойку и спешат по коридору на кухню. Как здесь тихо. Слишком тихо. Неужели переезд уже начался и фургоны с детьми уехали? Это значит, они движутся прямо в руки орган-пиратов. Так, не паниковать! С момента, когда они увидели заговорщиков в переулке, не прошло и получаса. Заслышав шум в кухне — кто-то копается в шкафчиках — ребята устремляются туда…

…где Гриффин готовит себе сэндвич.

— Это наш беглец? И как тебе удалось притащить его обратно?

Джека и Джилл не видно. Брайс поворачивается спиной, открывает холодильник и заглядывает внутрь. Неужели проголодался и решил поесть с такой момент? Но потом Мираколина понимает, что если Брайс по пути к своему баку видел Гриффина, то и Гриффин мог видеть Брайса. Вот почему тот не снимал капюшон, оказавшись на кухне в первый раз! Вот почему он сейчас засунул голову в холодильник. Она загораживает приятеля, надеясь, что Гриффин ни о чём не догадается.

— Ты не мог бы проверить, может, для него найдётся местечко внизу? — спрашивает она.

Гриффин намазывает горчицу довольно острым ножом для стейков, но не это оружие беспокоит Мираколину. За пояс у него заткнут пистолет. Скорее всего, заряжен транк-дротиками, но от этого не легче.

— Не нужно ему местечко. Мы переезжаем. Я уже подогнал свой фургон, а Джек и Джилл поехали за двумя другими. Мы должны убраться отсюда до полуночи. — Он идёт к холодильнику и оттаскивает от него Брайса. — Приятель, нельзя держать дверцу открытой, продукты испортятся.

Он закрывает дверцу, бросает взгляд на лицо парнишки, изучает его несколько мгновений и хмурит брови.

— Где я мог тебя видеть?

У Мираколины сердце уходит в пятки, но Брайс лишь ухмыляется.

— Я ж здесь был сегодня, помните?

— Нет, я где-то видел тебя раньше…

Тот лишь пожимает плечами, изо всех сил играя свою роль.

— Все так говорят, сэр. У меня типичное лицо.

Но Гриффин явно не верит. Спрятавшись за спиной напарника, Мираколина шарит рукой по стойке в поисках хоть какого-нибудь оружия.

Предатель сощуривается.

— А это не ты ли на прошлой неделе болтался в переулке у Першинга?

Мираколина хватает стеклянный кувшин с горячим кофе ровно в тот момент, когда Брайс заявляет, что ни в каких переулках он вообще никогда не болтался. Но поздно — он разоблачён. Гриффин поднимает пистолет, и Мираколина выплёскивает кофе ему в лицо, а потом бросает в него кувшин.

Отшатнувшись, противник врезается в шкафчик, пистолет выстреливает, и дротик впивается в стену над плечом Мираколины. Ребята взлетают по лестнице на крыльях страха, и Мираколина горячо благодарит бога, обнаружив, что дверь наверху не заперта. Разъярённый Гриффин, изрыгающий проклятия, отстаёт от них всего на несколько шагов.

Мираколина захлопывает и запирает дверь, надеясь, что у преследователя нет ключа. Но даже если бы и был, Гриффин не в том настроении, чтобы им воспользоваться. Он бьётся всем своим солидным весом о дверь, пока та не срывается с петель.

Подростки, одетые для ночного путешествия, выскакивают из спален и ванных, чтобы посмотреть, из-за чего шум-гам.

— Орган-пираты! — вопит Брайс, в надежде, что на беглых расплётов это слово произведёт такой же эффект, как крики “Пожар!” в переполненном театре.

Маленькая девочка-азиатка с розовыми заколками в волосах, похлопывает его по руке.

— Какие пираты, это же Гриффин.

И сглатывает, когда тот очертя голову бросается вперёд, размахивая пистолетом.

Дети пятятся в разные стороны.

Теперь Мираколина дополняет разоблачение Брайса:

— Он предатель! Продаёт детей на чёрном рынке! Продаёт бирманской Да-Зей!

Она понятия не имеет, какая часть её выкриков правдива, но они дают желаемый результат. Подростки перестают пятиться и начинают выстраиваться стенкой. Малышка азиатка и три крупных парня выступают вперёд.

— Стоять! — орёт Гриффин. — Предупреждаю!

Он транкирует двух парней, но на из место становятся пять других.

А потом девчушка с розовыми заколками подпрыгивает и в полёте бьёт его ногой. Сквернее удара Мираколина в жизни не видела. Гриффина швыряет о стену, пистолет выпадает из его руки. И в то же мгновение, все наваливаются на врага. Дюжина детей в остервенении бьёт, пинает, хлещет — как бы на части не разорвали.

Яростные протестующие крики Гриффина переходят в отчаянные мольбы.

Мираколина поднимает транк-пистолет, который уютно ложится в ладонь. Один за другим дети замечают, как она с пистолетом в руке движется к предателю, и отступают, пока не остаётся лишь девочка с розовыми заколками, которая с энтузиазмом лупит его, сидя у него на груди. Брайс оттаскивает малышку.

Гриффин весь в крови и синяках. Похоже, он сдался, но Мираколина не собирается принимать это на веру. Она смотрит в глаза предателя, чтобы убедиться — он видит, как она поднимает пистолет.

Тот ни капельки не раскаивается.

— Ты, мелкая, тупая…

Она стреляет, прежде чем Гриффин успевает закончить фразу, и последнее слово превращается в болезненный всхлип. Дротик попадает ему в грудь. Ещё секунда — и враг теряет сознание.

Мираколина вздыхает. Завтра ей придётся встать в очередь на исповедь к отцу Лаврентию. Не потому, что она выстрелила в Гриффина, а потому, что ей это понравилось.

Вернувшимся Джеку и Джилл не требуется много времени, чтобы понять, что ситуация изменилась, когда они видят лежащего на полу в отключке и связанного братца. Мираколина показывает им разоблачительные снимки, но Джек и Джилл верят ей и без доказательств.

Джилл в ярости и убита горем, но, как ни удивительно, явно испытывает и облегчение.

— Теперь, когда мы знаем источник утечки, никто из наших ребят не станет жертвой орган-пиратов.

Поскольку Гриффин знает, куда они собирались переехать, планы приходится менять на ходу. Джек садится на телефон и находит новые убежища. Отсюда всё-таки надо убираться, и как можно скорее — бог весть сколько людей знает о том, что в доме находятся беглые расплёты.

Непонятно, что делать с Гриффином. В полицию его не сдашь — укрывательство расплётов так же незаконно, как и деятельность орган-пиратов. Их арестуют всех скопом.

Решение находит Брайс.

— Оставьте его здесь. Ребят увозите, а этого бросьте. Проснётся — а вас уже и след простыл.

— А если ему уже заплатили за информацию, — добавляет Мираколина, — он будет думать только о том, как бы унести ноги от орган-пиратов, и не станет искать вас.

Через полчаса дети рассажены по фургонам. Приезжает отец Лаврентий, чтобы повести третью машину. Этот пастырь не боится испачкать руки, когда требуется спасение — даже если это спасение от юновластей.

Мираколина замечает, что Брайс не спешит усесться в один из фургонов. Может, хочет подольше побыть с ней?

— Ты хотела меня о чём-то спросить, — говорит он. — О чём?

Как-то неловко задавать вопросы, после всего, через что им пришлось пройти, но она спрашивает об этом у всех спасённых ею беглецов.

— Как мечтать о будущем, которого у тебя нет? Как продолжать жить, зная, что мир тебя отверг?

Обычно подростки смеются или пожимают плечами, не зная ответа, но Брайс, надо отдать ему должное, серьёзно задумывается.

— Я постоянно напоминаю себе, что я прав, а мир — нет.

— Но как ты можешь это знать?

Он улыбается.

— Я верю. Не как ты, не в Бога. Я верю в себя, и до сих пор мне это помогало.

Джек, трижды пересчитав пассажиров, сообщает Брайсу, что для него есть место в фургоне, но парнишка отвечает так, как боялась Мираколина:

— Я не поеду.

Джек пробует его переубедить, но Брайс пресекает все попытки.

— Решение окончательное. Я уже год сам по себе, привык. Мне так нравится. Со мной всё будет в порядке.

— А если нет? — спрашивает Джек.

— Значит, сам виноват. Как-нибудь переживу.

— Ничего ты не переживёшь, если тебя поймают, — замечает Мираколина. — Тебя расплетут.

— Я рискну.

Через несколько минут фургоны отъезжают, оставляя Брайса и Мираколину одних. Уже занимается рассвет, пробиваясь сквозь неподвижный безмолвный туман.

— Проводи меня до церкви, — предлагает Мираколина, и это скорее приказ, чем просьба. Приятель с удовольствием соглашается.

— Итак, Брайс Барлоу, — шутливо говорит Мираколина по пути, — что ты хочешь сделать в жизни, которой у тебя не должно было быть?

— Да кучу всего. Пока не знаю, что точно, но это неважно. Одно знаю наверняка, прямо нутром чую — моя жизнь будет иметь значение. Я пригожусь для чего-то важного. И люди услышат моё имя.

— Ты уже очень пригодился детям, которых помог спасти. Хотя они не знают твоего имени.

— Ага. А прикольно получается, правда? В смысле, посмотри на себя — ты прикоснулась к жизням многих людей, которые даже не знают, как тебя зовут. Ты как бы соединяешь множество народу, связываешь их между собой.

Она пристально смотрит на собеседника. Его слова достигают самой глубины её души, и вдруг Мираколина понимает. Её желание раздавать себя не имеет ничего общего с самоуничтожением. Её цель — служить другим. Разделённое состояние связало бы её с сотнями людей, но ведь есть множество других способов единения, позволяющих реализовать себя, не так ли?

— Спасибо тебе, — говорит она, когда они доходят до церкви.

— За что? — смеётся Брайс.

— Просто так. Потому что я лучше скажу спасибо, чем прощай.

— Ну, тогда пожалуйста.

Он разворачивается и исчезает в утреннем тумане.

В общественном центре монахини готовят завтрак, пока обитатели приюта ещё спят.

— Ты сегодня рано, Мираколина, — приветствует её сестра Варвара. — Ты вообще когда-нибудь спишь?

Та зевает.

— Иногда.

Сегодня же суббота, верно? Оно побудет здесь немного, потом отправится домой и проспит весь день.

— Не хочешь помочь сестре Виталии с гобеленом? Она уже очень плохо видит, бедняжка.

Сестра Виталия, названная в честь святого Виталия (заживо погребённого под грудой камней), сидит в углу, пытаясь залатать один из церковных гобеленов. Кажется, она трудится постоянно, с безграничным терпением, утром, вечером и днём.

— Позвольте мне вам помочь, сестра, — говорит Мираколина, и монахиня с удовольствием делится работой.

«Живи как Лев», — вспоминает Мираколина. Был такой боевой клич у спасённых десятин, собранных в замке Кавено. Не поддавайся порыву раствориться в волнах всего света, сам стань светом, сияющим над волнами, чтобы указывать путь другим.

«Спасибо и тебе, Лев», — мысленно произносит она. Так же, как её краткое знакомство с Брайсом, полная треволнений дружба с Левом была даром судьбы. Остаётся только надеяться, что он всё ещё жив, и тогда она сможет вернуть ему долг.

Сестра Виталия кладёт гобелен на колени Мираколины, любезно позволяя помощнице взять работу на себя. Теперь бывшая десятина знает, что ей не нужно отказываться от своих глаз, чтобы отдать их старой монахине. И ей не нужно отказываться от самой себя, чтобы соединиться с другими людьми.

К тому же, ей всего четырнадцать лет. Вся жизнь впереди — ещё успеется стать великомученицей.

«Головоломка. Рубик. Верти, верти, верти».

Он жуёт мысли, как жвачку, давно потерявшую вкус. 00039 всё ещё верит, что когда-нибудь в них появится смысл. У него нет другого выбора, только верить; потому что потерять надежду на то, что у него есть надежда, было бы невообразимо. Почти так же невообразимо, как его собственное существование.

— Я знаю, все вы наверняка злитесь. Вы растеряны. Имеете на это полное право.

«Рыбий косяк. Стадо гусей. Стая ворон».

Его окружает множество других разрезанных на кубики и ломтики душ. Все такие же, как он. Они уродливы. Они покрыты шрамами. Дни напролёт они бормочут — каждый свою собственную бессмыслицу. И дерутся. Постоянно. Но чьими руками они дерутся? Кто-нибудь знает?

— Я здесь для того, чтобы облегчить ваш путь. Помочь вам найти себя. И у вас это получится, обещаю.

«Симпатичный парень. Медиа-звезда. Первый в своём роде».

Части, из которых состоит 00039, помнят этого молодого человека, обращающегося сейчас к ним. Сияющий образец того, что могло бы быть. Грёза, предшествующая кошмарному сну. Камю Компри. В отличие от множества сплётов, собранных на Молокаи, у Камю Компри аккуратные швы, а не грубые рубцы. В отличие от остальных, цвета его кожи красиво подобраны; расположенные симметрично, они расходятся из одной точки в центре его лба, подобно солнечным лучам. Его волосы различной текстуры и оттенков — воплощение стиля. Он — произведение искусства. В отличие от своих слушателей. И всё же он заявляет, что он один из них.

00039 знает, что он не произведение искусства. Он знает это, хотя никогда не смотрел в зеркало, знает, потому что видит собственное отражение на лицах окружающих сплётов. Все они подростки неопределённого возраста, вернее, каждый из них — смешение разных возрастов. Все они застряли в одной точке между тем, чем были когда-то, и тем, чем ещё могут стать.

Как это случилось? Как возникла столь ужасающая форма жизни?

«Головоломка. Рубик. Верти, верти, верти».

Если бы только он мог размышлять более связно…

— Я прошёл через то же, что и вы, — настойчиво продолжает Камю Компри, «золотой мальчик». — Я знаю, как это болезненно. Но вы соберёте себя воедино. Все части сложатся в целое, если вы будете над этим работать.

Успокаивающие слова, но 00039 не видит вокруг себя доказательств. Единственный сплёт, собравшийся воедино, обращается сейчас к ним. Эх, стать бы хоть чуточку похожим на Камю! Этого 00039 хватило бы за глаза. И тогда он принимает решение: не обижаться на оратора, а восхищаться им. Камю сплели, как и их всех. Да, конечно, гораздо более тщательно, но его сплели из частей других подростков.

00039 помнит своё расплетение, вернее, эхо множества расплетений. Впервые проснувшись и придя в сознание, он подумал, что ожил в разделённом состоянии. Значит, вот каковы ощущения того, кто живёт, но разделён! Значит, пропаганда юновластей не врёт! Однако вскоре он понял, что с ним произошло нечто совершенно иное. А когда он окончательно осознал, что из него сотворили, он начал стыдиться себя.

— То, что с вами сделали — преступление, — говорит Камю Компри. — Я не могу это изменить. Но я могу научить вас жить с достоинством.

Сплёт рядом с 00039 поворачивается к нему и таращит ошеломляюще пустые разные глаза.

— Змей, — произносит сосед, показывая на Компри. — Янус. Люцифер. — Потом скалится в кривой улыбке. — Линкольн, Кеннеди, Кинг. Бах-бах! У полиции нет зацепок.

00039 не знает, что имеет в виду этот сплёт, и не хочет знать. Явно что-то неприятное. Он игнорирует соседа и возвращается взглядом к Камю Компри — такому подтянутому в своей военной форме, такому убедительному в своём красноречии. 00039 готов верить каждому его слову.

«Мессия. Причащение. Аллилуйя».

Да, возможно, этот первый из сплетённых спасёт его.

Когда он покидает помещение для сплётов, его едва не выворачивает. Нет, не из-за увиденного, а из-за клокочущих в нём чувств. Никаких глубин ада не хватит для Роберты и её подельников! Да, Роберту приговорили к тюремному заключению, но этого мало. Никакое наказание нельзя счесть достаточным за создание этих несчастных существ.

«Нет, — поправляет себя Кэм. — Не существ. Они люди».

Кэм наконец-то пришёл к осознанию себя человеком. Трудная оказалась задача — заставить себя по-настоящему поверить в это. И насколько же тяжелее будет её решить этим сплётам, которые лишены его преимуществ! Их собрали не из тщательно подобранных частей, взятых от лучших из лучших. Их слепили из случайных расплётов, не обращая внимания ни на что, кроме способности доноров держать оружие. Они должны были стать основой для армии рабов, потому что если ты набор частей, ты не личность. Ты собственность.

По крайней мере, так считал генерал Бодекер. Что же, теперь он в тюрьме, как и Роберта, а миру теперь приходится разбираться с этим прототипом армии сплётов.

Кэм, ныне национальный герой, сам вызвался заботиться о них, и военные были более чем счастливы сбыть с рук такую обузу. Хотя Кэм всего лишь младший офицер, все согласились, что никто лучше него не присмотрит за сплётами на Молокаи.

Вояки видят в нём лишь няньку, пусть и в ореоле славы, но все же только няньку, которая будет держать подопечных под контролем подальше от глаз публики. Их не волнует, обретут ли сплёты душевный покой и цель в жизни.

Но это волнует Кэма.

— Хорошая была речь, — говорит военный врач, присоединяясь к Кэму на выходе из здания, в котором разместили сплётов. — Я не уверен, поняли ли они хоть что-то, но выступили вы очень вдохновляюще.

Они направляются к главному корпусу, который находится в полумиле отсюда. Можно было бы поехать на гольф-каре, но Кэму хочется пройтись.

— Многие поняли, — замечает он.

Зеркальные очки доктора защищают его глаза от безжалостного гавайского солнца.

— Да, пожалуй, вам лучше знать.

Доктору Петтигрю явно не нравится присутствие здесь Кэма. Мало ли что ему не нравится. Он получил чёткий приказ: подчиняться Кэму как старшему по званию. Недовольство доктора — досадная помеха, но не препятствие. Кэм всё равно будет делать то что считает нужным.

— Самки, кажется, более внимательны, — продолжает Петтигрю, когда они выходят на тропинку, ведущую к главному корпусу, так и оставшемуся командным центром.

— Девушки, — поправляет его собеседник.

Доктор, по-видимому, воспринимает их как животных, но Кэм не позволит подобному отношению закрепиться даже в речи. Девушек среди сплётов меньше, чем парней, ведь «Граждане за прогресс» намеревались создать армию. Девушкам Кэм сочувствует даже больше, чем юношам. Глядя на них, он едва не плачет. Приходится напоминать себе, что всё могло бы быть намного хуже. Роберта могла сделать их бесполыми.

Кэм останавливается на полпути между общежитием сплётов и главным корпусом. За его спиной колышутся высокие стебли тростника и бамбука, скрывая от взгляда общежитие. Перед ним до самого края обрыва простирается плантация таро; грохот прибоя слышен даже отсюда. Когда-то на Молокаи была колония прокажённых, и другого такого изолированного места не сыскать. Публика была бы счастлива превратить остров в колонию сплётов и больше никогда о нём не вспоминать. Людям невыносима мысль о том, чтобы убить несчастных, но и держать их на виду тоже не хочется. Задвинуть бы этих уродов куда подальше…

Кэм этого не позволит.

— Планируете пикник? — Доктору не терпится вырвать собеседника из задумчивости.

— Я хочу организовать серию встреч — пообщаться один на один с каждым из сплётов, — говорит тот, и доктор пялится на него в недоумении.

— Встреч? Вы серьёзно? При всём уважении, сейчас у них когнитивные способности на уровне шимпанзе.

— Если мы хотим это изменить, мы должны обращаться с ними как с человеческими существами, а не со стадом приматов.

Петтигрю всё же колеблется.

— А может, вы не хотите это изменить? — предполагает Кэм, догадываясь о мыслях собеседника. — Может, вам проще видеть в них недочеловеков?

— Вот только не надо психоанализа! — ощетинивается доктор.

Кэм улыбается. Петтигрю под сорок, и он вынужден подчиняться человеку, вдвое себя младше. На мгновение, но лишь на мгновение, Кэм позволяет себе позлорадствовать и воспользоваться своим положением.

— Встреча с каждым из них, — чеканит он, прежде чем двинуться к главному корпусу. — Начиная с завтрашнего дня, с девяти утра. И вы должны присутствовать на всех интервью.

И шагает дальше, зная, что у доктора нет иного выхода, кроме как подчиниться приказу.

Кэм живёт в том крыле особняка, где он когда-то впервые пришёл в сознание. Несмотря на все неприятные воспоминания, это место всегда было и остаётся для него домом.

Он обнаруживает Уну в шезлонге на обширном заднем дворе у края утёса. Здесь он когда-то смотрел на звёзды с Девушкой, Которую Не Может Вспомнить. Он учится смиряться с этим отсутствием памяти. Наверно, ему было бы невыразимо грустно, если бы не Уна — она заполняет пустоту.

Он тихо подходит к ней сзади. Уна только что настроила одну из его гитар и принялась играть. Она хороший музыкант, но никогда не играет для других, а для него и подавно. Она станет играть, только будучи уверенной, что её никто не слышит. Кэм останавливается в нескольких ярдах и слушает. Но через некоторое время Уна, ощутив его присутствие, оборачивается.

— Дерево здесь деформируется от влажности, — говорит она. — Ни один инструмент не звучит нормально.

— А мне понравился звук.

Уна фыркает.

— Значит, уши тебе купили на распродаже.

Кэм, выдаёт приличествующий ситуации смешок и присаживается рядом с девушкой.

— Надо было взять с собой одну из твоих гитар. Чтобы показать всем здешним, как их нужно делать.

— На этих островах наверняка полно моих гитар, — заявляет она гордо. — Люди пересекали океаны ради моих инструментов. — Она окидывает собеседника внимательным взглядом. — Ты ведь сегодня встречался со сплётами, верно? И как прошло?

— Вроде нормально, — отвечает тот, — без сюрпризов. — И добавляет: — Мне бы хотелось, чтобы ты пошла туда со мной.

Воздух тёплый, но Уна передёргивает плечами, словно под прохладным ветерком.

— Мне там не место. Я бы только ещё больше их смутила, и ты это прекрасно знаешь.

— Мы здесь, чтобы вместе работать с ними, — напоминает Кэм.

И тогда она смотрит ему прямо в глаза.

— Тогда дай мне работу. Я не побрякушка, не браслет который ты мог бы носить на руке.

Кэм вздыхает.

— Какую я могу дать тебе работу, если и сам толком не знаю, как к этому подступиться?

Уна обдумывает его слова, потом решительно хлопает по струнам. Гитара отзывается нежным звоном.

— Вот что я тебе скажу. Ты играй свою мелодию, а я подберу к ней собственную гармонию.

— Идеальное сочетание, — отвечает Кэм и, протянув руку, стягивает заколку с её волос, чтобы они свободно рассыпались по плечам.

— Прекрати! — говорит она. — Знаешь же, я терпеть это не могу!

Но он знает другое: она надевает заколку только для того, чтобы он её снял. Кэм подначивает с улыбкой:

— Расскажи, как сильно ты меня презираешь.

— Больше всего на свете, — откликается девушка, и видно, что она подавляет ответную улыбку.

— Расскажи, как ты жалеешь, что вышла за меня замуж.

Она бросает на него сердитый взгляд, но это лишь спектакль.

— Я вышла не за тебя, а за твои руки.

— Если тебе нужны лишь они, уверен — где-нибудь в поместье найдётся пила.

Она кладёт гитару на траву.

— Заткнись уже, дурацкое ты лоскутное одеяло!

Хватает его и целует, прикусывая нижнюю губу — несильно, только чтобы он почувствовал боль. Перед каждым поцелуем она награждает его каким-нибудь обидным прозвищем. И Кэм получает всё больше удовольствие и от этого, и от её слегка болезненных поцелуев.

Потом она отпускает его и произносит нечто новенькое:

— Не знаю, чьи губы я целую, но они начинают мне нравиться.

Она толкает его обратно в шезлонг, так резко, что Кэм чуть не падает, и сует ему в руки гитару. — Твоя очередь. Сыграй что-нибудь. — И добавляет мягче: — Это поможет тебе расслабиться. Может, на время отвлечёт от сплётов.

Он берёт нагретый полуденным солнцем инструмент и спрашивает:

— Какую-нибудь мелодию Уила?

Она смотрит на его руки, когда-то принадлежавшие её жениху, и тихо отвечает:

— Нет. Сыграй что-нибудь своё.

И он сплетает для Уны новую мелодию, сотканную из случайных нитей этого сложного дня, — мелодию, которая подпитывает и подчёркивает растущую связь между ними. Но не забывает добавить в неё тревожный отзвук стоящей перед ними задачи.

Его ведут куда-то по извилистому коридору. Нет, коридор вовсе не извилистый. Он прямой. Просто его мозг так видит. Теперь он это знает. Знает, что стены, кажущиеся кривыми, вовсе не кривые, а диковинно косые окна на самом деле идеально прямоугольные. Чем настойчивее он твердит это своему мозгу, тем сильнее мозг верит, что это правда. Даже мускулы при ходьбе начинают работать более слаженно. Камю Компри был прав. Всё срастётся как надо, если приложить усилия.

Его вводят в комнату. Там его ждёт Камю Компри собственной персоной, а ещё — доктор, который никогда не обращается к 00039 напрямую. Говорит о нём всегда в третьем лице, полностью игнорируя его присутствие. Вот и сейчас он не поднимает головы — пялится в свой планшет и делает заметки.

Камю с тёплой улыбкой встаёт навстречу вошедшему и протягивает руку. 00039 тянет к нему свою, но вдруг соображает, что рука не та.

— Красная метка. Мимо. Опечатка, — говорит он.

Камю улыбается и ждёт, пока он поменяет руку. Вот теперь правильно. Они обмениваются рукопожатием.

— Слово, которое ты нащупываешь — «ошибка», — благожелательно подсказывает Камю.

— Ошибка, — повторяет сплёт, овладевая новым словом и гордясь этим новым знанием. Хорошее слово. Вкусное. Он его запомнит.

— И ты ещё сделаешь их очень-очень много, — замечает Камю. — Ничего страшного.

00039 кивает и показывает на собственную голову:

— Мозаика. Рубик. Верти, верти, верти.

— Ха! — усмехается Камю Компри. — Мне ли не знать! Быть сплётом — всё равно что пытаться сложить четырёхмерный пазл.

Он садится и приглашает сесть и собеседника. Доктор продолжает что-то выстукивать на планшете, время от времени поднимая голову. Явно доволен, что его не заставляют принимать участие в разговоре.

Всё ещё не зная, зачем его вызвали, сплёт говорит то единственное, что в состоянии сформулировать:

— Загадочник? Разгадай?

Камю несколько мгновений пытается расшифровать услышанное и наконец соображает:

— А! У него на груди знак вопроса, верно?[15] Ты спрашиваешь меня «почему». Почему ты здесь.

00039 кивает, но тут же обнаруживает, что не кивнул, а наоборот — покачал головой. И всё же Камю понимает, что его собеседник имеет в виду.

— Тебя привели сюда, чтобы мы могли лучше узнать друг друга. И чтобы я помог тебе с твоими проблемами.

00039 делает глубокий судорожный вдох. Да, проблем у него непочатый край. И дело даже не в том, с чего начать, а как о них рассказать. Первым делом Враги. Враги не дают ему покоя с того самого мгновения, как он обнаружил их существование. Он поднимает ладони, чтобы Камю и доктор сами увидели Врагов.

— Левая-правая, — говорит он, переводя взгляд с одной ладони на другую и обратно. — Эта, — он поднимает левую, с кожей цвета сиены, — ненавидит эту. — Он показывает другую руку, насыщенного цвета умбры.

Доктор вопросительно смотрит на Кэма, и тот понимающе кивает.

— Так вот оно что, — молвит Кэм. — У тебя одна рука цвета умбры, а какой-то кусочек твоего мозга расист. Что ж, ему остаётся только одно — научиться с этим жить.

00039 кивает, не совсем уверенный, что это возможно. Но он хочет довериться надежде, которую даёт ему Кэм, даже если это ловушка.

— Думай об этом так, — продолжает тот. — На подводной лодке заперты сто человек. Все они из разных мест, у них разный культурный багаж. Одни — достойные люди, другие — наоборот, но всем приходится работать вместе, иначе субмарина затонет. Ты и есть эта субмарина. Члены твоей команды научатся работать вместе, даже доверять друг другу. Потому что иначе никак.

00039 кивает. Единственная субмарина, приходящая ему в голову — это жёлтая, но он знает, что это несущественно. Камю говорит о сути, а не о форме.

— Есть ещё одна причина, почему ты здесь, — добавляет Камю. — И, по моему мнению, она более важная. — Он наклоняется вперёд, подчёркивая значительность своих слов: — Ты должен найти себе имя.

Сплёт не совсем понимает, о чём речь. У него на лодыжке клеймо — 00039. Это единственное известное ему наименование. При мысли о том, чтобы стать кем-то другим, все части его мозга начинают зудеть и чесаться.

— Уверен, в твоём внутреннем сообществе бродит множество имён, — говорит Камю.

Над этим 00039 раньше не задумывался, но сейчас, когда ему указали на это, имена так и сыплются из его рта:

— Шон, Итан, Армандо, Ральфи, Девон, Ахмед, Джоэл…

Доктор вскидывает глаза и приподнимает бровь:

— Поразительно!

Камю кладёт перед сплётом два листа бумаги со списками.

— Этих ребят расплели, чтобы создать всех вас. Выбери те, что найдут в тебе отклик: сначала первое имя, затем среднее, а затем фамилию. Сплети себе полное имя из списка — и это будешь ты.

00039 хмурит брови с такой сосредоточенностью, что швы на лице начинают ныть. Ведь это дело необычайной важности! Первое действительно большое задание, которое ему поручают после сплетения. Некоторые имена зачёркнуты. Видимо, их забрали себе другие сплёты. Но больше половины ещё свободны. Он просматривает список. Несколько имён словно прыгают ему навстречу, отрываясь от страницы. Имя «Китон» сопровождает вспышка-картинка: голубая комната, обклеенная постерами; повсюду разбросана одежда, которая с большим запозданием добирается до бельевой корзины. С именем «Мигель» связано воспоминание о Рождестве. А при виде фамилии «Шелтон» 00039-му хочется вскочить и крикнуть: «Я!»

Он указывает на эти три имени. Доктор вносит их в свой планшет, а Камю вычёркивает из списка. Никого больше не будут звать так, только его.

— Приятно познакомиться, Китон Мигель Шелтон, — говорит Камю. Он протягивает ладонь, и Китон пожимает её, с первого же раза выбрав правильную руку.

Он возвращается в общежитие с сознанием значительности свершённого. А позже вечером Китону М. Шелтону вручают посылку. В коробочке лежит пластиковая игрушка довоенных времён — кубик Рубика. Привет от Камю Компри.

Все сплёты получают имена. В списке гораздо больше имён, чем в колонии сплётов, так что есть из чего выбрать. Никто не остался обделённым.

Кэм старается запомнить все имена и лица. Поначалу ему трудно различать сплётов. У всех бритые наголо черепа, едва начавшие зарастать, а асимметрия ещё более усложняет задачу. Человеческий мозг настроен на запоминание лиц, а не мозаик. Ему не за что зацепиться в этом беспорядочном нагромождении черт. И только когда Кэм сосредоточивается на рубцах, он начинает отличать своих подопечных друг от друга. Вскоре он уже знает многих по именам — но не всех. Среди сплётов есть такие, что в присутствии Кэма стараются уйти в сторонку, прячутся в тень. Пусть. Он даст им время. Они сами выберутся из своих раковин, когда будут к этому готовы.

Уна нашла свою гармонию. Она теперь оператор, запечатлевающий прогресс маленькой колонии на видео.

— Я должна с умом выбирать объекты для съёмок, — говорит она Кэму. — Надо не только показать сплётов с их лучшей стороны, но и представить их фигурами глубоко трагичными. Публика должна видеть в них людей и при этом не забывать о том, насколько неудачной идеей было их создание.

Кэм понимает — она права, и все же её слова затрагивают в нём глубоко личную струну.

— То есть, ты считаешь, что создать меня было неудачной идеей?

— Я тебя умоляю! — Уна небрежно машет рукой. — И что ты вечно примеряешь всё на себя, любимого?

Но затем, немного подумав, добавляет более серьёзно:

— В мире пруд пруди неудачных идей, которые воплощаются потом в нечто чудесное. — И чмокает Кэма в щёку.

После получения имён среди сплётов воцаряется приподнятое настроение. Драк меньше, смеха больше. Есть даже намёки на настоящее общение. Китона перемены радуют. У них появились перспективы на будущее, а это, что ни говори, гораздо лучше, чем киснуть в беспросветном настоящем.

Вот двое парней садятся играть в шашки. Проходит целых пять минут, прежде чем один из них в ярости переворачивает доску, и охранникам приходится растаскивать игроков. Пять минут! Отличное начало. Завтра пять могут превратиться в десять!

И тут кто-то чувствительно хлопает Китона по плечу. Обернувшись, он видит сплёта с пустыми разномастными глазами.

— Дирк, — буркает сплёт и снова бьёт Китона по плечу. — Дирк Маллен. Дирк Закари Маллен.

Он продолжает стукать Китона, пока тот не повторяет:

— Дирк. Ага. Понял.

— Ты — я, — произносит Дирк. — Часть — часть.

Он поднимает правую ладонь — точно такого же коричневого цвета, что левая ладонь Китона. Ах вот оно что! Обе руки раньше принадлежали одному расплёту.

Внезапно Дирк сжимает в своей ладони цвета умбры такую же ладонь Китона. Пожатие двух рук рождает странное и в то же время такое знакомое, родное ощущение…

— Братья, — говорит Дирк. — Твоя рука — моя рука.

Он не разжимает пальцев, пока Китон не повторяет: «Твоя рука — моя рука», — после чего Дирк, удовлетворённый, отпускает его.

— Ты — я, пленных не брать, — говорит Дирк и смеётся. — У полиции нет зацепок.

Охранники отводят сплётов в столовую на ужин, и Китону удаётся ускользнуть от Дирка Закари Маллена. Он пристраивается за переполненный стол, чтобы Дирк, если тому вздумается, не смог подсесть к нему.

Китон вяло ест. Аппетит у него пропал, поскольку всё, о чём он может думать — это Дирк и его пустые глаза. У большинства сплётов разные глаза, но в случае Дирка дело даже не в этом. В его глазах есть нечто такое, что вселяет в Китона страх. Потому что это нечто на самом деле… ничто.

Кэм решает выпустить сплётов наружу.

Нет, не за пределы поместья, конечно, — лишь во двор их спального корпуса. Те, кто проявляет интерес к работе, получают разные задания. Работа всегда укрепляет самоуважение.

— Грубый ручной труд, — замечает доктор Петтигрю, — наверное, это всё, на что они могут рассчитывать.

Кэм не удостаивает его ответом. Он даёт группе своих подопечных баскетбольные мячи и разрешает поиграть на площадке у главного корпуса. Вспоминает, что расплётов в лагерях во время занятий спортом держали под наблюдением: развитые мускулы имеют весьма высокую цену. Кэм лично проверяет, чтобы сейчас, пока сплёты играют, камеры были выключены.

Кэм, как и раньше, совершает пробежки по многочисленным аллеям поместья. Он призывает сплётов последовать его примеру.

— В здоровом теле здоровый дух, — цитирует он. — Учите свои мышцы работать вместе, а остальное приложится.

Одни присоединяются к нему, другие просто бредут следом — эти ещё не в силах заставить свои мышцы сотрудничать, бегать для них пока что слишком сложно. Остальные вообще не трогаются с места. Кэм никого ни к чему не принуждает. У каждого своё жизненное расписание.

— По-вашему, это умно — давать им столько свободы? — осведомляется доктор Петтигрю, явно считающий Кэма глупцом, раз тот не держит своих подопечных взаперти. Будь его воля, добрый доктор превратил бы всех сплётов в овощи, неспособные нормально функционировать за пределами колонии.

— Однажды они все выйдут на свободу, — возражает ему Кэм. — Пусть учатся понимать, что это такое.

Он знает: доктор обо всём докладывает своим боссам. Кэм лишь надеется, что начальство относится к рапортам Петтигрю с долей здорового скепсиса, и что прогресс в его собственном деле реабилитации сплётов докажет правильность подхода Кэма.

Но что если боссам надо того же, что и доктору? Может, им плевать на реабилитацию? Может, они попросту хотят замести сплётов под ковёр, и пусть мир забудет о них?

Нет, он должен верить в другое: если он сможет доказать, что его ребята — полноценные человеческие существа, то начальство поймёт, какая это грубая ошибка — держать их взаперти.

После пробежки Кэм находит Уну в большой гостиной особняка. Как же много воспоминаний связано с этой комнатой! Вот зеркало, в котором он впервые увидел себя. Крышка этого стола представляет собой компьютерный монитор, на котором Роберта с помощью картинок и мучительных умственных упражнений собирала разрозненные фрагменты его личности в единую сущность.

Сегодня на этой столешнице тоже картинки. Фотографии, которые делала Уна. Девушка пристально всматривается в них.

— Иди-ка сюда, — зовёт она. — Хочу кое-что тебе показать.

Монитор заполнен цифровыми фотографиями сплётов, но Уна движением рук убирает их к краям стола, оставляя в центре только три. Снимки не лучшего качества, зернистые и разбиваются на квадратики, как будто сделаны с дальнего расстояния, а потом увеличены. На всех трёх один и тот же парень.

— Посмотри на него. Ты его знаешь?

Кэму с некоторой неловкостью признаваться, что нет, не знает. Хотя он прикладывает все усилия, чтобы относиться к каждому сплёту как к индивидууму, среди них есть такие, что падают в зазоры его внимания. Вернее, прячутся в этих зазорах. Парень на снимках — один из них. Должно быть, когда Кэм рядом, он старается держаться вне поля его зрения. Конечно, они встречались, но сплёт, видимо, из тех скромников, которые предпочитают не попадаться Кэму на глаза.

— Приглядись повнимательнее, — настаивает Уна и увеличивает центральное фото. У парня одна рука цвета умбры и разные глаза, глядящие, как кажется, в никуда. — При виде меня он сразу же исчезает, так что эти три снимка — всё, что у меня есть. — Уна барабанит ногтями по стеклянной поверхности. — Что-то в этом парне мне очень и очень не нравится…

Кэм тоже видит это. В сплёте есть нечто такое, чего нет у других. Пустота. Смотреть на него — всё равно что заглядывать в пустой мешок.

— Это как если бы у него… — начинает Кэм, но сразу же прогоняет мысль, не дав ей толком оформиться. Вместо этого он произносит: — Хм-м… Похоже, у него проблемы с интеграцией личности.

Уна пронизывает его взором. Кэму очень не нравится, когда она так на него смотрит.

— Нет, за этим скрывается нечто большее, и ты прекрасно это знаешь, — возражает она.

— Я знаю только одно. — Кэм чуть-чуть повышает голос. — Каждому сплёту нужно время и возможность стать тем, кто он есть.

— А если он не станет никем? — спрашивает Уна. — Не всегда набор частей образовывает единое целое.

«Дверь на замок!» — вспыхивает в мозгу Кэма, как в былые дни — тогда если ему в голову приходила особенно опасная мысль, он опускал перед ней стальной занавес. Но сейчас он не позволяет этим словам сорваться с языка. Кэм стискивает челюсти и ждёт, пока приступ не проходит, а затем шёпотом, звучащим почти угрожающе, произносит:

— Осторожно, Уна…

Но его подруга не из тех, кто ступает тихо, даже оказавшись на минном поле.

— А что? — спрашивает она. — Боишься, что если какой-то один из сплётов не имеет души, то её нет ни у кого из вас?

На этот раз Кэм позволяет стальному занавесу упасть.

Китон крутит, крутит, крутит кубик Рубика, но к решению головоломки, похоже, не приближается ни на шаг. У него получается свести один ряд, но когда он пытается сделать следующий, первый ломается. Китон подавляет раздражение и начинает всё сначала.

— Знаешь, есть один фокус, — сообщает ему охранник. — Могу показать.

Он протягивает руку, но Китон прячет кубик.

— Нет. Не надо фокус. Я должен сам.

— Ну и пожалуйста, — бурчит охранник. — Как хочешь.

Китон пытается сосредоточиться на игрушке, но — такая досада! — его отвлекает 00047. Дирк.

Тот строит планы. Китону это известно, не известно только, что за планы. Этот сплёт не только тёмный, он ещё и мутный. Непроницаемый, как кусок обсидиана с острыми иззубренными краями. Одно время он пытался завоевать симпатии других ребят, но никто не желает иметь с ним дела. Стая отвергла его. Все чувствуют, что с Дирком что-то очень не так, хотя никто не может определить, что именно. Теперь он по большей части держится от всех в стороне. Только ест, спит и следит, следит, следит за всеми своими странными глазами, в глубине которых нет ничего живого.

— Плохой он, этот Сорок седьмой, — говорит Китону одна из девушек. Большинство сплётов по-прежнему называют Дирка по номеру. — На одном поле.

— Точно, — отвечает Китон. И хотя он тоже не сделал бы этого самого на одном поле с Дирком, тот вечно лезет к нему с разговорами. Возможно, потому, что Китон не отшивает его так резко, как остальные.

— Ты, я, вррум-вррум! — втолковывает ему Дирк. — Рождённый жить на воле[16], твоя рука — моя рука!

— Да, да, как скажешь.

Но «как скажешь» Дирку недостаточно.

— Ты, я, Освальд, Руби, Бут[17], и дёру. У полиции нет зацепок. — Он лыбится своей пустой улыбкой, похожей на оскал мертвеца, и хватает Китона за плечо, глубоко всаживая ногти. — Бутч и Сандэнс.

Китон рывком высвобождается. Даже спустя долгое время после этого инцидента Китона не оставляет ощущение впившихся в него ледяных пальцев, словно ладонь Дирка так и осталась на его плече.

Весь день двери общежития сплётов по приказу Камю Компри остаются открытыми. Он не хочет, чтобы его подопечные ощущали себя узниками. Доктор мечет громы и молнии по этому поводу, но он мечет их по любому поводу. Он успокаивается лишь тогда, когда Камю посылает на дежурство нескольких дополнительных охранников.

Колония сплётов надёжно прячется от внешнего мира. Как правило, заграждение состоит двух заборов, разделённых полосой отчуждения шириной в двадцать футов; но так не везде. В одном месте беговая аллея отделена от главного шоссе всего лишь одинарной проволочной изгородью. Именно здесь иногда собираются местные жители, чтобы хоть одним глазком взглянуть на сплётов, о которых они только слышали, но никогда не видели.

И то же самое делают сплёты. Им так же хочется выглянуть наружу, как местным заглянуть внутрь.

В один из дней Китон избирает для пробежки аллею, идущую вдоль периметра. Он говорит себе, что хочет только пробежаться, однако осознаёт, что это лишь оправдание.

По другую сторону ограды, на обочине шоссе припарковано несколько автомобилей. Кучка островитян поджидает, когда какой-нибудь сплёт покажет своё личико. Кое-кто из зрителей и правда урождённые гавайцы; остальные же, цвета сиены, трансплантировались сюда из мест, в которых не прижились.

Китон останавливается передохнуть. Девушка-гавайка лет шестнадцати-семнадцати осторожно приближается к ограде.

— Привет? — говорит она, словно задавая вопрос, а не здороваясь.

— Привет, — отвечает Китон. — Боишься? Не. — Он тут же поправляет себя: — Не надо бояться. Я имею в виду.

— Окей… — Вид у неё всё равно слегка испуганный.

— Китон, — сообщает он.

— Келиана.

Китон указывает на своё лицо:

— Страшное. Да?

Но Келиана качает головой:

— Нет. Скорее, просто… необычное.

Китон невольно улыбается. Необычное? Ну, это не так плохо, с этим можно жить. Девушка, тоже улыбается в ответ.

И тут их идиллии приходит неожиданный конец.

Откуда ни возьмись появляется Дирк и бросается на ограду, словно дикий зверь. Пальцы его впиваются в сетку. Келиана ахает и отшатывается.

— НОЧЬ ПОСЛЕ БАЛА! — орёт Дирк. — НОЧЬ ПОСЛЕ БАЛА — ЗАДНЕЕ СИДЕНЬЕ! — рычит он на Келиану с мерзкой ухмылкой. — ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ! ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ!

— Ай! — вскрикивает девушка, бросает на Китона укоряющий взгляд, как будто поведение Дирка — его вина, и убегает.

— Нет! — в отчаянии взывает Китон. — Он не я! Я не он!

Но поздно. Китон поворачивается к Дирку:

— Ненавижу! — выпаливает он. — Ненавижу тебя!

Дирку, похоже, плевать на эту отповедь. Он только задирает вверх левую руку.

— Твоя рука — моя рука. Ты, я, одно.

Первый камень ударяется об ограду, та отзывается звоном. Второй камень пролетает сквозь сетку и попадает Китону в плечо.

Он поворачивается и видит, что ребята-островитяне набрали камней и швыряют их в обоих сплётов.

— Проваливайте отсюда! — кричат островитяне. — Уроды поганые!

— Сборная солянка! — выкрикивает один из них, другие ржут и начинают скандировать: «Сборная солянка! Сборная солянка!»

Дирк смывается, но Китон упорствует ещё некоторое время, пока очередной камень не попадает ему в лоб. Только тогда он понимает, что всё бесполезно. До тех пор пока он остаётся мишенью, эти люди будут забрасывать его камнями.

— Сборная солянка! Сборная солянка!

И тогда он поворачивается, сходит с дорожки и кидается в густые заросли, спасаясь от толпы. Его единственное утешение — Келианы среди бросавших камни не было.

Спят сплёты мёртвым сном. Быть может, потому, что изведали вкус смерти. Но случается, что Китон видит сны, и эти обрывки воспоминаний ещё более разрозненны, чем у обычных людей, потому что исходят от десятков разных личностей. Но иногда ему снится то, что он увидел после сплетения, и эти образы почти такие же чёткие, как явь.

Сейчас Китону снится Келиана; они идут по лучшему на острове пляжу, который как раз находится на территории комплекса. Может, это неправильно с его стороны — грезить о Келиане? Доктор ожидает, что юношей-сплётов должны привлекать девушки-сплёты, ведь подобное притягивается к подобному, считает он. В живой природе самые чудовищные существа чувствуют влечение к особям своего вида. Но они не отдельный биологический вид! Девушки-сплёты считают парней — своих товарищей по несчастью страшными и неодолимо отталкивающими; парни отвечают им тем же. В этой группе не будет никаких «невест Франкенштейна». Китон подозревает, что то же касается и девушек за пределами колонии: ни одна из них никогда не станет испытывать к нему нежных чувств. Но ведь сновидениям не прикажешь…

Это ещё что такое?! Кто-то трясёт его, выдёргивая из глубин чудесной грёзы.

— Шоушенк! Шоушенк!

Дирк. Он шепчет Китону в самое ухо, отчего шёпот перестаёт быть шёпотом.

— Уходи!

Но Дирк не желает оставить его в покое:

— Шоушенк! Сейчас! Сейчас!

— Уходи! Не твой друг!

Дирк хватает его руку цвета умбры:

— Твоя рука — моя рука! Ты, я, сейчас!

Наконец, Китон садится на кровати. Дирк показывает пальцем на дверь:

— Ты, я, сейчас!

Вот уж чего Китону совсем не хочется, так это ввязываться в затеи Дирка, но он почему-то чувствует себя в ответе за этого недоделанного.

Сегодня в общежитии сплётов дежурят двое охранников: один у парней, другой, вернее, другая, у девушек. Охранника юношей сейчас на посту нет; наверно, обходит периметр.

Повсюду в общежитии натыканы камеры наблюдения, но работают лишь некоторые из них. Это остатки системы охраны с тех времён, когда в этом корпусе кипела напряжённая деятельность. А теперь только двое охранников стоят на страже обделённых душой…

У двери, которая всегда заперта снаружи, Дирк вытаскивает из кармана карточку-пропуск «Граждан за прогресс» с фотографией серьёзного на вид мужчины.

— Чья потеря — моя находка, — приговаривает Дирк.

Ничего удивительного. Сплёты то и дело находят вещи, оставшиеся после «Граждан за прогресс».

Дик вставляет карточку в электронный замок, и дверь отпирается.

— Сезам! — говорит Дирк в своей обычной агрессивно-тупой манере. Китона разрывают противоречивые эмоции. Что делать? Ему очень хочется вернуться обратно в постель, но если он поступит так, а Дирк потом влезет в какую-нибудь передрягу, плохо будет всем. И Китон следует за бездушным сплётом в наполненную пением сверчков ночь.

В ярком серебристом свете почти полной луны Дирк пробирается к ограде — туда, где местные закидывали их камнями. Ограда высока, поверху идёт несколько рядов колючей проволоки, вымазанной транком. Стоит только уколоться — и свалишься без сознания, рискуя сломать руки-ноги, а то, глядишь, и шею. А поскольку они пока что в процессе сращивания частей, то Китон не удивится, если они просто рассыплются, как кубики Лего. От этой мысли ему становится нехорошо.

— Бессмысленно, — говорит он. — Не перебраться. Бессмысленно. — Он хватает Дирка за руку. — Назад. Поздно. Спать. Лучше, чем это.

Но Дирк выдёргивает руку и шагает вдоль ограды, пока не подходит к… дыре в проволочной сетке, как раз достаточной, чтобы в неё пролезть. Ясно, что сетку прорезали ножницами по металлу, и, скорее всего, снаружи. Китон раз слышал, как охранники жаловались, мол, местные всё время пытаются прорваться на территорию комплекса, потому что здесь лучшие на острове пляжи. Когда комплекс принадлежал «ГЗП», они вели себя осторожнее, потому что охрана стреляла по нарушителям без предупреждения. Но у стражников на службе Кэма при себе только транк-оружие, что не так пугающе, если ты не беглый расплёт. Дирк, должно быть, нашёл лазейку ещё позавчера и как-то замаскировал её. Теперь между ними и внешним миром нет преграды. Сердце Китона бьётся сильно, до боли, — того и гляди выскочит из груди.

— Нет! — вскрикивает он. — Не надо туда. Не сейчас. Не готовы. Никто из нас.

Сказать по правде, это не совсем так. Некоторые из них готовы. Китон уверен, что готов. Но Дирк — нет. Китон подозревает, что тот никогда не будет готов. Может быть, именно поэтому Дирка так тянет совершить побег.

Дирк смотрит на него с холодным любопытством.

— Ты, я? Фрэнк и Джесси? У полиции нет зацепок?

— Нет! — настаивает Китон. Не стоит отрицать — в его мозгу достаточно мятежных фрагментов, которым дыра в ограде кажется дверью в мир возможностей; однако личность Китона уже начала собираться воедино под влиянием его воли. Подводники. Они должны работать вместе ради общего блага, и в настоящий момент самым правильным будет вернуться в родную гавань. — Идём обратно! Спать. Забудь это!

— Ты проиграл, — пожимает плечами Дирк и обрушивает на голову несостоявшегося подельника камень, который прятал в руке. Китон падает без сознания.

Рингтон на телефоне Кэма уникален. Он создал его сам. Первые такты моцартовской «Маленькой ночной серенады», наложенные на песню «Эй, Джуд», наложенную на саксофонную импровизацию Колтрейна. Всё переплетается в совершеннейшем единстве. Чего нельзя сказать о личности Кэма. И всё же в моменты упадка духа эта музыка напоминает ему, что мэшап[18] может получиться как блестящим, так и режущим ухо — всё зависит от вкуса и прилежания его создателя. Однако когда этот рингтон звучит в два часа и девятнадцать минут ночи, он выводит Кэма из равновесия. Номер его личного телефона знают только несколько человек, звонить ему они станут, только если дело чрезвычайно срочное.

Кэм решает было подождать второго звонка, но Уна беспокойно ворочается во сне, а ему не хочется, чтобы она проснулась. Поэтому он торопится в ванную, закрывает за собой дверь и отвечает на звонок.

Как он и догадывался, новости не из приятных. Из общежития юношей был совершён побег.

— Поздравляю, у нас теперь двое беглых сплётов! — сообщает доктор Петтигрю, как обычно, обвиняющим тоном.

Ну и ну! Наряду с беглыми расплётами теперь появились и беглые сплёты. Дожили.

— Двое? Вы знаете, кто они?

— Тридцать девятый и Сорок седьмой.

— Имена, пожалуйста.

— Как будто у меня других забот нет, чтобы помнить их имена!

— А куда смотрел охранник?

— У него миллион оправданий. Я же говорил: по ночам там нужны усиленные наряды!

Кэм подавляет желание ответить резкостью. Конечно, «я-же-говорилом» делу не поможешь, но, как ни досадно это признавать, Петтигрю был прав. Однако Кэм не позволит выбить себя из колеи. Он намечает план действий: расставить по периметру посты, тем самым отрезав сплётам возможность уйти через ограду. Затем прочесать территорию. Самое главное — не дать им вырваться за пределы колонии. Если это случится, проблемы покатятся, как снежный ком, и тогда оставь надежду хоть что-то исправить.

Когда он выходит из ванной, Уна уже на ногах и одета.

— Они проверили, не угнан ли какой-то из автомобилей?

Ясно — она слышала реплики Кэма и догадалась о содержании разговора.

— Я обо всём позабочусь, а ты ложись спать.

— Оставь при себе своё дурацкое благородство! Тебе понадобится вся помощь, какая только возможна. — Она бросает ему брюки, а сама стягивает волосы лентой. На этот раз Кэм подавляет игривое желание сдёрнуть ленту с её волос.

Вечеринка заканчивается поздно. Впрочем, как обычно. Наверно, надо было остаться у подруги, заночевать на диване, вот только вечно от этого дивана воняет мокрой псиной. А может, это запах подружкиного братца — он него постоянно несёт мокрой псиной. Келиана всё равно, пожалуй, осталась бы, но её дом всего в трёх кварталах отсюда, пять минут ходьбы. Каунакакаи — спокойный, безопасный городок. Как правило.

Тихих ночей на Молокаи не бывает. Ночная тьма полнится треньканьем сверчков и кузнечиков. Иногда они поют просто оглушительно.

Возвращаясь с вечеринки домой, Келиана не может избавиться от ощущения, что за ней наблюдают. Типичная история — когда она идёт в темноте, у неё всегда такое чувство. Человеческая природа, ничего не поделаешь. Первобытный инстинкт самосохранения кричит: «Волк! Волк!» Сегодня ощущение не сильнее, чем обычно, так что девушка отмахивается от него, как и всегда.

Но в тот момент, когда она поворачивает ключ в замке, из мрака выскакивает тёмная фигура. Чужая ладонь закрывает ей рот прежде, чем Келиана успевает крикнуть, — ладонь, которая не подходит всему его остальному телу.

Агрессор вталкивает её в дом; она сопротивляется, но он гораздо сильнее. Келиана понимает, что это сплёт, но узнаёт его только тогда, когда тот подаёт голос. Она видела этого парня раньше!

— Ночь после бала! — рычит он. — Выиграл спор!

Это тот самый наводящий страх урод у ограды! Теперь она видит его глаза. Мёртвые. Безжизненные. Пустота в его зрачках вселяет в неё ещё больший ужас. Она наконец вырывается и кричит. И тут вспоминает, что в доме никого нет. Отец работает в ночную смену, мама на конференции учителей на Мауи. Соседи, может, и слышали крик, но успеют ли они прибежать до того, как сплёт начнёт воспроизводить наяву жуткую ночь после бала, застрявшую в одной из частей его мозга? А уж про отвратительное пари, которое заключил этот самый расплёт со своими мерзкими дружками, ей вообще не хочется знать.

Она бежит на кухню в надежде выскочить через заднюю дверь, но понимает, что не успеет. Зато на кухне есть оружие. Келиана хватается за ручку выдвижного ящика, в котором хранятся ножи, но сплёт толкает её сзади и валит на пол. Ящик полностью вылетает из шкафа; ножи, шампуры и деревянные ложки рассыпаются по всей кухне, а это значит, что оружием может теперь завладеть не только жертва, но и нападающий.

Стоя над ней, сплёт выкрикивает имена:

— Одри, Катрина, Камилла, Хэзел!

Кто они, эти девушки? Прежние жертвы расплёта, часть мозга которого находится в его голове? И только когда он добавляет «Эндрю», Келиану осеняет: он перечисляет названия ураганов.

— Пятая категория! — вопит он, перекрывая её крики. — Оседлаю бурю!

Он называет её бурей и собирается укротить её!

Сплёт кидается на Келиану. Та хватает с полу первое, что попадается под руку, и обрушивает на голову урода. Железный половник. Не очень-то грозное оружие, но Келиана врезает насильнику с такой силой, что шов на его лбу расходится. Она бьёт и бьёт, не позволяя ему схватить себя, пока на заднем крыльце не появляется сосед. Тот сначала стучится, а потом пинком вышибает дверь.

Притолока срывается, и мужчина влетает в кухню. Сплёт бросается наутёк в открытую дверь, сметая соседа с пути. Но прежде чем раствориться в ночи, он успевает выхватить из руки соседа пистолет.

Только теперь, когда опасность миновала, Келиана разражается слезами, прильнув к плечу своего спасителя.

Сознание возвращается к нему. Кажется, он не в своей постели. А где тогда? И что здесь делает? Но тут воспоминания вспыхивают в его голове пулемётным стаккато. Он не в спальном корпусе. Ограда. Удар по голове. Дирк! Это был Дирк!

Который час? Всё ещё ночь. Кто-нибудь уже обнаружил, что они пропали? Наверняка. На виске глубокая ссадина, но она уже не кровоточит. Китон знает, что потерял не так уж много крови, однако когда он встаёт, голова по-прежнему кружится. Сотрясение? Вероятно. Ладно, сейчас это неважно. Важно найти Дирка.

Китон протискивается сквозь дыру в ограде с чувством, будто рождается на свет. В мир, к которому он, быть может, и готов, но который вовсе не готов к нему.

Китон проходит по шоссе больше мили до прибрежного посёлка. Стоит глухая ночь; до утра, по-видимому, ещё далеко. Для такого часа в посёлке слишком оживлённо. Окна во многих домах светятся, по улицам ездят машины. Китону не приходит в голову задуматься, отчего весь этот шум. Он слишком сосредоточен на поисках Дирка. Тот, конечно, будет прятаться во тьме, выжидать… Потому что Дирк поступает так всегда. Он даже днём прячется в тень и выжидает.

И только заметив людей с фонариками, Китон соображает, что они тоже ведут поиск. Похоже, половина городка на ногах. Ясное дело, они ищут того же человека, что и он. Да что же он натворил, этот Дирк?!

Китон спешит укрыться за кустами, но луч одного из фонариков настигает его.

— Смотрите, смотрите! Кажется, это он!

Толпа бросается к Китону. Тот продирается сквозь кусты в чей-то сад, перепрыгивает через изгородь, и вот он уже на другой улице. Но здесь тоже полно народа. Его замечают, и к погоне присоединяется ещё с полдюжины человек. Он уже в конце улицы, когда его с ног до головы освещают автомобильные фары.

— Это он! — кричит кто-то. — Смотрите, у него одна рука коричневая и ссадина на лбу, как сказала Келиана!

Китон разворачивается, ища пути к отступлению, но бежать некуда. Он окружён со всех сторон. Ликующая толпа надвигается на беглеца.

— Нет! — кричит он. — Ластик! Мимо! Зачеркнуть! — Он судорожно пытается найти правильное слово. — Ошибка! Вы совершаете ошибку!

Подросток поблизости, накачанный, словно бёф, — один из тех, что швыряли в него камнями, — обжигает его взглядом, полным ненависти, и произносит:

— Это ты совершил ошибку, приятель. Последнюю в твоей жизни.

— Могло быть и хуже, — говорит Уна Кэму. Они едут в Каунакакаи, в сопровождении целого отряда военных.

— Да что ты? И как?

— Девушка могла пострадать, но она цела.

Практически в тот же момент, когда наряд охраны обнаружил дыру в ограде, из посёлка позвонил шериф и сообщил:

— Один из ваших чёртовых монстров напал на местную девушку. — Голос шерифа сочился такой жёлчью, что Кэм поёжился. — Ставлю вас в известность, что у меня есть полномочия стрелять на поражение.

Кэм ударяет по рулю джипа с такой силой, что рукам становится больно.

— Полегче, — советует Уна, — это ведь не поможет. — Помолчав, она добавляет: — К тому же эти руки предназначены для кое-чего получше.

Кэм набирает в грудь побольше воздуха и старается овладеть собой. Случившееся — его вина. Ему следовало бы поддаться всеобщей паранойе и обращаться со сплётами как с узниками. Нельзя было идти на поводу у своих чувств. Возможно, прежде чем получить звание человека, сплёты должны доказать, что они люди. С другой стороны, Кэм уверен, что не стоит грести всех под одну гребёнку. Проблема только в одном-единственном сплёте. Том самом, что капитальным образом отличается от остальных. 00047, Дирк Маллен. Даже выбирая себе имя, он просто ткнул в страницу не глядя, словно ему было всё равно. Словно сознавал, что этому существу, 00047, имя ни к чему. Кэм очень долго мучился вопросом, есть ли у него, Кэма, душа. Сейчас он убеждён: да, есть. Потому что он заглядывал в глаза того, у кого её нет; и пустота, зияющая за этими зрачками — чем бы она ни была — равнозначна самому Аду.

— И надо же было так случиться, чтобы из всех сплётов в бега подался именно Сорок седьмой!

— А что насчёт второго? — спрашивает Уна.

— Китон… — произносит Кэм. Дирк пока что ещё просто номер, а вот Китон — нет. — Я бы не удивился, узнав, что Сорок седьмой убил его.

— Надеюсь, этого не произошло. Китон хороший парень.

— Они все хорошие, — подчёркивает Кэм, но тут же поправляется: — Кроме одного.

Они направляются к полицейскому участку, но тут их внимание привлекает шум с обычно тихой улицы. Крики, рёв автомобильных двигателей, свет фар — можно подумать, там идут уличные гонки. А потом раздаётся треск выстрела, за которым следует тишина.

Кэм и Уна поворачивают за угол и устремляются к толпе.

— Я была неправа, — говорит Уна. — Хуже быть не могло.

За пять минут до того, как Кэм и Уна слышат выстрел, возбуждение толпы достигает апогея. Народ жаждет справедливости. Он не станет ждать, он возьмёт дело возмездия в свои руки.

Китон не может говорить — ему заткнули рот кляпом. Да если бы и мог — толку-то? Его протестов и раньше никто не слушал, так с какой стати им прислушиваться к нему теперь? Они нашли виноватого. Китон подходит под описание. Нет, ну правда — какие шансы на то, что по улицам городка бегают два сплёта? И оба с одной рукой цвета умбры и ссадиной на лбу?

Из свирепых выкриков толпы Китон выясняет, что натворил Дирк. Не в подробностях, конечно, но по сути. И этого достаточно. Китон не осуждает людей за их действия. На их месте он, наверное, поступил бы так же. А может, и нет. Потому что они выбрали невообразимо жестокий способ наказания. Каждый расплёт внутри Китона вопит от ужаса. Его голова раскалывается от криков сотни голосов.

Толпа растянула сплёта посреди перекрёстка с помощью верёвок, закреплённых на его руках и ногах. Другие концы верёвок привязаны к четырём машинам, направленным в разные стороны. Сейчас верёвки немного провисают, но это ненадолго.

Подросток-бёф, тот, что первым бросил накануне камень, наклоняется над Китоном и орёт ему в лицо, яростно брызжа слюной:

— Тебе конец, понял? Кранты!

— Правильно, Тодд! — поддерживает его кто-то из приятелей.

Китон не издаёт ни звука — ведь всё равно из-за кляпа он может только мычать. Не станет он унижаться.

— Вот так раньше поступали с подонками, не заслуживающими права на жизнь! — рычит Тодд. — Какое преступление — такое и наказание. Мы тебя четвертуем. Разорвём на части, которые и сшивать-то не надо было!

Двигатели взрёвывают. Китон чувствует вибрацию верёвок. Они натянулись ровно настолько, чтобы у него начали ныть швы. Он слышит споры в толпе. Одни полностью на стороне Тодда и только и ждут начала кровавого зрелища. Но звучат и другие голоса.

— Это зашло слишком далеко! — говорит какая-то женщина. — Кто-нибудь, остановите их!

«Кто-нибудь». Не она. Люди, слабо бормочущие возражения, не заинтересованы в том, чтобы на самом деле остановить казнь. Им только хочется приглушить чувство собственной вины. Чтобы потом, когда всё кончится, можно было сказать себе: «Ну, я-то хотел это остановить, но ведь никто меня не слушал…» Так что они такие же соучастники преступления, как и прочие.

Двигатели снова ревут на повышенных оборотах. Китон закрывает глаза и напрягает мышцы, хотя и осознаёт, что с лошадиными силами четырёх автомобилей ему не справиться.

И тут раздаётся девичий голос. Девушка с криками расталкивает толпу, пробираясь к месту казни. Глаза её красны от слёз, губы решительно сжаты. Но когда взгляд девушки падает на Китона, выражение её лица меняется. Она чуть склоняет голову набок. Вид у неё внезапно делается озадаченный. Она по-прежнему возбуждена и рассержена, но иначе, не так, как мгновение назад. Китон тоже узнаёт её. Это та самая девушка, что разговаривала с ним около ограды. Что отнеслась к нему по-доброму. Келиана. Он решает смотреть ей в глаза до последнего, пока машины не врубят передачу, — а это случится в любой миг.

— Это не он! — говорит Келиана. Сначала тихо, затем ещё раз, громче: — Это не он!

Тодд налетает на неё, как будто собирается ударить.

— Как это — «не он»?! Конечно, это он! — Тодд пытается оттеснить Келиану от Китона. — Не мешай! Мы сами им займёмся. Ты и так уже достаточно настрадалась.

— Нет! — Она отталкивает Тодда и кидается к Китону. — Вы не имеете права!

Тодд не слушает её и поднимает руку, давая сигнал водителям.

И тогда звучит выстрел. Мгновенно воцаряется тишина.

Мужчина — офицер полиции, возможно, шериф — выступает из толпы, держа в руке пистолет. Он только что выстрелил в воздух.

— Она говорит, вы схватили не того! Не терпится в тюрьму, Тодд? Не просто за убийство, но за убийство невиновного человека?

— Он не человек! — визжит Тодд.

— Ты прав, — спокойно отвечает полицейский. — Он пока ещё не дорос. Совсем мальчишка. Давай отвязывай!

Именно в этот момент на место прибывают Кэм с Уной.

— Отвяжите его, не то, клянусь, засажу всех как сообщников! — предупреждает шериф. Ярость толпы остывает. Это уже больше не толпа, охваченная стадным чувством, а просто группа зевак, пристыженных и растерянных. Люди теснятся вокруг пленника, развязывают узлы. Кэм вытаскивает кляп из его рта, и Китон кашляет, захлебнувшись собственной слюной.

— Всё в порядке, Китон, — успокаивает его Кэм. — Всё в порядке.

Китон пытается встать, но всё его сшитое из частей тело болит так, будто он побывал на средневековой дыбе. Уна помогает ему. Он поворачивается к Келиане, которая по-прежнему здесь, но держится в стороне. Китон показывает ей свою ладонь цвета умбры:

— Не я! — говорит он. — Левая рука, не правая!

— Я знаю, — отвечает девушка.

Шериф обращается к собравшимся:

— А теперь шли бы вы все по домам, пока я не запомнил, кто тут ошивался сегодня ночью.

Народ начинает расходиться, и тут кто-то восклицает:

— Эй, что за хрень? Где мой «Харлей»?!

Кэму кажется, что его мозг распадается на кусочки. Так всегда бывает, когда у него стресс. Но сейчас это непозволительно. «Дверь на замок!» — приказывает себе Кэм и душит панику на корню. Нельзя допустить, чтобы команда его собственной подлодки устроила мятеж в такой неподходящий момент.

Пропажа мотоцикла — явно дело рук Дирка. По всей вероятности, пока толпа была занята линчеванием, сплёт под шумок украл мотоцикл и был таков. Теперь у него развязаны руки — твори любые безобразия. Кэм подозревает, что инцидент с девушкой — только начало. Если они не поймают Дирка, жди куда большей беды.

Часть Кэма хочет убежать подальше — совсем как Дирк, старающийся скрыться от мести толпы. Но он не может. Никуда он не убежит. Кэм бросает взгляд на Уну, и, как всегда, её присутствие помогает ему овладеть собой.

— Это не ты создал его, — говорит Уна, которая читает в его душе лучше, чем он сам. — То, что он сделал… то, что он такой, — не твоя вина.

— Не моя, — соглашается Кэм. — Но то, что он совершил побег — моя вина. А это значит, что я несу ответственность за всё, что бы он ни натворил.

Тут Уна не находит, чем подсластить горькую пилюлю реальности.

— Ладно, с этим я разберусь потом, — решает Кэм. — Сейчас главное — поймать его.

Оглянувшись по сторонам, Кэм замечает, что на место прибывает всё больше военных из персонала колонии. Если их пока что и не больше, чем зевак, то, во всяком случае, достаточно, чтобы притихли даже самые горластые подстрекатели. Часть зрителей уходит, но большинство остаётся, видимо, в надежде на продолжение. Ладно, линчевание не получилось, но, может, удастся увидеть хоть какое-то торжество справедливости…

Кэм обращается к шерифу:

— Мы теперь сами управимся. Этот парень — наша забота.

Но шериф уступать не собирается.

— Как только это существо напало на нашу девушку, оно перестало быть вашей заботой!

Одно мгновение кажется, что сейчас соперники схватятся, но тут между ними становится Китон.

— Закат! — произносит он. — В закат!

Китон бормочет и гримасничает, пытаясь трансформировать непослушные мысли во внятную фразу.

— Что он там лопочет? — спрашивает шериф, теряя терпение.

— Ш-ш! — цыкает на него Кэм и даёт Китону время поточнее сформулировать мысль.

— Уйти… в закат…[19] — мучается Китон. — Дирк. Дирк не знает. Он не знает!

И тут Кэм догадывается:

— Дирк не знает, что мы на острове!

— В глаз! — улыбается Китон. — Дирк не знает!

Кэм довольно хорошо знаком с молокайскими дорогами. Символический «закат» Дирка, конечно, не может находиться на западе, иначе ему пришлось бы проехать через самые густонаселённые районы городка. Скорее всего, он направился на восток, подальше от оживлённых мест. А это значит, что он на шоссе Камехамехи Пятого[20], которое огибает восточную оконечность острова и идёт обратно по северному берегу.

— Как это он не знает, что мы на острове? — недоумевает шериф.

— У него интеграция мозга идёт медленнее, чем у других, — объясняет Кэм. — Думаю, ему сложно анализировать окружающее и делать выводы. Луна уже зашла, сориентироваться Дирк не может, поворот на восточной оконечности плавный, так что наш беглец решит, будто едет прямо. Значит, нам надо всего лишь проехать несколько миль на север, и там мы его перехватим.

— А если вы ошибаетесь? — спрашивает шериф.

— Не ошибаюсь, — отмахивается Кэм и, покосившись на Китона, поправляется: — Не ошибаемся.

На всякий случай он всё же посылает несколько джипов вслед за беглецом по шоссе Камехамехи Пятого, а сам с остальными помощниками пересекает узкую полосу территории до северного берега, где они и устраивают засаду.

Я. Колёса. Дорога. Щуриться. Лицо. Ветер. Вррум-вррум. Океан справа. Океан справа. Умнее их. Быстрее их. Вррум-вррум. Океан справа. «Рождённый жить на воле». Steppenwolf. Волк-одиночка. Волка-одиночку никому не поймать. Дураки. Китон мёртв. Дурак. Видел, они убивали его. Видел, они привязали его. Верёвка, верёвка, верёвка, верёвка. Машина, машина, пикап, фургон. Растянули резиновую куклу. Не мог досмотреть. Взял «Харлей». Никто не заметил. Дураки.

Мои части умеют. Передача. Газ. Вррум-вррум. Мои части не умеют. Заставлю учиться быстро. Чуть не упал. Учись быстрее или умри.

Я. Я. Я. Не такой, как другие сплёты. Знают это. Ненавидят. Думают, они лучше меня. Лучше их. Ненавижу их. Китон мёртв. Других ненавижу. Поплатятся.

Ещё ночь. Глухая ночь. Скоро утро. Свобода! Далеко отсюда. Вррум-вррум. Океан справа. Еду на юг? На север? Неважно. Везде свобода. Найти симпотную тёлку. Чтобы всё при ней. Ночь после бала. Ей понравится. Заставлю. Выиграю спор. Всех заставлю. Умнее их. Сильнее. Дура. Найду её потом. Убью, сделала мне больно. Но не сейчас. Позже. Позже, чем ты думаешь. Рассвет. Горизонт. Океан справа. А впереди? Впереди?

Нет!

Не может быть! Джипы, и копы, и бёфы. Засада! И Камю Компри. Быстрее меня? Как? Как?!

И Китон.

Мёртвый? Не мёртвый? Призраки. Все призраки. Призраки?!

Птичка мимо уха.

Не птичка. Транк.

Промазал.

Негде скрыться.

Вжик. Опять промазал.

Океан справа. И причал. Больше негде скрыться. Вррум-вррум. Дорога, дорога, потом доски. Колёса стучат по доскам. Будка в конце причала. Больше негде скрыться.

Снайперы оказываются не такими меткими, как ожидалось.

— Это транк-пули! Они ведут себя не как обычные! — оправдываются стрелки. — Мы не виноваты!

Никому не хочется брать на себя ответственность за Дирка.

Никому, кроме Кэма. Китон видит страдание на его лице. Как бы ему хотелось облегчить его боль! Ведь всё, чего хотел Кэм — чтобы сплёты обрели человеческое достоинство. С Китоном его метод сработал. Да и со всеми остальными тоже. Но не с Дирком. Потому что Дирк иной. В нём нет искры. А это значит, ничто не соединяет его в целое, кроме швов.

На дальнем краю причала стоит будка для торговли бургерами — вот где собирается найти себе убежище Дирк. Мотоцикл заваливается, сплёт соскакивает и хромает к будке. Снайперы снова стреляют в него транк-дротиками. Чайка, пролетавшая мимо, падает. Было бы смешно, если бы не было так ужасно. Одна из пуль попадает в стекло; теперь Дирку не надо разбивать его самому. Он палит в ответ из украденного пистолета — не глядя, куда попало — и ныряет в будку через выбитое окно, пытаясь спастись от шквала транк-пуль. «Он хотя бы понимает, что произошло? — задаётся вопросом Китон. — Сообразил ли его раскрошенный ум, что мы на острове? Что здесь ты ходишь по кругу?»

— Загнан в угол, — констатирует Кэм.

— Он вооружён! — предупреждает Уна.

— А вот как сиганёт в воду, — пророчествует шериф, — потом доплывёт до берега и ищи свищи!

Китон качает головой.

— Дэви Джонс[21], — говорит он. — Ко дну. Утонет. Сплёты не умеют плавать. Пока. Нужно заново учиться. Труднее, чем мотоцикл.

Один из военных, подчинённых Кэма предлагает разнести вообще всю будку:

— Стрельнуть разок из миномёта, и дело с концом!

— Этот причал — памятник истории, — возражает шериф.

Военный пожимает плечами:

— Ну, значит, станет надгробным памятником.

— Никаких миномётов! — отрезает Кэм. — Может, подобраться поближе да бросить внутрь баллон со слезоточивым газом? Выкурим его оттуда.

Военные обмениваются идеями. У Китона есть своя, но он им её не раскроет. Они его и слушать не станут.

Китон шагает в конец причала.

— Эй, ты куда? — кричит шериф. — А ну вернись!

Китон не реагирует. Пусть попробуют остановить его или всадить в него транк-пулю. Он-то знает, что надо делать. Это единственный способ справиться с Дирком. «Твоя рука — моя рука». Китон и Дирк вроде как одна семья, пусть и на некий извращённый лад. А в семье своих не бросают. Наверно, Кэм тоже это понял, потому что Китон слышит, как он говорит:

— Не мешайте ему, пусть идёт.

В момент, когда Китон добирается до будки, на горизонте появляется полоска восходящего солнца. На мотоцикле, валяющемся на дощатом причале, кровь. Кровь и на подоконнике, через который перелез Дирк. За спиной у Китона военные бёфы с оружием наготове заняли позиции, но не двигаются с места. Китон бросает на них взгляд через плечо. А затем карабкается в окно.

Дирк съёжился в углу. Брюки на нём изодраны, нога, повреждённая во время прыжка с мотоцикла, разорвана под одному из швов.

— Мёртвый! — выкрикивает Дирк, слепо размахивая пистолетом. — Я видел! Тебя убили!

— Чуть не убили, — спокойно говорит Китон. — Отпустили. Поняли, что это ты, а не я.

— Дураки!

Китон садится рядом. Молчит. Ждёт, что будет делать Дирк. Неужели выстрелит в него? Или, может, поняв, что деваться некуда, выстрелит в себя? Но тут Китон соображает, что уж этого-то Дирк не сделает. Ему такой выход даже в голову не может прийти. Чтобы убить себя, надо как минимум быть живым. Китона накрывает волна внезапной жалости. Каково это — идти по жизни, не будучи живым? О себе Китон знает, что он живой, потому что испытывает сострадание к несчастному существу, сгорбившемуся рядом. Существу, обречённому на то, чтобы навсегда остаться лишь набором частей.

И тут Дирк хватает его за руку.

— Твоя рука — моя рука. Умрёшь со мной? Бутч и Сандэнс?

В смешанной памяти внутреннего сообщества Китона мелькает воспоминание: Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид погибли в безнадёжной перестрелке. У Китона нет желания воссоздать эту сцену в реальности.

— Нет! — говорит он. А потом добавляет: — Джордж и Ленни[22].

Дирк смотрит на него непонимающе. Он не знает, о ком говорит Китон. Это, пожалуй, и к лучшему.

— Отдай мне пистолет, Дирк, — требует Китон. Кажется, это первая в его сплётской жизни полная повелительная фраза.

Глаза Дирка сужаются.

— Зачем?

— Затем что я тебя прошу.

— Зачем?

Дирк крепче стискивает оружие. Направляет его на Китона. Китон пристально смотрит ему в глаза, пытаясь найти там хоть что-нибудь. Напрасный труд. В этих глазах нет ни боли, ни раскаяния, ни страха, ни даже осознания своего проигрыша. Сейчас он выстрелит. Но Дирк не стреляет. Вместо этого он суёт пистолет Китону.

— Я плохо стреляю, — произносит он. — Ты лучше. Говоришь лучше, думаешь лучше, стреляешь лучше.

— Похоже на то, — признаёт Китон.

— Иди убей их. Убей их всех. Да, точно. Пленных не брать!

Китон смотрит на пистолет у себя в руке. Рука цвета умбры не умеет обращаться с оружием, зато это умеет рука цвета сиены. Собственно, ощущение почти привычное. Интересно, думает Китон, откуда это чувство? Но потом решает, что лучше не знать.

— Пленных не брать, Дирк.

Он допустил ошибку и знает это. Ещё одна ошибка в череде других. Он обязан был пойти сам! Хотя… Пойди Кэм туда, Дирк застрелил бы его не задумываясь. Китон, пожалуй, единственный, у кого есть шанс. Но какими доводами можно затронуть душу существа, у которого нет души?

— Так что, может, всё-таки развалим халупу? — предлагает офицер — любитель пострелять из миномёта. — Если ничего больше не сработает…

И тут одинокий выстрел разрывает утро. Чайки с громким хлопаньем крыльев взмывают в небо. Кэм затаивает дыхание.

Передняя дверь будки отворяется, и наружу выходит Китон с пистолетом в опущенной руке. Все оружейные стволы на причале направляются на сплёта.

— Отставить! — командует Кэм.

Офицеры подчиняются. Китон проходит через весь причал и вкладывает пистолет в ладонь Кэма.

— Готов, — только и молвит Китон. Потом забирается на пассажирское сиденье ближайшего джипа и закрывает глаза в ожидании дальнейших событий.

На восточном берегу Молокаи рядом с белой деревенской церковью расположено старое кладбище для прокажённых. Сегодня здесь хоронят Дирка. Скромную церемонию проводит военный пастор. Присутствуют только Кэм и Уна. Пастор заученно бубнит заупокойную службу; поминает милость Господню, вечную жизнь и предаёт душу Дирка в руки Всемогущего. Кэм кривится — он ощущает себя лицемером, принимающим участие в спектакле. Но, с другой стороны, кто он такой, чтобы решать, была ли на самом деле у Дирка душа? Лучше проявить излишнее милосердие, даже если это ошибка.

Кэм без утайки докладывает своему начальству в Вашингтон всё об инциденте с побегом и последующей смертью Дирка. Доктор Петтигрю отправляет злобный доклад, расписывая, как некомпетентно вёл себя в этом деле Камю Компри, но его донос уравновешивается рапортом шерифа, который, к удивлению Кэма, даёт высокую оценку его действиям в кризисной обстановке.

В конце концов начальство принимает решение не проводить дознания. Обходится даже без лёгкого шлепка по рукам.

— Ты разочарован? — интересуется Уна, когда жизнь возвращается в привычное русло.

— Вообще-то да. Немного.

Правда в том, что весь молокайский комплекс — альбатрос на шее[23] военного ведомства. Сплёты настолько всем несимпатичны, что публика предпочитает делать вид, будто их нет. Только сейчас Кэм начинает понимать, что и он в их числе. Когда-то он был сияющей звездой, гордостью армии, а теперь служит напоминанием о непомерной гордыне военных. Кому же понравится, когда неприглядная правда постоянно колет глаза?

— Знаешь, в игноре есть свои преимущества, — замечает Уна. — Очень немногие способны обрести уважение к себе, находясь под микроскопом.

Через три недели после инцидента с Дирком наступает радостный день. Очередная значительная веха в жизни сплётов. Шестеро из них — трое парней и три девушки, достигшие наибольших успехов в интеграции личности, — зачислены в старшую школу. Решено, что они будут ходить в десятый класс. Конечно, это не совсем правильно, потому что членам их «внутреннего сообщества» от тринадцати до семнадцати лет, но посадить всех в девятый кажется неоправданной жестокостью. К удивлению Кэма, предложение о том, чтобы сплёты начали посещать школу на Молокаи, исходило от местных жителей, по всей видимости, желающих отмежеваться от давешних линчевателей. Иногда терпимость отвешивает оплеуху предрассудкам. Тем более что для жителей городка Китон Шелтон стал кем-то вроде народного героя.

Вечером накануне великого дня Кэм и Уна приглашают шестёрку счастливчиков на торжественный ужин в большой столовой особняка, той самой, где когда-то «Граждане за прогресс» угощали, поили и подкупали сильных мира сего. Эти сплёты больше не носят блёклые больничные пижамы. На юношах джинсы и удобные футболки. Уна съездила в Гонолулу, чтобы подобрать модную одежду для девушек.

Застольная беседа течёт оживлённо, лишь изредка спотыкаясь и тут же возобновляясь. После десерта будущие школьники упрашивают Кэма с Уной поиграть на гитаре и добиваются успеха, так что вечеринка заканчивается импровизированным дуэтом. Надо же, Уна поддалась на уговоры сплётов и согласилась играть на публике! Кэму никогда бы этого не добиться…

Настала пора прощаться. Будущие школьники садятся в гольф-кары, чтобы ехать в свой спальный корпус, но Китон задерживается. Он подходит к Кэму и касается пальцем собственного виска:

— Кто-то здесь играл на гитаре, но плохо. — Затем Китон поднимает руку цвета умбры. — А эта, по-моему, играла на барабанах, но памяти нет. — Он вздыхает.

— Завтра большой день. Что чувствуешь? — спрашивает Кэм.

Китон улыбается.

— Бабочки. Но они хорошие. — И после краткого раздумья добавляет: — Самое трудное — это… что я не знаю, чего я не знаю.

Кэм понимает. У каждого свои методы кодирования и хранения воспоминаний. Что касается школьных знаний, то ум у сплёта — как швейцарский сыр. Китон может знать мировую историю и понятия не иметь о миропорядке.

— Не волнуйся, выяснишь, — подбадривает Кэм. — Прояви терпение.

Китон принимает его совет.

— Оставил тебе подарок, — говорит он и кивает на дверь гостиной, а потом садится в гольф-кар с двумя девушками. Те смеются и весело щебечут, предвкушая завтрашнее возвращение в лоно человечества.

Глядя им вслед, Кэм не может сдержать улыбки.

— Только посмотри на себя! — говорит Уна, беря его за руку. — Прямо гордый папаша!

— Скажешь тоже, — отмахивается тот. — Скорее старший брат.

Уна уходит наверх. Завтра их ждёт хлопотливый день. Знаменательный день. Встать надо будет рано, значит, необходимо выспаться. Но прежде чем отправиться в спальню, Кэм обходит гостиную. Он не сразу находит подарок Китона, потому что тот неприметно пристроился на кофейном столике, маскируясь под пресс-папье. Наконец заметив вещицу, Кэм не может удержаться от смеха. Ещё один приятный сюрприз!

Иногда самые замечательные подарки — это те, что возвращаются к тебе. Для Камю Компри нет более дорогого подарка, чем старый кубик Рубика, у которого собраны все грани.

Ардженту Скиннеру не удалось вернуть себе правую половину собственного лица.

Как же отчаянно ему этого хотелось! Он наблюдал через оконце ИКАР (Интель-Капсулы Автоматического Расплетения) за разделкой Нельсона. Вопли несчастного не трогали Арджента — в его душе не было ни капли сочувствия к этому человеку. Наверно, я плохой, думал Арджент. Ну и пусть. Он, во всяком случае, спас Коннора Ласситера. Того уже сплели обратно, и теперь он задаёт жару в Вашингтоне. Значит, Арджент герой, даже если этого никто никогда не узнает. А героям позволительно хоть разок насладиться местью.

Когда ИКАР закончила с Нельсоном, самолёт уже снова был в воздухе, и только тогда Арджент осознал, что стоит перед дилеммой. Если он сейчас отнесёт биостатический контейнер со своей половиной лица Дювану, тот поймёт, что сделал его слуга. Дюван Умаров, король западного чёрного рынка органов, считал Арджента почти дебилом, неспособным даже помыслить о столь дерзком поступке. Мнение хозяина играло Ардженту на руку, позволяя без всяких последствий проворачивать довольно рискованные трюки. Такие, например, как смена наклеек на контейнерах с частями тела Коннора.

Дюван ни сном ни духом не ведал, что органы, за которые его покупатели отвалили миллионы, принадлежали вовсе не Коннору Ласситеру, а безвестному расплёту, — Арджент не помнил его имени.

Стоит только Дювану догадаться, что учинил его слуга, как тот мгновенно станет в его глазах неизвестной величиной. В этом-то и заключалась проблема. Дюван делил людей на союзников и врагов; судьба тех, кто по той или иной причине не попадал ни в одну из этих групп, была плачевна. С того дня, когда Риса сбежала с большинством его расплётов, Дюван отдавал приказ убивать всякого, кто вызывал у него хотя бы намёк на подозрение.

Вот почему Арджент не позволил себе праздновать окончательную победу, сидел тихо и не высовывался, пока тело Джаспера Т. Нельсона распродавалось ненасытным покупателям кусок за куском. Дюван так никогда и не узнал, что лот № 4833 не входил в число его расплётов.

Всё это случилось несколько месяцев назад. Сейчас Арджент прилежно служит хозяину, терпеливо ожидая, когда тот сдержит обещание и наделит своего верного слугу новым лицом. Целым лицом, которое заменило бы и изуродованную шрамами левую половину его физиономии, и биопластиковую маску, прикрывающую правую. Арджент даже не сомневается, что так и будет. Дюван Умаров может быть кем угодно, иногда настоящим чудовищем, но одно несомненно: он человек слова.

Бизнес идёт просто превосходно. Поскольку правительство Соединённых Штатов пошло на поводу у общества, страдающего от угрызений совести, и объявило мораторий на расплетение, спрос на органы во всех частях света вырос. Цены утроились. Дюван даже опасается, что не угонится за спросом. Если запрет на расплетение станет постоянным и распространится и на другие государства, то Дюван и бирманская Да-Зей будут единственными источниками качественных органов. Но Да-Зей не торгует мозговой тканью, а значит, Дюван получит существенное преимущество.

Да-Зей это знает и стремится выбить его из игры ещё настойчивее, чем раньше.

Поэтому Дюван вычистил из своих рядов всех, кому хотя бы чуть-чуть не доверял. Приходится поддерживать свою паранойю на должном уровне — принимая во внимание сложившуюся ситуацию, она может спасти ему жизнь.

Сегодня Дюван без конца прокручивает новостной видеосюжет, сидя в салоне «Леди Лукреции», самого большого в мире самолёта модели Антонов-225. Все удобства настоящего дома на высоте одиннадцать тысяч метров.

В салон входит его камердинер с кофейником.

— Скиннер, — обращается к нему Дюван, указывая на телевизор, — ты это видел?

На экране разворачивается эпизод из ток-шоу. Гости — не кто иные как «Коннор Ласситер» и Риса Уорд. Дюван замечает, что руки у Скиннера дрожат. Чашка на подносе выстукивает дробь, словно зубы морозной ночью. Причина ясна: Скиннер знает, что малейшее упоминание о Беглеце из Акрона и Рисе Уорд вызывает у хозяина приступ дикой ярости. Наверное, поэтому слуга и трясётся, ожидая громов и молний на свою голову. Но сегодня у Дювана нет причин впадать в бешенство.

— Это передавали сегодня утром, — объясняет он. — Смотри дальше!

Едва ведущий приступает к интервью, как гремят выстрелы. Грудь ведущего буквально взрывается; картинка бешено скачет. Опять выстрелы. Под вопли перепуганной публики охранники торопливо уводят гостей за кулисы.

Скиннер роняет кофейник. Бормоча бесконечные извинения, он тут же ныряет вниз — прибраться. Дюван не обращает внимания на беспорядок — Скиннер всё почистит и принесёт ещё кофе. Несмотря на неуклюжесть, слуга он всё-таки отменный.

— Похоже, Риса и этот самозванец остались невредимы, — произносит Дюван. — Но сомневаюсь, что они ещё когда-нибудь согласятся на интервью.

— А в-вы… — заикается Скиннер, — вы как-то к этому причастны?

При этом предположении Дювана разбирает смех:

— Ну разумеется нет! Я не держу на Рису зла только за то, что она от меня сбежала. А что до самозванца, он не стоит того, чтобы тратить на него время. К тому же своими действиями он способствовал моему бизнесу.

— Да, сэр, конечно, сэр.

Когда «Коннор Ласситер» некоторое время назад снова оказался в центре внимания публики, для Дювана было очевидно, что это самозванец. Он ведь лично проследил за его расплетением, так что там проколов быть не могло. Части тела Ласситера были проданы и разосланы покупателям. Правда, швейцарский банкир, купивший лицо, стал вдруг жаловаться, что его обжулили и всучили не ту физиономию, но Дюван-то знает, в чём дело. Швейцарец наверняка перепродал её американскому Движению Против Расплетения, которое приобрело вдобавок и голосовые связки Коннора. А после этого они запросто «сплели» своего самозванца с лицом и голосом Беглеца из Акрона. Татуировка акулы? Её подделать проще простого. Публику обмануть легко, но с Дюваном Умаровым этот номер не пройдёт.

В следующий раз «Леди Лукреция» приземляется в Канаде. Уединённый аэродром заливает потоками дождя. Сегодня к Дювану заявляются гости — из тех, которых делец вовсе не желает видеть в своей летающей крепости. Раз в год он встречается с сестрой, чтобы обсудить семейные дела. Сестра ноет и убеждает Дювана урезать затраты и увеличить выход товара. Он отказывается, ссылаясь на то, что высокое качество — это его фирменный знак. Сестра уезжает в раздражении, Дюван улетает в раздражении. И так каждый год. Ну что ж, обычное явление в семейном бизнесе.

— Вы будете выказывать ей такое же уважение, как мне, — наставляет Дюван свой персонал. — Неважно, заслуживает она его или нет.

Хотя он обращается ко всем, большинство слышало это раньше. Речь предназначена в основном для Арджента, который с представителями семейки Умаровых ещё не встречался.

Дюван смотрит в иллюминатор. От огромного лимузина к самолёту движутся несколько фигур. Интересно, кто сопровождает сестрицу сегодня? Её тюфяк-муж? Или адвокат? Визитёры укрываются от ливня под зонтами и поднятыми капюшонами — вот почему Дюван не может разглядеть их до того, как те поднимаются на борт. Если бы он увидел их заранее, то вообще не открыл бы люк.

Ардженту любопытно, Ардженту страшно, но самое сильное его чувство — раздражение, потому что теперь ему придётся обслуживать нескольких человек, а не одного только Дювана. В самолёте осталась лишь самая необходимая обслуга: пилоты, телохранитель, повар и Арджент. Хозяин называет последнего своим камердинером, но на самом деле тот и камердинер, и дворецкий, и официант — всё в одном. Если на какую-то работу не назначен специальный человек, значит, выполнять её придётся Ардженту. Он пашет и пашет от зари до зари, и что? Плата мизерная, а похвалы вообще не дождёшься. Однако он научился ценить и эту жизнь, и даже самого хозяина. Что ни говори, а всё лучше, чем сидеть на кассе в супермаркете.

Дюван полагается на него. Дома на него полагалась Грейси, но это же совсем другое дело! Арджент терпеть не мог заботиться о своей низкокортикальной сестрице. А вот работать на Дювана ему почему-то нравится. Интересно, где Грейси сейчас? Жива или Нельсон прикончил её? Коннор клялся и божился, что когда он видел её в последний раз, она была жива, но кто его знает… Лучше не думать о Грейси. Это ведь она от него сбежала, а не он от неё. Говорят: как постелешь, так и поспишь. Как бы она там ни постелила, она сделала это сама.

От люка вниз на лётное поле ведёт короткий трап. «Леди Лукреция» до того грузна, что от её брюха до бетона всего фута четыре. Охранники с зонтами торопливо провожают группу людей от лимузина до самолёта. Непогода усиливается. Пока буря не уляжется, взлететь наверняка не удастся. Ох, настроение у хозяина будет то ещё. Он ненавидит зря сидеть на земле.

Первой входит женщина. На ней нет плаща — от макушки до пят её укутывает роскошное манто, сработанное, по всей видимости, из меха какого-то исчезнувшего животного. Наверняка вид потому и исчез, что все особи пошли на это манто. Должно быть, это Дагмара, сестра Дювана.

— Где он? — требовательно спрашивает она. — Почему он нас не встречает? — Женщина обменивается несколькими словами по-чеченски с Булой, телохранителем Дювана.

Следующим входит парнишка лет шестнадцати. Племянник хозяина, Малик. Таких красавчиков обычно выбирают в короли бала. Там, дома, Арджент бы ему все шины попрокалывал. Пацан окидывает его взглядом и спрашивает:

— А ты ещё что за чёрт? И что у тебя с рожей?

Ему отвечает Дагмара:

— Это Скиннер. Не помнишь? Я же тебе рассказывала. Он продал половину своей физиономии орган-пирату за наркотики, и твой мягкосердечный дядя взял его к себе.

У Арджента внутри всё кипит, но он понимает, что показать этого нельзя. Версия, изложенная хозяйской сестрой, настолько далека от правды, что ему хочется заорать.

— Это он вам так сказал? — спрашивает он.

— Нет. — Дагмара пожимает плечами. — Но я умею читать между строк.

Арджент уже собирается отвести их наверх, как в люке показывается ещё одна фигура в дождевике с капюшоном. Фигура опускает капюшон, являя миру тёмное азиатское лицо. Не надо быть гением, чтобы догадаться — перед тобой бирманец.

Телохранитель Була хватается за пушку, но Дагмара становится между ними.

— Он наш гость. Я пригласила его.

— Вы приводить всякий сброд на «Леди Лукреция»? — Була по-прежнему держится за пистолет, не вынимая его, однако, из кобуры.

— Я не вооружён, — отвечает бирманец. — Я здесь, чтобы решать проблемы, а не создавать их.

Була некоторое время раздумывает, затем поворачивается к Ардженту:

— Закрой люк. — Он хватает бирманца за плечо. — А ты будешь ждать в одно место, пока мистер Умаров не решать, что из тебя сделать.

Хотя Арджент и понимает, что тут виноват плохой английский Булы, но всё равно сказано в точку. Ведь Дюван уже делал всякие интересные штуковины из убийц, подосланных к нему от Да-Зей. Может, и этому типу тоже предстоит жизнь в горшке?

Состязание кто кого переорёт начинается в тот же момент, когда Дюван узнаёт, что на борту находится агент Да-Зей. В этих обстоятельствах утончённое угощение — шампанское и канапе, которое таскает в салон Арджент — кажется чем-то неуместным. Не нужно знать чеченского, чтобы понять, о чём крик. Так и кажется, будто бурю внутри самолёта подстёгивают стихии, разгулявшиеся снаружи. Могучая турбулентность швыряет и кидает во все стороны огромную «Леди Лукрецию», набирающую высоту.

Разгорячившимся взрослым не до еды и питья. Зато Малик заглатывает шампанское и закуски, как удав.

— Ещё! — приказывает он. Арджент приносит очередной поднос с канапе, но решает вино щенку больше не давать. Так недолго и до беды.

Наконец, напряжение спадает, турбулентность переходит в редкие воздушные ямы, и Дюван просит Арджента принести закуски, потому что в салоне ничего не осталось, Малик слопал всё. До чего они там договорились, непонятно; ясно лишь одно: бирманца не выкинут через «Сайонару» — люк, специально предназначенный для выбрасывания за борт нежелательных пассажиров.

«Я ещё ни разу не воспользовался им, — как-то разоткровенничался Дюван, — но так приятно знать, что он у меня есть!»

Бирманец всё ещё сидит где-то под строгим надзором Булы. Дюван и его родня сменяют крики на милую болтовню. Похоже, чеченским они пользуются, только когда ругаются, потому что сейчас перешли на английский.

Арджент смешивает напитки и таскает еду из кухни. Он как та муха из пословицы, что сидит на стене и слышит всё, а на неё никто не обращает внимания. Старший сын хозяйской сестрицы учится в колледже. К её стыду, он избрал специальностью философию и чурается семейного бизнеса как огня. Дагмара развелась со своим никчёмным муженьком, а он, не будь дурак, при дележе потребовал себе их фамильный замок в Швейцарии. Малика выгнали из очередной частной школы за плохое поведение.

— Я не виноват! — оправдывается тот. — Это они все сволочи!

Обычно таким пацанам, как Малик, всё прощается за их красивые глазки, так что, решает Арджент, щенок, видно, не просто щенок, а самый поганый сукин сын.

И тут Дагмара спрашивает:

— А что это там за занавесом?

Дюван улыбается, словно давно ждал такого вопроса:

— Я купил его после твоего последнего визита. Произведение искусства, а по совместительству музыкальный инструмент.

Всеобщее любопытство разбужено.

— Скиннер! Покажи им.

И тогда Арджент отдёргивает занавес, за которым скрывается Orgão Orgânico. Восемьдесят восемь лиц парят над рядами клавиш.

— Это орган? — ахает Дагмара.

— Что-то вроде, — подтверждает хозяин. — Небесный хор ждёт своего дирижёра.

Дагмара подходит к органу. В отличие от Рисы, она не в ужасе. Она очарована.

— Можно мне поиграть?

— Сделай одолжение, — отвечает Дюван.

Она садится и ударяет по клавишам.

За всю свою жизнь на борту «Леди Лукреции» Арджент никогда не слышал звучания этого инструмента, за исключением того раза, когда Риса нажала одну клавишу и отозвался одинокий голос. Дагмара играет бурную, мощную пьесу, которая знакома даже Ардженту, хотя его познания в классической музыке равны его познаниям в квантовой физике.

— Токката и фуга ре-минор[24]! — говорит Дюван. — Отличный выбор.

Жуткие звуки заполняют пространство самолёта, поющие головы открывают и закрывают рты в такт ударам Дагмары по клавишам. Хоровое крещендо нарастает, и у Арджента кровь стынет в жилах. Похоже, даже Дювану не по себе.

А Малик вопит:

— Клёво!

— Играй сколько хочешь и когда захочешь, — говорит Дюван сестре. — Покупая его, я думал о тебе.

Невзирая на протесты Дагмары, Дюван держит подонка из Да-Зей взаперти большую часть дня. И сестра, и её протеже должны чётко усвоить, кто здесь хозяин. Это самолёт Дювана, это его бизнес; и если он снизойдёт до разговора с бирманцем, то исключительно на своих условиях.

Он решает выпустить пленника перед ужином.

— Накормлю его и послушаю, что он расскажет, — сообщает Дюван сестре. — А потом высажу из самолёта при первой же остановке.

— Это неприемлемо! — возражает Дагмара.

— Мне глубоко безразлично, что ты считаешь приемлемым, а что нет.

Дюван раздумывает: неужели все братья-сёстры на свете такие, как они с Дагмарой, или это характерная особенность их семейки? А может, это нездоровая особенность богачей — чем больше у семьи денег, тем больше её члены ненавидят друг друга? Особенно когда идёт игра за контроль над капиталом.

Була притаскивает бирманца. Тот, похоже, не обижается на подобное обращение. Даже наоборот — вид у него довольно весёлый, и это ещё больше раздражает Дювана.

Дагмара, организатор этого сомнительного саммита, знакомит собравшихся:

— Дюван, позволь тебе представить почтенного мистера Сонтхи из бирманской Да-Зей. Мистер Сонтхи, это мой брат, Дюван Умаров.

— Очень приятно, — произносит Сонтхи.

Дюван молча протягивает ему руку, но проделывает свой коронный номер со сменой ладони, отчего рукопожатие у Сонтхи выходит неловким. Этим приёмом Дюван пользуется, чтобы с самого начала выбить противника из колеи.

Стол на пять персон накрыт в большом салоне. Скиннер обслуживает ужинающих с ненавязчивой формальностью, которой его так основательно обучил хозяин.

— У меня в лагере тоже есть слуга, но у него руки не из того места растут, — говорит мистер Сонтхи и заливается смехом, но, кажется, его шутку не понимает никто, кроме него самого.

Дагмара пускается в рассказы о своих семейных неурядицах. Малик находит недостатки во всем, что видит. Дюван постепенно теряет остатки терпения.

Затем, когда Скиннер подаёт основное блюдо, Малик поворачивается к дяде, скорчив хорошо натренированную гримасу отвращения.

— А этому обязательно здесь торчать? Как гляну на его морду, так аппетит пропадает.

— Предпочитаешь сам себя обслуживать? — интересуется Дюван.

— Предпочитаю кого-нибудь с нормальным лицом.

— Малик, ты должен научиться толерантности, — упрекает Дагмара. — Вот из-за таких выпадов его вечно выгоняют из школ. Не хочешь рассказать дяде, почему тебя выкинули из «Эксельсиор Академи»?

Малик впивается зубами в булочку.

— У учителя математики была мерзкая чихуахуа. Я её расплёл.

Сонтхи ржёт.

— Она мне надоела, вечно тявкала, — продолжает Малик. — Нечего было притаскивать в кампус такую брехливую сучку!

И тут откуда-то сзади раздаётся голос, который никто не ожидал услышать.

— Ты не расплёл её. Ты её убил, — говорит Скиннер, из незаметного слуги внезапно становясь центром всеобщего внимания.

— Что такое? — вскидывается Дагмара.

— Я не ослышался — ты только что обратился ко мне? — произносит Малик.

Дагмара поворачивается к брату:

— И это твой вышколенный лакей? Заговаривает с гостями, когда его не спрашивают?!

Дюван вздыхает. Он уже по горло сыт этими драмами за обеденным столом.

— Проси прощения у моего племянника, Скиннер.

Тот упрямо стоит, не двигаясь и ни на кого не глядя.

— Я сказал, проси прощения! — повторяет Дюван более напористо.

— Извиняюсь, — наконец выдавливает Скиннер.

Чтобы не нагнетать обстановку, Дюван решает убрать лакея с глаз долой:

— Можешь идти. Вместо тебя будет прислуживать Була.

Телохранитель выходит из угла, а Скиннер удаляется в свою каморку в хвосте самолёта.

— Надеюсь, ты это так не оставишь, — говорит Дагмара. Дюван соглашается, но не уточняет, что именно он так не оставит.

Ужин продолжается в тяжёлом молчании. После десерта Малик встаёт и уходит, не сказав даже «до свидания». Как только он исчезает, Дюван переходит прямиком к делу:

— Мистер Сонтхи, ради чего вы на сей раз вторглись в мою семью?

Неловкая пауза. Затем отвечает Дагмара:

— Он с предложением от Да-Зей. Полагаю, тебе следует его выслушать.

Дюван не торопясь натирает край чашки с эспрессо лимонной корочкой…

— Я слушаю.

Сонтхи наклоняется вперёд.

— Эта война между нами никому не выгодна, — начинает он. — Хорошо бы объединить наши ресурсы, и тогда мы получим гораздо больше прибыли для всех нас.

Дюван знает абсолютно точно, к чему тот клонит.

— Вы хотите заполучить ИКАР.

— Ни для кого не секрет, что ваша машина может произвести полное расплетение за четверть часа. С такой технологией мы могли бы уменьшить размеры наших заготовительных лагерей и одновременно увеличить выход товара. Взамен мы готовы выплачивать вам щедрый процент от наших прибылей.

— Иными словами, вы предлагаете перекупить мой бизнес.

— Подумай, Дюван, — советует Дагмара. — Конец атакам со стороны Да-Зей, конец страху за свою жизнь, а денег больше, чем мы зарабатываем сейчас.

Дюван делает маленький глоток эспрессо.

— Я не отдам свой бизнес такой кровавой, варварской организации, как бирманская Да-Зей. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

И тут наконец Дагмара раскрывает карты.

— Ты забыл, дорогой братец, что твои наземные операции контролирую я. Без моей дистрибьюторской сети тебе не продать ни одного органа.

— Ты угрожаешь мне, Дагмара?

— Я только взываю к твоему здравому смыслу!

Дюван поворачивается к Сонтхи. Его решение непоколебимо. Но, по правде, оно было принято ещё до этого разговора.

— Когда мы приземлимся на Камчатке, вы покинете мой самолёт, мистер Сонтхи. Не сомневаюсь — вы сумеете добраться домой. А теперь прошу прощения.

После чего Дюван встаёт и удаляется, не желая больше ни секунды находиться в обществе этих людей.

Крохотная кабинка слишком мала — развернуться негде, и всё же Арджент не может усидеть на месте и мечется туда-сюда. У Дювана частенько гостят орган-пираты и наёмные убийцы, но ещё никто не был так противен Ардженту, как этот Малик. Возможно, потому, что другие делают свою работу ради денег, а не ради забавы. Как всегда говорит Дюван, это всего лишь бизнес, и неважно, насколько он мерзок, — наибольшее удовольствие всё-таки приносит барыш, а не способы его получения. Конечно, на чёрном рынке полным-полно социопатов, но Малик, похоже, особый случай.

А Дюван заставил Арджента перед ним извиняться!

Капля самоуважения, которая ещё оставалась у его камердинера, теперь почти испарилась.

В дверь стучат. Наверно, хозяин припёрся читать ему наставления, мол, знай свое место, и всё такое.

Но нет. Это Малик. Помяни чёрта, и он тут как тут.

— Клёвый чуланчик! — говорит гость. — Войти можно?

Если его не впустить, Ардженту достанется ещё больше.

— Я ведь уже извинился, — говорит он. — Чего тебе ещё от меня надо?

— Хочу дать тебе шанс искупить вину. — Малик входит, так что у Ардженту ничего не остаётся, как смириться с вторжением. — Скоро здесь произойдут большие перемены. Либо ты к ним подключишься, либо они раскатают тебя в лепёшку.

— Перемены наступят только тогда, когда об этом объявит мистер Умаров.

Малик пропускает его реплику мимо ушей.

— А покажи-ка мне дядин заготовитель, — говорит он.

Этого Арджент не ожидал.

— Я… мне… у меня нет туда доступа.

— Но ты же наверняка можешь туда пролезть, а? Я хочу увидеть ИКАР. Хочу увидеть, как она работает.

— Говорю же тебе — не могу!

Внезапно Малик поднимает руку и хватается за биобандаж, покрывающий отсутствующую половину лица Арджента.

— А вот сейчас как рвану!

Страшней этой угрозы ничего нельзя придумать, потому что биобандаж — не просто маска. Он врастает в ткани, чтобы защитить рану. Если его сорвать, боль будет адская.

Арджент пока ещё не растерял боевые навыки. Он мог бы применить свой знаменитый удушающий захват, перекрыть Малику дыхалку и вырубить его. Если подержать достаточно долго, мозг щенка получит необратимую травму. Возможно, это как раз то, что пошло бы ему на пользу. Размечтался, думает Арджент. Мерзавцу просто заменят повреждённые части мозга, вот и всё. С другой стороны, наверняка эти части окажутся лучше, чем те, с которыми Малик родился.

Шанса узнать это Ардженту не представляется, потому что к двери подходит Дагмара.

— Не помешаю?

Малик убирает руку от лица Арджента.

— Мы тут всего лишь дружески беседуем, — произносит он и удаляется, предоставив матери вести дальнейшие дела.

— У меня к тебе предложение, Скиннер, — объявляет та. — Слушай внимательно, потому что я собираюсь сделать тебя очень богатым человеком…

Сразу же после ухода Дагмары Арджент отправляется к Дювану, заранее убедившись, что его никто не видит. Он торопливо стучит в дверь. Дюван открывает.

— Полагаю, что дело важное, иначе ты бы меня не побеспокоил.

— Очень важное, сэр.

Арджент вынимает пузырёк, вручённый ему Дагмарой.

— Она сказала, что заплатит мне миллион долларов, если я подолью это в ваш утренний эспрессо.

Дюван, похоже, не удивлён, скорее, разочарован.

— Ты же понимаешь, что она не дала бы тебе ни гроша. А скорее всего убила бы тебя, и все дела.

— И наверняка поручила бы это Малику, — предполагает Арджент. Хозяин не возражает.

Дюван открывает пузырёк, нюхает, на мгновение задумывается, потом затыкает пробку и возвращает пузырёк Ардженту.

— Сделай то, что она просит.

— Вы… вы хотите, чтобы я вас отравил?!

— Конечно нет. Но не стану возражать, если ты выльешь его содержимое в чужую чашку. В чью — решай сам. Я доверяю твоему выбору.

Дюван доверяет его выбору? Да ещё в таком важном деле? Вот это сюрприз так сюрприз!

— Вы просите меня стать вашим наёмным убийцей.

— На Востоке для таких людей есть особое название — ниндзя. Многие из них служат своим хозяевам личными помощниками. Это уже не просто камердинер. Это повышение по службе. Готов ли ты к нему, Арджент?

Дюван впервые называет его Арджентом, а не Скиннером.

— Да, готов, — отвечает Арджент. — И вам не надо платить мне миллион долларов, сэр.

— Может, и заплачу, — говорит Дюван. И добавляет: — В своё время. Да, в своё время.

Да, самолёт просто великолепен, а его, Малика, перспективы на будущее ещё лучше. Братец-философ наотрез отказался принимать участие в фамильном бизнесе, а значит, Малик становится первым в ряду наследников. Мать знает: Малик — самое сильное звено в их семье. Вот почему она хочет заключить союз с бирманцами.

«Если мы правильно разыграем наши карты, то в один прекрасный день ты станешь во главе Да-Зей», — сказала она сыну. Союз с ними — не капитуляция, а инфильтрация, и эти бирманские остолопы слишком глупы, чтобы догадаться!

А до того времени он удовольствуется «Леди Лукрецией» и её летающим заготовительным лагерем. Став здесь хозяином, он заведёт свои порядки. Подберёт себе отличную команду. И первым делом прикажет вышвырнуть этого половиннорожего урода через «Сайонару».

Вот о чём раздумывает Малик, когда к нему наведывается дядя.

— Скиннер доложил мне, что тебе хочется увидеть ИКАР в действии, — произносит дядя Дюван.

Малик осторожен.

— Он так сказал?

— Да. У него нет туда доступа, поэтому он и попросил меня. Буду счастлив оказать тебе эту услугу.

Малик выпрямляется в кресле, не в силах скрыть свою радость.

— Спасибо, дядя Дюван!

— Не стоит благодарности. Но прежде чем мы отправимся в заготовительный барабан, тебе надо надеть вот это.

Он протягивает Малику комбинезон, по фасону напоминающий нижнее бельё, только тяжелее. Малик осматривает одёжину. Сделана из металла. Изумительно тонкая кольчуга.

— А зачем?

— Для твоей безопасности, зачем ещё.

Малик быстро натягивает комбинезон и следует за дядей в хвост самолёта, где расположена автоматическая капсула.

— А я увижу расплетение?

— Конечно! — весело заверяет дядя. — Думаю, эта экскурсия будет для тебя чрезвычайно полезна и познавательна.

На рассвете «Леди Лукреция» приземляется на Камчатке. Из самолёта выгружают несколько сот стазис-контейнеров — результат проведённых в полёте двенадцати расплетений. И только один маленький контейнер не продали на аукционе. Этот ящичек Дюван уносит в свои личные покои — там он будет сохраннее.

Хотя на аэродром доставили партию новых расплётов — как раз столько, чтобы заполнить все пустые ячейки в барабане — Дюван не берёт никого.

— В следующий раз, — обещает он озадаченным поставщикам. — Заплатите орган-пиратам, что им там причитается, а в следующий раз я заберу всех.

Сонтхи он с самолёта не отпускает. Сестре Дюван объясняет, что хорошо подумал и не против обсудить предложение Да-Зей. «Леди Лукрецию» заправляют, и через полчаса она снова взмывает в воздух.

Но тотчас после набора крейсерской высоты Дюван отмечает несколько крайне неприятных сигналов. Повар не смотрит ему в глаза, Була таинственным образом куда-то запропал, а в иллюминаторы левого борта виден великолепный рассвет. Значит, они летят на юг вместо запада, как было бы правильно согласно традиционному маршруту Дювана. Не нужен компас, чтобы понять: они направляются в Бирму. Его пилоты работают теперь на Да-Зей.

За завтраком Дюван, однако, и виду не подаёт, пряча свои карты. Даже Скиннер, как заправский игрок в покер, напустил на себя непроницаемый вид, хотя и кивает незаметно хозяину: мы, мол, одна команда.

Малик опаздывает к столу, но этим никто не обеспокоен.

— Пошли-ка за ним Скиннера, — говорит брату Дагмара. — Яйца «бенедикт» — его любимое блюдо.

— Придёт, куда он денется, — отвечает Дюван.

Скиннер приносит утренний эспрессо, и тогда Дюван поворачивается к Сонтхи:

— А теперь обсудим условия нашего договора.

Оба — и Дагмара, и Сонтхи — с интересом наблюдают, как Дюван натирает лимонной корочкой край своей чашки.

— Условия? — переспрашивает Сонтхи. — А всё уже обсуждено. Вам остаётся только принять их.

Он отпивает из своей чашки. Дагмара — из своей.

— Ну, тогда нам действительно нечего больше обсуждать, не правда ли? — отвечает Дюван и подносит к губам чашку.

Он наливает сок. Уносит тарелки. Смотрит и слушает, и всё это время сердце его колотится так, что едва не выскакивает из груди. Неужели он перепутал чашки? Арджент не доверяет собственной памяти. Тоже ещё нашёл время для сомнений в себе!

Дюван отпил из своей чашки. Как и двое других. Какой силы яд? Сколько нужно проглотить, чтобы он подействовал? Ну какой из Арджента ниндзя, если он не разбирается в методах убийства?!

Но ожидание оказывается недолгим. Сонтхи начинает давиться, пускать пузыри, а потом с глухим стуком падает мордой на стол. Глаза его остаются открытыми. Мёртв.

Дагмара ахает и пронзает Арджента обвиняющим взглядом:

— Кретин! Ты что натворил?!

— Именно то, на что я и рассчитывал, — произносит Дюван. — Молодец, Скиннер.

— Ты хотя бы представляешь себе, что сделает Да-Зей, когда узнает, о смерти Сонтхи?

— А это, — отвечает Дюван, — уже не твоя забота. — Он вынимает пистолет и стреляет.

Транк-пуля попадает Дагмаре прямо в грудь. Она бормочет что-то по-чеченски — скорее всего, какое-то ругательство — а потом её голова запрокидывается назад, вместо того чтобы упасть вперёд.

— Я весь самолёт обыскал, — говорит Арджент, убедившись, что Дагмара отключилась. — Булы нигде нет. Наверно, укокошили во время стоянки.

— Или выбросили через «Сайонару». — Дюван качает головой. — Бедный Була, он заслуживал лучшей участи.

— Что ещё я должен сделать? — осведомляется Арджент.

Хозяин улыбается.

— Ты выполнишь любое моё распоряжение, правда, Арджент? Такая верность — редкое явление в наши дни.

Пойдёт ли он на всё ради Дювана? Вот в чём вопрос. Этот человек отрезал у него здоровую половину лица и отдал Нельсону, а затем закабалил его, пообещав новое лицо взамен за верную службу. Ответ… Ответ — да. Он сделает всё, чего бы ни захотел Дюван. Интересно, раздумывает Арджент, кто я после этого — забитая жертва или благородный человек?

Дюван откидывается на спинку кресла, как будто ничто в мире его не волнует.

— Пойди скажи повару, чтобы приготовил на обед баранину. Это займёт его на некоторое время. И раз уж ты будешь на кухне — принеси мне ещё одну чашечку эспрессо.

Первое, что она видит, проснувшись, — море бездушных лиц. Несколько мгновений Дагмара думает, что это сон, но вскоре соображает, где находится. Она сидит перед Orgão Orgânico. Голова её все ещё слегка в тумане, однако женщина помнит, что произошло.

Одно мужское лицо слева застыло с разинутым ртом, из которого звучит глубокое басовое «а-а-а-а-а-а-а». Чей-то палец нажимает на самое низкое си-бемоль. Проследив глазами от пальца вверх, Дагмара обнаруживает сидящего рядом братца.

— Прекрати, — слабым голосом говорит она. Вой расплёта отдаётся вибрацией в её раскалывающейся голове.

— Боюсь, это будет большой ошибкой, — возражает Дюван, а потом убирает палец. В то же мгновение самолёт начинает терять высоту.

Дюван вновь жмёт на клавишу. Снова раздаётся басовое завывание. Самолёт выравнивается.

— Видишь? Устанавливая орган, я приказал подключить его к контуру автопилота — вдруг пригодится в один прекрасный день. Стоит только переключить рубильник, и контроль передаётся сюда. Я так и поступил. Теперь до тех пор, пока Orgão Orgânico играет, работает и автопилот.

— Автопилот… — мямлит Дагмара, пытаясь восстановить ясность затуманенного транком ума.

— Да. Видишь ли, мне пришлось убрать обоих лётчиков. Они оказались предателями. Повар тоже. Жаль. Вряд ли я найду второго такого талантливого кулинара.

Дагмара испускает стон. Ну что за бардак! Умеет же её братец подгадить всем, включая самого себя! И тут ей в голову приходит мысль, от которой Дагмаре становится плохо.

— Малик… Где Малик? Где мой сын?!

— Его нет на борту. Мы оставили его на Камчатке.

— Одного?!

— Нет, конечно нет. Он в отличной компании твоих партнёров-дистрибьюторов. Думаю, тебе будет приятно узнать, что его органы принесли нам триста тысяч долларов.

У Дагмары отваливается нижняя челюсть. Он шутит! Конечно, он шутит. Не может же он расплести собственного племянника. На такое способен только истинный монстр!

— Я бы не прочь поболтать с тобой ещё немного, Дагмара, но, боюсь, наше время истекло, — продолжает Дюван. — Мы только что вошли в воздушное пространство Китая на высоте примерно 2 300 метров. «Леди Лукреция» летит теперь не в Бирму, а на запад. Само собой, при такой низкой высоте стоит нам только достичь гористых районов Китая — и дорога станет весьма ухабистой. Но не беспокойся, автопилот не даст самолёту врезаться в какую-нибудь гору.

Дагмара пытается понять, о чём толкует её братец. Китайские горы… 2 300 метров, автопилот… И Малик… Всего этого не может быть! Галлюцинация, наведённая транком. Пожалуйста, пусть это будет наваждение. Пожалуйста…

— Я покидаю тебя, дражайшая сестра. Как говорится, «сайонара». Видишь ли, на борту всего два парашюта. Один для меня, другой для моего камердинера.

— Подожди, ты что… оставишь меня здесь?

— Я оставляю тебя с моим самым ценным приобретением — с Orgão Orgânico. Пока ты играешь, самолёт будет лететь как положено. По крайней мере, пока не кончится горючее. Но баки у «Леди Лукреции» объёмистые, хватит часов на двадцать, а может, и дольше.

И Дюван убирает палец с клавиши. Лицо перестаёт завывать и закрывает рот. Самолёт идёт вниз.

— Ты бы лучше начала играть, Дагмара.

В панике та бросается играть свою коронную пьесу, ту самую, которую исполняла, только что прибыв на самолёт — «Токкату и фугу ре-минор» Баха. И вновь звучит хор бестелесных голосов…

— Прекрасно! — одобряет Дюван, направляясь к выходу. — Играй, Дагмара. Играй!

— Дюван! — кричит она. — ДЮВАН!

Но он уже исчез.

Она играет, играет, играет, покупая себе бесценные секунды, минуты, часы, пока не остаётся ничего, кроме бездушных голосов и дыма.

Когда тебя выбрасывает из «Сайонары», ощущения примерно такие же, как если бы тобой выстрелили из зенитки в ледяное небо. Арджент, кувыркаясь, летит к земле. Его опыт прыжков с парашютом равен нулю. Счастье ещё, что он в панике не забыл дёрнуть шнур, открывающий парашют. Наконец он приземляется на заснеженный склон холма и, пару раз перекувырнувшись, останавливается. Несколькими секундами позже в двадцати ярдах от него приземляется Дюван — с полным самообладанием и на обе ноги. Он отцепляет парашют и спешит к Ардженту, чтобы помочь тому выпутаться из строп.

— Да-а, это было весело! — замечает Дюван.

— Ага, как же, — ворчит Арджент, слишком взвинченный, чтобы соблюдать субординацию. — Я чуть концы не отдал. Просто потеха.

Дюван издаёт лёгкий смешок.

— Ну и что теперь? — интересуется Арджент.

— У меня есть друзья в Китае, я уже поставил их в известность о случившемся. Они запеленгуют наше сигнальное устройство. Ждать долго не придётся.

Похоже, у хозяина друзья повсюду. Кроме, может быть, Юго-Восточной Азии.

И тут Дюван достаёт что-то из своего рюкзака и протягивает Ардженту. Это единственная вещь, которую он унёс с падающего самолёта — стазис-контейнер размером с коробочку для завтрака.

— Что… что там, внутри? — лепечет Арджент.

Дюван вздыхает.

— Единственная часть Малика, которую я не продал. По сути, лучшее, что в нём было.

Арджент не осмеливается открыть ящик. Он и так знает, что там.

— И оно… для меня? — Он едва осмеливается верить происходящему.

— Изящное решение, не находишь? Во-первых, я выполняю данное тебе обещание, а во-вторых, могу ещё разок полюбоваться смазливой мордашкой моего племянника и при этом не страдать от компании остальных его частей.

Арджент прижимает к себе контейнер. Он исполнен ужаса, он исполнен благодарности, он проклят, он благословлён… Как может в одном человеке уживаться столько противоречивых эмоций? Он решает придерживаться позитивной стороны, потому что иначе просто сойдёт с ума.

— Убеждён — Малику состояние разделения на пользу, — продолжает Дюван. — Такая жизнь намного лучше, чем дорожка, по которой он катился.

Он обещает Ардженту по прибытии в Пекин организовать операцию, чтобы наложить ему новое лицо.

— И тогда ты будешь свободен, Арджент. Я отвезу тебя в любое место по твоему выбору.

Арджент смотрит Дювану прямо в глаза — на такое он никогда не отваживался раньше.

— А если я не хочу уходить? Если я хочу и дальше работать на вас?

— Тогда я стану платить тебе жалование, достойное твоей верности. — Дюван смотрит вверх на конденсационный след «Леди Лукреции», уже начинающий рваться под бурными высотными ветрами. — Когда самолёт упадёт, все решат, что мы погибли. Я намерен воспользоваться ситуацией. Бизнес брошу, уйду на покой. Разумеется, камердинер мне всегда пригодится.

Они садятся и ждут «друзей» Дювана — наверняка те прибудут на вертолёте. Арджент раздумывает о своей новой, прекрасной жизни.

— А куда мы отправимся? Где будем жить? — интересуется он.

— Что ж, — говорит Дюван, — раз мы покойники, значит, нужно будет постоянно соблюдать анонимность.

Он делает вид, будто размышляет над проблемой, но очевидно, что план у него готов давным-давно.

— Знаешь, при всём моём богатстве у меня никогда не было яхты. Давно уже мечтаю купить и поплавать по Средиземному морю. Разумеется, будем заходить только в маленькие, неприметные порты…

— Отлично, — кивает Арджент. Идея ему очень нравится.

И то сказать, какова вероятность того, что в Средиземном море они напорются на кого-нибудь знакомого?