Корпус крейсера мерно сотрясался от одновременных залпов множества орудий. Где-то там, далеко внизу, сейчас творился настоящий ад, в котором каждую секунду сгорали тысячи и десятки тысяч жизней. Такая большая цифра получалась потому, что вместе с крейсером нашего батальона по наземным целям работало еще почти полторы сотни крейсеров третьего, четвертого и нашего, седьмого, гвардейских корпусов. Так что десантные силы остатков шести экспедиционных флотов К’Соргов, стянутые на Тамолею Цируту, после того, как их выбили со всех остальных планет, заселенных только или преимущественно людьми, в настоящий момент чувствовали себя куском мяса в мясорубке. Ибо прицельно-навигационное оборудование гвардейских крейсеров даже с тех высот, где они находились, способно было не только различить каждую отдельную травинку на поверхности планеты, но и засечь любой источник энергии размером с батарейку для пальчикового фонарика на глубине сотни метров под поверхностью. Так что К’Соргам сейчас приходилось очень туго. Но они не собирались сдаваться. Тем более что часть их позиций оказалась очень хорошо прикрыта от нашего огня. Причем самой лучшей из всех имеющихся броней – заложниками. А это означало, что примерно через пятнадцать минут обстрел прекратится, и монады нашего батальона устремятся вниз, на поверхность. Вследствие чего у К’Соргов появится шанс устроить нам ничуть не меньший ад.

Тамолея Цирута была независимым окраинным миром, еще не так давно являющимся значимым членом Содружества Свободных Миров – мелкого недоразумения, включавшего в себя четыре системы и пять обитаемых планет. Впрочем, таковых здесь, на окраинах человеческого ареала расселения было большинство. Причем все они, поголовно, носили столь же претенциозные и помпезные названия. И так бы и пребывать ей в безвестности и далее, но… именно ее К’Сорги выбрали в качестве и первого объекта атаки, и планеты, на которой они решили устроить свою передовую базу. Именно поэтому, когда эти Неразумные (несмотря на то, что в каталоге-классификаторе они относились к разделу «разумные виды»), получив по зубам от Империи, покатились обратно, остатки шести экспедиционных флотов, которые были выбиты с других захваченных планет, но не уничтожены полностью, оказались стянуты на Тамолею Цируту. Эту планету оккупанты удерживали дольше всего и потому сумели укрепить ее лучше любой другой.

Это было мое первое боевое десантирование. Я вообще только семь месяцев назад стал полноправным гвардейцем, перейдя из кандидатов в собственно Гвардию, то есть в ее штатный состав. И, в связи с этим, у меня, естественно, родился тщательно лелеемый план взять месяца два отпуска, во время которых в удовольствие попутешествовать. Оклад гвардейцам был положен не очень большой, зато все наши перемещения император оплачивал из своего кармана. Так что много путешествовать было в традициях Гвардии. Но… не срослось. Потому что именно в тот день, когда я подал рапорт на отпуск, К’Сорги решили снова, так сказать, пощупать человечество за вымя. И в этот раз подготовились к данному мероприятию куда лучше, чем в прошлый. Потому что сейчас в человеческий космос вторглось сразу одиннадцать экспедиционных флотов. Причем атаковали они отнюдь не Империю, а окраинные образования (язык не поворачивается назвать их государствами), большинство из которых включало в себя всего по одной планете, а самое большое – Народная демократическая республика Миры свободы – всего восемь. Так что уже через полгода К’Сорги захватили двадцать семь миров, населенных преимущественно людьми (преимущественно, потому что население окраинных миров – такая солянка). Впрочем, это было вполне объяснимо. По уровню технологического развития К’Сорги относились к поколению 7А, то есть опережали окраинные миры ареала расселения человечества как минимум на одно, а кое-какие и на пару поколений, а десантный наряд стандартного экспедиционного флота этой расы насчитывал более двадцати миллионов особей. При этом территориальные силы обороны большинства окраинных планет не превышали миллиона человек, и вооружены они были соответственно уровню технологического развития той планеты, которую они обороняли. Ах да, было еще и так называемое ополчение – охотники, трапперы, поселенцы дальних кордонов, да и просто горожане, любящие пострелять, объединенные в стрелковые клубы и владеющие теми или иными стрелковыми комплексами – от древнейших пороховых до вполне себе современных импульсных или гравиконцентратных. Короче, «свободные люди, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свою свободу»…

Я вообще поражаюсь, насколько в обществах, которыми управляют и манипулируют с помощью «демократического» пула управленческих технологий, модно использовать прилагательное «свободный». Нет, «народный» или «демократический» используется тоже весьма широко, но «свободный» – это просто какой-то фетиш. Чуть ли не треть очень жестко управляемых олигархией приграничных лимитрофов имеет в своем названии слово «свободный». Содружество Свободных Миров, Народная демократическая республика Миры свободы, Свободная демократическая республика Обол, Союз свободных граждан планеты Квея – перечислять замучаешься!..

Так вот, были еще и ополченцы. На разных планетах их число составляло от одного до семи процентов населения, что для Тамолеи Цируты составляло, например, около двух с половиной миллионов человек. Их уничтожили практически молниеносно. Ну да, боевой особи К’Соргов в полном оснащении, включенной в полноценную командную сеть, даже тысяча-другая подобных, с позволения сказать, «бойцов», облаченных в гражданский «камуфляж» и оснащенных примитивными ручными комплексами, была только смазкой для жвал. Так что первое время вторжение К’Соргов напоминало парадный марш.

Кто знает, возможно, остановись К’Сорги на окраинах – им удалось бы какое-то время повластвовать на этих планетах. Вряд ли большое. Несмотря на принцип Империи защищать только своих, совершенно ясно, что оставлять под властью враждебной человечеству расы столько заселенных людьми планет, предоставляя этой расе практически неограниченные возможности по изучению противника – его физиологии, соционики, типа и особенностей мышления и так далее, равнозначно пилению сука, на котором сидишь. Так что император точно нашел бы причину, чтобы вышвырнуть К’Соргов обратно. Но какое-то время у них было бы. Однако после того как им удалось так легко захватить почти три десятка заселенных людьми планет, К’Сорги почувствовали себя круче вареных яиц. И очередной раз совершили свою самую большую ошибку – атаковали планеты Империи.

«До выброса четыре минуты!» – негромко раздалось из динамиков. Я покосился на соседей. Все пока сидели с открытыми забралами и деактивированными латами. На сей раз доставку нас на планету должны были осуществлять десантные челноки, которые, после сброса бойцов, брали на себя роль артиллерийских платформ поддержки, так что активировать боевые латы пока смысла не было. Незачем зря гробить ресурс… Прямо напротив меня, подремывая, привалился к борту Кра Эмерли, великий актер, комик, по слухам получивший за последнюю роль около восьмидесяти миллионов. Рядом с ним сосредоточенно рылся в ГИ-сети сеньор Эклауилио Веласкес, председатель Совета директоров и основной владелец «Веласкес системас индастриалес», входящей в первую двадцатку крупнейших корпораций Империи. Он торчал в сети каждую свободную минуту, утверждая, что его время стоит слишком дорого, чтобы тратить его на пустяки. Когда я впервые узнал кто он такой, то пару суток ходил под впечатлением. Нет, всем известно, что гвардейцы – элита империи, но на кой черт идти в рядовые гвардейцы человеку, стоящему более пятисот миллиардов?! Впрочем, когда я собрался с духом и спросил его об этом, Веласкес на пять минут вынырнул из сети и усмехнулся:

– Не понимаешь?

– Нет, – совершенно искренне мотнул я головой.

– Все очень просто, – спокойно пояснил один из самых богатых людей человечества. – Для того чтобы стать командиром гвардии, надо посвятить ей жизнь. А я слишком люблю то дело, которым занимаюсь, чтобы уделять чему-то еще большую часть своего времени. Поэтому я был и буду рядовым гвардейцем.

Он замолчал и окинул мою еще более озадаченную физиономию насмешливым взглядом. Озадаченную, потому что после его слов мне стало еще более непонятно, что он вообще делает в гвардии. Если ему так нравится заниматься бизнесом – занимался бы им. Ну вот никогда не поверю, что человеку с таким уровнем доходов и связей требовался еще и официальный статус гвардейца. У него и так до хрена влияния. Или я чего-то не понимаю?.. Как выяснилось – да, не понимаю.

– А в гвардии я потому, что считаю: я достоин быть элитой элит. Но это невозможно, если не служишь. И дело тут не только в том, что так устроено в Империи, где именно гвардейцы не только считаются, но и по-настоящему являются элитой элит. Это всего лишь констатация реальности. Реальность же состоит в том, что любая другая элита – великие артисты, гениальные инженеры, уникальные программисты, талантливейшие финансисты, спортсмены, промышленники и так далее, могут быть наняты. Причем откуда угодно – из другого народа, с соседней планеты, из чужой страны. Но элита высшей категории, то есть элита элит или знать, – может быть только создана, воспитана, выращена внутри самого государства. И создана она может быть только через служение. Поэтому я здесь.

– А… если вас убьют?

– Тебя, кандидат, – снова усмехнулся Эклауилио. – Тебя. Ты уже оттрубил в нашей монаде больше года (этот разговор состоялся почти полтора года назад). И, как мне кажется, имеешь все шансы стать полноправным гвардейцем. Так что пора перейти на «ты». Что же касается твоего вопроса… – он задумался. – Ну, во-первых, убить гвардейца очень и очень непросто. А, во-вторых – за все надо платить. В том числе и за принадлежность к элите элит. То, что достается бесплатно – иллюзорно, и даже не заметишь, как оно утечет сквозь пальцы. Вот, например, ты интересовался тем, сколько людей, ставших миллионерами в результате выигрыша в лотерею, осталось таковыми спустя хотя бы пять лет после выигрыша?

– Нет, – мотнул я головой.

– Ноль, – жестко усмехнувшись, ответил сеньор Веласкес[1]. А затем продолжил: – К тому же, опасность погибнуть – тоже фильтр. И эта опасность отпугнет от гвардии себялюбивых, циничных, жадных и малодушных. Империи нужна здоровая элита. А то, что при этом погибнет какая-то часть стойких, честных и талантливых – куда меньшее зло для Империи, чем элита элит, состоящая из этих самых себялюбивых, циничных, жадных и малодушных. Что же касается конкретно меня… – он на мгновение замолчал, качнул головой, и закончил, как припечатал: – Я – имперец. И если моя гибель поможет Империи продлить свое существование хотя бы на год – так тому и быть. Империя – главное наследство, которое я могу и должен передать моим детям. А «Веласкес системас индастриалес» – это так… семейная скобяная лавка.

Он погиб там, на Тамолее Цируте. Как и Кра Эмерли, и Жардин Семеркин, талантливый биолог, открывший целый подкласс двоякодышащих растений, и Микола Жовтний, чрезвычайно одаренный кутюрье, только за четыре месяца до десанта на Тамолею возглавивший модный дом «Плесси», один из трех крупнейших модных домов Империи, и кандидат в Гвардию Герхард Циммерман, на тот момент просто весьма одаренный инженер, только полгода назад с отличием окончивший Цюрихскую высшую техническую школу. Кем он мог бы стать? Кто его знает… Но уж точно не унылой серой посредственностью. Но он так же заплатил своей жизнью за то, чтобы в Империи по-прежнему была здоровая элита… И вообще седьмой гвардейский корпус понес на Тамалее Цируте самые большие потери за всю свою историю. Но именно на этой планете были перемолоты остатки сил вторжения К’Соргов. Так что за следующие одиннадцать месяцев объединенные вооруженные силы Империи сумели продвинуться до их планеты-столицы…

Я открыл глаза и несколько мгновений прислушивался. В землянке стояла полная тишина, нарушаемая только легким сопением Нечипоренко, прикорнувшего в углу, рядом с телефонным аппаратом. Он спокойно дрых, не опасаясь случайно пропустить звонок, потому что хитрый хохол умудрился примотать телефонную трубку к своей голове медицинским бинтом. Я несколько мгновений полежал, пытаясь понять, что же меня разбудило. Причем основательно, сон как рукой сняло. Но так и не понял. Поэтому я откинул шинель, которой укрывался, сел, засунул руку под нары, нащупал там сапоги с намотанными вокруг голенищ портянками и принялся тихо обуваться. Раз уж все равно не спится – стоит выйти на воздух, подышать, послушать…

Выбравшись из землянки, я некоторое время постоял, прислушиваясь и осматриваясь по сторонам, а затем вздохнул и, прикрыв глаза, попытался напрячь все органы чувств и… ну… не совсем органы. Пару мгновений ничего не происходило, а затем… я широко раскрыл глаза, усмехнулся и, развернувшись, снова нырнул в землянку.

– Нечипоренко!

– Ась! – рядовой испуганно вздрогнул и заморгал сонными глазами. – Товарищ капитан, я тут трохи…

Я оборвал его испуганное бормотание коротким жестом.

– Вот что – давай, буди всех командиров. Пусть поднимают личный состав и организуют завтрак. А сами, как поедят, – ко мне. Минут через сорок-пятьдесят. А я пока сбегаю в штаб корпуса.

– Так точно, товарищ капитан, – обрадованный тем, что не получил вполне заслуженный нагоняй (а как вы думали – за сон на посту… ну ладно, на дежурстве, в военное время можно и под трибунал пойти), Нечипоренко принялся одной рукой споро разматывать бинт, а второй ухватился за рукоять индуктора. Я же развернулся и вышел из землянки.

До штаба корпуса я добрался минут через двенадцать. Мой батальон дислоцировался на опушке леса, со всех сторон окружившего деревеньку Масенево, в которой и размещалось все корпусное управление – то есть штаб, тыл, политуправление, особый отдел и остальные службы. Кроме того, на противоположной стороне деревеньки располагался корпусной полевой госпиталь, куда мои подчиненные после передислокации батальона сюда, в Масенево, поближе к штабу корпуса (то есть всю последнюю неделю), регулярно бегали «женихаться». Хотя все удивлялись, как у них еще силы-то остаются после нагрузок, которые я им обеспечивал.

Часовой у штаба бдел. Относительно. То есть он не спал и даже почти не дремал, и на стену тоже опирался очень слегка. Но полноценно исполнять обязанности часового в таком состоянии он, конечно, не мог. Хотя даже если бы он исполнял их полностью по уставу, для меня это ничего бы не изменило. Для любого гвардейца абсолютно одинаково, спит или нет одиночный человек, не освоивший даже первую степень антропрогрессии. С ним можно делать все что угодно – можно убить, можно захватить, можно просто игнорировать. Но это был не враг, поэтому я ограничился минимальным воздействием – рывком приблизился к часовому и, прежде чем он успел осознать, что кто-то внезапно возник прямо рядом с ним, легко стукнул пальцем в точку под основание черепа. После чего спокойно взбежал по ступенькам на широкое крыльцо деревенской школы, в которой и размещался корпусной штаб…

Нет, можно было проникнуть в штаб и обычным способом, так сказать, по уставу, но это означало бы вызывать начкара, объяснить ему, зачем мне понадобилось ни свет ни заря тревожить генерала, затем все то же самое объяснить дежурному по штабу, потом, возможно, начальнику штаба и лишь после этого меня, скорее всего, допустят пред светлые очи комкора. А времени не было от слова «совсем». Судя по тому, что я смог ощутить – немцы начнут с рассветом. И хорошо бы нам к тому времени не только проснуться, но и хоть как-то подготовится. Хоть как-то, потому что хорошо подготовиться мы просто не могли. За время, пока длилось затишье, корпус немного пополнили людьми и вооружением, вследствие чего боеспособность он, конечно, восстановил, но – весьма относительно. Все равно в подразделениях личного состава было дай бог на две трети от штата, с вооружением так же все обстояло далеко не радужно, особенно с тяжелым, а уж о боевой слаженности говорить вообще не приходилось. Ну что можно сделать за неделю-полторы? Собрать отделение, взвод, роту? Даже насчет отделения – не уверен. Тем более с помощью используемых здесь методик и учитывая уровень подготовки самих командиров.

Впрочем, в своем батальоне я все-таки что-то сделать сумел. Хотя, с другой стороны, и пополнения у меня было, дай бог, процентов двадцать, причем сразу же попавших в жесткие руки моих ветеранов… А что? Только так их и стоит называть. На общем фоне мои ребята смотрятся ой как грозно. И не зря: в конце концов, мы – единственное подразделение РККА, которому в этой войне массово сдавались немцы. О других я пока нигде не читал и не слышал. А вот о нашем батальоне уже не только писали в армейской газете, но и репортаж был по радио. Сам репортаж – так себе, нечто типа: «Умело бьют врага бойцы Н-ского отдельного батальона под командованием капитана Куницына. За время боевых действий в тылу врага батальон уничтожил обалдеть сколько танков и самоходных орудий, умереть не встать сколько солдат противника и просто охренеть сколько пушек. Кроме того, подорвано опупеть сколько мостов и убиться б землю сколько складов с оружием, боеприпасами и военным снаряжением…». Вот только склады эти почти все как один – бывшие наши. Да и остальные успехи, по моему мнению, выглядят таковыми только на фоне неудач всех остальных…

Комкор спал. Ординарец тоже, но его я поднял с лежанки недрогнувшей рукой. Мордатый младший сержант вскинулся было спросонья, но, разглядев, кто его сдернул с постели, тут же притих и забормотал виновато:

– Так это, спит он, товарищ капитан… Спит товарищ генерал-то… За полночь лег.

– Поднимай, пора, – оборвал я его сбивчивую речь и вышел на улицу. Того, что этот сержант не отреагирует на распоряжение какого-то левого комбата, я не боялся. Сложилась у меня тут кое-какая репутация, позволяющая мне в любое время дня и ночи и по любому вопросу напрямую заходить как к комкору, так и ко всем нижестоящим начальникам, начиная от начальника штаба корпуса и заканчивая последним начальником службы корпусного управления. Это не означало, что все мои просьбы и требования принимались к немедленному исполнению, отнюдь нет. Но игнорировать меня после пары-тройки случаев уже никто не пытался.

Часовой, уже оправившийся от моего легкого удара, удивленно уставился на меня, не понимая, как это я мог появиться изнутри штаба. Впрочем, недоумение быстро ушло. Кто меня знает – может, я прибыл в штаб в предыдущую смену или вообще с вечера тут заночевал… Удар в ту точку никакого особенного вреда прямо не наносит, но, если этот удар нанесен правильно и точно – человек на пару мгновений просто выпадает из реальности. Не знаю точно, что кому кажется – кого-то может просто замутить, у кого-то на несколько мгновений может закружиться голова, а у кого-то, возможно, дыханье сдавит и в глазах звездочки появятся. Но через пару мгновений все проходит. А вот что в эти пару мгновений творится рядом с ним – человек не воспринимает, поскольку в этот момент полностью сосредоточен на своих ощущениях. И то, что с ним творилось за пару мгновений до этого, как он считает, приступа, тоже помнится как в тумане. То есть – то ли было, то ли это просто глюк. Так что даже если часовой за мгновение до того, как я ткнул ему пальцем под основание черепа, и успел меня идентифицировать, сейчас он об этом, скорее всего, не помнил. Или считал, что ему просто почудилось. Ибо будь я каким-то образом причастен к тому, что ему стало плохо, – разве ж стоял бы я так спокойно на крылечке, глядя на звезды?

Я же, пока еще было некоторое время, решил провести ревизию того, чего мне удалось достигнуть за то время, что прошло с момента прорыва моего батальона через линию фронта. В принципе, я провел это время довольно продуктивно. Во-первых, я… учился. Секретная часть штаба корпуса оказалась для меня настоящей «пещерой сокровищ». Приказы, наставления, руководства, боевые уставы, директивы и распоряжения, технические справочники и обзоры, секретные и несекретные военные журналы, с которыми я получил возможность ознакомиться, дали мне такой объем информации, что осваивать ее, проводить анализ и выстраивать логические цепочки предстоит еще месяца полтора. А то и больше. Все зависит от того, сколько времени я смогу выделить для погружения в состояние разделенного сознания. Впрочем, судя по тому, что меня сегодня разбудило, в ближайшие дни этого времени у меня будет очень мало… Но на чисто армейской информации я не остановился – я еще основательно прошерстил и школьную библиотеку: учебники, подшивки газет и журналов, справочники, таблицы, методички и тому подобное… Так что я читал все, до чего мог дотянуться – и открытые источники, и ДСП[2], и секретные. Ну, те, до которых меня допустили. Тем более что секретная часть располагалась именно в помещении школьной библиотеки. А кроме того, важнейшим источником информации были и сами люди. Разные – от офицеров управления корпуса до ездовых второго разряда, от госпитальных санитарок до местных колхозников. Вступать в долгие разговоры с людьми я уже не боялся, потому что усвоенной информации было вполне достаточно для того, чтобы где надо – вздохнуть, где надо – поддакнуть, а где надо – сокрушенно произнести что-то типа: «Как я вас понимаю…». А этого в девяносто девяти случаях из ста вполне достаточно для того, чтобы люди сами рассказали тебе все, что ты хочешь узнать… Так что все это время и каждую свободную минуту я жадно поглощал информацию.

Во-вторых, я учил. Учил своих бойцов, учил пополнение, учил командиров подразделений и… командиров из штаба корпуса. Правда, последних исподволь: то фразочку брошу, то, «выйдя в туалет», оставлю на столе карту, «поднятую»[3] по стандартам тактических планшетов гвардии, а потом пару часов объясняю, что означают те или иные значки и пиктограммы и для чего я их нанес. Или полчаса проторчу у школьной доски (а они здесь, почитай, в каждом кабинете – школа же), выписывая вполне себе школьные формулы, только с совсем не школьными переменными: скорострельностью оружия и плотностью огня на различных дистанциях, диаметрами овалов рассеивания и их смещением в процессе разогрева стволов вследствие интенсивной стрельбы, углами секторов наведения орудий и тому подобным, после чего снова объясняю. Вообще, для меня было шоком то, как мало местные командиры считают. И как широко здесь используются весьма однообразные тактические шаблоны. И то, что здесь вообще не используют такие базовые для меня понятия, как коэффициент эффективности, или там, множитель доступности. Более того, даже сами эти понятия большинству пришлось объяснять не раз и не два. А кое-кто так до сих пор и не понял… Но комкор и большинство офицеров штаба, в конце концов, смогли-таки разобраться. И даже заставили меня провести занятия по тому, что они назвали «боевыми тактическими расчетами» не только для командиров штаба, но и для командиров соединений и частей корпуса, которых согнали на однодневные сборы. Не скажу, что исключительно ради моего занятия: политотдел, например, успел провести корпусную партийную конференцию, а комкор еще и двухчасовое совещание по боевому планированию. Но судя по тому, какими озадаченными выходили с моего занятия командиры (и каким довольным выглядел при этом комкор, тихо просидевший на задней парте) – оно точно было одним из, так сказать, «гвоздей» мероприятия…

Ну и, в-третьих, я планомерно готовил свой выход на более высокий уровень. Не сейчас, нет. Чуть погодя. Ну, когда все мои предложения – от нестандартных методик подготовки рядового и командного состава до тех же «боевых тактических расчетов» – будут взвешены, оценены и доложены «наверх». Где, в свою очередь, их так же взвесят и оценят, а потом скрупулезно сравнят боевую эффективность моего подразделения и пусть и не подобных (таковых здесь нет и пока им точно неоткуда появиться), но хотя бы более-менее успешных местных. И сделают соответствующие выводы. Вот тогда и…

– Чего сам не спишь и людям не даешь? – хрипло спросил меня генерал, появляясь на крыльце. Я был готов к его появлению, поскольку слышал, как скрипели половицы и гремел в сенях рукомойник, поэтому просто развернулся, отдал честь и протянул вперед руку с уже приготовленной зажигалкой. Комкор недоуменно застыл, уставившись на неожиданно возникший перед его носом огонек, потом хмыкнул и потянулся к нему уже приготовленной в руке папироской. Затянулся. И убрал свою зажигалку в карман.

– Все фокусничаешь, Куницын, – буркнул он, затягиваясь, и, уже, считай, традиционно, продолжил: – И откуда только ты такой взялся?

– Издалека, товарищ генерал, – так же традиционно ответил я. – Отсюда не видно.

Генерал затянулся, пыхнул дымом и снова спросил:

– Так чего будил-то?

Я продолжал молча стоять перед ним. Комкор покосился на часового, слегка скривился, быстро затянулся еще пару раз и отшвырнул папиросу.

– Ладно, пошли внутрь.

В штабе уже все давно привыкли к тому, что я и сам неукоснительно соблюдаю «Требования к соблюдению режима секретности в служебном и частном общении» и того же добиваюсь от всех своих собеседников, невзирая на их должности и звания. Впрочем, сами «Требования…» никто из местных, естественно, в глаза не видел, а все, что они из них знали, услышали от меня. Но не согласиться с тем, что они вполне разумны и актуальны, было невозможно. Тем более что кое-какие похожие документы и инструкции имелись и в этой армии.

– Ну?

– Немцы готовятся к атаке, – спокойно произнес я.

– Где? – генерал подался вперед. – У нас? Когда? Кто доложил?

– Я.

– Что ты?

– Я – доложил. Вам. Только что.

Комкор воткнул в меня напряженный взгляд.

– Ты… ты послал разведку? Почему я не знаю?

Я мотнул головой.

– Нет. Я не посылал никакой разведки. Просто… когда очень большое количество людей отчего-то просыпается глухой ночью и приходит в движение – это странно. А на войне еще и опасно. Особенно если это движение на стороне противника, – я сделал короткую паузу, и чуть подался вперед, акцентируя внимание генерала на своих следующих словах, а затем произнес чуть громче, чем ранее: – Я проснулся от того, что почувствовал, как в нескольких километрах от нас внезапно проснулось и пришло в движение несколько десятков тысяч человек. Я умею это чувствовать. Не всегда. Чаще ночью, когда вокруг меня все спят, а на другой стороне вот так сразу много проснулось. И не очень далеко. Но это зависит от того, сколько там внезапно проснулось. Десяток могу почувствовать в паре сотен метров, тысячу – уже за километр. Но только, опять-таки, если вокруг меня не будет бодрствующих. Причем желательно не только людей, но и вообще живых существ – животных, птиц…

Генерал несколько мгновений сверлил меня взглядом, а затем тихо спросил:

– И где?

Я пожал плечами.

– Настолько точно я не чувствую. Хотя… наибольшее скопление где-то в полосе сто тридцать седьмой дивизии. Но утверждать точно, что удар наносится именно там, – не возьмусь. Может быть, там просто сосредоточены тыловые службы наступающей группировки. Впрочем, в полосе Гришина – лучшие дороги…

Я замолчал. Комкор молча достал из кармана пачку папирос, выудил одну, потом покосился на меня и просто покрутил папиросу в пальцах. Потом скрипнул зубами и глухо спросил:

– Кто ты такой, капитан?

Я молча смотрел на него. На этот вопрос я буду отвечать гораздо позже. И не ему. Хотя генерал отчаянно хотел получить ответ на этот вопрос. И боялся. После той истории с капитаном НКВД Бушмановым он некоторое время опасался со мной общаться. Как, впрочем, и все остальные, кто был в курсе этой истории. Но потом, насмотревшись на тренировки моих ребят, сменил, так сказать, гнев на милость и начал задавать осторожные вопросы: а почему? а зачем? а как это? а где такому учат?

Впрочем, эти вопросы волновали не только командира корпуса, но и большинство других командиров (да и не только их, а вообще всех – от ездовых службы тыла до санитарок полевого госпиталя), среди которых был и оставленный майором Буббиковым при управлении корпуса «на усиление» старший лейтенант Коломиец. Но он особенно ко мне не лез, предпочитая маячить поодаль и не задавать особенных вопросов – то ли оказался умнее Бушманова, то ли просто получил такие инструкции. Впрочем, я не сомневался, что материала на меня у него собрано уже море. Но это было в моих интересах. Если я собирался помочь государству, на стороне которого так неожиданно для себя оказался, выиграть эту войну с минимальными, исходя из той ситуации, в которой оно оказалось, потерями и с максимальными приобретениями и получить тем самым больше возможностей для исполнения своего Долга и Воли императора – мне не стоило особенно долго задерживаться в должности командира батальона. Надо было двигаться выше. Но не сразу, а чуть погодя. А если точнее – после еще одной боевой операции. Надо, как я уже упоминал, дать местным еще немного времени, чтобы оценить все, что я уже тут «напрогрессорствовал» в самом главном для победы в войне (да и не только в войне, а в любой области человеческой деятельности) – методиках подготовки персонала (в данном случае боевой подготовки), а также приемах и методах текущего и ситуационного управления. Судя по тому, что местный лидер в одной из своих речей заявил: «Кадры решают всё» – то, что я уже показал, непременно должны оценить. Вот и дадим им для этого немного больше времени. Ну и заодно еще и продемонстрируем результаты применения всего показанного. А в том, что результаты будут очень… м-м-м… наглядными – я не сомневался. Несмотря на то, что мой батальон вроде как считался корпусным резервом, действовать я собирался по-своему. И отдельно от всех остальных…

Ну а то, что на этот раз за моей операцией будут следить куда более тщательно, было мне на руку. Больше глаз – меньше возможностей оспорить эти результаты.

– Значит, считаешь, они начнут с рассветом? – не дождавшись ответа, снова спросил комкор. Я кивнул и поднялся со стула.

– Через сорок минут я увожу батальон в Нюшино болото.

– Что?! – комкор изумленно воззрился на меня. – Но… как?! Кто? – он побагровел. – Я запрещаю! Твой батальон – единственный резерв корпуса, и я требую…

Я вскинул руку. Генерал осекся.

– Успокойтесь, Степан Илларионович[4], я использую этот резерв наилучшим образом.

– Но… как… фронт…

– Фронт вы все равно не удержите, – спокойно произнес я. – Вернее, если мы с вами перестанем вести пустопорожние разговоры и начнем действовать, вы-то как раз сможете удержать его немного дольше, чем ваши соседи. Что, если я правильно понимаю, должно снять с вас любые обвинения. И это – хорошо. А плохо – то, что в этом случае вам придется при отступлении очень постараться, чтобы не попасть в котел. И именно этим, то есть организацией правильного отступления, я бы и посоветовал вам заняться в первую очередь. Тем более… – тут я сделал короткую паузу, окинув спокойным взглядом побагровевшего от ярости и собирающегося разразиться гневной тирадой генерала, – шанс на это у вас будет. Точно. И обеспечу вам его я.

Все-таки, признаю, я был несправедлив к комкору. Просто, я привык к куда более высоким стандартам подготовки и все меряю по ним. А если ориентироваться на местные стандарты, он хороший командир. Вот и сейчас он не стал (хотя явно было видно, что хотелось) орать на меня, бить кулаком по столу и совершать еще какие-нибудь столь популярные у местного руководства (да-да, имел честь наблюдать), но совершенно неконструктивные телодвижения, а, чуть ли не со скрипом преодолев свой душевный порыв, коротко спросил:

– Как?

– Долго рассказывать, – обрезал я дальнейшую дискуссию. – А времени нет. Просто знайте, что если вы сумеете не обрушить фронт хотя бы пару-тройку дней, повторяю – не удержать фронт, а именно не обрушить, пусть и медленно отступая – через эти пару-тройку дней давление на вас резко снизится. Ненадолго – также на два-три дня. Максимум на четыре. И вот в этот момент вы и сможете либо оторваться и отступить без потерь, либо… – я усмехнулся, – ударить куда-то в сторону, в тыл тем, кто давит на ваших соседей. А лучше всего – совместить оба этих подхода и отступить по тылам тех, кто давит ваших соседей, – после чего коротко кивнул и вышел из штаба.

Старший сержант Головатюк, осторожно приподнялся и, чуть прищурив глаза, всмотрелся в предрассветный сумрак. Деревенька спала. Все население – и местное, и пришлое. Хотя нет, один из пришлых все-таки не спал и маячил на ближней околице. Головатюк некоторое время настороженно вглядывался в часового, торчащего у припаркованного у крайней избы автомобиля. Судя по полностью закрытому кузову, это была автомастерская. Ну, так и подразделение, которое занимало эту деревеньку, было ремонтной ротой…

Из Нюшина болота, как именовали его местные жители, батальон выбрался около полудня. Линию фронта удалось преодолеть за три часа, из которых первые два часа пришлись на ночь и предрассветные сумерки, а последний час – на артподготовку и начало немецкой атаки. Но после этого батальон шел (или, вернее, полз) по болоту еще пять часов.

Немцы атаковали наши войска западнее. Артподготовка была не слишком долгой – минут двадцать, а потом, судя по едва различимому на таком расстоянии треску стрелкового оружия, немцы пошли в атаку. Но, как видно, не слишком удачно. Потому что уже через десять минут в партитуру боя вплелись длиннющие, до кипения воды в кожухах, очереди «Максимов», а затем в небе с той стороны послышался гул моторов СБ и устаревших поликарповских бипланов, которые как истребители уже были, считай, ни на что не годны, зато как штурмовики – самое милое дело. Не слишком большая скорость и высокая маневренность позволяли буквально брить траву над полем боя, а винтовочный калибр пулеметов, против современных немецких бомберов и истребителей уже слабоватый, против пехоты был то, что надо. Особенно если принять во внимание их сумасшедшую скорострельность[5]. Ну и бомбы либо реактивные снаряды под крылом тоже для штурмовки вполне к месту.

Головатюк в тот момент, едва расслышав уже знакомые звуки моторов самолетов, довольно заулыбался. Потому что своими ушами слышал, как перед самым началом марша, когда батальон уже вытянулся в походную колонну, к их расположению подъехал на своей «эмке» комкор и, отозвав их командира, вполголоса заговорил о чем-то с ним. Всего разговора Головатюк не услышал, но вот ответ комбата расслышать смог.

– Не знаю, товарищ генерал-майор… – задумчиво ответил тогда капитан. – Если рискнете прыгнуть через голову вышестоящего начальства – постарайтесь заранее и напрямую связаться с авиацией. Бомбовый удар или штурмовка в тот момент, когда немцы пойдут в атаку, позволят очень хорошо проредить первый эшелон. Пока немцы будут перегруппировываться, пройдет несколько часов. Так, глядишь, и удастся до вечера дотянуть. А где один день, там, может, и пару получится продержаться…

Старший сержант тогда даже возгордился. Эвон какой у них командир – генералам советы дает! И не то дорого, что дает, – Головатюк бы и сам кое-что умное сказать мог бы, спроси его мнения какой генерал. Так ведь не спрашивает никто. А вот у их командира – спрашивают. Ну да по делу и честь. Если уж по правде говорить, Головатюк до сего момента таких людей не встречал. Капитан Куницын столько знал и умел, что казался каким-то… ну, не знаю… пришельцем, что ли. С Марса, как в романе товарища Толстого. Головатюк читал его в полковой библиотеке и очень проникся. А с другой стороны – те, на Марсе, пожалуй, куда как пожиже будут. Так что как бы не с самого Солнца… Вот взять хотя бы чтение. Нет, старший сержант окончил семилетку, и читать умел вполне себе хорошо. Даже в комсомольской организации роты, ну той, старой, взял себе общественную нагрузку по обучению чтению малограмотных бойцов. А таких, почитай, больше полроты было. Но капитан Куницын, он… он не читал. То есть читал, но не как обычные люди. Он просто открывал книжку, окидывал взглядом разворот и тут же переворачивал страницу. Причем так он читал все – уставы, руководства по оружию, наставления, справочники по вооружению иностранных армий, журналы, художественные книги, газеты, сборники статей, даже «Краткий курс истории ВКП(б)». Старший сержант поначалу думал, что капитан просто пролистывает книжки, скажем, освежая в памяти уже когда-то прочитанное или, там, разыскивая нечто когда-то запомнившееся. Но нет, как показал один случай, капитан именно читал. И при этом умудрялся полностью запоминать все написанное. Именно полностью и все.

Это произошло вечером, часов в восемь. До шести часов комбат и остальные командиры находились при личном составе, организуя боевую учебу солдат и сержантов, а вот после шести капитан Куницын собирал весь командный состав в библиотеке школы, в которой разместилась секретная часть штаба корпуса. И, получив под роспись служебную литературу, уставы и наставления, а также карты, занимался с командным составом батальона. Но при этом он еще и параллельно умудрялся читать. Все, что было в библиотеке. Даст задание на работу с картой или на изучение статьи устава либо наставления, и пока они это исполняют, подтянет к себе книжку или журнал, а то и просто газету – и ну листать… то есть читать. Вот на одно из таких занятий и занесло начальника политотдела корпуса. Он зашел, махнул рукой, разрешая продолжить занятия, и присел в сторонке. А комбат как раз дал им очередное задание и, пока они над ним корпели, принялся «листать» «Краткий курс истории ВКП(б)». Начпо посмотрел-посмотрел, а потом встал и разразился длинной речью насчет того, что эту книгу надо читать вдумчиво и внимательно. Изучать. Выписывать. Капитан Куницын некоторое время молча слушал наставления начальника политотдела корпуса, но потом, похоже, ему надоела непроизводительная потеря времени (ибо все присутствующие, вместо того, чтобы выполнять заданное, вынуждены были поднять глаза на напчо и внимательно слушать его речь). Комбат молча поднялся и протянул начальнику политотдела томик «Краткого курса».

– Проверьте.

– Что?

– С любой главы, с любой строчки, – пояснил комбат. Начальник политотдела окинул капитана недоверчивым взглядом.

– То есть вы хотите сказать…

– Проверьте, – настойчиво повторил капитан.

Начпо нахмурился и решительным жестом раскрыл томик где-то в середине.

– Ну-у-у, например, глава седьмая, часть вторая…

– Часть вторая. Начало кризиса Временного правительства. Апрельская конференция большевистской партии, – негромким размеренным голосом начал капитан Куницын. – В то время как большевики готовились к дальнейшему развертыванию революции, Временное правительство продолжало творить свое противонародное дело. Восемнадцатого апреля министр иностранных дел Временного правительства Милюков заявил союзникам о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы и намерении Временного правительства вполне соблюдать обязательства, принятые по отношению к нашим союзникам».

Таким образом, Временное правительство клялось в верности царским договорам и обещало пролить еще столько народной крови, сколько потребуется империалистам для достижения «победного конца».

Девятнадцатого апреля это заявление («нота Милюкова») стало известно рабочим и солдатам. Двадцатого апреля Центральный Комитет партии большевиков призвал массы к протесту против империалистической политики Временного правительства. Двадцатого-двадцать первого апреля (третьего-четвертого мая) тысяча девятьсот семнадцатого года рабочие и солдатские массы, в количестве не менее ста тысяч человек, охваченные чувством возмущения против «ноты Милюкова», вышли на демонстрацию… Достаточно или продолжать? – поинтересовался комбат, заметив, что начпо просто впал в транс.

– И-и-и… ты-ы, м-м-м… вы всю эту книгу можете так процитировать, капитан? – сглотнув, уточнил начальник политотдела корпуса.

– Да. И еще любую из этих, – и комбат широким жестом обвел помещение школьной библиотеки, заставленное как полками с книгами, так и брезентовыми мешками с документами секретной части корпуса. – То есть, конечно, из тех, которые я уже прочитал. Но таких здесь большинство.

– Н-да-а-а, – протянул начальник политотдела и, качая головой, вышел из библиотеки. Комбат проводил его взглядом, а затем повернулся к ним, его командирам, которые ошалело уставились на своего комбата, и, усмехнувшись, произнес:

– Ну чего подвисли? Работать, работать, времени у нас – шиш да ни шиша, а изучить надо много. А то какие из вас будут командиры?..

Или, например, тот факт, что их сводный батальон не только не расформировали, но даже одобрили все назначения, которые капитан Куницын сделал еще там, за линией фронта. Его, сержанта, оставили в должности командира роты. Только повысили в звании на ступень. Ну, где это видано? А все потому, что капитан Куницын отрезал: «Этот человек подготовлен мной и именно для этой должности».

И ведь никто ни слова против не сказал. А с тем энкавэдэшником как все получилось? Ведь Головатюк уже сам уверился, что всё – впереди трибунал и штрафная рота. Если не расстрел. Ан вон как оно повернулось. Трибунал-то трибунал – но не для них, а для капитана госбезопасности[6] Бушманова. А старший лейтенант Коломиец в дела батальона особенно не лез. Нет, побеседовать с ним Головатюку все равно пришлось. Как и всем остальным. Но в отличие от беседы с Бушмановым, во время которой капитан госбезопасности все время требовал от Головатюка сведений о «предательской деятельности капитана Куницына» и не только угрожал всяческими карами, но и пару раз съездил в рожу, старший лейтенант во время беседы был совершенно корректен и не особенно въедлив. Да и сама беседа не затянулась…

Головатюк скосил глаза и бросил взгляд на все еще темную опушку. Старший лейтенант Коломиец, о котором он только что вспоминал, в настоящий момент находился где-то там. Уже когда батальон выдвинулся из Масенево в сторону болота, старший лейтенант нагнал батальон на грузовике. Причем не один. Вместе с ним из грузовика ловко выпрыгнули четыре бойца, одетые в предмет жгучей зависти всего батальона – зеленые маскхалаты. Такие пока были только и исключительно у бойцов, приданных старшему лейтенанту госбезопасности на время его прикомандирования к корпусному управлению. Даже корпусная разведка щеголяла в обычных галифе и гимнастерках. Головатюк в тот момент слегка напрягся. А ну как именно сейчас этот старший лейтенант вздумает вменить что-то комбату? И попытается его арестовать. И что тогда – стрелять?! Ну… для себя Головатюк решил, что он сам будет стрелять. Если понадобится. Командир никого из них не сдал, даже выступил против, считай, всесильного капитана государственной безопасности. Так что это будет только возвращением долгов. Да и лишаться такого командира перед самым рейдом… ты пойди кого лучше поищи. Другие-то разные тучу народа положили – а толку чуть. И соотношение потерь не в их пользу, и позиции не удержали. А вот их комбат… Но все обошлось. Коломиец вполне себе вежливо попросил разрешения присоединиться к батальону. А на вопрос комбата: «И зачем вы мне такие красивые там, за линией фронта нужны?» – столь же вежливо пояснил, что среди его подчиненных имеется радист, оснащенный экспериментальной коротковолновой радиостанцией, способной поддерживать связь с нашими штабами на расстоянии до четырехсот километров. А остальные имеют вполне подходящие специальности саперов-подрывников и снайперов-разведчиков, так что в рейде обузой точно не будут. И вот что интересно, Головатюк сразу понял, что эти пятеро увязались за их батальоном совершенно не для того, чтобы там немцев покрошить или еще как помочь батальону. Нет, их во всем батальоне интересовал только один человек – капитан Куницын. И старший сержант был совершенно уверен, что понял это не только он один. Но сам комбат даже и ухом не повел. Только еле заметно усмехнулся и кивнул, коротко бросив: «Добро́».

Нет, их командир – точно пришелец с Солнца…

Полевой топливный склад охранялся из рук вон плохо, причем не только по гвардейским, но и по местным немецким меркам. Впрочем, этому было некоторое объяснение. Во-первых, даже сейчас, в три часа ночи, склад работал. У дальнего штабеля бочек[14] в настоящий момент загружалось четыре грузовика. Место погрузки было освещено двумя автомобильными фарами, запитанными от установленной на деревянные плахи под легким брезентовым навесом парочки аккумуляторов. Но даже относительную тишину это не обеспечивало, потому что света фар все равно не хватало, и загружаемые автомобили подсвечивали рабочую область еще и своими фарами. А чтобы не посадить и так уже изрядно изношенные аккумуляторы (а какими они еще могли быть у уже почти два года воюющей армии), водители не глушили моторы. Короче – сплошное нарушение техники безопасности, так сказать… Свою лепту в звуковую маскировку нашего скрытного перемещения вносили также переругивание грузчиков, вкатывающих бочки в кузова грузовиков, скрип досок и глухое буханье самих бочек. Вследствие этого двое часовых и парный патруль, ходивший вокруг легкого забора из кольев и натянутой на них колючей проволоки, являющегося единственным ограждением этого склада, оказались практически глухими и слепыми. Во всяком случае, против моих бойцов… Ну, мне хотелось так думать. А как оно на самом деле – как раз сейчас и будем проверять.

Во-вторых, и рота охраны, как выяснилось из допроса гауптмана, так же оказалось совсем не штатным охранным подразделением с соответствующим образом подготовленным личным составом, а просто маршевой ротой, придержанной здесь на время, пока все находящееся на этом полевом складе топливо не будет выдано в наступающие подразделения и части. Что, по прикидкам вышестоящих штабов, должно было произойти где-то на седьмой-девятый день наступления. После чего этот склад, по планам, должен был начать использоваться как транзитный лагерь военнопленных. А что – место освободится, колючка уже натянута, да и охрана на месте. Нет, роты для этого, конечно, уже будет многовато, но рота-то ведь маршевая. Так что большая часть личного состава будет отправлена на пополнение понесших потери боевых подразделений, а остаток в пару отделений задержится до того момента, пока сюда не перебросят охранное подразделение, hiwi[15], или просто не отберут охранников из присланного сюда же переменного контингента – то есть военнопленных[16].

Я убрал бинокль и осторожно соскользнул с ветки вниз по стволу. Итак, что мы имеем? На стороне немцев более сотни человек личного состава, вооруженных легким стрелковым оружием и, возможно, гранатами. Почему «возможно»? Так это маршевики, вряд ли им уже выдали гранаты. Да и вообще, использовать гранаты рядом с таким складом это… ну, как минимум, неразумно. Так что гранат у них, скорее всего, нет, но исходить придется из того, что они все-таки могут быть. Из этой сотни сейчас бодрствует максимум десятеро – двое часовых, парный патруль и человек шесть в бодрствующей смене караула. Ежели она есть, конечно… Плюс еще человек восемь-двенадцать копошатся у грузовиков на загрузке. Эти – непредвиденные, но как боевая сила не слишком опасны. А вот как лишние глаза, способные, пусть даже случайно, заметить что-то непривычное и поднять тревогу, могут помешать. Так что план придется слегка скорректировать, ибо терять время нельзя. Если ребята на станции (которая тут не слишком далеко) прошумят первыми, спящая сотня стволов явно перейдет в состояние неспящей, что может поставить крест на всех наших планах – в открытую бодаться с таким количеством стволов сил у нас явно маловато. Шестнадцать человек личного состава (считая нас с Кабаном), четыре пулемета (один из которых мой), семь ППД, пять СВТ, двадцать пять гранат, сорок бутылок с бензином. Всё? Нет. Еще – мозги. И это наше самое главное оружие.

– Значит, так, – начал я, отползя в кусты к остальным, на постановку боевой задачи. – Я и рядовые Шабарин, Логвинов и Ойунский тихо проникаем на территорию склада и начинаем дырявить бочки. Испортить нужно не менее десятка в каждом штабеле. Часовые в этом гаме и контрастном освещении не должны ничего увидеть, но всем приказываю – быть максимально осторожными. Остальные тихо окружают место расположения охраны и ждут. После того, как закончим с бочками, мы с Шабариным берем в ножи патруль и двигаем к часовым, а Логвинов и Ойунский занимают позиции у автомобилей и ждут начала заварушки. Если нам с Шабариным удастся так же тихо разобраться с часовыми – мы подтянемся к вам, а нет – сразу после того, как поднимется тревога, начинайте работать по грузчикам и водителям. В случае чего используйте гранаты, но особенно не увлекайтесь: здесь может так полыхнуть, что сбежать не успеем. Да и гранаты нам еще понадобятся. Все понятно? – и я обвел взглядом сидящих передо мной четырнадцать человек. Пятнадцатый сейчас находился в секрете и охранял место нашей временной дислокации. Все молча кивнули. Я мысленно усмехнулся. Да, с момента начала операции в батальоне снова и, что очень радует, сам собой, то есть безо всяких дополнительных команд начался «режим тишины».

– Тогда… вы трое, разбирайте коловратки, что мы забрали в деревне – и вперед, за мной.

Идею коловраток мне подсказал Гарбуз. Еще в той деревне, в которой мы прищучили ремонтную роту. Вот так принес в горсти и сунул под нос:

– Ось, товаришу капитан, це гарна справа.

– Что это?

– Да тож коловратки. Вам же ж бочки дырявить надоть? Ось вони и подойдуть.

Я недоуменно взял в руку несколько странную конструкцию.

– Это для металла?

– Та ни, для дерева. Но для бочек – гарно будет. Там железо дюже мягкое. Они яго возьмуть, и шуметь не придется.

В принципе, я мог бы пробить толстый металл бочки ножом или там гвоздем. Но это я. К тому же это действие совершенно точно будет слышно на достаточно большом расстоянии. А дырявить бочки выстрелами… пистолетные[17] могут и не взять, а долго палить по бочкам из винтовок – времени может не быть. А так – продырявить по-тихому заранее полсотни бочек, дабы дать возможность натечь изрядно бензину, а потом добавить из винтовок и пулеметов, да забросать в конце получившуюся… даже не лужу, а целый пруд или озеро из горючего бутылками с зажигательной смесью – никакие пожарные не потушат. Так что эта идея старшины пришлась очень в тему. Я улыбнулся:

– Спасибо, старшина. За справу и, еще больше, за инициативу. Молодец!

– Та я шо, я ж нишо, – засмущался Гарбуз. – Разрешите идти?

– Шагом!

Старший лейтенант Коломиец, последние полчаса просто тупо переставлявший ноги, вцепившись в ремень бегущего прямо перед ним старшины Николаева, выпустил ремень из почти сведенных судорогой пальцев и, разевая рот, будто выброшенная на берег рыба, хрипло, даже со всхлипом, втянул воздух в горящие легкие. Да-а-а, такого он никак не ожидал… Нет, Коломиец не только считал себя, но и реально был вполне подготовленным командиром. Особенно в физическом отношении. Майор Буббиков и отличал его в первую очередь именно за силу и стать. Вернее, не так, в первую очередь, скорее всего, за верность и преданность. Как делу партии и социалистического отечества, так и самому Буббикову. Ну а во вторую как раз за силу и стать. Но вот к таким нагрузкам старший лейтенант оказался совершенно не готов…

Микола Коломиец родился в Бессарабии, в селе Резены. В это село его семья переехала года за три до его рождения, из Деркачей, большого и богатого села, расположенного неподалеку от Харькова. Бывшей казацкой слободы. В чем состояли причины этого переезда, Микола не знал, но его отец всю свою сознательную жизнь отчего-то страшно ненавидел хохлов, казаков и евреев. Вот такая вот причудливая смесь…

До одиннадцати лет он рос во вполне себе обеспеченной, даже зажиточной семье. Благо отец его, призванный на фронт в пятнадцатом, на Германскую, и прошедший ее без единой царапины, успел поучаствовать еще и в Гражданской войне. Которую всю прошел сначала в отряде, потом в бригаде и дивизии своего земляка, бывшего бандитского атамана, а затем пламенного революционера и героя Гражданской войны Григория Ивановича Котовского. Именно земляка, поскольку от Резен до родного села Котовского – Ганчешты было всего около трех десятков верст.

Из-за того, что родные места после Гражданской оказались за границей, в Румынии, семья Коломийцев перебралась под Николаев, в село Адамовка. Вследствие того, что о земляке похлопотал сам Григорий Иванович, местные власти отнеслись к переселенцам с уважением. Отец был избран в уездный совет, регулярно сидел в президиумах и являлся членом правления потребкооператива. Впрочем, вполне заслуженно, ибо на работу был яр и так же воспитал и троих сыновей. Вследствие чего его крестьянское хозяйство успешно росло и развивалось. К середине двадцатых в хозяйстве отца Миколы уже было пять лошадей, конные сеялка, жатка и грабли, четыре коровы, по паре десятков гусей и уток и полсотни кур.

Кроме того, отцу удалось перетянуть в Адамовку и старшего брата, который тоже вцепился в работу, как говорил дед – «як дите в мамкину титьку». Поэтому никого в селе не удивляло, что к двадцать шестому году братья выбились в местные богатеи. Кроме вполне богатых собственных крестьянских хозяйств они на паях владели маслобойкой и держали постоялый двор на окраине Николаева, в который, по большей части, и отправлялась продукция крестьянских хозяйств обоих родственников. Впрочем, если честно, не только их двоих, но цену братья за продукты давали честную. Поэтому хоть и завидовали им многие, но ненависти ни у кого не было. Все видели, что этот достаток братья подняли своим горбом… Ну дык для того ж и революцию делали, и Декрет о земле наша Советская власть принимала, чтобы упорные и работящие по своему разумению себе достаток, а то и богатую жизнь зарабатывали. Так что перспективы перед братьями виделись просто отличными. Отец Миколы даже ездил в Одессу, присматривать место для нового постоялого двора…

Но тут грянула коллективизация.

Нет, героя-котовца никто не раскулачивал. Не успели. Отец Миколы всегда умел держать нос по ветру, а членство в уездном совете и правлении потребкооператива позволило вовремя получить информацию о грядущих переменах. Так что он лично привел на колхозную конюшню всех своих коней, а в колхозный коровник трех из четырех коров. Гусей, уток и кур в подавляющем большинстве наскоро забили и продали на рынке, оставив только три несушки. И все это под жуткий вой матери и яростную ругань деда, едва не повисшего на руках отца, когда он открывал конюшню.

– Не отдам! – орал дед. – Своими горбом все заработали! Нехай в твой колхоз Гнатюки идуть! А нам и без яго хорошо.

Но, как позже выяснилось, это было очень правильное решение – конечно, не сохранившее прежний достаток, зато сохранившее свободу. Остальные же шесть зажиточных и более двух дюжин пусть и слегка более обеспеченных, но вполне себе середняцких семей, которые решили до конца отстаивать свое добро, все равно лишились его. Только вместе со свободой. В том числе и дядька Миколы, до конца отказывающийся вступать в колхоз и отдавать свою скотину и инвентарь «голи подзаборной, которая даже на лошадь себе не смогла заработать». Когда его, связанного и слегка избитого сажали на телегу, на которой уже было сложено три узла с вещами (все, что им разрешили забрать с собой по постановлению о выселении кулацкого элемента) и сидела его жена, тетка Дорна и трое двоюродных сестер Миколы, он зло бросил отцу:

– Ну и где твой Декрет о земле, брат? Да вы хуже царя! При нем хоть семью из дому не гнали!

– А ну молчать, кулацкая морда! – зло рявкнул командир комсомольского оперативного отряда, который и проводил выселение, и недобро покосился на стоящего рядом отца Миколы. Больше дядю Микола никогда не видел[23]…

После этого в отношении власти к отцу что-то серьезно поменялось. Впрочем, возможно дело было в том, что большинство тех, кто вместе с отцом был властью раньше, до этого парового катка, прокатившегося по деревне в связи с объявлением курса на сплошную коллективизацию – ныне уже властью не являлись. Кто был выселен как кулак или пособник, кто ушел сам, опасаясь за себя и своих детей, а кто просто бросил все и уехал из родных мест, не желая не то что участвовать, но даже видеть то, как новая власть, за которую они дрались на Гражданской войне, за которую умирали и убивали, показала им, крестьянам, кузькину мать, подло обманула их, отринув, как это четко сформулировал дядька Миколы, свой же собственный Декрет о земле, и снова принявшись силой – винтовкой и наганом – загонять крестьян в новые латифундии.

Неужто любая власть такова? И десяти лет не прошло, как свергли прошлую, лживую и плюющую на свой народ власть Временного правительства, которое сменило еще более отсталый и дремучий царизм, – и вот новая, вроде как вполне себе народная власть идет по той же кривой дорожке. Ведь понятно же, что все эти разговоры насчет того, что только сплошная коллективизация позволит использовать в деревне трактора и другую технику – полная глупость. Тот же «Фордзон-Путиловец», выпускаемый в бывшей столице, ныне переименованной в честь Ленина в Ленинград, ажно с 1923 года, вполне себе был бы к месту и в крестьянском хозяйстве отца Миколы. Отец даже ездил в этот самый Ленинград, к сослуживцам, прицениться и поискать, как бы можно приобрести столь полезную машину. Но – бесполезно. Частникам ее не продавали[24]… Как бы там ни было, с новыми руководителями отец общего языка не нашел. Хотя пытался. Но видеть то, как поставленный в председатели бывший харьковский рабочий-металлист Гнатюк, из двадцатипятитысячников[25], рушит все, созданное его же собственными руками, отец просто не смог… Пусть даже все это уже было как бы не его, а колхозное. Но и сделать ничего тоже было невозможно. На все советы и предложения отца Гнатюк только багровел и рычал: «Заткнись, контра! Как я сказал – так и будет!». Главный же его благодетель, Григорий Иванович Котовский, к тому времени уже был мертв.

Вот поэтому отец и решил уехать из села. Слава богу его однополчане по-прежнему крепко держались друг за друга. Это показала судьба убийцы их комбрига[26]. Так что отец сначала сам поехал в Ленинград, к своим сослуживцам, через которых ранее пытался приобрести трактор, а сейчас надеялся отыскать работу, ну а чуть позже и они все отправились вслед за ним…

– Стой! Привал, двадцать минут, – коротко скомандовал командир второй роты Иванюшин, с группой которого старший лейтенант Коломиец двигался в настоящий момент. Нет, сначала он попытался напроситься в группу, с которой двигался сам комбат, интересовавший и майора Буббикова, и самого старшего лейтенанта Коломийца, да и, судя по всему, много кого там, «наверху», но тот коротко ответил:

– Нет, – а потом пояснил: – Ты, Коломиец, просто темпа моего не выдержишь. Его и мои ребята далеко не все выдерживают. А уж ты-то…

Николай тогда слегка обиделся. Вернее, не так, обиделся-то он сильно, поскольку был совершенно уверен, что уж в чем-чем, а в физической подготовке он любому бойцу капитана сто очков вперед может дать. Но как-то демонстрировать свою обиду или спорить не стал. И не по каким-то особенным или оперативным соображениям, а потому что так получилось, что все, кто общался с капитаном Куницыным, через какое-то время полностью отучались с ним спорить. И незачем, и бесполезно. Даже если и настоишь на своем (а такое случалось, пару раз, не больше – но случалось), то потом только большим дураком себя выставишь. Поэтому старший лейтенант решил немного потерпеть и делом доказать комбату, что в этом вопросе он как раз ошибся. Ну, там, вечерком, после марша, когда весь его батальон с ним во главе будет падать с ног, подойти эдак к комбату небрежной подходкой и лениво предложить:

– А давайте, товарищ капитан, пока ваши люди в себя приходят, я со своими орлами по округе пробегусь, ситуацию разведаю, – ну или нечто наподобие…

Но сейчас, после ночного налета на автоколонну снабжения и последующего почти шестичасового изматывающего марша, старший лейтенант Коломиец ясно осознавал, что все эти прекрасные видения были всего лишь именно видениями, не имеющими никакого отношения к реальности. Да он еле смог добежать на своих ногах до этого привала! А ведь это еще не конец марша. Хотя, вероятно, его окончание уже близко. Два часа назад рассвело, так что двигаться столь же свободно, как под покровом ночи, у них уже вряд ли получится – авиаразведку никто не отменял. Да и народ явно сильно устал. Хоть и, по большей части, держится не в пример лучше старшего лейтенанта. Но и на него рожу никто не кривит и свысока не смотрит. И не потому что боятся. Боялись бы – смотрели по-другому, со страхом или, там, показным безразличием, а не так, как сейчас – с сочувствием. А потому, что, похоже, сами прошли через нечто подобное. И, скорее всего, не так уж давно.

Впрочем, тяжело было не одному Коломийцу. Судя по запаренному виду, мордовороты старшины Николаева так же с трудом держали темп, заданный Иванюшиным. А несколько бойцов Иванюшина вообще еле переставляли ноги. Казалось, они вот-вот упадут и потом уже ни за что не встанут. Но таких было всего человека три, в то время как остальные отчего-то выглядели хоть и устало, но еще вполне себе в силах. А сам ротный-два, несмотря на всю свою внешнюю субтильность, заданный им дикий темп держал вполне спокойно. Умудряясь не только просто бежать гладким, так сказать, бегом, но еще и время от времени передвигаться вдоль их растянувшейся цепочки, то отставая, чтобы поравняться с тыловым дозором, то, прибавив скорости, догнать и подбодрить троих абсолютно выдохшихся бойцов, которых тянули на себе остальные, сменяя друг друга, или вернуться на свое место в голове их куцей колонны, сразу за головным дозором…

Курт выбрался из автомобиля и, махнув рукой выскочившему его встречать лейтенанту, коротко поинтересовался:

– Генерал у себя?

– Так точно, – мгновенно отозвался лейтенант, а затем, заметив, что Курт решительно взбежал по ступенькам крыльца, нетвердо продолжил: – Но, господин гауптман, мне приказано…

Курт раздраженно махнул рукой и, резким движением отворив дверь, шагнул в полутемные сени. Дверь, ведущая из сеней в теплую избу, была открыта, и из нее доносился напряженный голос, докладывающий:

– …захватили батарею пятнадцатисантиметровых гаубиц.

– То есть они стреляли из наших же орудий?!

– Так точно, герр генерал!

– Шайзе!

Курт скрипнул зубами и шагнул к распахнутой двери.

– Разрешите, господин генера… генералы?!

Дядя Гейнц сидел сбоку стола, откинувшись на спинку и лениво разглядывая докладчика, а сидевший за столом прямо напротив входа сухопарый человек в мундире со знаками различия генерала пехоты, наоборот, подался всем корпусом вперед, теребя пальцами стоячий воротник, как будто ему не хватало воздуха. С другой стороны от стола сидел еще один генерал, чье душевное состояние можно было бы охарактеризовать как нечто среднее между тем, в котором пребывали дядя Гейнц и генерал пехоты. Но на появление Курта он отреагировал первым.

– Кто вы такой и что вам здесь нужно?

– Представитель ОКХ гауптман фон Зееншанце, – коротко представился Курт, четко отдав честь и брякнув об пол каблуками щегольских сапог.

– Добрый день, Курт, – небрежно поприветствовал его дядя Гейнц, – снова выбрался к нам из своего спокойного и уютного Вюнсдорфа?

– Так точно, герр генерал, – коротко отозвался Курт. Это дяде Гейнцу не возбраняется в такой ситуации продемонстрировать пренебрежение уставной формой отношений и родственные связи, ему же подобает, наоборот, быть подчеркнуто уставным.

– Отлично. Если желаешь – можешь поприсутствовать. Тем более, что мне будет интересно твое мнение. Должен тебе сообщить, что у этого твоего русского, за которым ты гонялся некоторое время тому назад, появились отличные ученики.

– Я в курсе, герр генерал, и с удовольствием выслушаю свежую информацию. Разрешите присесть?

– Устраивайтесь вон там, у окна, гауптман, – уже несколько более благожелательно отозвался тот генерал, который первым задал вопрос, и, блеснув очками, повернулся к докладчику:

– Продолжайте, полковник.

– Яволь! Итак, общие потери на десять часов утра второго сентября. Нами потеряно около тысячи двухсот тонн боеприпасов и военного снаряжения. В подавляющем большинстве при подрыве эшелонов на станции, но порядка шестидесяти четырех тонн и в подразделениях хранения и распределения. Также мы лишились около четырех с половиной тысяч тонн горючего. Из них в подразделениях хранения и снабжения частей и соединений – около семисот тридцати тонн. Остальное – в полевом топливном складе и там же, на станции. Это – главные потери. Кроме того, за последние двое суток мы потеряли тысячу девятьсот тридцать четыре человека солдат и унтер-офицеров и сто двадцать два офицера. Из них убитыми – восемьсот одиннадцать солдат и унтер-офицеров и семьдесят семь офицеров, – он слегка помялся и пояснил: – Судя по всему, диверсанты в первую очередь выцеливали именно офицеров и унтер-офицеров. Более того, похоже, по ним работали специально выделенные для этого снайперы. Поэтому среди них куда большее соотношение убитых по отношению к раненым… А также восемьсот девятнадцать автомобилей, семьдесят шесть мотоциклов, одиннадцать зенитных орудий типа Flak 30 и восемь типа Flak 18…

– Э-э… как? – недоуменно переспросил генерал, сидевший напротив дяди Гейнца.

– Эти орудия были зенитным прикрытием станции, – пояснил полковник. – До этого налета мы считали, что основной угрозой для развернутого там временного узла снабжения будет авиация… Когда подорвали вагоны с боеприпасами – там мало что осталось. Среди безвозвратных потерь лидирует именно станция. Там погиб четыреста семьдесят один человек. В том числе двадцать шесть офицеров. Большая часть – офицеры тыла из состава персонала узла снабжения. Ну и от зенитного прикрытия там тоже мало что осталось…

– Понятно, продолжайте.

– Благодарю вас… а также четыре тяжелых полевых гаубицы sFH 18 и одно штурмовое орудие.

– А штурмовое орудие-то как? – удивился теперь уже генерал пехоты. Полковник замялся.

– Э-э… дружественный огонь. После вчерашней ночи все очень возбуждены и… в общем, солдатам одного из пехотных полков показалось, что их атакуют, и они открыли огонь из Pak-35.

Ответом на его слова стало тяжелое молчание. Потом сидевший напротив дяди Гейнца генерал тихо спросил:

– Сколько вообще мы потеряли от дружественного огня?

– Э-э-м… – полковник помедлил и нехотя сообщил: – Точные цифры уже уточняются, но по первым прикидкам среди потерь личного состава таковых около десяти процентов. С вооружением и техникой ситуация намного лучше.

– То есть?

– Ну-у… от дружественного огня, кроме штурмового орудия, мы потеряли только семнадцать автомобилей и шесть мотоциклов. Причем большинство подлежит ремонту.

– Да-а… С потерями все?

– Почти. Еще потеряно четыре радиостанции дивизионного и корпусного уровня на автомобильной базе, один полевой коммутатор и… некоторое количество вооружения, которое еще уточняется.

– И много?

– Да.

– А точнее.

– Ну-у… – полковник снова замялся. – Только по MG-34 цифра уже перевалила за сотню.

В избе на минуту установилась похоронная тишина. А потом дядя негромко спросил:

– А как вы оцениваете влияние этих диверсий на наши наступательные возможности?

– Как значительное, – тихо отозвался полковник. И пояснил:

– Дело даже не в потерях. В настоящий момент только для охраны тыла и поиска диверсантов задействовано около тринадцати с половиной тысяч человек. Это довольно крупные силы, которые пришлось отвлечь от выполнения других задач. Но, к сожалению, поскольку большая их часть представлена не специализированными охранными подразделениями и специальными командами по поиску и задержанию диверсантов, а сборной солянкой, из которой существенную часть составляют военнослужащие тыловых подразделений, в настоящий момент даже они не могут гарантировать того, что нынешней ночью наши подразделения не подвергнутся нападению. Однако самая главная наша проблема все же не в этом…

Но закончить с поднятой им темой охраны тыла ему сразу не дали. Дядя Гейнц качнулся на стуле и небрежно бросил:

– Я не понял, так нам стоит опасаться новых налетов этой ночью или нет?

Полковник тяжело вздохнул:

– Мы считаем, что опасаться стоит, но… но либо их вовсе может не произойти, либо наши потери от них будут не слишком значительными.

– Поясните!

– Дело в том, что если в ночь на первое сентября состоялось девятнадцать боестолкновений, то прошлой ночью таковых было всего шесть. Причем лишь два были… – тут полковник слегка замялся, но затем нашел в себе силы продолжить, – налетами диверсантов, остальные четыре – дружественный огонь…

Сидевший во главе стола генерал пехоты не выдержал и нервно выругался. Впрочем, Курт, будь он в другой компании, непременно последовал бы его примеру. Но полковник еще не закончил:

– …И, судя по полученным штабом отчетам об этих двух столкновениях, они были спонтанными и оказались результатами случайной встречи наших усиленных патрулей с диверсионными группами, задачей которых, похоже, было не нападение, а отход. Так что, мы предполагаем, что доставившая нам столько неприятностей группировка диверсантов сейчас всеми силами стремится выйти из зоны нашей ответственности.

– Районы ночных столкновений перекрыты?

На этот вопрос вместо полковника ответил генерал, сидевший напротив дяди Гейнца:

– Да, как и весь район далее на север, по направлению их вероятного движения. Но пока поиски никаких результатов не дали. Ни в тех районах, где боестолкновения состоялись прошлой ночью, ни в тех, где позапрошлой. Поэтому мы и держим под ружьем так много народу. Если бы мне удалось локализовать текущую дислокацию диверсантов – на то, чтобы разобраться с ними, достаточно было бы пары батальонов моих ветеранов.

Все молча обдумали новую информацию, а затем пехотный генерал еще раз уточнил:

– То есть вы считаете, что противник уходит, и этой ночью вероятность новых налетов не очень велика?

Курт почувствовал, как напряжение, витавшее в избе, слегка снизило градус.

– Да, но полностью ее исключать я бы не стал. В конце концов, даже если основные силы диверсантов действительно отходят… на север или куда-нибудь еще, я не могу исключить, что эти две группы – всего лишь прикрытие для привлечения внимания, и ничто не мешало им оставить здесь пару-тройку диверсионных групп, чтобы они попытались отвлечь нас от преследования и заставить распылить силы.

– А если не отходят, то это означает, что у нас в тылу действует как минимум шестнадцать диверсионных групп? – нервно переспросил генерал пехоты.

– Да, – коротко кивнул полковник. – Хотя майор Краземан высказал предположение, что несколько объектов могло быть атаковано одними и теми же диверсионными группами. Расчет времени это допускает. Но после обсуждения мы отказались от этой версии.

– Почему?

Полковник пожал плечами.

– Если бы дело было только в том, чтобы всего лишь добежать из точки «А» в точку «Б», то да, времени вполне бы хватило. Но выдержать сначала выдвижение, затем бой, потом предельно быстрый ночной марш, причем по лесу, а затем, практически с марша – новый бой… Вы все здесь опытные офицеры, господа, – сами оцените насколько это реально.

– Значит, по вашим предположениям, вероятные неприятности, которые могут быть нам доставлены, – это ночные налеты на пару-тройку наших объектов?

– Да, но не думаю, что они будут сколько-нибудь успешны. Во время подобных налетов главное – внезапность. А ее у диверсантов сейчас уже нет. Во все подразделения направлена полная информация о диверсантах и наши рекомендации, так что все уже наготове. Везде усилены караулы, сформированы хорошо вооруженные дежурные подразделения и приняты меры для усиления взаимодействия и оказания своевременной помощи соседним подразделениям, в том случае, если они подвергнутся атаке. Я думаю, что если русские диверсанты попытаются сегодня напасть, наш ущерб будет не слишком большим, а вот наши шансы прижать диверсантов – наоборот. Но это вряд ли. Они и сами должны понимать все то, что я сейчас здесь изложил.

– Хорошо, с этим – понятно, – кивнул генерал Гудериан. – Теперь мы готовы выслушать, что представляется вам нашей самой главной проблемой.

Полковник вздохнул:

– Дело в том, что удары диверсантов совершенно дезорганизовали наши тылы. И дело не только в номинальных потерях. Например, безвозвратно мы, теоретически, потеряли всего около трех сотен автомобилей, но ввести в строй ремонтопригодные нам просто нечем.

– Почему?

– Мы потеряли более восьмидесяти процентов ремонтных мощностей. Причем не только личный состав ремонтных подразделений, а полностью – то есть станочный парк, инструменты, запасы запчастей и так далее. Более того, это уже начинает сказываться на боеспособности подразделений первой линии. В первую очередь естественно, танковых и моторизованных. Нам просто нечем и некем восстанавливать подбитую боевую технику. Так что сегодня даже та техника, которая ранее после двух-трехдневного ремонта готова была вернуться в строй, для нас на некоторое время стала безвозвратно потерянной. И эта проблема как минимум на месяц, пока из рейха не пришлют новое оборудование и личный состав.

«И это еще крайне оптимистичная оценка», – подумал про себя Курт. И тут же дядюшка Гейнц, как будто прочитав его мысли, заявил:

– Вы как-то излишне оптимистичны, Кепке. Я думаю, вы вряд ли получите все запрашиваемое раньше начала зимы. К тому же никто не отменял времени, необходимого для боевого слаживания подразделений и приобретения ими нужного опыта. Так что требуемого уровня эффективности вновь сформированные подразделения достигнут, дай бог, к Рождеству, а то и вообще к весне.

– К весне война уже закончится, герр генерал, – впервые улыбнулся полковник. Дядя хмыкнул.

– Я бы на вашем месте не был бы так уж уверен в этом.

После этих слов оба генерала покосились на дядю Гейнца. Как показалось Курту, скорее с завистью, чем с осуждением. Ну да дядюшка слыл любимчиком фюрера, поэтому мог позволить себе несколько больше, чем остальные.

– Хорошо, – вернул совещание в свое русло генерал пехоты, – что сделано для исправления вопиющего положения с безопасностью тылов?

Тут полковник разразился цветистой речь, в которой досталось всем – от начальства охранной дивизии до Geheimfeldpolizei[34], SD[35] и Feldgendarmerie[36]. Но Курта это уже не особенно интересовало. После прибытия в Минск он заскочил к своему приятелю по университету, подвизавшемуся в четвертом отделе RSHA[37], что позволяло ему, с одной стороны, чувствовать себя донельзя воинственным и куда более могущественным, чем он заслуживал, а с другой, обретаться не слишком близко от линии фронта. Так что об этой стороне обсуждения он был проинформирован едва ли не лучше всех присутствующих, включая, пожалуй, и полковника. И, по его мнению, судя по предположительной численности диверсантов и тому, что их дислокация так до сих пор и не локализована, озвученных полковником сил и средств, выделенных на поиск и ликвидацию диверсантов, будет явно недостаточно. Так что надежды армейцев на то, что уже прибывшие и прибывающие сегодня вечером и завтра специалисты снимут с них это бремя, еще какое-то время не воплотятся в жизнь. Наоборот, такие, как Ганс Липке, с которым фон Зееншанце уже имел возможность познакомиться, совершенно точно потребуют себе в усиление и людей, и технику.

Гауптман вздохнул. Как это все не вовремя… Если полковник прав, и диверсанты уходят из тылов наступающей группировки, самым разумным было бы вообще выкинуть их из головы и максимально форсировать наступление. Но так как сюда как мухи на некую субстанцию уже слетаются эти бравые ребята из СД, следует ожидать прямо противоположной реакции.

После совещания Курт отправился к дяде Гейнцу.

– Ну как тебе наши последние новости? – криво усмехнулся генерал, когда они немного отъехали.

Гауптман пожал плечами.

– Так же как и вам, дядя. Очень неожиданный и весьма болезненный удар. Доклад полковника, м-м-м…

– Хайнемана, – подсказал Гудериан.

– Да, благодарю… Хайнемана был достаточно подробным и всеобъемлющим. Мы оказались полностью не готовы к подобным действиям противника, ожидая обычного противодействия полевых войск.

Генерал усмехнулся.

– То есть после твоего доклада в Вюнсдорф ОКХ не будет тюкать меня в темечко и гневно вопрошать, почему мы все еще топчемся на месте?

– А вот на это я бы не рассчитывал, дядя, – усмехнулся в ответ Курт. – Сами же знаете, что бы вы не делали – для моих шефов это будет либо «недостаточно быстрое продвижение», либо «рискованный отрыв от тылов и поддержки», – и они оба в голос рассмеялись.

– Да уж, – задумчиво произнес генерал, когда веселье утихло. – Кто бы мог подумать, что у русских так развиты диверсионные зондеркоманды[38]. Я думал, что подразделения, подобные мальчикам Канариса, которых он натаскивал под Бранденбургом[39], есть только у нас.

Курт удивленно воззрился на него.

– Дядя, а вы что, считаете, что все это сделали специально подготовленные диверсанты русских?

Гудериан, свою очередь, недоуменно уставился на него.

– А кто же это еще может быть? – он несколько мгновений озадаченно смотрел на Курта, а потом в его глазах мелькнуло понимание и генерал покровительственно рассмеялся.

– Ты опять об этом своем русском капитане… Курт-Курт, я всегда считал тебя человеком с блестящим умом и великолепными аналитическими способностями. Но, похоже, этот капитан стал для тебя идефиксом. Это что, результат того, что он сумел тебя разгромить? Или это связано с твоими чувствами к русской девушке-врачу, общества которой он тебя лишил? Я тебе еще в прошлый раз говорил, что не стоит видеть в любом успехе русских в нашем тылу его злую волю.

– Дядя, ты не понимаешь… – горячо начал гауптман, но Гудериан вскинул руку, прерывая его.

– Курт, я тебя прошу – успокойся. Месяц назад я, по твоей просьбе, инициировал расследование на тему того, кто произвел подрывы мостов через реку Березина, за которыми ты увидел тень своего капитана. И что?

Фон Зееншанце насупился, а затем пробурчал:

– Я считаю, что расследование проведено некачественно. Для разрозненных групп окруженцев, которые названы в нем виновниками этих диверсий, столь хорошо скоординированный подрыв был бы невозможен. Не говоря уже о том, что все эти мосты имели вполне достаточную охрану.

– Должен тебе напомнить, что подрыв был не одновременным, – уже слегка раздраженным тоном заговорил генерал. – Первый мост был подорван на сутки раньше, чем два остальных. Причем, он был подорван именно после того, как группа, подорвавшая его, использовала этот мост для переправы на другой берег. Точно так же поступила и еще одна группа. Так что предположение, что как минимум два этих моста атаковали два разрозненных подразделения из состава разгромленных под Минском русских частей, имеет под собой куда больше оснований, чем твоя версия. Они сумели, или, скажем, просто решили на время затаиться, привести себя в порядок, пополниться с помощью мелких разрозненных групп и лишь затем тронулись в сторону фронта. Их основной задачей было в первую очередь найти способ преодолеть такую сложную водную преграду, как Березина, а сам подрыв моста был произведен лишь попутно. Тем более, что охрана мостов подверглась внезапной атаке довольно значительных группировок противника, имеющих средства усиления, переправа которых через Березину без моста была бы чрезвычайно затруднена. Вот они и шли к мостам. А охрана мостов на противодействие столь крупным вражеским группировкам, естественно, была не рассчитана. Вот и результат…

И еще, я хотел бы тебе напомнить, что от района прежних действий этого твоего капитана Березина находится на расстоянии более трехсот километров. Да, признаю, подразделение капитана отлично показало себя в полевой обороне против выделенной тебе сборной солянки. Но неужели ты считаешь, что сборное воинское подразделение, составленное из освобожденных из лагеря пленных, принадлежавших ранее не только к различным частям, но и разным родам войск, и вооруженное чем попало, способно пройти такое расстояние по нашим тылам и ни разу не то что не нарваться на патрули, но и вообще не быть замеченным ни фельджандармами, ни военнослужащими местных вспомогательных подразделений, ни даже случайными одиночками? Это – ненаучная фантастика, мой мальчик.

– Но куда он тогда делся? Ведь в прежнем районе его больше нет, не так ли? И докладов о том, что там было разгромлено крупное организованное воинское подразделение, оттуда тоже не поступало.

– Курт, прошу тебя, вспомни, что тебе преподавали в университете и не множь сущностей сверх необходимого. После того, что творилось в том районе, там была проведена целая войсковая операция, в которой были задействованы довольно значительные силы и средства, – тут на лице генерала Гудериана появилось крайне недовольное выражение. – Я, между прочим, считаю, что именно это отвлечение сил и средств и сорвало нам почти уже неизбежный захват довольного важного узла железных и шоссейных дорог города Smolensk. Нам не хватило буквально нескольких батальонов и пары-тройки эскадрилий, которые в этот момент были отвлечены от фронтовых заявок на бомбежку лесных массивов в наших тылах, в которых хотя бы предполагалось присутствие хоть сколько-нибудь значительного числа русских солдат. Хотя это, как ты помнишь, принесло свои результаты. Нападения прекратились и до сих пор более не возобновились, а полицией и войсками было захвачено около двух с половиной тысяч пленных. Это, насколько мне помнится, куда больше, чем было у твоего капитана.

– Но все это были разрозненные группировки, а между тем у капитана…

– Курт, ну не заставляй мне напоминать тебе, что происходит с организованным подразделением после хорошей бомбежки, застигнувшей подразделение вне укрытий и фортификационных сооружений. Особенно если во время бомбежки гибнет командный состав. Ты что, не читал рапортов? Там же описаны десятки подобных случаев. Я же тебе говорю, люфтваффе бомбило там даже барсучьи норы, если имелось хотя бы малейшее подозрение, что там могут скрываться русские. Я уверен, что это доставившее нам столько неприятностей подразделение попало под бомбежку и было совершенно рассеяно, а сам капитан погиб… – он усмехнулся. – Ты еще скажи, что именно его подразделение столь успешно прорвалось через наш фронт две недели назад, сорвав Нашему ядовитому гному[40] небольшую местную наступательную операцию. Впрочем, оборона ему всегда удавалась куда лучше, чем наступление…

– Но…

– Хватит, Курт, я прошу тебя! – на этот раз тон генерала не оставлял сомнений в том, что он более не намерен обсуждать эту тему.

Некоторое время они ехали молча, но когда машина генерала свернула с проселочной дороги на засыпанное щебенкой шоссе, генерал Гудериан решил сменить гнев на милость и поинтересовался:

– И все же, Курт, чем же он тебя так зацепил, что ты никак не оставишь его даже в могиле?

– Никто пока не показал мне его трупа, дядя, – тихо ответил фон Зееншанце, – и пока я не увижу его собственными глазами, я не поверю, что он мертв.

– А если его тело разорвано в клочья авиабомбой или тяжелым снарядом?

Гауптман упрямо мотнул головой.

– Это невозможно. Он вывернется.

Гудериан скептически улыбнулся, но решил не обострять.

– Хорошо, может быть… Но, все-таки, чем он привлек твое столь пристальное внимание?

Курт несколько мгновений помолчал, а затем нехотя ответил:

– Он – необычен, дядя.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Гудериан.

Фон Зееншанце вздохнул:

– Понимаете, дядя, я… я не могу его просчитать.

Генерал молча смотрел на племянника, ожидая продолжения.

– Как вы знаете, у каждого из профессионалов рано или поздно в голове накапливаются некие шаблоны. Шаблоны действий. Именно эти шаблоны и являются признаком профессионализма. Вот, скажем, возьмем машиниста паровоза… молодой машинист, только что закончивший училище, обладает достаточным объемом профессиональных знаний, чтобы, исходя из веса и тяглового усилия своего паровоза, а также веса прицепленного к нему эшелона и рельефа предстоящего пути рассчитать, какую необходимую мощность следует развивать на каждом участке пути, на каждом уклоне, повороте и так далее, чтобы пройти маршрут точно по расписанию. Но если его посадить на паровоз и отправить в путь – он точно либо опоздает, либо вообще устроит катастрофу. Потому что обстановка в пути будет меняться быстрее, чем он будет успевать считать. А вот профессионалу считать не надо. Он при каждом изменении ситуации будет включать тот или иной уже наработанный за годы практики шаблон и спокойно вести состав. Так же и опытный офицер – используя наработанные или изученные и закрепленные опытом шаблоны, в каждом конкретном случае действует уже знакомым и где-то ранее опробованным образом…

– Ты не совсем прав, Курт, – перебил его генерал. – Именно нешаблонные действия и помогли нам так быстро разгромить Польшу и Францию. Тщательно спланированные, но нешаблонные. А «Учения на Везере»[41] вообще были отрицанием всех и всяческих шаблонов.

Курт мотнул головой.

– Я прав, дядя. То, что называется «нешаблонные действия» – является таковыми в лучшем случае только один раз. Потом это превращается в новый шаблон, который затем используется точно так же, как все остальные. Просто сначала эти действия являются шаблоном только для того, кто научился делать так первым. И все это время этим первым был рейх. Да и сами нешаблонные действия чаще всего являются просто новым сочетанием ранее освоенных шаблонов, а не чем-то абсолютно новым…

И потом, твои примеры некорректны – это стратегический уровень. Там действительно уже есть кое-какой простор для новых комбинаций, хотя, как ты знаешь, большинство все равно предпочитает пользоваться шаблонами. И чаще всего вполне успешно. А на уровне подразделения шаблоны – короли поля боя. И наши успехи здесь, в России, во многом объясняются в первую очередь тем, что наши солдаты, унтер-офицеры и офицеры, вследствие гораздо большего имеющегося у них боевого опыта, уже отработали и сделали лично своими очень много шаблонов. А русские… я проводил анализ – у них вследствие резкого роста размеров армии в последние два года, а еще больше вследствие репрессий тридцать седьмого – тридцать восьмого годов практически разрушилась система боевой подготовки. Индивидуальная как-то шла, причем очень неровно от подразделения к подразделению даже в одном соединении. А вот командирская учеба и учения полкового уровня и выше… – Курт покачал головой. – Но я опять отвлекся… Я хотел обратить твое внимание вот на что: у любого из офицеров, прошедшего обучение по определенной воинской специальности, уже есть некий набор шаблонов. У пехотного офицера – свой, у артиллериста – свой, у диверсанта – свой. И эти шаблоны непременно оказывают влияние на его действия, даже если он действует в непривычной для себя сфере и на том уровне, когда требуется не специализация, а синтез. То есть даже обучившись и перейдя на ступень руководства общевойсковым боем, одну и ту же задачу пехотинец, артиллерист или диверсант будут решать сильно… ну, или, как минимум, несколько по-разному, – Курт замолчал, внимательно глядя на дядю. И генерал Гудериан еще раз подтвердил свою репутацию блестящего военного ума рейха.

– То есть ты хочешь сказать, что он действует так, что его действия не подходят ни под один шаблон?

– И да, и нет, – ответил фон Зееншанце. – Скорее, он действует так, будто владеет всеми этими шаблонами. Но так быть просто не может. Базовые схемы закладываются на начальном этапе развития профессиональных умений и навыков.

Генерал на некоторое время задумался.

– А если… – он на мгновение замолчал, будто еще раз обдумав пришедшую ему в голову мысль. А затем продолжил: – А если он просто не капитан?

– То есть? – не понял Курт.

– Ну, ты же сам говорил об операциях стратегического масштаба. А что если он подготовлен именно к такому уровню? Ты вот упомянул репрессии тридцать седьмого – тридцать восьмого. Русские тогда очень хорошо прошлись по своему офицерскому корпусу. Особенно по верхушке. Насколько я помню, они почти полностью уничтожили весь высший командный состав своих вооруженных сил[42]. Кого убили, кого бросили в лагеря, а кому повезло – тот отделался понижением в звании на несколько ступеней. А что если он один из таких «счастливчиков»? Ведь, если пользоваться твоей терминологией, офицеры высокого ранга отличаются именно умением совмещать разные шаблоны. А там, где есть совмещение, там возможно и разделение… выделение нужного в данный момент.

Курт задумался, а потом отрицательно покачал головой.

– Не думаю. База все равно прорывается. Наполеон, уже будучи императором и великим полководцем, все равно оставался в первую очередь артиллеристом. Все его сражения спланированы под наиболее эффективное использование артиллерии. А у капитана этого нет. Он брал склады как профессиональный диверсант, атаковал штаб как головорезы генерала Штудента[43], а мой сводный отряд разгромил в классическом полевом сражении.

Гудериан задумался, но в этот момент машина остановилась. Они прибыли в штаб второй танковой группы.

Вилора ворвалась в избу, занимаемую начальником полевого госпиталя, будто южный смерч.

– Товарищ военврач первого ранга, как же так?!

Александр Моисеевич, что-то старательно записывающий в большом «гроссбухе», лежавшем на его столе, поднял голову, сдвинул очки на лоб и удивленно воззрился на девушку.

– Э-э, товарищ Сокольницкая? Уже прибыли?

– Да, но… товарищ военврач первого ранга, мой батальон… мне надо к ним!

– К кому? – не понял начальник полевого госпиталя.

– К батальону капитана Куницына!

Александр Моисеевич Шпильман решительным движением закрыл «гроссбух», отодвинул его в сторону и снял со лба очки.

– Значит так, Сокольницкая, садитесь.

– Но…

– Садитесь, товарищ военврач третьего ранга.

– Но я…

– Садись, кому сказал! – рявкнул Шпильман, и Вилора сама не поняла, как шмякнулась на табуретку, стоявшую перед рабочим столом начальника полевого госпиталя.

– Ты сейчас кто?

– Я?

– Да-да, ты.

– Ну-у, Вилора я. Сокольницкая. Вы же сами сказали…

– Тьфу ты, детский сад – штаны на лямках! – выругался Александр Моисеевич. – Я ее об одном спрашиваю, а она мне как на первом свидании свои паспортные данные… Ты, Сокольницкая – военврач третьего ранга. Если я правильно думаю, что ты полностью подтвердила свою квалификацию. Так это?

– Так, но…

– Цыц! Я сейчас говорю! – Шпильман сердито встопорщил усы. – Так вот, ты – военврач третьего ранга. А скажи-ка мне, Сокольницкая, есть ли в каком-нибудь, хоть самом отдельном и вовсю даже штурмовом и ударном батальоне штатная должность, которая предусматривает заполнение ее военврачом третьего ранга?

– Но я же…

– Цыц, я сказал! Отвечай на мой вопрос!

– Нет, но…

– А вот у меня в госпитале – есть. У меня не хватает одиннадцать санитарок, зубного техника, троих врачей, шесть ездовых и двух водителей. Причем три санитарки, врач и ездовой погибли в последние сутки. При этом у меня уже третьи сутки потоком идут раненые. Немцы в наступление перешли – по всему фронту давят. Или ты не слышала?

– Да, но, но… – Вилора не выдержала и захлюпала носом. – Но я же с ними столько всего… Как же они без меня там-то, а?

– Разрешите?

Я поднял голову. Старший лейтенант Коломиец стоял рядом со мной, вооруженный котелком и кружкой с горячим чаем. После возвращения ночью с очередного сеанса связи с Москвой он был каким-то излишне возбужденным. Но расспрашивать о причинах этого возбуждения я его не стал. И так сам скажет.

– Присаживайтесь, – добродушно кивнул я. Коломиец тут же плюхнулся на поваленное дерево, опустил рядом котелок и, наклонив руку к голенищу, извлек из-за него замотанную в тряпицу ложку. После чего кивнул подбородком в сторону лежащей передо мной на плащ-палатке груды офицерских книжек.

– Ну как, обнаружили что-нибудь интересное?

Я усмехнулся. Значит, заходим издалека…

– Кое-что нашел, – согласно кивнул я, после чего повернулся и, вытащив из небольшой кучки уже просмотренных и отложенных офицерских книжек одну, легким движением кисти перекинул ее старшему лейтенанту. Коломиец ловко поймал ее рукой, свободной от ложки, раскрыл, пару секунд всматривался, а затем присвистнул:

– Значит, мы прижучили инспектора истребительной авиации люфтваффе? Ли-ихо!.. – он на мгновение замолчал, а затем задумчиво произнес: – Интересно, а что он делал на этом аэродроме?

– Может, предавался ностальгии? – невинно предположил я.

– То есть?

– Ну, судя по информации от пленных, этот Вернер Мельдерс ранее командовал пятьдесят первым ягдгешвадером, который базировался на этом аэродроме. И инспектором истребительной авиации он стал только недавно. Вот и приехал к, так сказать, родным пенатам. С друзьями повстречаться там, шнапсу выпить по старой памяти.

– И все? – скептически скривился Коломиец.

– Да нет, конечно, – пожал плечами я. – Скорее всего дело в том, что начавшееся неделю назад немецкое наступление несколько… скажем так, забуксовало. Вот из Берлина и прислали «толкачей», которые должны были заставить местных товарищей поактивнее шевелиться…

То, что генерал Еремин узнал о начале немецкого наступления за несколько часов до того, как немцы нанесли удар, и двадцатый стрелковый корпус сумел хоть как-то к нему подготовиться, изрядно притормозило немцев. Вернее, если я правильно оценил генерала, двадцатый стрелковый корпус сумел подготовиться к удару максимально полно. Ну, насколько это было возможно при его уровне комплектации, снабжения и боеспособности и с учетом имеющегося для этой подготовки времени. А то и чуть более, чем полно… Судя по тому, что передовые немецкие подразделения попали под бомбо-штурмовой удар, Еремин воспользовался моим советом насчет установления прямого, а не через штаб армии, контакта с авиацией. И сумел убедить «летунов» ударить по немцам немедленно, не дожидаясь прохождения команды на авиаудар обычным образом, через запрос в штаб армии и длинную цепочку последовательных согласований. Уж больно громоздкой и неуклюжей была система управления и взаимодействия в РККА… Но и вышестоящий штаб он тоже явно предупредил. И я очень надеюсь на то, что информацию о немецком наступлении успели довести и до командования фронта, и до соседей нашего корпуса тоже до начала этого самого наступления. А потеря даже тактической внезапности для наступающей стороны, это, по нормативам гвардии, шестикратное возрастание сопротивления и потерь и как минимум двукратное снижение потерь для стороны обороняющейся. Для первой атаки, естественно. Потом цифры падают до среднестатистических, рассчитываемых через соотношение сил, средств и уровня компетентности обороняющейся и наступающей стороны, коэффициенты боевого обеспечения, инженерного оборудования позиций, логистического и коэффициента сингулярного преломления вероятностей.

Такие расчеты я пока здесь не давал, в первую очередь потому, что не мог себе представить методику расчета большинства поправочных коэффициентов. Не вообще, конечно, а с требуемым уровнем достоверности. А без них наши методы расчета ничуть не точнее тех, что имелись здесь… Впрочем, конкретные цифры утренней атаки, скорее всего, отличались от наших нормативов, но общее соотношение точно не изменилось. Ну и наши «побегушки» по тылам тоже немцам серьезно подгадили, иначе они уже давно прорвали бы фронт на всю глубину и громили бы наши части, перебрасываемые для затыкания прорыва, где-нибудь в районе Рославля. И по частям. А не как сейчас, всего километров на пятьдесят-семьдесят южнее и восточнее прежней линии фронта. Если, конечно, сводки о положении на фронте, которые мне приносил Коломиец после сеансов связи с, так сказать, «большой землей», были точными. Ну, да, немцы продвинулись. Ну, так никто и не рассчитывал, что их удастся остановить не сдвинувшись ни на шаг. Да и вообще, то, что даже с учетом всего вышеизложенного, немцы все еще не вышли на «оперативный простор», каждый раз после вроде как решительного прорыва наталкиваясь на новый, спешно подготовленный рубеж обороны, можно было считать настоящим чудом.

И я практически не сомневался, что это чудо скоро закончится. Слишком много наших войск уже было разбито, потрепано и рассеяно на таких рубежах. Нет, не потому, что наши плохо сражались. Просто слишком большая разница в, так сказать, классе между нами и немцами. В два с лишним года войны. Причем войны победоносной. Но даже если фронт будет прорван уже сегодня, как минимум десять дней мы все-таки для нашей армии выиграли. А это реально много. Даже с нынешними очень, по моим меркам, неторопливыми темпами ведения боевых действий.

– …и этот Вернер Мельдерс был одним из них. А вот этот аэродром он, вполне возможно, посетил в том числе и из ностальгических чувств. Хотя… – я сделал вид, что задумался, – вполне возможно, что и не только. Явно серьезные ребята на нем базировались. Вспомните, сколько было крестов на бортах самолетов, которые мы столь успешно отправили в утиль. Десятки и десятки.

Да, так оно и было. Вот только я отнюдь не предполагал, что там базировались очень серьезные ребята. Я знал это точно.

– Да уж… – старший лейтенант хмыкнул. – Серьезные звери. И охрана у них была – будь здоров. А взяли вы их просто фантастически чисто. Мой старшина до сих пор в шоке от того, что мы только семерых потеряли. Такая мясорубка была…

Это – да. Аэродром под Старым Быховым[44] охранялся весьма серьезно. Уж не знаю, все ли аэродромы люфтваффе охранялись таким образом или конкретно этот, а может, дело было в том шорохе в немецких тылах, который мы навели, но этот аэродром, на котором базировалась почти сотня самолетов, большая часть из которых была истребителями (а еще несколько десятков пикировщиков и по несколько штук трехмоторных транспортников и одномоторных связных «аистов»), охранялся более чем серьезно.

Кроме полутора десятков малокалиберных зенитных орудий и четырехорудийной батареи зенитных пушек среднего калибра аэродром охраняло около батальона пехоты, на вооружении которой было шесть немецких бронетранспортеров с пулеметами, а также четыре трофейных советских пушечных бронеавтомобиля типа БА-10. Три из них, внешне, были на ходу, а у четвертого отсутствовало два колеса с левого борта. Так что левым бортом он опирался на короткие металлические козлы, сваренные из обрезков рельсов. Но вооружение у него, похоже, было в полном порядке. Кроме того, по периметру аэродрома были оборудованы шесть пулеметных гнезд, три из которых были позициями, укрепленными мешками с песком, а другие три были оборудованы в окопах полного профиля. Каждое из пулеметных гнезд прикрывали подразделения стрелков – от отделения до взвода. Кроме того, на некотором отдалении от пулеметных гнезд проходили маршруты нескольких патрулей. Ну а наиболее важные объекты – штаб, склад ГСМ, стоянка автотехники, склад боеприпасов и так далее, дополнительно охранялись отдельными часовыми.

Сам аэродром был довольно большим и неплохо обустроенным. Во всяком случае, ранее. Сейчас большая часть его строений несла на себе следы разрушений и пожаров. Но, кое-где, например, на здании центра управления полетами с большой застекленной будкой-верандой на крыше или на расположенном за ним и примыкающими к нему ангарами с двускатной крышей жилом здании виднелись следы быстрого ремонта. В жилом здании размещался батальон охраны, летчики же, похоже, квартировали в самом Быхове, до которого было всего пара километров. Во всяком случае, их привозили откуда-то рано утром на нескольких автобусах, часть из которых было немецкими, а часть – трофейными советскими ГАЗ-03-30. То есть в пик работы на этом аэродроме служило, охраняло, спало, готовило самолеты к полетам или отдыхало после вылетов около тысячи человек. Причем очень неплохо вооруженных и готовых дать серьезный отпор.

– Но на самое интересное вы, товарищ старший лейтенант, похоже, не обратили внимания, – вернул я разговор в прежнее русло.

– И на что же?

– А вы обратите внимание на возраст.

Коломиец перевел взгляд на строчку в офицерской книжке, в которой был указан год рождения Вернера Мельдерса, и снова присвистнул.

– Ох, ни… себе! В двадцать восемь лет стать генералом! Чей-то выкормыш?

– Да вроде как нет. Пленные говорили, что он стал первым истребителем в люфтваффе, боевой счет которого превысил сначала восемьдесят, а затем сто самолетов.

Старший лейтенант задумался, а затем недоуменно спросил:

– А чего это так выделили восемьдесят-то? Нет, я понимаю, это, конечно, очень много, но… почему не пятьдесят или там семьдесят пять? Перед сотней, я имею в виду.

– Об этом пленные тоже рассказали. Дело в том, что восемьдесят сбитых до него имел только один пилот в мире, ас Первой мировой и тоже, кстати, немец – Манфред фон Рихтгофен. Кстати, барон.

– Вот сука, – выругался старший лейтенант. – Сейчас небось генерал.

– Нет, – я качнул головой. – Пленные доложили, что он погиб в конце той войны.

Коломиец покачал головой:

– Ишь как много вы узнали от трех человек-то.

Я согласно кивнул и тоже спросил:

– А у вас как успехи?

– Ну-у, работаем, – тут же ушел от ответа старший лейтенант и слегка поддел: – У нас-то работы немного побольше будет.

Ну, это как сказать. С одной стороны – да. Кроме тысячи немцев на аэродроме работало еще около полусотни наших пленных. По большей части техников и механиков, но и полтора десятка летчиков среди них тоже было. Рядовых летчиков, из числа сержантов[45]. Всех командиров собрали и куда-то увезли. Эта полусотня занималась уборкой территории, которая по большей части заключалась в сборе мусора, образовавшегося из-за разрушения зданий и ангаров, а также в разборке и стаскивании в одно место, на дальний конец летного поля, останков наших самолетов, которых здесь оказалось довольно много.

Среди них была парочка СБ, причем один из них в какой-то странной окраске, и полдесятка У-2, но в основном истребители И-16 и штурмовики Ил-2 в одноместном варианте. Причем часть из них внешне выглядела весьма прилично, хоть лети. И то, что их так же отправили на свалку, показывало, что-либо они все-таки были неисправны, либо немцам они не интересны даже в качестве спарринг-партнеров… Так что Коломийцу действительно требовалось разобраться не с пятью, а с почти пятьюдесятью людьми. Но ведь моя работа не ограничивается допросами пленных, не так ли?

Операцию против люфтваффе я запланировал еще в Залесье. Все равно после той «ночи длинных ножей»[46], которую мы должны были устроить в ближних немецких тылах, нам следовало как можно быстрее убираться подальше от фронта. При этом попытавшись дезинформировать немцев относительно направления нашего дальнейшего движения. Батальон не иголка, а почти три сотни человек – не десяток диверсантов. Так что установи немцы хотя бы приблизительно направление нашего выдвижения – зажать нас было бы делом техники. Использование авиации и возможность быстрого маневра силами на технике по дорогам – это очень сильные козыри. Нет, и в этом случае, скорее всего, мы бы, в конце концов, вырвались и ушли, но… с большими, даже очень большими потерями…

Именно поэтому я заранее спланировал «демонстрационные действия» пары наиболее подготовленных диверсионных групп, определив им после проведения налета направление выдвижения на север, с задачей: следующей после нападений ночью уничтожить на маршруте движения хотя бы пару-тройку постов и патрулей. Чтобы немцы получили ясное указание на то, где нужно нас искать, и не особенно мельтешили там, где не нужно. Все остальные группы должны были после налетов сделать максимальный рывок на запад, а затем на пару дней, как здесь кое-кто (не будем показывать пальцами в сторону Кабана) говорил, «затихариться».

Поскольку скорость передвижения у моих ребят была несколько больше той, которую немцы должны были закладывать в своих расчетах, я очень надеялся, что они за ночь сумеют выбраться за пределы зон сплошного поиска. Ну а за пределами этих зон интенсивность поисковых мероприятий вряд ли будет очень велика. Ну не могут немцы искать нас с максимальной интенсивностью на столь обширных территориях, им для другого войска нужны. У них тут, если кто забыл, наступление идет полным ходом. Да и для того, чтобы усилить охрану своих объектов от вполне вероятных наших налетов, тоже приличное количество войск требуется. Так что если пересидеть два-три дня, дождавшись, пока усиленные патрули сожгут большую часть выделенного на эти мероприятия горючего (которое было буквально с мясом оторвано от сильно сократившихся после нашей диверсии на топливном складе запасов, предназначенных для наступления), а личный состав этих самых патрулей, постов и дежурных подразделений устанет от постоянного пребывания в тревожном состоянии, можно будет, пусть и о-о-очень осторожно, но с куда меньшей вероятностью быть обнаруженными двинуться далее. К точке рандеву, которая была определена в лесном массиве севернее Пропойска. Ибо следующей целью атаки я запланировал аэродром или, скорее, авиабазу, расположенную на окраине Старого Быхова.

Об этой авиабазе мне еще в Залесье рассказал унтер-связист, которого захватили мои разведчики, когда их команда приперлась ремонтировать перерезанный нами кабель. Он знал о ней потому, что в том штабе, к которому было приписано его подразделение, находился авианаводчик от этой авиабазы. Вообще-то он был приписан к бомбардировщикам, но, как это часто бывает, его подвело неуемное хвастовство. Ой сколько важных и совершенно секретных сведений, на добывание которых в любом ином случае потребовалась бы масса времени, средств и усилий профессионалов, запросто выбалтывается дураками, которым хочется просто похвастаться. Вот и этому захотелось повысить собственную значимость в глазах окружающих, предъявив им факт обладания тайным знанием. А конкретно тем, что кроме тех бомбардировщиков, которых он наводил, на том же аэродроме базируется еще и элитное соединение истребителей. Экспертов[47]. Чистильщиков воздуха. Каждый из которых имеет на своем счету десятки сбитых самолетов.

И я, прикинув кхм… одно к другому, пришел к выводу, что уничтожение этого соединения будет в развернувшейся войне вполне себе оперативным, а то и стратегическим ходом. А возможность сделать стратегический ход на тактическом уровне, на котором я сейчас находился, – нельзя было упускать ни в коем случае. Если ты, конечно, собираешься победить, причем с минимально возможными потерями.

Но стратегическим этот ход мог стать только в том случае, если уничтожить не столько материальную часть, ибо ее уничтожение выведет это соединение из строя на не слишком большой срок – месяц-два, максимум три, а самую основу этого соединения – в первую очередь пилотов и офицеров-управленцев, а также обслуживающий персонал – механиков, техников и так далее. Матчасть можно восстановить, а вот людей нужно учить годами, а то и десятилетиями. Во всяком случае, командование – совершенно точно. То есть если уничтожить людей, создать новое соединение, обладающее сравнимым с достигнутым в настоящий момент уровнем эффективности, немцы, с большой долей вероятности, не смогут до конца войны. Ибо она вряд ли продлится десятилетия…

Но, вследствие этого, вариант с ночным налетом на аэродром отпадал напрочь. Да, в случае ночной атаки аэродром, скорее всего, удастся захватить и быстрее, и легче, но вот потом рыскать по Быхову в поисках квартирующих там пилотов уже не будет ни времени, ни возможности. Тем более что кроме гарнизона на самом аэродроме, в Быхове также были расквартированы дополнительные силы, сопротивление которых в этом случае тоже придется как-то преодолевать. А за это время вполне успеет подойти и подмога: например, из Могилева, в котором также находились войска, до Быхова было всего около сорока километров. Так что задачка была еще та. Но решить ее было необходимо.

Причиной было то, что величина коэффициента воздействия на ситуацию в среднем временном коордонате вследствие уничтожения этого элитного соединения была вне конкуренции. Любое другое действие отставало по степени воздействия на ситуацию в средней перспективе во много раз. Да и в текущем, и в продолженном временных коордонатах оно также имело вполне значительный вес. Хотя в продолженном – скорее косвенный. То есть там больше учитывалось влияние на ситуацию тех советских пилотов, которых это соединение, в случае его уничтожения, не собьет в ближайшей и средней перспективе, и которые вследствие этого сумеют выжить, набраться опыта и заметно усилить защитные и ударные возможности советской авиации где-то через три-шесть месяцев. А вот в среднем коордонате это влияние оказывалось куда существеннее. Вплоть до того, что уничтожение этого соединения повысит непосредственные потери ударной авиации люфтваффе, что приведет к большим проблемам у немцев с изоляцией района боевых действий в данном секторе фронта. А это было одной из ключевых составляющих победной немецкой стратегии, которая тут именовалась термином «блицкриг».

По моим, пусть и крайне грубым, прикидкам выходило, что в случае уничтожения этого ягдгешвадера немцы должны были в скором времени замедлить свое продвижение не менее чем процентов на десять-пятнадцать от возможного и, в конечном итоге, сократить занятую ими территорию. Насколько – тут я уже назвать точную цифру не берусь, но никак не менее тех же десяти-пятнадцати процентов… Либо, если пределы продвижения у них уже определены и, фигурально выражаясь, «священны и нерушимы», увеличить потери для их достижения. Причем в этом случае потери увеличатся куда существеннее, чем на десять-пятнадцать процентов.

Короче, «надо брать». Оставался только вопрос – как? Ибо даже по соотношению живой силы мы уступали гарнизону авиабазы не менее чем в три раза. А если учитывать тяжелое оружие и бронетехнику… Совершенно понятно, что рассчитывать мы могли только на внезапность. Но и в этом случае мне предстояло сильно поломать голову над планированием.

Курт сунул в нос торчащему на крыльце автоматчику удостоверение офицера ОКХ, и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Открывая дверь, ведущую с лестницы в широкий коридор второго этажа, гауптман невольно притормозил и поморщился. Рев рейхсмаршала был слышен даже отсюда. Причем именно рев…

– А-а-а-а-г-га-а-а-р-а-а-а!

– Ja… ja… – испуганно блеял кто-то в короткие промежутки, когда рев Геринга стихал. Но почти сразу же за этим слышалось:

– А-а-ар-р-а-а-а!!

– Jawohl!

– Г-а-а-а-р-р-а-а-а!!!

– Natürlich, herr Reichsmarschal!

В коридоре у дверей кабинета, из-за которых были слышны рев и блеяние, толпилось человек двадцать офицеров разных чинов. Причем офицер с таким же званием, как и у фон Зееншанце – гауптман, обнаружился среди присутствующих только в единственном экземпляре. Все остальные были в куда более высоких чинах. Ну, еще бы! Сам факт появления такого лица в Минске должен был заставить всех местных «шишек» слететься к нему как мухи на… ну, назовем это медом. Неважно, по желанию или против оного. Хотя если вспомнить, по какой причине он сюда приехал, большинство, скорее всего, данного желания не испытывало, но деваться им было все равно некуда. М-да…

Курт притормозил, вздохнул и осторожно двинулся вперед, стараясь не привлекать к себе внимания толпившихся у дверей кабинета. Ох, как же ему не хотелось исполнять распоряжение, которое он получил из Вюнсдорфа всего полчаса назад. И надо было ему заезжать на этот узел связи!

Фон Зееншанцы всегда и во все времена предпочитали быть честными служаками, не особенно настроенным лезть наверх и максимально сторонящимися политики. Нет, совсем уж сохранить, так сказать, невинность в этом отношении они не смогли. Ибо среди предков Курта встречалось немало и генералов, и министров, причем не только земельных[51], но и повыше уровнем. Однако, согласно семейным преданиям, на которых был во многом воспитан Курт, фон Зееншанцы старались особенно не лезть в политику. Ибо она считалась занятием бесчестным, а свою честь старый аристократический род фон Зееншанцев ценил очень высоко… Полученное же распоряжение было чревато тем, что его может-таки затянуть в эту самую зловонную яму под названием политика. Причем в том случае, если он блестяще справится с порученной ему задачей, – почти стопроцентно. Но и отвертеться от него у нее не было никакой возможности. Распоряжение на этот счет было сформулировано вполне ясно и недвусмысленно – пойти, доложиться, поступить в распоряжение, исполнять все порученное.

– И давно это? – тихо поинтересовался он у единственного, кроме него, гауптмана, когда сумел-таки незаметно затесаться в толпу. Тот испуганно вздрогнул, покосился на Курта, а затем вздохнул и коротко бросил:

– С полудня. Как только приехал с аэродрома – так сразу и началось.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в коридор выскочил старый знакомый гауптмана – штандартенфюрер Либке. Видок у него был еще тот. Либке был потным, красным, а еще ему явно не хватало воздуха. Иначе зачем ему было так разевать рот и дергать застежку воротника, едва оказавшись за дверью… Ну да рейхсфюрер не даром славился умением не только жить на широкую ногу, но и блестяще накрутить хвосты. Иначе бы точно не удержался на своем месте и позиции второго человека в партии, несмотря на все свои былые заслуги. Впрочем, фюрер не очень-то и смотрел на былые заслуги. Сам фон Зееншанце знавал не одного такого, какое-то время ходившего у фюрера в любимчиках, который, решив хоть некоторое время почивать на лаврах, мгновенно лишался былого расположения и отправлялся в такие места, откуда до Берлина надо добираться неделями.

Либке быстро прошел по коридору и выскочил на лестницу, громко хлопнув дверью. А сквозь полуоткрытую дверь кабинета по коридору разнесся голос рейхсмаршала:

– Идите и помните – это дело на контроле у фюрера!

Впрочем, на этот раз он произнес эту фразу едва ли не на два тона ниже. Зато тот, кто ему отвечал, на этот раз в ответ не проблеял, а проревел:

– Jawohl, herr Reichsmarschal! – после чего дверь кабинета снова распахнулась, и в коридор буквально вывалился офицер в мундире СА со знаками различия группенфюрера. Его лицо было Курту незнакомо.

Следующие полчаса Курт наблюдал, как в кабинет, занимаемый вторым лицом рейха, постепенно просачивались все, кто до этого торчал в коридоре, отчего коридор постепенно пустел. Сам гауптман предстать пред очи столь высокопоставленной личности не торопился. Во-первых, это… ну… было бы просто нечестно, он же пришел одним из последних. Во-вторых – неправильно с точки зрения субординации. Ибо он был из всех присутствующих практически самым младшим по воинскому званию. Ну и, в-третьих (причем, если честно, эта причина была в его побуждениях самой определяющей) – с течением времени раздраженный рык рейхсмаршала, время от времени все еще раздававшийся из кабинета, с каждым новым посетителем становился все более приглушенным и спокойным.

Так что к тому времени, когда подошла очередь фон Зееншанце войти в кабинет, о том эпическом разносе, которому он сам был косвенным свидетелем, в голосе Германа Геринга напоминали только слегка рокочущие нотки. Наконец, предыдущий посетитель, которым оказался тот самый гауптман, выскочил из кабинета и Курт, глубоко вдохнув, вскинул руку, обтянутую черной лайковой перчаткой и решительно постучал в дверь.

– Да!

Гауптман распахнул дверь, сделал три четких шага и, отточенным движением вскинув руку к виску, коротко представился:

– Гауптман фон Зееншанце, господин рейхсмаршал.

Сидевший за большим двухтумбовым столом грузный человек с обрюзгшим лицом, одетый в синий мундир люфтваффе с витыми погонами, увенчанными имперскими орлами на плечах, озадаченно уставился на него, не совсем понимая, кто это только что вошел к нему в кабинет и какого хрена ему тут надо, но буквально через мгновение на его лице вспыхнуло понимание, и он кивнул:

– Ах, ну да, ну да… садитесь, гауптман. Рад, что вы наконец-то до меня добрались.

– Я был…

– Да-да, – прервал его Геринг, – мне докладывали. И как, что удалось установить?

Фон Зееншанце недоуменно замер. Это у него спрашивают, что удалось установить в процессе расследования нападения на аэродром, на котором базировался пятьдесят первый ягдгешвадер?

– Э-э, прошу простить меня, герр рейхсмаршал, но я – пехотный офицер и не обладаю должной квалификацией в области розыска и…

– Ерунда! – раздраженно тряхнул бульдожьми брылями Геринг. – Генерал Гудериан сообщил мне, что вы занимаетесь этими русскими диверсантами уже третий месяц, и что во всей группе армий нет по ним лучшего специалиста, чем вы…

Курт зло стиснул зубы. Ну, спасибо, дядюшка, вот уж удружил! Donnerwetter[52], не стоило звонить дяде из Быхова, но ему так хотелось поделиться… Рейхсмаршал, между тем, продолжил:

– …так что не скромничайте и расскажите мне, что вы там накопали. А то я пока не могу добиться от Бах-Залевски ничего внятного. А между тем – дело на личном контроле у фюрера!

Ну, еще бы. На разгромленном русскими диверсантами аэродроме, расположенном на окраине белорусского городка со смешным славянским названием Stari Bihov погиб один из любимчиков фюрера, впрочем, на этот раз вполне заслуживший подобный статус.

Вернер Мельдерс воистину был лучшим – храбрым, честным, доблестным воином, самым результативным истребителем люфтваффе, первым, превысившим результат самого лучшего аса Первой мировой войны – Манфреда фон Рихтгофена. Кроме того, он так же первым в мире превысил результат в сто сбитых вражеских самолетов, первым получил Рыцарский крест и первым же Дубовые листья, мечи и бриллианты к нему. Два первых лица рейха – сам фюрер и рейхсмаршал относились к этому молодому человеку с большим пиететом и любовью, видя в нем живое воплощение того типа человека, которого они хотели возродить… Ну, или создать, если легенды лгали, и «истинные арийцы» были всего лишь красивым мифом. Его очень берегли. С июля ему даже было запрещено принимать участие в боях, для чего Геринг сделал его инспектором истребительной авиации люфтваффе. Впрочем, двадцативосьмилетний пилот, в отличие от большинства его соратников по Главному штабу люфтваффе, и на этой должности частенько находил возможности вырваться из Берлина на фронт[53]. И вот нынешняя командировка стала для него последней. К тому же он погиб не в небе, а на земле, и не овеянный языками пламени от сгорающих сбитых врагов, а… сгорев в луже полыхающего авиационного топлива, вытекающего из бочек разгромленного русскими диверсантами немецкого склада ГСМ. Ну, или, если ему сильно повезло, его убили чуть раньше, а обгорел уже его холодный… э-э-э, вернее, еще теплый труп.

На фоне подобной потери не просто разгром, а тотальное уничтожение элитного, лучшего в люфтваффе пятьдесят первого ягдгешвадера, который Геринг не раз именовал «новой реинкарнацией легендарной первой эскадрильи “Рихтгофен”», что в устах ее последнего командира[54] звучало особенно весомо, выглядело уже просто «текущими неприятностями». Хотя на положении дел на фронте наиболее ярко отразится именно оно. Как и потеря еще одного полного гешвандера и двух «приблудившихся» штаффелей бомбардировщиков. Не говоря уж о всякой другой мелочи.

– Итак… – нетерпеливо поторопил Геринг Курта. Гауптман вздохнул про себя и начал рассказывать…

На разгромленный аэродром он прибыл вчера вечером. Тот был заполнен сотнями людей, которые катили, таскали, замеряли, пилили и загружали все, что можно – куски металла, обломки самолетных крыльев и фюзеляжей, разбитые и изувеченные останки авиамоторов, перекрученные остовы автомобилей и автобусов, покореженные зенитные орудия и… трупы. Сотни трупов. Причем, судя по тому, как привычно и сноровисто работали выделенные на погрузку солдаты, какая-то часть трупов уже была отсюда вывезена…

А посреди всего этого копошения стоял штурмбанфюрер СС и задумчиво смотрел на абсолютно целую, и потому выглядевшую в этом хаосе совершенно чуждо Flak-30. Фон Зееншанце пару минут постоял, рассматривая всю эту суету, а затем медленно двинулся к человеку в черном мундире, продолжавшему все так же разглядывать зенитку.

– Добрый день, герр штурмбанфюрер, представитель ОКХ гауптман фон Зееншанце.

Эсэсовец развернулся к Курту, окинул его тем же самым задумчивым взглядом, каким рассматривал Flak, и коротко кивнул:

– Штурмбанфюрер СС Макс Рауш, начальник зондеркоманды семь-Б. В настоящий момент старший над всем этим безумием, – небрежно представился он. И поинтересовался: – Приехали полюбоваться на наш позор?

– Скорее пополнить свою копилку, Макс, – дружелюбно отозвался фон Зееншанце. Да, он, как и подавляющее большинство офицеров вермахта, не слишком хорошо относился к СА, СД, СС и иже с ними, но сейчас в его интересах было не провоцировать конфликт, пусть даже и потешив собственное самолюбие, а установить с этим штурмбанфюрером максимально доверительные рабочие отношения.

– Копилку?

– Да, – все так же дружелюбно кивнул Курт. И пояснил: – Я давно интересуюсь русскими диверсантами.

В глазах штурмбанфюрера мелькнуло узнавание.

– Фон Зееншанце… а-а-а, как же, как же, помню-помню. Читал ваш запрос на расследование по поводу атаки на мосты, – штурмбанфюрер хмыкнул и покачал головой, а потом снова развернулся к Flak’у.

– Позвольте полюбопытствовать, чем вас так заинтересовала эта зенитка? – после пары минут молчания, снова подал голос Курт.

– Эта?

– Ну да.

Эсэсовец вздохнул.

– Просто пытаюсь понять, кем надо быть, чтобы додуматься построить всю операцию на коротком обучении своих людей обращению с совершенно незнакомым им оружием.

И тут Курт почувствовал, как у него сильно засосало под ложечкой. Штандартенфюрер Макс только что, пусть и несколько другими словами, сказал ему то, что он сам говорил дяде насчет того русского капитана. Гауптман невольно подался вперед.

– Что, знакомы с таким стилем? – усмехнулся эсэсовец, заметив его телодвижение.

– О, да! – кивнул Курт. – Более того, именно его я всюду ищу.

– Так вы, я вижу, уже в курсе того, что здесь произошло? – с безразличием в голосе, в котором фон Зееншанце все-таки сумел различить едва заметные фальшивые нотки, поинтересовался штурмбанфюрер. Курт усмехнулся про себя. Ревнует… А может и нет, просто сразу сделал стойку на возможную утечку.

– Ни в малейшей степени. И буду рад, если вы меня просветите.

– Вот как? – эсэсовец на этот раз уже явно нарочито вскинул бровь и вообще всем своим видом постарался не просто продемонстрировать, а, скорее даже, выпятить собственный скепсис. Судя по всему, намекая, что пока гауптман его не развеет – рассчитывать на искреннее сотрудничество не стоит. А штурмбанфюрер, между тем, продолжил: – И почему же вы в таком случае рванули сюда? Насколько я помню, в обязанности представителей ОКХ не входит борьба с диверсантами или расследования случаев нападения таковых.

– Это – личное, герр Рауш, – пояснил Курт. – Мне пришлось столкнуться с одним из русских диверсантов еще к западу от Минска. И он меня… – фон Зееншанце на мгновение запнулся, но затем твердо произнес: – Победил. С тех пор я открыл на него охоту.

Улыбку эсэсовца можно было бы назвать даже добродушной, но Курт явственно ощутил за ней отвратительную смесь пренебрежения, брезгливости и даже презрения, с которым всякие мелкие лавочники и бюргеры, составлявшие основу подразделений СА и СС, относились к тому, что они считали «глупыми аристократическими заморочками». Однако она его не особенно задела – именно на такое отношение он и рассчитывал. Ибо объяснение его интереса «всякими аристократическими заморочками» вполне укладывалось в картину мира эсэсовца и потому являлось в данной ситуации самым простым выходом. Штурмбанфюрер скажет себе: «Я так и думал», и не будет искать никаких других объяснений его интереса к этому русскому капитану. Впрочем… не совсем Курт и соврал: элемент состязания, желания поквитаться за поражение в его интересе к капитану все-таки присутствовал. Просто он не был определяющим, являясь, скорее, некоторым тестом, испытанием, проверкой на достоверность объявленных правил. Если капитан и в этот раз сумеет его переиграть, значит к его словам стоит отнестись с максимальной серьезностью, а если нет – Vae victis[55].

– Ну что ж, в таком случае – слушайте…

По окончании рассказа Курт позвонил дяде. Прямо с аэродрома. Когда генерал снял трубку, гауптман коротко произнес:

– Это он.

Гудериан несколько мгновений молчал, а затем осторожно уточнил:

– Ты абсолютно уверен?

– Да, – твердо сказал фон Зееншанце, и пояснил: – Я обнаружил здесь главный признак его действий. Абсолютное отсутствие шаблона. Он разгромил эту авиабазу, используя наши собственные зенитки, научив обращению с ними своих солдат всего за сутки.

– Но… как?

– Захватил одну из Flak-30, которую отправили на ремонт, и организовал тренировки.

– Donnerwetter, чертовское везение! – выругался генерал.

– Не думаю, что дело в везении, дядя, – не согласился Курт, – если бы ему не подвернулась эта неисправная зенитка, он придумал бы что-нибудь другое. С тем же результатом.

– Может быть, – после некоторого молчания отозвался Гудериан и спросил: – Ты там надолго?

– Собираюсь переночевать здесь, а утром выдвинуться с колонной. Ты же сам знаешь – все передвижения одиночных машин в тылах группы армий Центр были запрещены специальным приказом еще вчера вечером. А что?

– В таком случае двигайся прямо в Минск. Я с утра буду там, – коротко отозвался дядя. И фон Зееншанце понял, что прибытие дяди в Минск вызвано отнюдь не его собственным желанием. Ну да ожидать, что столь впечатляющий разгром элитной эскадры люфтваффе не вызовет приезда на разборки какого-нибудь высокопоставленного лица было бы наивно. Авиация и флот были любимыми игрушками фюрера, и он относился к ним очень ревностно. А тут такое… Так что лицо непременно прибудет. И, скорее всего, это будет рейхсмаршал, ибо дело касается именно люфтваффе. И хотя командующего второй танковой группой никак невозможно обвинить в произошедшем, вряд ли столь высокопоставленное лицо, да еще пребывающее в том состоянии раздражения, в котором оно явно будет находиться, удержится от желания повозить мордой по столу всех, кто окажется в пределах доступности. А уж эти пределы у подобного лица куда как велики… Так что кислый тон дяди был вполне объясним.

Геринг выслушал его, в общем, спокойно. В общем. То есть его гнев и раздражение, которые он щедро расплескивал вокруг себя во время рассказа Курта, были направлены не на самого рассказчика, а на неких «бездарей и тупиц». Впрочем, вполне возможно, что и не неких, а на совершенно конкретных. Вот только сообщать их имена и фамилии какому-то гауптману рейхсмаршал не собирался.

– Что ж, гауптман, – сказал он, когда фон Зееншанце закончил, – я вижу, вы неплохо поработали. Теперь я в полной мере представляю меру той преступной халатности, которая была проявлена…

Курт озадаченно повел головой. По его мнению, из его рассказа никак нельзя было сделать вывод о чьей-то преступной халатности. Скорее его самого можно было обвинить в излишнем возвеличивании боевых качеств противника, которого фюрер уже назвал «грязными азиатскими ордами» и «недочеловеками». Но тут уж ничего не поделаешь, что есть – то есть. Однако спорить гауптман не стал. Ибо – бесполезно.

– Поэтому я поручаю вам продолжить расследование данного происшествия. С ОКХ я договорюсь. И завтра утром жду на совещание, – Геринг недовольно скривился. – От вас куда больше толка, чем от всех этих напыщенных умников и гориллоподобных мордоворотов из СА.

– Прошу прощения, герр рейхсмаршал, но большая часть сведений по этому налету, что я сумел вам доложить, получена мной именно от штандартенфюрера Рауша. Начальника зондеркоманды семь-Б, занимающегося расследованием произошедшего непосредственно в Быхове. Так что…

Но Геринг не дал ему закончить. Он нахмурился и, даже не окинув, а прямо-таки обдав фон Зееншанце недовольным взглядом, небрежно махнул рукой в сторону дверей и сухо произнес:

– Идите, гауптман. Жду вас завтра.

Выйдя от рейхсмаршала, Курт понял, что изрядно перенервничал и проголодался. Он пару минут поразмышлял, воспользоваться ли ему столовой при штабе группы армий «Центр» самостоятельно или все-таки сначала найти дядю, после чего выбрал последнее.

Генерал Гудериан находился здесь же, в здании штаба, только этажом ниже. Увидев гауптмана, он встал и пошел навстречу.

– Добрый день, Курт, ты уже обедал?

– Нет, герр генерал, – холодно отозвался фон Зееншанце, не упустив случая показать свое неудовольствие тем, что Гудериан «сдал» его Герингу. – И благодарю вас за столь лестный отзыв.

– Уже виделся с рейхсмаршалом, – понимающе кивнул генерал, но вместо оправдания тяжело вздохнул. И Курт почувствовал угрызения совести. Дядя же совершенно точно побывал на приеме у рейхсмаршала раньше его. И гауптман сильно сомневался, что тот разговаривал с генералом столь же сдержанно (ну, по меркам Геринга), как с фон Зееншанце. Даже до этого чрезвычайного происшествия Берлин был раздражен низкими темпами начавшегося наступления. Да что тут говорить – самого Курта прислали сюда именно вследствие этого. Так что генералу явно досталось.

– А как прошла ваша встреча с рейхсмаршалом, дядя? Он привез плохие новости из Берлина?

Гудериан вздохнул.

– Самая большая плохая новость, привезенная рейхсмаршалом – это сам рейхсмаршал, – он раздраженно прошелся по кабинету. – Ты представляешь, мой мальчик, он приказал немедленно начать передислокацию люфтваффе, стянув штаффели на несколько хорошо охраняемых аэродромов, которые к тому же должны теперь дислоцироваться на пятьдесят километров дальше от линии фронта, чем сейчас. Представляешь, к чему это приведет?

Курт молча кивнул. Да-а, это были плохие новости. Радиус действия основного истребителя люфтваффе «Мессершмитт Bf-109» составлял около шестисот километров. Причем этой дальности действия он достигал при условии, что не менее половины этого расстояния истребитель пролетел с крейсерской скоростью триста семьдесят пять километров в час, при которой достигалось наилучшее соотношение дальности полета по отношению к расходу топлива. И увеличение расстояния до линии фронта означало, что даже в самом лучшем случае время, в течение которого истребители могли вести бой, так же уменьшалось как минимум на пятнадцать-двадцать минут. А скорее всего, гораздо больше. Ведь надо же было еще и как-то компенсировать увеличившееся вследствие большего отдаления аэродромов время реакции – после подобной передислокации истребителям, вылетающим по вызову авианаводчиков для прикрытия наземных войск, придется дальше и, соответственно, дольше лететь к месту боя. И компенсировать это можно было только тем, что истребители к месту боя летели не на наиболее выгодной с точки зрения топливной эффективности крейсерской, а на более высокой скорости. Ну, или смириться с тем, что русские штурмовики или бомбардировщики успеют сделать по войскам пару лишних заходов. Причем безнаказанных.

Аналогичная ситуация складывалась и с наиболее востребованным для поддержки сухопутных войск пикирующим бомбардировщиком «Юнкерс Ju-87», обладавшим сходным радиусом[56]. Но это были еще не все плохие новости. Сама передислокация должна была привести к тому, что интенсивность использования авиации на какое-то время резко упадет. Ибо для передислокации недостаточно того, чтобы самолеты перелетели с одного аэродрома на другой. Необходимо перевезти технический персонал, перегнать автотехнику, заправщиков, собрать, загрузить, перевезти, а затем развернуть на новом месте мастерские, компрессорные и кислородные станции, заново выстроить снабжение. Пилоты должны изучить новые районы действий, ознакомиться с ориентирами, маршрутами подхода к аэродрому и зонам ответственности штаффеля, заново установить связь со штабами и войсками. И все это в условиях и так развивающегося пока не слишком успешно наступления…

– Так мало этого, – сердито продолжил Гудериан, – после рейхсмаршала вылез этот идиот Бах-Залевски[57] и заявил, что он не готов гарантировать отсутствие подобных диверсий в будущем, если число охранных дивизий не будет увеличено в три раза!

– М-м-м, смелое заявление, – осторожно отозвался фон Зееншанце, – но простите, дядя, я не вижу в нем ничего идиотского. Совершенно понятно, что войска охраны тыла не справляются с русскими диверсантами. И их придется усиливать. Возможно, не столь радикально, но…

– Ты не понимаешь, Курт! – раздраженно прервал его Гудериан. – Наша военная доктрина построена на том, что мы должны закончить войну с тем же количеством дивизий, с которым начали. Вся наша система подготовки резервов, так же как и темпы поставки военной техники нашей промышленностью, ориентированы именно на возмещение потерь, а не на разворачивание новых соединений. Фюрер не хочет обременять граждан рейха излишними военными расходами, тем более, что до сих пор вермахт вполне справлялся. Но именно поэтому в настоящий момент увеличить количество дивизий мы способны только в мирное время.

– Дядя, по-моему, вы забыли, в какой структуре я работаю, – едко отозвался фон Зееншанце, – я все это прекрасно представляю. Но как вы, я думаю, знаете…

– Тогда ты должен понимать, насколько упадут наши наступательные возможности, если этот дурацкий план Бах-Залевски начнет воплощаться в жизнь! Мы и так в мае этого года потеряли десяток пехотных дивизий[58], переформированных в охранные. И нам сейчас их очень не хватает на фронте. А сопротивление русских отчего-то не падает с каждым днем, а лишь возрастает. Хотя мы рассчитывали совсем на другое. Вспомни, во французской кампании Франция капитулировала уже на сроковой день. Здесь же, в то время когда мы по плану должны уже вовсю маршировать по Москве и Ленинграду, мы все еще пытаемся взять Киев[59]. А представь, что будет, если у нас заберут еще двадцать дивизий? Или пусть даже не заберут, а просто направят личный состав, который мы можем использовать для пополнения армейских частей, на их формирование? С чем тогда останутся фронтовые части? О какой их боеготовности можно тогда говорить? Ты знаешь, насколько упала численность моих передовых дивизий? Я и так, без всех этих негативных изменений, вижу, что наши возможности наступать сократились настолько, что мы способны только на одну стратегическую наступательную операцию на всем русском фронте. И нам уже надо выбирать, куда двигаться дальше – на Москву, Ленинград или на юг. А мы до сих пор не сделали даже такого элементарного шага, и пытаемся дергаться по всем трем направлениям, сжигая наши последние резервы. А тут еще и такое!

– Я вас понимаю, дядя, – нейтрально отозвался фон Зееншанце. – И даже где-то поддерживаю. Но посудите сами: сейчас, после этих налетов, мы все равно вынуждены отрывать на охрану наших тылов весьма значительные силы. Насколько мне помнится, даже после первых налетов их численность была сравнима с дивизией, пусть и не полной. Но таковых на фронте сейчас и нет… И это кроме уже имеющихся охранных. А после последнего налета, я думаю, пришел приказ на выделение для этой задачи дополнительных сил. Не так ли?

– Да, – недовольно кивнул Гудериан.

– И в связи с этим мы можем говорить, что фактически требование Бах-Залевски уже удовлетворено. А то и с лихвой.

Генерал не ответил, а только нервно дернул рукой.

– Так что оно тогда, по большому счету, меняет?

– Многое, Курт, – зло отозвался Гудериан. – Одно дело, когда вермахт выделяет эти части для устранения критической ситуации. На время. А другое – когда он теряет дивизии вообще. Насовсем. Тем более когда они так нужны на фронте.

– Если бы у вас тогда была возможность выделить мне мотострелковый полк, дядя, – тихо напомнил Курт, – вполне возможно вам сейчас бы не пришлось так страдать, снимая с фронта дивизии.

Генерал нервно дернулся, ожег Курта злым взглядом, но потом шумно вздохнул и примирительно произнес:

– Да, признаю, я тогда был не прав. Если бы я в тот момент последовал твоему совету, возможно, мы смогли бы избежать всех этих неприятностей.

– К сожалению – нет, дядя, – так же вздохнув, отозвался гауптман. – Далеко не всех. Не думаю, что я смог бы его захватить. Он… – Курт замолчал, подыскивая точное определение, но не нашел и заменил его не слишком точным аналогом, – он слишком необычен, чтобы попасться. А именно он – ключевой фактор. Так что неприятности у нас непременно были бы. Но вот его батальон мне, вполне вероятно, удалось бы разгромить. Ну, или как минимум серьезно потрепать. И это действительно могло бы уменьшить размеры наших неприятностей.

Гудериан снова прошелся по комнате, затем остановился и бросил взгляд исподлобья на Курта.

– То есть ты считаешь, что все равно не сможешь его поймать?

Фон Зееншанце молча кивнул. Гудериан поднял руку и задумчиво потер подбородок, а затем озадачено произнес:

– Кто же он, все-таки, такой?

– К сожалению, это не самый главный вопрос, который нас сейчас должен волновать, дядя, – грустно усмехнулся Курт.

– Вот как? – удивился генерал. – А какой же вопрос ты считаешь… – тут он осекся, замер, а затем громко произнес: – Где он ударит в следующий раз?..

Вилора стояла у окна и смотрела на приближающийся перрон. За ее спиной суетливо носились медсестры и санитарки, готовясь к скорой разгрузке, но ее никто не трогал. Она не состояла в штате военно-санитарного поезда, поэтому его разгрузка ее вроде как не касалась. Хотя…

– Ну что, милочка моя, собрались уже?

Девушка обернулась.

– Да, Николай Нилович, давно уже. Мне и собирать-то нечего. «Сидор» один и вот сумка медицинская.

– Вот и хорошо! – усатый пожилой мужчина в круглых очках по-доброму улыбнулся. – Я думаю, машина нас уже ждет. Сейчас заедем ко мне домой, Марьяна нас чаем напоит, а потом сразу в госпиталь. Тебе как, отдохнуть не нужно?

– Ну что вы, Николай Нилович, я совсем не устала.

– Как же не устала, – покачал головой мужчина. – Спать-то когда легла, часа в три?

– И вовсе не в три, а в два, – горячо возразила Вилора. – Я же вам последнему иглы ставила. А как тронулись – так и я легла. На ходу же совершенно не получается работать. Так трясет…

– Ну, раз так – то и хорошо, – не стал спорить мужчина. – У тебя сегодня в госпитале работы много будет. Сама знаешь, какой поток раненых сейчас с юга идет. Сегодня еще два таких же, как наш, поезда планируются.

После этих слов у Вилоры сжалось сердце. Сражение за Киев за последнюю неделю становилось все ожесточенней. Немцы рвались к городу с трех сторон – с юга, запада и севера. И как раз северное направление было самым тяжелым. Если с юга и запада немцы медленно, но неуклонно, теряя людей и технику, все еще постепенно прогрызали нашу оборону, на севере они сумели-таки прорвать фронт на всю глубину и, окружив часть советских войск в районе Шостки, серьезно продвинулись в направлении на Чернигов и Конотоп. Это давало им возможность отрезать всю группировку советских войск, обороняющую Киев. Сводки Совинформбюро глухо информировали о тяжелых оборонительных боях, напирая на героизм советских бойцов и командиров, но потоком шедшие раненые сообщали о тяжелых боях на Десне, на которой наши обороняющиеся войска сумели выбить немцев уже с третьего плацдарма. Но те все не успокаивались, пытались переправиться и захватить плацдарм снова и снова… Причем основной причиной столь желанных сейчас успехов почти все раненые командиры в один голос называли неожиданно сильную поддержку со стороны авиации, которую люфтваффе вроде как уже успешно вытеснили с неба. Но, похоже, у них что-то пошло не так, и сейчас «сталинские соколы» отчаянно пытались вернуть себе небо над своей родиной. Многие из раненых командиров с сожалением говорили:

– Эх, ежели б нас авиация так в июле б держала…

Так что на позавчерашний день, то есть двадцать четвертое сентября[60], положение хоть и оставалось серьезным, но надежда на то, что Киев удастся удержать, по-прежнему, присутствовала. Хотя эвакуация предприятий и запасов стратегических материалов из Киева, так же как и из других промышленных центров – Днепропетровска и Запорожья, шла полным ходом. Вилора могла наблюдать это воочию. Их санитарный поезд шел по «зеленой улице», но все полустанки по пути были забиты двигавшимися в том же направлении эшелонами с эвакуированным оборудованием, а также с прокатом, трубами, железным листом, алюминиевыми чушками и едущими в эвакуацию рабочими киевских заводов. Слава богу, немецкой авиации за всю дорогу они в небе ни разу не увидели. Начальник поезда Котлярковский даже громогласно удивился:

– Чего-то немчура разленилась, за весь обратный рейс – ни одного налета!

Поэтому была надежда, что весь этот отправляемый на восток, подальше от фронта, немалый потенциал доберется-таки до места назначения, развернется и начнет слать на фронт танки, пушки, самолеты, снаряды и все остальное, что было нужно нашей армии, чтобы сначала остановить, а затем начать гнать на запад фашистскую гадину. Но… одновременно с этим вовсю ходили слухи, что началась эвакуация Харькова. А это означало, что несмотря на все усилия удержать Киев наше командование все же не надеется.

Санитарный эшелон подогнали к одному из пассажирских перронов Киевского вокзала, на котором уже суетилась толпа встречающих, одетых в основном в белые халаты, с каталками и носилками наперевес. Вилора и Николай Нилович покинули вагон первыми. На перроне их уже ждали. Невысокий и очень худой мужчина в форме со знаками различия старшего военфельдшера и ловкий круглоголовый крепыш с парой треугольников на петлицах.

– Доброе утро, Николай Нилович, – совсем не по-военному поздоровался он с пожилым сопровождающим девушки. – Как добрались?

– Нормально, Петруша, – ответил тот, после чего развернулся к крепышу и приказал: – Толик, а ты давай-ка забери у девушки вещи и помоги донести до машины.

– Это мы сейчас, – тут же отозвался крепыш и потянулся за «сидором» Вилоры.

– Зачем? – вскинулась девушка. – Мне совсем не тяжело.

– Тяжело – не тяжело, – веско произнес Николай Нилович, – а в присутствии мужчины женщины тяжести таскать не должны! И ты, милочка моя, давай мне тут моих мужчин не разлагай. Понятно?

Вилора смущенно протянула:

– Поня-ятно, – и со смущением отдала «сидор». Но в сумку вцепилась.

– Сумку я не отдам. Там у меня иглы!

– Ну хорошо, – усмехнулся Николай Нилыч, – сумку можешь оставить. Дама с сумкой – это вполне себе обычно. Пусть даже и сумка… того… не совсем обычная, – и он вновь повернулся к встречающим. – Ну, давайте, ведите, где машину поставили. Далеко хоть идти-то?

– Да нет, тут, на площади. Под башней с часами…

До места дислокации батальона Вилора добралась только на второй день после того, как немцы начали наступление. Шалва Зурабович и Баженова пытались уговорить ее остаться (вернее, уговорить до конца пыталась Баженова, а Шалва Зурабович даже попытался приказать), но Вилора закусила удила и заявила, что если ее немедленно не отпустят, то она сбежит несмотря ни на какие угрозы трибуналом. Так что отпустили.

Но, когда она добралась до деревни, в лесу у которой дислоцировался батальон, выяснилось, что ничего уже изменить нельзя. Батальон ушел в тыл к немцам два дня назад. Ночью. Перед самым началом наступления. Так что присоединиться к своим у нее нет никакой возможности. Поэтому Вилора осталась работать у Шпильмана, в госпиталь которого потоком шли раненые.

Правда, как чуть позже выяснилось, эта ее работа в госпитале затянулась не очень надолго. Еще через четыре дня немцы прорвали фронт в сорока километрах западнее, и корпус также начал отходить на юг. Отгрызаясь, теряя людей и вооружение, жестоко страдая от постоянных налетов немецкой авиации, но, все-таки, отходить, а не откатываться. И уж тем более не бежать. И генерал Еремин сумел-таки отвести свой корпус на новые позиции, не дав ему потерять боеспособность. Только Вилора узнала об этом гораздо позже. Уже в Киеве. Потому что ее, сразу после получении приказа на эвакуацию госпиталя, отправили в тыл с партией наиболее тяжелых раненых. А когда она попыталась возмутиться, заявляя, что никуда не поедет, а будет при управлении корпуса ждать возвращения своих, Шпильман покачал головой и тихо спросил:

– А с чего ты, Сокольницкая, взяла, что они выйдут из тыла именно на участке нашего корпуса?

– Но… как? – удивилась Вилора. – А где ж еще?

– Да где угодно, – хмыкнул Александр Моисеевич. – Война, девочка моя – вообще дело случайное. Я, например, не знаю, останется ли вообще наш корпус в списках имеющихся в распоряжении командования РККА соединений или нет?

– То есть как это? Почему это? – ошеломленно пролепетала девушка.

– Потому что уже не один десяток таких корпусов, как наш, с момента начала войны из этих списков исчез, – вздохнул Шпильман. – Дивизии разбиты, и их остатки либо отправлены на пополнение других частей и соединений, либо все еще прорываются, а то и пробираются к линии фронта по немецким тылам, штаб – разгромлен, командир корпуса – погиб или в плену. Были – и нет…

– Но… как же так может быть? – воскликнула девушка. – Это же… Как же… Нет, с нашим корпусом такого никак не случится. Вон же, удержали же наши фронт! Значит…

– Да ничего это не значит, – махнул рукой Шпильман. – Наши-то удержали, а вот соседи – нет. И, слава богу, что откатились пока недалеко. Благодаря тому, что за те три дня, пока немцы нас атаковали, из тыла пару дивизий подтянуть успели. Так что после того, как немцы по соседям ударили, а те попятились, было из кого заслон выставить. А то бы толку было с того, что мы фронт удержали… Все равно бы в котле у немцев оказались. У немцев-то во всех передовых частях вся пехота на машинах и мотоциклах. Только где дырку во фронте пробьют, глядь – они уже фьюить, и в тылу у тех, кто еще обороняется. А у нас даже в мехкорпусах почитай вся пехота пешком была. Не говоря уж об обычных стрелковых дивизиях. По мобилизации только машины получить должны были…

– Что-то вы не то говорите, Александр Моисеевич, – сурово сдвинула брови Вилора. – Не может такого быть. И вообще, вы ведь медик, а не командир. Не думаю, что вы в этом разбираетесь. Это… это – пораженческие настроения, вот!

– Не командир-то, не командир, – снова вздохнул Шпильман. – Да сама знаешь, сколько тех командиров через мои руки прошло. Так что я тебе не свои размышления здесь докладываю, а их слова. Или ты думаешь, что мне не больно, что мы отдали немцам Минск, Ригу, Советский Вильнюс, Псков, Таллин и допустили немца в самое сердце России? Вот я их и пытал насчет того, как же так все могло случиться? Нам же в тридцать восьмом, когда Тухачевского, Егорова и Уборевича со товарищи расстреляли, говорили, что все, что зараза из армии – вырвана, что предатели, желающие ослабить нашу армию, – уничтожены. И теперь мы непременно «малой кровью и на чужой территории»!.. И где эта малая кровь и чужая территория? А может как раз не тех расстреляли-то, раз те, кого не расстреляли – такого наворотили? Всего за два месяца! Эвон, сколько кричали про бездарных царских генералов, а теперь выясняется, что они были куда толковей нынешних. Несмотря на все пролетарское происхождение теперешнего руководства.

Вилора поежилась и исподтишка покосилась на окно и дверь. И то, и то было закрыто. Но вот насколько плотно? Очень бы не хотелось, чтобы этот бурный спич услышал кто-то не тот. Очень бы не хотелось… Еще год назад, до того, как арестовали отца, она бы первая возмутилась подобным заявлениям. Все это – ложь и подлый навет! Советская власть НИКОГДА не ошибается! Если посадили и уж тем более расстреляли – значит, было за что. И туда им и дорога. Но после того, как арестовали ее любимого, ее всегда такого болезненно честного и работавшего по восемнадцать часов в сутки папку… И не только арестовали, но еще и осудили, так и не сумев разобраться. После того, как к ней отнесся товарищ Николай… И – да, после того, как немцы уже на третий месяц войны взяли Минск, Ригу, Псков и рвутся к Киеву…

– Не надо так громко кричать, – тихо произнесла она. И Александр Моисеевич вздрогнул и уставился на нее сквозь очки своими больными, красными от недосыпа глазами. Несколько секунд он рассматривал ее слегка испуганным взглядом, потом испуг ушел, и он тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Короче, иди Сокольницкая, готовься. Поедешь старшей с ранеными. Я в твою партию самых тяжелых собрал. Уж не знаю, поможешь ты им этими своими иглами дожить до армейского эвакогоспиталя или нет, но если не ты, им, пожалуй, уже никто не поможет.

– А может… – робко начала Вилора. – Александр Моисеевич, у вас же и так хирургов не хватает. Вы-то сами только что двадцать часов у операционного стола отстояли. Может, я со следующей партией поеду, а?

– Нет, Вилора, – вздохнул Шпильман. – Поедешь сейчас, – и пояснил: – Баженова очень просила тебя прислать. У них там очень тяжело. Тяжелые потоком идут. И мрут. Потому что немцы бомбят дороги как бешеные, и поэтому сильная нехватка медикаментов и крови. Ты там сейчас очень нужна, девочка моя…

Вот так она и оказалась сначала в эвакогоспитале, а затем и во фронтовом госпитале, который размещался в Киеве. Причем, вытребовал ее туда как раз вот этот самый пожилой дядечка в круглых очках и военной форме с погонами генерала, по фамилии Бурденко. Главный хирург Красной армии…

Марьяна оказалась пожилой домработницей. Вернее, это для нее пожилой, а для Николая Ниловича, наоборот, молодой. Он так на нее и прикрикнул, когда она разохалась насчет того, что, мол, Марии Эмильевны сейчас дома нету, потому как она у подруги заночевала. И ой, как она расстроится, когда узнает, что не смогла сама Николая Ниловича встретить.

– Ты, Марьяна, не маши тут руками, как гусыня крыльями, а давай-ка своими молодыми ножками да ручками нам вот с этой милочкой и ребятами на стол накрой. Нам через час в госпитале надо быть. А с Машей мы вечерком повидаемся. Я в ближайшее время более на фронт не поеду.

– Вот вы всегда так говорите, Николай Нилович, а потом все опять по-своему делаете[61], – проворчала Марьяна, но на стол накрыла молниеносно. Правда все это время подозрительно косилась на Вилору.

– Петруша, ты там насчет спиц что разузнал? – спросил Николай Нилович, когда они уже садились в машину, чтобы ехать в госпиталь.

– Все в порядке, Николай Нилович, – тут же отозвался старший военфельдшер. – Сами спицы сделают в нашей ортопедической мастерской из проволоки, вытянутой из пружинной стали. У них такая есть, они сами ее как основу предложили. А потом мы покроем их слоем золота в гальванической лаборатории МГУ. Им уже поступило распоряжение оказать нам всяческое содействие. Так что ждем только образец.

– Образец мы тебе сейчас дадим, – произнес Николай Нилович, разворачиваясь к Вилоре. Девушка тут же залезла в сумку и вытащила из нее один из наборов, изготовленных в Киеве, протянув его Петруше.

– Только все пропорции должны быть выдержаны предельно точно, – строго добавил Бурденко.

– Не волнуйтесь, Николай Нилович, – все будет сделано в лучшем виде.

В Киеве Вилора проторчала почти полторы недели. К тому моменту, когда она добралась до Киева, ее спицы, изготовленные вручную, из подручных средств на лесной поляне, были уже на последнем издыхании. Но зато, как выяснилось, с батальоном имелась возможность связи. И влияния Николая Ниловича хватило на то, чтобы во время очередного сеанса для капитана Куницына было передано несколько вопросов по поводу того, из каких материалов можно изготовить новые спицы, дабы они были подолговечнее. Или непременно необходимо дерево? Ответ пришел буквально на следующий день. Капитан Куницын передал, что лучше всего работают как раз металлические спицы, причем из благородных металлов – золота и платины. А деревянными пришлось воспользоваться за неимением лучшего. После этого в прифронтовом Киеве отыскали двух ювелиров, которые за сутки изготовили семь новых комплектов спиц. Правда, обращаться с чисто золотыми спицами оказалось страшно неудобно. Они были тяжелыми и к тому же требовали очень большой сосредоточенности, потому что легко гнулись при любом не совсем точном движении… И еще Вилора очень разозлилась, когда ей сообщили, что спицы изготовлены именно по рекомендациям капитана Куницына. Значит, с батальоном все это время имелась связь, а ей об этом ничего не сказали! Можно же было как-то договориться и, скажем, сбросить ее к своим на парашюте. Она бы совершенно не испугалась прыгнуть. Ну, вот не капельки! Потому что она… Должна. Быть. Со своими!

Поэтому следующий день Вилора нервничала и дулась на всех. В том числе и на генерала Бурденко. До тех пор, пока он ей не объяснил, что радиостанция, с помощью которой они смогли задать вопросы ее комбату по поводу игл, на самом деле была не у батальона, а у группы осназа НКВД, действовавшей совместно с батальоном, но не в его составе. И выходили они на связь очень нерегулярно и из точки, расположенной не менее чем за десяток километров от текущего места дислокации батальона. Ну, чтобы немцы, если даже засекут радиостанцию, не сумели вычислить, где дислоцируется батальон. Так что все вопросы капитану Куницыну передавали именно через энкавэдэшников. И ответы получали тоже через них. При этом Николай Нилович клятвенно пообещал, что при следующем сеансе связи они непременно зададут вопрос насчет того, имеется ли возможность перебросить им батальонного военфельдшера, который просто горит желанием вернуться в свой родной батальон. И если они согласятся, то он сам не только не будет этому препятствовать, но даже всемерно поможет.

Девушка не знала, что генерал Бурденко, столкнувшись с совершенно необъяснимым, но при этом так же совершенно реальным ростом числа выздоровлений в абсолютно, по меркам современной медицинской науки, безнадежных ситуациях, вследствие использования этой загадочной акупунктуры, имеющей то ли китайские, то ли японские, то ли индийские корни, из-за информации о которых он и прибыл так срочно сюда, в Киев, обратился лично к Сталину с требованием немедленно вытащить обладающего столь уникальными знаниями капитана Куницына из немецкого тыла. Но ему сообщили, что в настоящий момент сделать это никак невозможно. И передали совет – «берегите Сокольницкую». После чего точно такой же совет он получил и от самого капитана Куницына. Тот передал: «Берегите Вилору». Так что свое обещание он давал с легким сердцем. Ибо в ответе капитана Куницына был совершенно уверен.

Так оно все и вышло. То есть на следующий день Вилоре официально, в узле связи, с росписью в журнале о неразглашении и в присутствии сотрудника НКВД была предъявлена радиограмма от той самой спецгруппы осназа, в которой говорилось, что «…обеспечить прием из-за линии фронта кого бы ни было не имеем возможности. Ибо это поставит подразделение в опасное положение и будет способствовать его обнаружению противником».

Следующие десять дней Вилора чувствовала себя каким-то механическим автоматом. Семь комплектов спиц позволяли работать в режиме конвейера. За сутки, при двенадцатичасовом рабочем дне, Вилора успевала обработать от ста сорока до ста семидесяти человек. В зависимости от их состояния. Так что за эти дни через ее руки прошло около полутора тысяч человек. Ну да, человек… обожженных, хрипящих простреленными легкими, еле живых, с ампутированными ногами или руками и в окровавленных бинтах. Она давно уже не была той испуганной первокурсницей, которую тошнило уже при подходе к анатомичке, и даже не той хорошо, как ей тогда казалось, подготовленной «заучкой», которая прибыла для прохождения службы в медсанбат двадцать второй танковой дивизии. Она уже успела повидать грязь, кровь, человеческие внутренности, изувеченные безжалостными свинцом и сталью. Она сама ампутировала руки, ноги, ушивала огромные безобразные шрамы. Но все равно… это было тяжело.

На третий день, под вечер, когда она пила чай, которым спасалась в короткие перерывы между сериями, не позволяя себе отойти от рабочего места хотя бы на полчаса, чтобы пообедать (уж больно большой поток раненых шел в эти дни в Киев), держа подстаканник едва заметно дрожащими пальцами, в палату, в которой она занималась установкой игл, влетела какая-то женщина в кокетливо подпоясанном белом халате. Бросив неприязненный взгляд на Вилору, она склонилась к уху сидевшего рядом Бурденко и тихо зашептала:

– …генерал-лейтенант… непереносимость анестезии… очень слаб… звонили из Москвы… лично просил…

Тот молча кивнул и поднялся. Вилора окинула его заторможенным взглядом, а затем тихо сказала:

– Капитан Куницын при мне в полевых условиях сделал обезболивание ранбольного с помощью игл.

Бурденко притормозил и резко развернулся.

– Милочка моя, а вы сможете это повторить?

Вилора вздохнула, поставила на столик почти пустой стакан и медленно мотнула головой.

– Нет, – потом мгновение поколебалась и нехотя закончила: – Если только в самом крайнем случае, если нет других вариантов. Я этого просто никогда еще не делала. Только видела и… какие там особенности, могу только предполагать. По этим-то трем схемам меня капитан Куницын хорошо натаскал. Ну, чтобы все особенности строения тела конкретного человека учитывать – размер, вес, длину конечностей, особенности расположения внутренних органов. Их же при пальпации можно прощупать или по косвенным признакам определить. А там понадобится заходить в мозг через глазные отверстия в черепе. Я, конечно, теоретически, для себя, прикидывала, куда он там втыкал иглу, но… – она запнулась, подумала и решительно произнесла: – Нет. Я знаю, что это возможно, но я этого сделать не сумею.

Бурденко кивнул и вышел из палаты. А Вилора посидела еще минуту и, поднявшись на ноги, двинулась к своему «конвейеру». Пришло время вытаскивать иглы из очередного ранбольного…

Но уже через два часа Николай Нилович вернулся в ее палату и, терпеливо дождавшись, когда она поставит очередную серию, мягко и ласково произнес:

– Милочка моя, нам надо попробовать.

– Что? – не поняла сразу Вилора.

– Нам надо попробовать сделать эту твою анестезию с помощью игл, – он вздохнул. – Иначе ничего не получается. Полная непереносимость хлороформа. Да и с остальной общей анестезией так же дела совсем швах. А делать операцию под местной никак не получится – слишком обширные поражения. Без общей анестезии он просто умрет от болевого шока. Пациент и так очень слабый.

Так что спустя двадцать минут она уже стояла перед входом в операционную, вскинув вверх руки в перчатках, и ждала, пока та самая кокетливо подпоясанная медсестра завяжет ей на спине свежий операционный халат.

Операция прошла удачно. Хотя, в тот момент, когда Вилора медленно и осторожно вводила иглу в левый глаз пациента – она едва не описалась от страха. Но – обошлось. Во всяком случае, к тому моменту, когда Вилора вытянула из генерал-лейтенанта свои иглы, он был еще жив. Поэтому девушка, дав пациенту немного передохнуть, поставила ему сначала общеукрепляющую схему, а затем еще и на повышение кроветворной способности.

И именно после этой операции Бурденко объявил:

– Все, мне понятно, что этим надо заниматься серьезно. А поэтому, милочка моя, мы с тобой завтра же оправляемся в Москву.

– Как в Москву? – испугалась Вилора. – Я не хочу… мне нельзя в Москву! Мне к моему батальону надо.

– Милочка моя, – вскинулся Николай Нилович, – ну что вы такое говорите? Да вы знаете, сколько человек нам удалось вытянуть благодаря этому вашему… шаманству? Да-да, шаманству, только к счастью для нас, в отличие от обычного – крайне эффективному. Четыреста пятьдесят! Причем почти половина из них из числа тех, вероятность выживания которых составляла не более пятнадцати процентов. Четыреста пятьдесят человек бойцов и командиров! Вы понимаете, что это целый батальон! Да что там батальон – после выздоровления они могут стать прочной основой для формирования целого полка! Потому что все это будут отличные профессионалы еще довоенной подготовки и уже получившие боевой опыт. До войны мы даже солдата готовили два года! А сейчас офицеров начинаем готовить за шесть месяцев… Так что если к этим четыремстам пятидесяти человекам добавить новобранцев и офицеров военного производства – они быстро собьют из них приличное боевое подразделение. А вот если без них… – он тяжело вздохнул. – Я знаю, милочка моя. Я видел[62]… И заметь, все это ты сделала только за десять дней. То есть за месяц даже ты одна сможешь дать нашей армии шанс восстановить или заново сформировать целую дивизию… Нет, милочка моя, нам, нашей стране, нужно, да просто жизненно необходимо ставить это ваше с капитаном шаманство на научную основу. Разбираться с тем, как все это работает. И готовить много, очень много новых специалистов. И кто этим будет заниматься кроме тебя?

– Но… я же… он же… это же все капитан Куницын. Я же только…

– Капитан никуда от нас не уйдет, – жестко отрезал главный хирург РККА. – Я тебе гарантирую, что как только этот твой капитан выйдет из немецкого тыла, я сразу же добьюсь того, чтобы его откомандировали ко мне… – тут он осекся, как видно вспомнив все перипетии своего общения с НКВД по поводу капитана, но затем, все-таки, решительно кивнул: – Добьюсь. Хотя бы на некоторое время. Но нам к тому моменту надо быть готовыми к тому, чтобы воспринимать его науку не как ритуал, то есть не как нечто, что мы можем сотворить, но ни грамма не понимая, как оно работает, а именно как науку. То есть понимая хотя бы что-то.

– Но… разве нельзя этим заниматься здесь, в Киеве? – робко спросила Вилора.

– Если бы не было войны – то можно, – вздохнул Николай Нилович, – а сейчас – это прифронтовой город, к которому рвутся немцы, рядом с которым идут тяжелые бои и на который совершает налеты немецкая авиация. Так что здесь можно немного лечить раненых и готовить их к отправке в тыл. А вот заниматься научным исследованием шаманства здесь невозможно. Увы!

Однако уехать на следующий день им не удалось. Прооперированному генерал-лейтенанту ночью стало хуже, и Николай Нилович провел у него весь следующий день. Вилору тоже к нему вызвали, проводить общеукрепляющую схему. Ну и кроме этого она еще обработала около сотни вновь поступивших раненых. Так что в Москву они тронулись уже на следующий день. С военно-санитарным поездом.

Ради главного хирурга РККА начальник поезда, военврач первого ранга Котлярковский даже уступил им свое купе. Так что доехали, считай, с комфортом. Хотя Николай Нилович где-то до часу ночи ходил с Котлярковским по поезду, осматривая раненых. И вернулся только когда они добрались до Ромн, где от поезда оцепили паровоз и погнали к водокачке на заправку. Сам же Бурденко почти полчаса проторчал в здании вокзала, связываясь с Москвой и отдавая приказания по завтрашней встрече раненых и распределению их по медучреждениям. Так что когда он, наконец, добрался до купе, Вилора, увидев его, ахнула и всплеснула руками.

– Ой, Николай Нилович, ну что же это вы?! Вы только посмотрите на себя – на вас же лица нет. Зеленый весь!

– Ну вот, еще одна Мария Эмильевна нашлась, – добродушно усмехнулся Николай Нилович, однако шинель с себя он стянул с трудом, после чего просто рухнул на полку напротив девушки и, сняв очки, устало потер руками виски. Вилора же с тревогой смотрела на него. Видно было, что генерал устал, очень устал – бледность, мешки под глазами, красные глаза в прожилках, да еще… рука вот дрожит. Ну, да еще бы – позавчера тяжелейшая операция, вчера тоже ночь-заполночь возился с прооперированным генерал-лейтенантом, и сегодня весь день на ногах. И даже после отъезда до сих пор по поезду ходил, раненых смотрел. А потом по телефону ругался.

– Вот что, Николай Нилович, – категорично заявила Вилора, – давайте-ка, ложитесь, я вам общеукрепляющую схему поставлю.

Бурденко несколько оторопело посмотрел на нее, а затем сердито нахмурился.

– Вот что, милочка моя… – недовольно начал он, но девушка упрямо вздернула подбородок.

– И не спорьте даже. Вы вот мне рассказывали, сколько я своим шаманством человек вытянуть смогу… так я вам сейчас то же самое говорю! Вы посмотрите на себя – еле живой и руки трясутся. А ведь не мальчик уже. А ну как вас инфаркт или инсульт свалит – сколько бойцов и командиров без вашей помощи останутся? Страшно подумать! И каких командиров! Вот если бы вас вчера в Киевском госпитале не было – наша армия целого генерал-лейтенанта лишилась бы! А его даже во время войны за полгода, как лейтенанта, не выучишь! Так что давайте-ка быстро раздевайтесь и ложитесь. Я вас быстро обработаю, пока поезд еще стоит.

Николай Нилович удивленно посмотрел на Вилору, немного подумал, а затем махнул рукой.

– Ну, шут с тобой. Столько уже со стороны смотрел, как ты людей протыкаешь, – пора и на себе попробовать. Делай[63]!..

Обершарфюрер СС Густав Ойбель был вполне доволен своей службой. Ибо он надел форму вовсе не потому, что мечтал о подвигах или там о великой славе. Отнюдь нет. Он надел форму для того, чтобы хорошо устроиться в жизни.

В Германии всегда с большим пиететом относились к военной форме. Человек в форме почти во все времена пользовался в обществе большим уважением. Но раньше к этому уважению прилагался еще и риск быть убитым или искалеченным. О, Густав знал это получше многих. Он узнал об этом в окопах прошлой войны.

Ойбель попал в армию только на третий год войны, когда «увернуться» от призыва уже никак не получилось. Ну не воинственный он был человек… И, вернувшись после поражения Германии домой, в родной Эберсберг, маленький городок, расположенный в тридцати километрах от Мюнхена, Густав довольно долгое время изо всех сил избегал возможностей вновь надеть форму. Но… все изменилось, когда военную форму надели политики. О, да! Ойбель еще в далеком тысяча девятьсот тридцатом понял, что это – шанс. И что теперь, даже такому не очень воинственному человеку, как он, вполне можно надеть военную форму, не сильно при этом рискуя. Более того, при этом его еще и будут считать храбрецом, настоящим немцем и вообще солью нации.

С той поры прошло не так много времени, но все расчеты Густава уже успели не раз оправдаться. Нет, он не заслужил много наград. Их у него было всего две, и среди них ни одной боевой. Но зато какие! Если по поводу первой – «Аншлюс-медали»[64] кое-кто еще мог бы покривить губы, то зато вторая – шеврон старого бойца[65] служила предметом зависти очень и очень многих. А весь вопрос состоял всего лишь в двух месяцах. Промедли Ойбель со вступлением в НСДАП[66] всего пару месяцев – не видать бы ему этого шеврона как своих ушей. Но – успел.

На получаемое им жалование, вместе со всеми надбавками, положенными ему как ветерану партии, а также кое-какими другими побочными доходами (а что поделать – маленькому человеку, дабы заработать себе на жизнь, приходится крутиться), Ойбель выучил сына и пристроил его в ту же структуру, в которой подвизался и сам. Сейчас его мальчик, так сказать, отдавал долг рейху в одном из новых концлагерей, комплекс которых в прошлом году развернули неподалеку от Аушвица[67], в «возвращенных землях»[68]. А также выдал замуж обеих дочек и обзавелся скромным, но уютным собственным домиком на окраине Мюнхена. Густав любил свою семью, своих детей и всегда старался дать им самое лучшее…

Восточный поход фюрера Густав весьма одобрял. А что – годы идут, и уже пора присматривать местечко, где можно провести тихую и спокойную старость. И в этом смысле Ойбелю пришлись по душе планы фюрера по немецкой колонизации вновь присоединяемых земель. Он всегда мечтал о собственном фольварке. В мечтах ему грезились большой дом, крытый аккуратной черепицей, конюшня, новомодный машинный двор с парой тракторов, грузовичком, локомобилем и блестящей лаком легковушкой для собственного выезда, овин, амбар, коровник, овчарня, птичник. Непременно, тихий, уютный яблоневый сад. Пруд. Голубятня. А что – нежнейшая птица, если уметь ее готовить! Три-четыре десятка батраков из местных, которым великий немецкий фюрер принесет свет европейской цивилизации, вполне довольных своим существованием. Густав же не зверь, и не собирается морить усердных работников голодом или издеваться над ними беспричинно. Ну а тех, кто не будет усердным… пастор всегда говорил: «Поощрять лень и нерадивость работника – губить его душу». А Ойбель – добрый католик и никак не может себе позволить оставить без помощи того, над кем дамокловым мечом висит опасность сгубить свою бессмертную душу…

И пока все ожидания обершарфюрера полностью оправдывались. Ну, если судить по тому, как шли дела. Доблестная немецкая армия рвалась вперед, к победе, и пока не было видно никаких признаков того, что этой победе что-то угрожает. Поэтому, когда он, как обычно, в восемь часов утра подошел к двери Sutzhaftlagerfüh-rung[69], концентрационного лагеря «Лесной», наиболее крупного из относящихся к управлению Stalag 352, расположенного рядом с деревней со смешным и глупым славянским названием Masukovshina, неподалеку от окраин довольно крупного и, в общем-то, вполне современного города Minsk (интересно, и как только эти unter-mensch, вообще сумели его построить?), настроение у него было просто отличное. И так продолжалось до тех пор, пока он не открыл дверь и не вошел внутрь…

– Не советовал бы, – спокойно произнес по-немецки русский военный, сидевший сбоку от стола начальника sutzhaftlagerführe гауптштурмфюрера Легловски, едва Ойбель, у которого от неожиданности перехватило дыхание, судорожно нашарил клапан своего штатного «парабеллума». А когда обершарфюрер не отреагировал на этот совет должным образом, встал и сильно врезал Густаву в солнечное сплетение. После чего толкнул его на стул и все так же спокойно, даже где-то небрежно, вытащил пистолет из так и не расстегнутой Ойбелем кобуры.

– Ну что, поговорим? – поинтересовался он у Густава после того, как тот слегка отдышался. Обершарфюрер ничего не ответил… Нет, не подумайте, что появление русского военного в этом кабинете было таким уж из ряда вон выходящим происшествием, в случае которого сразу же необходимо было хвататься за пистолет.

Гауптштурмфюрер Легловски регулярно… кхм… приглашал к себе русских военных, составлявших основную часть переменного контингента этого лагеря, дабы пообщаться с ними на предмет взаимовыгодного сотрудничества. Он вообще был гуманистом. И всегда предпочитал договариваться. Угощал сигаретами. Рассказывал о блестящих перспективах жизни в Третьем рейхе. О цивилизованном подходе. О европейских ценностях. И кто виноват, если люди не понимали подобного цивилизованного обращения? Впрочем, эти славяне, по наблюдениям обершарфюрера, вообще были непроходимо тупы. Так что время от времени (ой, ну ладно, будем точны – чаще всего) Ойбелю приходилось вызывать в кабинет шарфюрера Реккермана или унтершарфюрера Кнапке, крепких, здоровых молодцов, будто сошедших с плакатов Министерства народного просвещения и пропаганды, которые довольно быстро объясняли упрямцам, насколько те не правы…

Вот только все русские, которые до сего момента входили в этот кабинет, как правило были одеты далеко не по форме, без ремней и, главное, без оружия. Даже без пистолета. Этот же умудрился припереться в кабинет в полной форме и со здоровенным русским ручным пулеметом с плоским круглым магазином сверху. В кабинет Sutzhaftlagerführung концентрационного лагеря «Лесной», если вы на минутку забыли. Расположенный в здании управления концлагеря, стоящего в его самом центре. Один. Не потревожив ни одного часового.

– Я что-то не слышу ответа на мое вполне цивилизованное предложение, – нахмурился русский.

– Что… – прохрипел Ойбель, закашлялся, шумно вздохнул, и лишь затем сумел сипло произнести: – Что вам нужно?

– Сведения, – просто ответил русский.

– Какие?

– О наших пленных, которые содержатся в этом лагере.

Ойбель замер. Неужели…

– О! – русский воздел палец вверх. – Осознал. Молодец. Давай, делись…

– Чем? – переспросил Густав, больше стараясь протянуть время, чем действительно не понимая, что от него требуется. Гауптштурмфюрер Легловски по своим физическим статям ничуть не уступал Реккерману и Кнапке и далеко превосходил самого Ойбеля. А его отсутствие в кабинете после начала рабочего дня объяснялось тем, что он, по утрам, пройдя КПП, часто сразу шел не к себе в кабинет, а в кабинет начальника лагеря. Ну, там, поболтать, узнать новости, выпить чашку кофе… Но, как правило, гауптштурмфюрер проводил у него не более пятнадцати минут. После чего отправлялся в свой кабинет, расположенный в противоположном от кабинета начальника конце коридора, у бокового входа в блок. И сейчас он как раз должен был уже подходить к двери…

Дверь распахнулась и на пороге появилась высокая, крепкая фигура гауптштурмфюрера, на лице которого играла довольная улыбка. Она так и не успела исчезнуть с его лица, когда русский, каким-то невозможным, почти инфернальным скачком переместился вперед, к двери, и, ухватив голову Легловски двумя руками за затылок и подбородок, одновременным движением свернул ему шею. После чего легко, как будто держал в руках не почти сотню килограмм живого веса, а… ну не знаю, кофейник с кофейной парой, легким движением даже не втащил, а внес тело гауптштурмфюрера в кабинет. А затем каким-то небрежным, даже мирным движением носка сапога, захлопнул дверь. И дверь при этом, вот ведь дьявол, не так уж и сильно хлопнула… Русский же, между тем, аккуратно положил тело Легловски на пол, и совершенно спокойно начал расстегивать на гауптштурмфюрере мундир.

– Ну, так я жду, – поторопил он Густава, бросив на него спокойный и даже как будто досадливый взгляд – мол, что молчишь-то, милок, договорились же обо всем…

– Я, э-э, просто не знаю… – испуганно начал Ойбель, но русский не дал ему шанса. Ни на что… Вот только что он стаскивал мундир с трупа, и вот уже голова обершарфюрера зажата в точно таком же захвате, который послужил причиной мгновенной смерти Легловски, а злые и абсолютно холодно-равнодушные глаза смотрят так, что буквально выворачивают душу.

– Не шути со мной, «черненький». Твой мундир мне не нужен, и я собирался оставить тебя в живых. Но если ты начнешь кочевряжиться…

Густав замер, как будто его тело свело какой-то странной судорогой, как-то отстраненно, фоном, почувствовав, как намокли и потяжелели штаны между ногами, а по внутренней стороне бедер потекло что-то горячее. Но на это ему было совершенно наплевать.

– Ну… – снова произнес русский.

И Ойбель заговорил. Торопливо. Захлебываясь. Страшно боясь не успеть, не досказать, не быть понятым, потому что этот странный и страшный русский, столь спокойно и свободно чувствующий себя в самой сердцевине концентрационного лагеря, охраняемого несколькими сотнями немецких солдат, расположенного почти на окраине города, буквально набитого немецкими войсками и подразделениями СД, теперь вызывал у него какой-то чудовищный, первобытный ужас.

– Значит, – задумчиво хмыкнул русский, когда Густав закончил с рассказом, – этот, как его то бишь…

– Штандартенфюрер Либке!

– Ну да… ну да… значит, он задумал поймать нас в ловушку?

– Так точно!

– И для этого в ваш лагерь привезли сына Сталина, не так давно захваченного в плен?

– Так точно!

– Хм, хи-итро. И где он сейчас?

– В девятом блоке. Но вам соваться туда бесполезно. Весь переменный состав блока распределен между двенадцатым, одиннадцатым и третьим, а в девятый под видом военнопленных заселена специальная зондеркоманда, составленная из сотрудников СД и восьмисотого учебного полка особого назначения «Бранденбург». Солдаты в этот полк набираются с хорошим знанием русского языка, поэтому на них возлагается внешняя охрана блока и имитация его заполнения военнопленными. Они все одеты в подержанную русскую военную форму без ремней, как и пленные остальных блоков.

– Вот, значит, как… – русский задумался. А затем спросил:

– А сюда его вызвать никак не получится?

Обершарфюрер отчаянно замотал головой.

– Нет, он не находится в нашем ведении. Даже не стоит у нас на учете.

– А он когда-нибудь покидает блок?

– Практически нет. Только во время приемов пищи. Штандартенфюрер посчитал, что если вы будете наблюдать за лагерем, то можете заметить, что один из блоков не ходит в общую столовую.

– В столовую, значит… – снова задумчиво произнес русский, стаскивая с трупа группенфюрера бриджи. Сапоги с тела уже были сняты и аккуратно отставлены в сторону. Окончательно раздев мертвое тело, русский поднял мундир, приложил его к себе и тяжело вздохнул.

– Маловат… ну да делать нечего, – после чего начал разоблачаться. Когда он стягивал через голову свою гимнастерку, у Густава засосало под ложечкой, появилась навязчивая мысль, что вот именно сейчас, пока у этого убийцы заняты руки и голова скрылась под гимнастеркой, можно… нет, не броситься на него, Ойбель еще не сошел с ума, и не схватить оружие, это было бы еще более безумным поступком, а попытаться выскочить за дверь и бежать, бежать, бежать… даже не поднимая тревогу. Просто чтобы оказаться как можно дальше от этого чудовища…

Когда-то, во времена своей молодости, обершарфюрер сталкивался с чем-то подобным. Давно. На фронте. Еще в ту войну. Они называли таких «окопные безумцы». Это были солдаты, настолько вжившиеся в войну, что они переставали бояться умереть. Совсем. Это не означало, что они совсем не боялись смерти или, там, искали ее, лезли на пули либо подставлялись под взрывы снарядов. Нет, встречались и такие, но это были просто безумцы. И подобные вызывали у Густава не страх, а… некое брезгливое презрение. Ну а как еще, скажите на милость, можно относиться к сумасшедшим? С «окопными безумцами» все было по-другому. Они оставались совершенно адекватными солдатами – прятались на дне окопа во время артобстрелов, во время перестрелок очень умело пользовались укрытиями, в случае чего мгновенно падали на землю, ползли, если надо было ползти. Но при этом если в подразделении оказывался хотя бы один такой солдат, всем остальным воевать становилось очень трудно. Его просто ничто не могло остановить – ни кинжальный пулеметный огонь, ни безумная атака впятеро превосходящего противника, ни то, что у подразделения кончились патроны. Одним из самых страшных воспоминаний Ойбеля за всю прошлую войну был момент, когда их батальон во время одной из атак попал под огонь шести пулеметов. Так вот, когда их отделение залегло и начало отползать, потому что идти вперед, на пулеметы, было сплошным безумием, один из таких «окопных безумцев» развернулся и прошипел:

– А ну вперед, свинячьи задницы, а то я сам начну вас убивать!

И им пришлось идти вперед. Этот «окопный безумец» не пережил того боя, да и от батальона тогда остались рожки да ножки (чего уж говорить, если из всего отделения выжило только два человека – в батальоне были схожие пропорции). Но первую линию французских окопов они взяли. А Густав запомнил тот страх, который испытал, глядя в глаза того безумца, на всю свою оставшуюся жизнь.

Поэтому он не сделал ничего. Просто дождался, пока русский переоденется в мундир гауптштурмфюрера Легловски и отволочет его тело в дальний угол, затолкав за стеллажи, после чего уставился на русского совершенно преданными глазами, всем своим видом демонстрируя, что готов выполнить любое его пожелание.

– Ну что ж, обершарфюрер, – усмехнулся русский, усаживаясь за стол группенфюрера, – я вижу, что мы с вами достигли взаимопонимания. Теперь пора поработать. Давайте-ка так – я хочу просмотреть личные дела тех военнопленных, которых вы посчитали наиболее буйными и непримиримыми.

– Склонными к побегу и нападению, герр гауптштурмфюрер, – уточнил Ойбель. – Мы их относим к такой категории. Буйные и непримиримые – это как-то несколько м-м-м… литературно.

– Понятно, – согласно кивнул русский. – И, кстати, да, так меня впредь и называй. А то вдруг кто войдет?

Густав согласно закивал головой, после чего вскочил и бросился к стеллажам с папками. Притормозив у стеллажей, он деловито уточнил:

– С какой категории начнем?

– А какие есть?

– «Высший комсостав», – начал перечислять обершарфюрер, – «пленные офицеры», «пленные солдаты» по категориям: «украинцы», «национальные меньшинства», «русские», а также «евреи» и «гражданские лица».

– Тогда начнем с высшего комсостава. Их у вас много?

– На данный момент семь человек, герр гауптштурмфюрер, – тут же доложил Ойбель, – три комбрига, бригадный комиссар, дивизионный комиссар, генерал-майор и генерал-лейтенант. Но среди них нет ни одного склонного к побегу и нападению. А дивизионный комиссар и один из комбригов даже выразили желание сотрудничать с немецким командованием. Подписанные заявления есть в деле.

– Отлично. Заявления этих двоих – сюда, а сами дела меня не интересуют. И остальных – тоже. Во всяком случае, пока. Что там по офицерам?

– В категории склонных к побегу и нападению – шестнадцать человек, – четко доложил обершарфюрер. – Вот их личные дела. Подписали заявления о сотрудничестве одиннадцать человек. Еще семь герр… м-н-э… покойный герр Легловски считал перспективными для разработки. И, кстати, в предыдущей категории он считал таковым еще и генерал-майора…

Следующие три часа они с русским работали спокойно и плодотворно. Густав таскал папки, русский их просматривал, делал какие-то выписки, заметки, складывал в отдельную папку подписанные заявления о сотрудничестве, по совету Ойбеля добавляя туда еще и опросные листы из дел этих военнопленных и учетные карточки с заметками Легловски. А вот папки тех, кого гауптштурмфюрер отнес к категории «склонен к побегу и нападению», русский откладывал отдельно. В ту же кучу он складывал еще и папки, которые отобрал сам. По какому уж признаку он это делал – обершарфюрер понять не мог. Да и не пытался, если честно.

Для него главной задачей в этот момент было выжить. Поэтому все, что говорил этот русский, Густав исполнял старательно и с максимальным рвением. А на любой вопрос старался ответить полно, не ссылаясь на незнание или малый чин. Ибо это было бесполезно. Русский, похоже, прекрасно разбирался в реалиях военной бюрократии и отлично знал, что маленькие чины, исполняющие свои обязанности в ключевых точках военно-бюрократического аппарата, всегда знают куда больше того, чем им это положено согласно служебным обязанностям и оформленным допускам.

Ведь, если бы это было не так, откуда скромный обершарфюрер мог бы узнать о ловушке, которую спланировал сам штандартенфюрер Либке? Он же, с его уровнем допуска, не должен был увидеть ни единого документа, относящегося к этой операции… А он и не видел. Во всяком случае, тех документов, которые относились к планированию операции. Однако документы, относящиеся к ее обеспечению, не только проходили через его руки, но еще и в достаточно большой мере им и составлялись. Контроль перемещения переменного контингента из девятого блока, дабы численность тех самых «склонных к побегу и нападению» в тех блоках, куда перемещали военнопленных из девятого, не достигла критической массы, оформление допуска на территорию солдат восьмисотого полка, организация скрытной доставки в девятый блок вооружения для зондеркоманды – все это легло на плечи обершарфюрера.

Герр Легловски никогда не занимался подобной текучкой, предпочитая сосредоточиться на исполнении командных функций и непосредственной работе с переменным контингентом. А на все осторожные вопросы Ойбеля гауптштурмфюрер только отшучивался (он вообще был по жизни весельчаком), всего пару раз обронив, что «штандартенфюрер Либке был бы недоволен твоим интересом к этому делу, Ойбель». После чего Густав задавать вопросы перестал, но отметку в памяти сделал. И сумел удачно «торгануть» этим вроде как совершенно не относящимся к его компетенции знанием, обменяв его на отсрочку от смерти. Долгую или не очень – пока было не ясно. Но в данный момент обершарфюрер истово трудился над тем, чтобы эта отсрочка стала как можно более длительной.

– Хайль Гитлер!

Ойбель поднял голову и… его сердце пропустило удар. На пороге кабинета стоял сам герр комендант.

– Хайль, – небрежно донеслось от заваленного папками стола. – Гауптштурмфюрер Берковиц. Из городского управления. Придан Stalag 352 на время операции, – русский несколько высокомерно, но в целом вполне дружелюбно улыбнулся и небрежным движением опустил руку, поднятую в партийном приветствии. Коменданта слегка перекосило. И от этой показной небрежности и от того, что он очень не любил, когда на его территории появлялся некто, о ком ему не докладывали, да еще и, судя по тому, какая деловая суета происходила в кабинете Легловски, с какими-то очень нехилыми полномочиями. Но и ссориться с человеком, обладающим подобными полномочиями, тоже явно не стоило. Поэтому комендант переборол раздражение и радушно улыбнулся в ответ.

– Чего-то раскопали? Моя помощь не требуется?

– Ну, без вас мне явно не обойтись, – все так же небрежно бросил русский. – Там, – он ткнул пальцем в потолок, – решили принять некоторые меры для исключения опасности случайных волнений…

Комендант самолюбиво поджал губы.

– В моем лагере никаких волнений быть не может. Иначе бы его никогда не избрали для…

– В обычных условиях, – бесцеремонно прервал его русский. – Но вы же сами знаете, что на ваш лагерь ожидается нападение крупного русского диверсионного отряда. В этом случае, при завязке боя, вполне может сложиться ситуация, когда часть военнопленных пойдет на прорыв.

Комендант побагровел.

– Я считаю, что привлеченные дополнительные силы вполне обеспечивают…

– Бросьте, – снова прервал его русский, отчего цвет лица коменданта усилился на пару тонов. – Никто не сомневается в вашей компетенции. Иначе бы вам не поручили такую ответственную задачу. Но командование посчитало, что будет разумным в преддверии операции вывезти из лагеря три-четыре сотни наиболее беспокойных военнопленных. Вы собираетесь оспорить его мнение?

Мнение командования комендант оспаривать не собирался, но то, что сам этот приезжий гауптштурмфюрер его сильно разозлил – было видно. Однако комендант сумел сдержаться. Хотя высказать свое неудовольствие тем, что его до сих пор не поставили в известность о предстоящих действиях, посчитал необходимым. Хотя бы косвенным образом.

– Когда будет произведена эвакуация отобранного переменного состава? – нарочито раздраженно поинтересовался он.

– По плану – сразу после обеда. Иначе за каким чертом я с утра сижу в этом кабинете, – с не меньшим раздражением в голосе ответил русский.

– Хорошо, я распоряжусь подготовить охрану.

– Не беспокойтесь. Охрана прибудет с машинами. Наверху решили не ослаблять приданные вам силы даже на некоторое время.

– Ладно. Я отдам необходимые распоряжения, – уже едва сдерживаясь прорычал комендант, после чего перевел свои налитые кровью глаза на Ойбеля.

– А где гауптштурмфюрер Легловски?

Но вместо обершарфюрера снова ответил русский.

– Он вернулся в управление Stalag 352 вместе с машиной, которая меня привезла. Я думаю, он прибудет вместе с конвоем. Впрочем… – тут русский усмехнулся, – кто может знать планы вышестоящих кроме них самих?

Комендант молча кивнул и вышел из кабинета. Густав шумно выдохнул.

– Герр…

– Гауптштурмфюрер, – с небрежной усмешкой напомнил ему русский.

– А-а-а… да-да… то есть… так точно, – опомнился Ойбель. Но не удержался, чтобы не укорить:

– Вы разговаривали с комендантом таким тоном…

– …который совершенно точно отбил у него желание пригласить меня отобедать вместе. Ну, куда я сунусь в таком тесном мундирчике-то? – русский хлопнул себя по груди. – Это пока я сижу – еще ничего, а вот если встану, сразу станет ясно – что не мое…

Похоже, вся ситуация его не злила, а забавляла. Возможно потому, что он не понимал всей ее серьезности. Но поскольку от этого зависела жизнь самого обершарфюрера, тот счел своим долгом ее прояснить:

– Комендант непременно позвонит в управление…

– Где ему подтвердят все, что я только что сказал.

Густав ошалело уставился на русского. Они что, захватили управление? Да нет, не может быть… Скорее всего, они просто перерезали кабель, ведущий в управление, и замкнули его на себя. Как и кабель, ведущий из управления в их лагерь.

– Но… но герр комендант может потребовать соединить его с начальником…

– И ему ответят, что начальник убыл на доклад к штандартенфюреру Либке, или на совещание, или готовить конвой. И его заместитель тоже. Ну, или, кого он еще захочет услышать, – усмехнулся русский. – Успокойтесь, обершарфюрер, сегодня до вечера мы сможем купировать любую возникшую угрозу. Вот дальше – вряд ли. Ибо пойдет накопление всяческих нестыковок – от незнакомого и не меняющегося в течение суток голоса, отвечающего по тому или иному телефону, до отсутствия реакции на получаемые распоряжения. Но нам ведь дальше и не надо, – и русский весело подмигнул Ойбелю. А у того засосало под ложечкой. Значит, все решится сегодня. Вечером или ночью. Да плевать когда, в конце концов! Единственное, что должно волновать Густава, – как выжить и… и не попасться. Русский разглядывал его с насмешливой улыбкой. А потом внезапно выдвинул ящик стола и вытащил из него лист бумаги.

– Пишите, обершарфюрер.

– Что?

– Заявление о согласии на сотрудничество с НКВД. Я думаю, нашим органам не помешает человек, который сможет сообщать им точную информацию о попавших в плен наших военнослужащих, согласившихся на сотрудничество с немцами. А взамен я обещаю сильно постараться, чтобы во всех наших будущих перипетиях вы бы остались не только живы, но и вне подозрений.

Сказать, что эту бумагу Ойбель написал с немалым облегчением – это ничего не сказать! Впервые за весь этот свинский день у него появилась слабая надежда на то, что ему удастся вывернуться из этой ужасной ситуации без особых потерь. Он сам себе не мог сказать почему, но этому русскому он доверял куда больше, чем кому бы то ни было из окружавших его сейчас людей. Этот – должен был справиться со всем, что попытается ему помешать…

Звонок раздался неожиданно. Они как раз закончили, наконец-таки, с отбором тех, кого русский собирался забрать с собой, причем, по нему было явно видно, что русский сильно сожалеет о том, что вынужден прекратить отбор. Он совершенно точно был не против забрать больше, но, видно, был чем-то ограничен. Возможно, наличием автомобилей, а может, чем-то еще. Как бы там ни было, они закончили отбор и сейчас занимались тем, что обершарфюрер упаковывал в ящики личные дела отобранных военнопленных, а русский с пулеметной скоростью печатал на пишущей машинке списки перемещаемых… Когда стоящий на столе гауптштурмфюрера Легловски телефон разразился резким дребезжащим звуком, Ойбель испуганно вздрогнул. А вот русский просто прекратил печатать, спокойно снял трубку и бросил в микрофон:

– Ja? – после чего около минуты слушал то, что ему говорили. Затем он спокойно произнес: – Jawohl! – и, положив трубку, развернулся к Густаву и улыбнулся.

– Ну что ж, обершарфюрер, вам придется ненадолго покинуть меня и отнести списки в организационный отдел.

Ойбель замер. Это… как же… русский готов отпустить его? Одного?! Но ведь…

– И вот что, обершарфюрер, – усмехнулся русский, – меня достаточно сложно убить. Так что я гарантирую вам, что в случае если вы попробуете поступить вразрез с только что подписанным вами обязательством, – тут он похлопал себя по карману, в которое убрал подписанное Густавом заявление, – я не буду убивать вас сам, а предоставлю это право вашим бывшим соратникам.

Ойбель сглотнул и кивнул, показывая, что все понял и не будет делать никаких глупостей. После чего взял протянутые ему списки и выскочил из кабинета.

В кабинет он вернулся только через полчаса. Ну а что вы хотели? Перед передачей списков в организационный отдел их следовало утвердить у коменданта. Потом пришлось выслушать вопли начальника организационного отдела обер-лейтенанта Шнейдемана, который грозил накатать докладную на гауптштурмфюрера Легловски за то, что тот вот так вот ставит его перед фактом, не дав времени организовать все как положено. Затем он был вынужден поприсутствовать при ругани Шнейдемана с начальником охраны лагеря…

В общем, когда Густав, с дрожью в ногах, распахнул дверь их с покойным Легловски кабинета, он был готов ко всему… но не к тому, что он увидит русского, одетого снова в свою собственную форму. Правда, с некоторыми отличиями. Русский был без оружия, босой и без поясного ремня. То есть на первый взгляд почти ничем не отличался от любого другого русского военнопленного, находящегося сейчас на территории лагеря. Ну, за исключением несколько меньшего размера щетины, большей чистоты самой формы и… запаха. То есть его отсутствия. Переменный контингент лагеря не обеспечивался ни помывкой, ни стиркой, поэтому воняло от них…

– Значит так, обершарфюрер, – спокойно начал русский, когда Ойбель вошел внутрь и закрыл за собой дверь, – слушайте, что вам необходимо будет сделать. Во-первых, уже через полчаса приедут машины, на которых мы будем вывозить тех, кого мы с вами отобрали. Но машины приедут не пустые. В их кузовах будет загружено оружие, – он усмехнулся. – Не беспокойтесь, никто не собирается валом выгружать его из кузовов автомобилей на глазах у всей лагерной охраны. Оружие будет упаковано в ящики из-под медикаментов и архивов. И мне нужен ваш совет, куда его разгрузить. Ну, чтобы никто, после того как все закончится, не связал его с вами. Понятно?

Густав судорожно кивнул.

– Тогда думайте, а я продолжу. Во-вторых, на разгрузку машин должны попасть эти люди, – он протянул Ойбелю короткий список из двух десятков фамилий, напечатанный на той же машинке. – И я. Как это сделать так, чтобы этот список снова не связали с вами – тоже думайте. В принципе, можете просто попозже, во время разгрузки, показать мне тех, кто будет знать, что вы с этим связаны, после чего они совершенно точно умрут во время нападения. Понятно?

Ойбель судорожно кивнул.

– Далее. После окончания разгрузки я и люди из списка должны минут на десять остаться в том помещении, куда будут перегружены ящики. Желательно одни. После чего большая часть их должна быть отправлена в свои блоки. А человек пять-шесть должны задержаться в этом помещении до ужина. На каких-нибудь работах. Сами придумаете на каких. Скажем, что-то переложить, что-то перепаковать, что-то сдвинуть. Ну, не мне вас учить… Меня же вы должны отправить в шестой блок. Насколько я помню, он ужинает вместе с девятым?

– Так точно.

– Вот и хорошо, – русский был явно возбужден. И это тоже было признаком «окопного безумия». Они все всегда приходили в такое состояние перед боем. Но Ойбель уже зашел так далеко, что отступать было просто некуда. Оставалось надеяться на то, что русский знает, что делает… и что он успеет до собственной гибели воплотить хотя бы часть своих обещаний. Ну, скажем, действительно прикончить всех тех, кто сможет выступить свидетелем обвинения обершарфюрера в государственной измене и предательстве дела фюрера.

– Ну и последнее. Коменданта мы уберем. А вы, как начнется заварушка, забаррикадируйтесь в какой-нибудь комнате, причем, желательно, с каким-нибудь господином, имеющим хорошие связи с кем-то вышестоящим, которого непременно будут отмазывать изо всех сил, и который будет для вас полностью безопасен, и оставайтесь там, пока не подойдут ваши. Да, если вздумаете пострелять – не начинайте этого раньше, чем через двадцать минут после начала. Иначе я за вашу голову и гроша ломаного не дам. Понятно?

И обершарфюрер Ойбель торопливо закивал головой.

– Должен вам сказать, Вилора Сергеевна, что ваш рассказ был очень интересен и сильно нам помог, – с этими словами высокий, но очень толстый человек, с короткой квадратной щетиной усиков, под большим широким носом, поднялся на ноги и, ухватив руку Вилоры пухлыми пальцами, горячо пожал ее. Со всем, так сказать, своим кавказским темпераментом. Кем он был – Вилора не знала. Он представился просто Богданом Захаровичем.

В это большое здание на площади Дзержинского, которую большинство москвичей по-прежнему продолжало именовать Лубянкой, ее пригласили вчера. Причем, именно пригласили, а не вызвали. Это произошло вечером, в кабинете Бурденко, куда он зашла, чтобы очередной раз поставить ему общеукрепляющую схему. Она делала это через день, уже две недели подряд. И, ее ли это была заслуга, либо дело было в том, что Николай Нилович немного стабилизировал свой распорядок дня и стал уделять отдыху несколько больше времени, но благотворные изменения были налицо. Впрочем, судя по тому, что Бурденко стал приглашать ее ставить иглы не только себе, но и некоему количеству довольно высокопоставленных личностей, ее усилия он лично оценивал весьма высоко. Чего уж тут говорить, если среди тех, кого Вилора обиходила за последнюю неделю, был даже сам Каганович[70]!

Так что к тому, что кроме Николая Ниловича в его кабинете будет находиться еще кто-то, Вилора была вполне готова. Однако, как выяснилось, чаевничавший вместе с главным хирургом РККА представительный мужчина в форме майора государственной безопасности[71] был вовсе не пациентом. Хотя и прибыл в госпиталь именно из-за нее. Причем произошло все довольно забавно.

– А-а-а, проходите, проходите, милочка моя, – радушно поприветствовал ее Николай Нилович. – Мы вас с Анатолием Александровичем давно ждем.

Вилора послушно вошла в кабинет, поздоровалась с мужчинами и подошла к кушетке, стоявшей в углу кабинета, на которой Николай Нилович частенько устраивал собственные осмотры, и которая в последнее время использовалась и самой Вилорой как для установки игл самому Бурденко, так и его высокопоставленным пациентам. Аккуратно вытащив из все той же медицинской сумки, с которой она прикатила из Киева, уже приготовленный и продезинфицированный набор игл, девушка положила его на небольшой столик, покрытый стерильным полотном и, повернувшись к майору, доброжелательно сказала:

– Пожалуйста, раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку.

Майор поперхнулся и уставился на нее.

– Что?

– Нет-нет, милочка моя, – рассмеялся Николай Нилович, – сегодня у тебя будет только один пациент – я. А товарищ майор прибыл, чтобы отпросить тебя у меня на завтра, до обеда. Им там требуется что-то уточнить, но он решил не посылать тебе повестку, а просто заехать и предупредить.

Вилора окинула майора настороженным взглядом. После ареста отца и уж тем более недолгого, но чрезвычайно насыщенного событиями и, скажем так, новым опытом общения с капитаном Бушмановым, госбезопасность и деликатность у нее как-то не вязались друг с другом. Но майор сидел спокойно, благожелательно улыбаясь и вполне себе демократично похрустывая баранкой. Так что она решила не дергаться, а просто подождать и посмотреть, как дальше будут развиваться события.

– Так мне завтра надо прибыть в…

– Ну почему же прибыть, – несколько поспешно прервал ее майор. – Прибывают к нам те, кого мы подозреваем в каких-нибудь неблаговидных поступках. В отношении вас же у нас никаких подозрений нет. Нам просто необходимо уточнить некоторые детали в рамках расследования дела бывшего капитана госбезопасности Бушманова. И все, – он еще шире улыбнулся. – Я и заехал, чтобы вас отпросить по-простому и не напрягать повесткой ни вас, ни ваш строевой отдел. А то кто его знает, что люди подумают. Понимаете?

Вилора настороженно кивнула.

– Тогда, куда мне завтра надо… ну… приехать?

– А на Лубянку, – все так же улыбаясь, сообщил ей майор. – В двести двадцатый кабинет. К десяти. Николай Нилович вон записал все. Сказал, что вам сам все передаст. Я же уже уходить собирался, да Николай Нилович меня чайком с медом и баранками соблазнил.

– Хорошо, я буду, – ответила девушка. Но тут же спохватилась: – А меня пропустят, без повестки-то?

– Пропустят, – махнул рукой майор. – Просто скажете свою фамилию на входе. Ну и документы предъявите, конечно.

Вилора согласно кивнула и перевела взгляд на Бурденко.

– Николай Нилович, мне попозже зайти?

Но тут снова вмешался майор.

– Ну, зачем же попозже. Об этих ваших сеансах акупунктуры просто легенды ходят. Говорят, вы даже самых безнадежных на ноги ставите. Я давно мечтал посмотреть, – он снова широко улыбнулся, но тут же уточнил: – Если, конечно, это возможно…

Вилора снова посмотрела на Николая Ниловича. Он крякнул и усмехнулся.

– Да можно, конечно. Эвон Лазарь Моисеевич, прежде чем под «иглы Сокольницкой» лечь, сначала тоже посмотрел, как она меня обихаживала.

Вилора сердито нахмурилась.

– Николай Нилович, я же вам уже говорила, что это никакие не «иглы Сокольницкой». И, если уж так хочется привязаться к персоне, то их надо называть «иглами Куницына».

– Ладно-ладно, милочка моя, не будем спорить, – Бурденко встал из-за стола, стянул с себя халат и принялся расстегивать мундир. – Лучше расскажите, как идет работа над статьей и методичкой.

– Методичка почти закончена, – с готовностью начала отвечать Вилора. – Через два дня представлю. А насчет статьи, – тут она вздохнула. – Пока работаю. Времени совершенно нет, Николай Нилович. Сами же знаете, сколько раненых.

– Это – да, – вздохнул Бурденко, укладываясь на кушетку. – В Киеве тяжелые бои идут, но самолеты с ранеными к нам оттуда еще прорываются.

– И Днепрогэс взорвали, – тихо произнесла Вилора. Все помолчали. Говорить об этом было тяжело. Днепрогэс был символом, символом новой жизни, символом того, что старая Россия, которая представлялась им отсталой, косной, аграрной страной, сделала прыжок вперед и вверх, к новым сияющим вершинам, которые будет олицетворять для всего мира новый, светлый и могучий Советский союз. И вот этот символ пришлось разрушить. Причем собственными руками.

– Но ты все равно со статьей не затягивай, – вернул ее мысли в прежнее, рабочее русло Бурденко. – Она нам очень пригодится для продвижения твоих игл. А их применение обязательно надо будет расширять. И не только при ранениях. Сама видишь, как они на меня действуют. Как заново родился!

– Да понимаю я, – досадливо морща лоб, отозвалась девушка, доставая из чехла иглы и начиная ставить их Николаю Ниловичу. – Но нечего писать пока. И с пленкой для рентгеновского аппарата просто беда. Немецкая довоенная уже кончилась, а наша гораздо хуже. А без рентгеновских снимков никакой статьи не получается…

– М-гм, – отозвался Бурденко, как обычно при этой схеме на шестой игле впадая в некое состояние полной расслабленности. И тут же за спиной Вилоры раздался встревоженный голос майора:

– А что это с Николаем Ниловичем?

– А? – встрепенулась девушка, за разговором уже успевшая забыть о третьем лице, присутствовавшем в кабинете. – В смысле?

– Ну, вроде как, сознание потерял, – кивнул майор в сторону Бурденко.

– Нет, сознание он не потерял. Это просто полное расслабление мышц, – пояснила Вилора. – Всех. Мы с Николаем Ниловичем пока еще не особенно разобрались в тех процессах, которые инициируют иглы, но вот по поводу этого момента у нас уже есть рабочая гипотеза. Мы считаем, что расслабление приводит к тому, что мышечный каркас, являющийся одним из основных потребителей энергии в организме, отключается и практически перестает ее потреблять. Поэтому та часть энергии, которая до сего момента поддерживала его в тонусе, начинает использоваться как-то иначе. По нашему предположению – на восстановление организма. Причем это восстановление происходит довольно глубоко, как минимум на клеточном уровне, – она вздохнула, – вот только как это проверить – пока не придумали. Но клиническая картина очень интересная. Мы провели серию анализов, очень обширную серию – не только кровь, но и ткани, соскобы…

Майор очень внимательно выслушал ее горячий спич, а потом вежливо спросил:

– А долго Николай Нилович будет находиться в таком м-м-м… расслабленном состоянии?

– Так пока не вытащу иголки! – объяснила Вилора. – Только долго держать их тоже нельзя. Максимум часа три-четыре, а то будут проблемы.

– Какие?

– Истощение, – пояснила девушка. – Мы пока об этом мало знаем, но несколько экспериментов провели. И все, кто принимал в них участие, после получасовой серии демонстрировали завидный аппетит. А после часа – просто зверский. Ну а тех, кто лежал под иглами три с половиной часа, пришлось еще и внутривенно подкармливать. Так что с применением этой схемы на раненых надо быть очень осторожными. Они и так от ранений ослабли, а тут еще и такая нагрузка.

– Поня-ятно… – протянул майор и замолчал до конца сеанса.

На этот раз Вилора продержала главного хирурга РККА под иглами пятьдесят минут. Она начала осторожно увеличивать этот срок еще с начала недели. Уж больно плохо он выглядел перед тем, как она начала ставить ему иглы. И потому Вилора решила за то время, пока он соглашался на сеансы, попытаться добиться максимального успеха. Это пока ему самому интересно – он такой покладистый, а как на что другое отвлечется – и все… Поэтому Николай Нилович пришел в себя очень голодным. Так что чая с баранками, которыми он до этого всегда заглушал приступ голода после предыдущих сеансов, ему явно было недостаточно. Поэтому, едва поднявшись с кушетки, он быстро выпроводил из кабинета всех посторонних и побежал вниз, в столовую, ужинать.

Вилора, попрощавшись с Бурденко и майором, двинулась к себе, в небольшую комнатку, которую она занимала в одном из корпусов, отданных под жилье специалистам, прикомандированным к госпиталю. С началом войны численность персонала госпиталя сильно возросла, причем многие специалисты прибыли по эвакуации – вот и пришлось устраивать нечто вроде общежития. С начала войны в Москву понаехало много эвакуированных и беженцев, так что снять жилье было практически невозможно[72].

Ее комнатка располагалась в дальнем конце коридора, через дверь от общего туалета. В принципе, для сотрудников в ее звании полагалось всего лишь койко-место, но ей личным распоряжением Бурденко выделили комнату. Небольшую – двенадцать квадратных метров, половину которых занимали кровать, стол и сейф. Да-да, сейф – несмотря на то, что, согласно приказу по госпиталю, основная часть комплектов игл хранилась в ее кабинете, два комплекта должны были постоянно находиться с ней. Даже во время отдыха. А иглы-то были сделаны из золота либо, как новые, изготовленные уже в Москве, покрыты его толстым слоем. Вот и пришлось для хранения игл в комнате установить сейф. Ну, а вместо шкафа для одежды использовалась этажерка и деревянная вешалка, прибитая к стене. Да и было-то той одежды…

Добравшись до комнаты, Вилора еще около часа просидела над методичкой, правя текст и исправляя замеченные ошибки, после чего погасила тусклую лампочку, потерла ладонью уставшие глаза и легла спать.

– И все-таки я думаю, лучше будет, если я буду выходить вместе с вами, – упрямо произнес стоявший прямо передо мной мужчина в не новой, но чистой форме, с тремя кубарями в черных артиллеристских петлицах[78]. Я отрицательно покачал головой.

– Нет, Яша, тебе надо лететь. Я слишком многого жду от предстоящей операции, а для этого нам надо, чтобы ее поддержали на самом верху. И я пока не знаю никого, кроме тебя, кто окажется способен заставить хотя бы себя выслушать.

Старший лейтенант вздохнул.

– Ну, выслушать-то они меня, скорее всего, выслушают, но вот…

– Этого будет достаточно, – оборвал я его. – Ну, все, давай прощаться, – с этими словами я шагнул вперед и обнял стоявшего передо мной человека…

– Хрумп-хрумп-хрумп, – снег под сапогами скрипел вкусно, но мороз уже смог преодолеть тонкую преграду хромовой кожи и начал заметно пощипывать пальцы, обернутые тонкой портянкой. На толстую щегольские, сшитые точно по ноге сапоги не налезали. Эти сапоги генерал армии Жуков заказал еще весной, в Москве, когда еще пребывал в должности начальника Генерального штаба РККА.

Да уж… Халхин-Гол очень сильно подбросил бывшего комкора. Одно то, что при переаттестации на вновь введенные звания он скакнул аж через две ступеньки и получил сразу генерала армии, дорогого стоит. Большинство-то комкоров генерал-лейтенантов получило, а кое-кто и вообще генерал-майоров. Но такое возвышение было заслуженно… И дело не только в Халхин-Голе. Он был только началом. Далее было командование Киевским особым военным округом, и вершина успеха – январские игры[83].

Именно тогда он, наконец, понял, что достиг уровня «стариков» – оболганных и убитых Уборевича, Сердича, Седякина, Вайнера, Халепского… Он знал об этом не понаслышке. Сам едва не попал под этот каток. Его личное дело заслушивалось на заседании парторганизации шестого кавкорпуса, на котором разбирались заявления от некоторых политработников и командиров о «вражеских методах комкора Жукова в воспитании кадров». Кстати, тогда ему припомнили и то, что Уборевич при проверке дивизии несколько раз обедал у него дома, а также то, что его всегда выделяли «враги народа» Сердич и Вайнер. Ну да, выделяли… Но они же тогда не были никакими врагами народа, а были его прямыми и непосредственными командирами. Умными. Подготовленными. Компетентными…[84]

Однако, ему повезло. Не то чтобы оправдали – полное оправдание после таких обвинений было просто невозможно, но ограничились постановкой на вид. Хотя он все равно ждал, что еще месяц-другой, и он, так же, как и его Учителя, очутится в сыром подвале, без ремня, без петлиц и… без шансов. Но то ли до кого-то там, наверху, наконец дошло, что уничтожив в РККА всех поголовно командармов и комкоров, стоит слегка притормозить и оставить армии хотя бы четверть обученных и подготовленных комдивов. Иначе все те тысячи танков, самолетов, десятки тысяч артиллеристских орудий, которые построил советский народ, терпя неимоверные лишения, платя за это своим здоровьем и жизнью, окажутся просто бесполезным хламом. И будут бездарно потеряны, не нанеся врагу никакого особенного вреда – сожжены в тупых лобовых атаках, сломаны необученными экипажами, брошены, оставшись без топлива и боеприпасов. Короче, угроблены вчерашними лейтенантами, которые внезапно и будучи совершенно неготовыми к этому окажутся вознесены наверх, на те должности, до которых им, по уму, надо бы было расти еще годы и годы[85]! А может, ему просто повезло…

– Товарищ генерал армии!

Жуков оглянулся. Порученец, не отрывая ладони от обреза зимней шапки (он рассматривал опушку леса), повел подбородком в сторону леса, до которого от трассы Луга – Гатчина, на окраине каковой и стояла его «эмка», было около трех сотен метров. Георгий Константинович повернул голову. От опушки, через поле, бежал на лыжах десяток лыжников. А вслед за ними, из леса уже показалось несколько саней, в которые были запряжены невысокие, но крепкие и лохматые лошадки. Крестьянские – не породистые. Маленький Жора Жуков именно таких гонял в ночное во времена своего детства в деревне Стрелковка. Похоже – дождался…

– Николай Никифорович, там это… ну-у… товарища Куницына требу… ой, то есть просят, – на просунутой в приоткрывшуюся дверь физиономии Ниночки, секретарши Яковлева[89], вкупе со вполне обоснованным страхом явственно обозначилось еще и жгучее любопытство. Я усмехнулся про себя. Ну, еще бы – когда к скромному библиотекарю, пусть и весьма привлекательной внешности и, к тому же, явно находящемуся в фаворе у самого директора (как-никак ко всем фондам допустил и к себе вызывает регулярно, интересуется), приезжает (сам, лично!) комиссар госбезопасности третьего ранга и, оцените, просит срочно уделить ему внимание, то это явно вызывает серьезный диссонанс в ранее привычной и вполне себе адекватной картине мира. Согласно которой, кстати, скромные библиотекари всегда находились и будут находиться на самой нижней ступени табели о рангах молодых, симпатичных секретарш, находящихся в процессе поиска перспективного мужа. А этот процесс у Ниночки не смогли остановить ни война, ни бомбежки. Которые, впрочем, прекратились уже почти месяц назад. Когда немцы были отброшены от Москвы настолько далеко, что их бомбардировщикам уже не хватало дальности.

– А кто его спрашивает?

– Это я его спрашиваю, – сообщил входящий в кабинет Кобулов, – добрый день, Николай Никифорович.

– Э-э-э-а, добрый день, Богдан Захарович, – чуть запнувшись, отозвался Яковлев. Из разговоров во время уже ставших почти традиционными наших с ним вечерних «чаев» я знал, что он, несмотря на свою, вроде как сугубо гуманитарную профессию, в молодости состоял в ЧОН и, даже, пару лет был уполномоченным ОГПУ по борьбе с экономической контрреволюцией. Но «слава» Кобулова в интеллигентских кругах Москвы была столь велика и страшна, что общение с ним напрягало даже Николая Никифоровича. Несмотря на всю его партийность и на то, что именно Кобулов договаривался с Яковлевым насчет того, чтобы он принял и, так сказать, пригрел у себя на груди некоего молодого человека, очень сильно интересующегося историей. Причем как древней, так и современной…

Человек стоял у окна и смотрел на снег. Его трубка уже давно погасла, но он этого не замечал. Он не замечал ничего – ни деревьев за окном, ни заваленной снегом беседки, да что там говорить, он не замечал даже снега, укрывавшего все вокруг толстенным белым одеялом. Потому что он до сих пор переживал только что закончившийся разговор…

Разговор почти сразу перешел в просто-таки фантастическую плоскость. С первого же предложения, с того момента, как гость представился.

– Мое настоящее имя Арсений Александр Рэй, и я – гвардеец императора…

В этот момент, прямо в первую секунду, хозяин кабинета почувствовал острое сожаление от мелькнувшей мысли: «Все-таки британец…», но уже следующие слова полностью смыли это сожаление. А те, что последовали дальше, ввергли его в настоящую оторопь.

– …около тысячи трехсот лет. В ее состав входят примерно девять с четвертью сотен планет. А ее линейные размеры по эклиптическим осям галактики составляют…

Если честно, несмотря на весь свой опыт и выдержку, он минут на пять вообще выпал из разговора, улавливая из произносимого собеседником только отдельные куски. Потому что эта информация меняла всё. Ну, то есть совсем ВСЁ. Ибо даже эта великая, чудовищная война, которая сейчас шла, и в которой такому могучему государству, каким стал Советский Союз, приходилось напрягать все свои силы просто для того, чтобы выжить, после всего услышанного мгновенно переходила в разряд мелкого туземного столкновения между полудикими племенами на дальнем острове. Так сказать, деревня на деревню. Ибо, судя по рассказу, м-м-м… гостя, в освоенном человеком космосе подобные боестолкновения шли регулярно. Конечно, чаще всего, не столь масштабные – все-таки армии суммарной численности в десятки миллионов штыков дрались друг с другом не каждый день, но и такие тоже. В конце концов, озвученное число в девять с четвертью сотен планет – это… да это в несколько раз больше, чем сейчас на планете Земля существует государств[99]!

А ведь империя, как выяснилось, хоть самое большое и сильное, но отнюдь не единственное человеческое государство. Да и к тому же есть еще и иные разумные расы, в большинстве своем так же не отличающиеся миролюбием… И все это здесь, рядом, отделенное всего лишь несколькими днями, неделями, ну, или, в лучшем случае, несколькими месяцами перелета. А с тем уровнем развития, который имеет то, галактическое человечество, людям Земли от него НИКАК не защититься. Ибо имеющиеся на Земле технологии по сравнению с теми, которыми обладают люди и иные разумные с других планет, – каменный век. А много ли помогли уникальные умения в обработке камня и та же многочисленность инкам и ацтекам, когда на их землю ступили вооруженные стальным оружием конкистадоры? Которым, кстати, так же приходилось добираться до Америки из Европы несколько месяцев. Тем более что далеко не факт, что эти вступившие на Землю вообще будут людьми. Что тогда?

Когда к хозяину кабинета вернулась способность продолжать беседу, он первым делом осторожно поинтересовался:

– Зачем вы здесь?

– Случайно, – вздохнул гость. – Во время проведения боевой операции произошел сбой, после которого я и оказался у вас. Голый, безоружный и даже без сознания.

Так вот чем вызвано то, что этот… этот… это пришелец, сразу стал пользоваться земным оружием. Впрочем, он может и врать…

– А как быстро вы… ваши… вас можно будет отыскать? – осторожно поинтересовался хозяин кабинета. Гость усмехнулся и пояснил, что не думает, что этот смогут сделать быстро. К тому же этот момент очень сильно зависит от того, куда именно он попал.

– …не уверен, возможно вы – потерянная колония, хотя раньше считалось, что это всего лишь анекдоты сисанов… Хотя за это очень много аргументов – язык, близкий к общеимперскому, совпадение понятий, например, мне никому не надо было объяснять, кто такой император, хотя отношение к этому слову в вашем обществе, к сожалению, в большинстве резко отрицательное. Или, скажем, абсолютное совпадение значения термина «батальон». Также не является абсолютно невозможным вариант, что я попал в далекое прошлое. К сожалению, более-менее широко у нас изучается история начиная со времени расселения человечества в галактике. Все, что было ранее – привилегия профессиональных историков. Так что здесь я не очень компетентен…

Хозяин немного повеселел. Нет, даже вариант, при котором сидящий перед ним собеседник попал сюда каким-то образом перенесшись в далекое прошлое – не давал полного успокоения. Потому что, по его же словам, несколько нечеловеческих рас вышли в космос за несколько тысячелетий до первого контакта с людьми. И некоторые из них были достаточно агрессивными… Впрочем, появление у Земли агрессивных нелюдей могло бы, пожалуй, стать и позитивным фактором. Заставить людей Земли хоть как-то объединиться. Вот только при такой разнице в технологиях то, что люди смогут пережить столкновение с агрессивной расой, чьи технологии достигли уровня межзвездных перелетов, было отнюдь не очевидно. Но большая отдаленность Земли, не важно, во времени, либо, в случае с потерянной колонией, в пространстве (ну не обнаружили же их до сих пор) позволяла надеяться, что какое-то время до контакта еще есть.

На этом фоне, даже заявление о том, что даже в более развитом обществе (или в отдаленном будущем) коммунизм не только не стал единственным или хотя бы господствующим социальным строем, но и вообще нигде не состоялся, как-то не сильно расстроил. Хотя инопланетный гость выразился вполне определенно:

– Коммунизма у нас нет, и я даже понять не могу, как это может работать в масштабах хотя бы немного больших, чем, скажем, религиозная секта. Экономика, построенная только на добровольном и, главное, абсолютно всеобщем и всеобъемлющем соблюдении моральных норм, причем, не устоявшихся естественным способом, а искусственно выведенных, вне рамок жестко-ортодоксальной религиозной общины, – это сказка. Или бред. А вот социализм, как одна из разновидностей мобилизационного варианта экономики, время от времени в разных секторах случается. Но ненадолго. Как правило лет на тридцать-сорок, максимум пятьдесят…

Но это создавало вопросы. Действительно ли социализм настолько нежизнеспособен? Или это просто какой-то неправильный социализм? По первым рассказам инопланетного гостя получалось именно так… Во всяком случае, так казалось хозяину кабинета, до того момента, когда гость, прервав жаркий монолог хозяина, в котором он пытался убедить своего собеседника, что явление, называемое социализмом, там, у них, не имеет ничего общего с тем подлинным народовластием и полным равенством, которое обеспечено любому советскому человеку, окинув этаким демонстративным взглядом кабинет, насмешливо поинтересовался:

– А не скажете, сколько человек здесь работает?

– Работает? – недоуменно переспросил хозяин, оглядев свой просторный кабинет.

– Ну да, – кивнул гость. – Все эти горничные, повара, охрана, водители… человек сорок, пятьдесят?

– Не знаю, – настороженно ответил его собеседник. – Никогда этим не интересовался.

– Ну, да, это вполне типично, – усмехнулся гость и, уже не столько поинтересовался, а, скорее, поерничал: – Но живете здесь, насколько я понял, только вы один?

– Это… этот дом мне не принадлежит, – разозлился хозяин. – И я пользуюсь всем этим только пока я…

– Ну так и ни один из ваших императоров с собой в могилу свой дворец или дворцы не забрал, не так ли? – спокойно прервал его гость. – И, кстати, как долго собираетесь этим пользоваться вы? Десять лет? Двадцать? Или так же, как и ваши цари – до момента смерти? В таком случае это «не принадлежит» – совершенно не работает.

Именно в этот момент хозяин кабинета решил, что непременно уйдет со своего поста сразу после войны. После того, как победим, выиграем, загоним нацистского зверя в его берлогу и там и прикончим… Чтобы никто и никогда не посмел больше проводить подобных аналогий!

– Не обижайтесь, – мягко произнес гость. – Это не упреки. Просто для конструктивного разговора мне было нужно, чтобы вы избавились от некоторых своих уже сильно устоявшихся иллюзий. И мы смогли бы говорить с вами дальше на честном языке, в котором не будет даже нечаянной или привычной лжи.

Поймите, с соционической точки зрения то, что вы называете социализмом, не является изобретением парочки тех несколько излишне истеричных и пафосных немецких экономистов XIX века по текущему вашему летоисчислению, перед которым так преклонялись создатели вашей идеологии и вашего государства. Очень похожие экономические модели встречались у вас и ранее. В Древнем мире, в том же Древнем Египте, или в Средневековье, например, в Средневековом Китае. И там, и там были сильно урезаны права частных собственников, вплоть до того, что вся земля, как основная нефинансовая ценность того времени, считалась этакой общенародной собственностью, формально принадлежащей одному лицу – фараону или императору, причем не как физическому лицу, а как олицетворению нации. В первую очередь потому, что ни фараон, ни император не были способны никак монетизировать это свое право владения как собственник, помимо обычной для этих государств налоговой системы. И там, и там основная власть принадлежала тому или иному варианту бюрократии. И там, и там удалось осуществить огромные, чрезвычайно сложные технологические проекты, вполне сравнимые с вашей индустриализацией – например, ирригационные сооружения в Египте или Великая стена в Китае…

– Так ви что, считаете, что ми строим Средневековый Китай? – с едва сдержанной злостью спросил хозяин кабинета, от волнения заговорив с ярким акцентом. Но гость спокойно покачал головой:

– Нет. Я считаю, что вы строите империю. И я готов вам в этом помочь. Потому что, хоть я не очень большой специалист по психосоционике, но знаю, что наши сисаны считают доказанным, что наиболее устойчивым типом государства, к тому же обладающим максимальными возможностями как к экспансии и технологическому развитию, так и к наиболее полному удовлетворению потребностей человека, настроенного на личностное развитие, является именно империя…

Хозяин кабинета некоторое время помолчал, а затем усмехнулся:

– Теперь мне понятно, зачем вы попросились в библиотеку, – потом он еще немного помолчал. А затем неожиданно спросил:

– А кто такие сисаны?

– Это – жаргонное сокращение. Полное название – системные аналитики.

Хозяин кабинета встал и прошелся по кабинету, остановив так же попытавшегося встать гостя движением руки. После чего снова опустился на свое место.

– И чем же вы собираетесь нам помогать?

– Во-первых, я помогу вам закончить войну…

– Ну-у, войну мы сможем выиграть и без вашей…

– …с минимально возможными потерями, – тихо продолжил гость, – и наиболее выгодной для вас послевоенной конфигурацией сухопутных и морских границ.

Хозяин кабинета около минуты обдумывал его слова, а затем молча кивнул и произнес:

– Хорошо. Но у меня есть вопрос – вы настаиваете на том, что… то государство, которое вы хотите помочь нам построить, должно непременно называться империей?

– Нет, – мотнул головой гость, – во всяком случае, на первом этапе это совсем не обязательно. Но вам все равно надо будет заняться реабилитацией этого слова. Потому что если вы – потерянная колония, будет неразумно, если именно ваше государство окажется наименее готовым к контакту с Империей из-за подобного глупого негатива. А если я оказался в прошлом – Империя все равно будет создана. Как бы вы к этому не относились. И, опять-таки, вы из-за этого можете упустить шанс стать ее основой, ее ядром.

После этих слов в кабинете повисла довольно долгая тишина. Потом хозяин снова встал, подошел к окну и, постояв так несколько минут, негромко спросил:

– Вы можете помочь нам с освоением ваших технологий?

– Не слишком много, – задумчиво отозвался гость. – Я имею университетское образование и некоторую практику работы в качестве сисана, так что кое-что подсказать смогу. Но именно кое-что. Слишком уж большая разница в уровне между вами и Империей. У вас даже технологии, основанные на распаде ядер тяжелых элементов, совершенно неизвестны, так что о гравитонных или полисинтетических процессах и говорить нечего. Впрочем, методики общей, групповой и личностной психосоционики, я думаю, будут вполне себе применимы после минимальной адаптации. Атак же методики личностного развития. Да и часть из тех жалких крох экономического структурирования, которыми я обладаю, вполне может прозвучать для ваших ученых божественным откровением.

Хозяин кабинета снова на некоторое время задумался, а потом решительно кивнул головой:

– Хорошо, я вас понял. На этом пока закончим наш первый разговор. Я должен обдумать все, что вы мне рассказали.

Гость молча встал, коротко поклонился и вышел. А хозяин кабинета остался у окна, с потухшей трубкой в руке…

Так сказать – медицинский факт. Большинство выигравших в лотереи, так или иначе теряет свои деньги в течение первых трех-пяти лет. Несколько примеров:

Вивиан Николсон – одна из самых знаменитых победительниц лотереи, выигравшая в 1961 году 3 миллиона долларов (более 100 миллионов долларов в современных ценах). На вопрос журналистов: «А что вы будете делать с выигрышем?» заявила, что будет «тратить, тратить, тратить!». Потратила все деньги за 5 лет. За это время успела выйти замуж пять раз, окончательно овдоветь, пережить инсульт, стать алкоголичкой, вылечиться от алкогольной зависимости, попытаться два раза покончить жизнь самоубийством и провести некоторое время в дурдоме. Сейчас она пенсионерка без семьи и работы, которая живет на свою пенсию в 300 долларов.

Келли Роджерс. Эта девушка была самым счастливым подростком на планете. Она выиграла в лотерею 1,9 миллионов евро, когда ей было 16 лет. К 22 годам у нее в активе было 2 попытки самоубийства, 2 ребенка и работа горничной. Денег – нет.

Майкл Кэррол – 15 миллионов. Безработный 26-летний британец пошел в супермаркет, чтобы купить бутылочку пива, но «к сожалению» у него не хватило денег, и тогда он купил два лотерейных билета. Результат – развод с женой, игровая зависимость, беспорядочные связи, наркотики. Сегодня Майкл Керрол работает мусорщиком и зарабатывает 5 долларов в час.

Уильям Пост живет на социальное пособие, несмотря на выигрыш в лотерею более 16 миллионов долларов.

Джеффри Дампайр, выигравший 20 миллионов в лотерею, был убит жадными родственниками.

Но, наверное, самым примечательным примером для живущих в России будет семья Мухаметзяновых из Уфы, выигравшая в 2001 году миллион долларов. Вдумайтесь – миллион долларов! В России! В 2001 году! Деньги кончились через год. Все. А через пять лет, в 2006 году, мать семейства похоронили по минимальному тарифу. Оградка – 1200 рублей, памятник – 800, а на фотографию на памятнике денег не хватило.

ДСП – для служебного пользования. Первый уровень закрытия информации. Следующим считалась секретная, затем совершенно секретная информация и последним, самым высоким – особой важности.

Поднять карту – нанести на карту обстановку: расположение своих подразделений и частей, войск противника, маршруты выдвижения, районы сосредоточения, обозначить проходимость дорог, допустимую нагрузку мостов и т. п.

Автор знает, что генерал-майор Еремин был ранен 22 июля, а 28 июля во время переправы через Сож – убит, но считает, что действия главного героя в тылу немцев, описанные в первой книге цикла, уже привели к некоторому изменению реальности. Например, разгром штаба 293-й пехотной дивизии явно должен был привести к хотя бы частичному сбою управления. Перебои с топливом, вызванные подрывом захваченных немцами топливных складов РККА, а также разгром маршевых подразделений, отправляющихся для пополнения передовых частей – слегка замедлить продвижение. Ненадолго – на несколько часов, возможно, на день-два. Но в этом случае наши вполне могли бы, например, успеть взорвать мост в Борисове. А это еще два-три, а то и больше дней задержки наступления. Да и вообще, в этом случае бои за Борисов вполне могли привести к тому, что, скажем, 18-я танковая дивизия вермахта, и в реальной истории потерявшая за время этих боев половину своих танков, к их исходу, могла бы стать полностью небоеспособной и была бы выведена на переформирование. А осуществленный бойцами батальона главного героя подрыв мостов через Березину еще больше сдвигает сроки начала Витебского сражения и дает нашим войскам больше времени на развертывание и оборудование позиций. Следствием чего (вкупе с отсутствием 18-й танковой дивизии и другими потерями) может стать, как минимум, не полностью удавшийся котел под Оршей и, как следствие этого, – совершенно другие результаты всего Смоленского сражения. То есть ситуация на фронте в реальности книги уже (хоть пока еще и не очень значительно) отличается от той, что была в исторической реальности и (авторской волей) генерал-майор Еремин на конец августа так же жив-здоров.

Истребители-бипланы разработки Поликарпова И-15-бис и И-153 к началу войны практически не были способны сражаться ни с одним немецким истребителем и догнать большую часть немецких бомбардировщиков, поэтому чаще всего использовались как штурмовики. И показали себя очень неплохо, так как имели в качестве вооружения четыре пулемета ПВ или ШКАС скорострельностью до 1800 выстрелов в минуту и могли нести до восьми РС-82 под крылом либо до 200 кг (и больше) бомб.

Народный комиссариат государственной безопасности впервые был создан в феврале 1941 года и просуществовал всего несколько месяцев, до июля того же 1941. И до нового воссоздания НКГБ в апреле 1943 года Управление государственной безопасности являлось подразделением НКВД. Поэтому слово «госбезопасность» в 1941 уже появилось, но сотрудников этого комиссариата часто продолжали именовать энкавэдэшниками.

По оценкам историков, одной из причин (хоть и не самой важной) столь стремительного наступления немецких войск летом 1941 было то, что оно выдалось именно очень сухим и жарким. Вследствие чего многие местности, ранее считавшиеся непроходимыми для танков и автотранспорта, в это лето оказались вполне проходимыми. А это, в свою очередь, предоставило немцам, обладающим и большим опытом наступления, и многочисленными моторизованными подразделениями разведки, заметно большие возможности для маневра и обходов советских войск.

«Сидор» – жаргонное название армейского вещмешка.

Пожалуйста. (Нем.).

Да? (Нем.)

УНА-Ф-31 – полевой телефонный аппарат. Принят на вооружение РККА в 1931 году.

Да, да, конечно, господин капитан! (Нем.)

Кюбельваген – Volkswagen Тур 82 (Kьbelwagen) – германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год.

В отличие от РККА в вермахте практически не использовались автомобили-цистерны, а топливо перевозилось в бочках и канистрах.

Hiwi или Hilfswilliger (желающий помочь) – так называемые «добровольные помощники» вермахта, набиравшиеся (в том числе, мобилизовавшиеся принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных. Первоначально они служили во вспомогательных частях водителями, санитарами, саперами, поварами, охранниками и т. п. Позже «хиви» стали привлекать к непосредственному участию в боевых действиях, операциях против партизан и к карательным акциям.

Вполне себе распространенная практика для 1941 года, опробованная немцами задолго до нападения на СССР в других странах и отлично зарекомендовавшая себя.

Пистолетные патроны кроме собственно пистолетов использовались еще и пистолетами-пулеметами – ППД, ППШ и т. д.

Стой! (Нем.)

БМ-37 – батальонный миномет калибра 82 мм, образца 1937 года.

Максимальная скорострельность БМ-37 составляла до тридцати выстрелов в минуту.

Главный герой служил в войсках, устроенных на совершенно других принципах, поэтому, несмотря на то, что он изучил достаточно много руководящих документов, он пока не знает, что носимый (возимый) боекомплект и штатный боекомплект на подразделение/часть/соединение – две большие разницы. Так что в тыловых запасах полка и дивизии, как правило, хранится дополнительный боекомплект ко всем видам оружия, состоящим на вооружении полка и дивизии. Вследствие этого немедленные проблемы с боекомплектом и топливом немцам пока не грозят. Но вот чуть позже…

При ведении огня из орудий, в основном предназначенных для ведения навесного огня, то есть гаубиц, мортир или минометов, используется несколько типов метательных зарядов, различающихся навесками пороха. Например, у вышеупомянутой sFH 18, таковых было восемь. При этом заряд № 1 обеспечивал начальную скорость снаряда в 210 м/с, что давало максимальную дальность полета снаряда всего в 4 км, но зато при максимальном возвышении ствола – очень крутую траекторию, позволяющую успешнее поражать цели в окопах, траншеях, щелях, за высокими вертикальными укрытиями и т. п., а заряд № 8 – 520 м/с и 13 325 м дальности.

Согласно секретной справке, подготовленной в 1934 году оперативно-учетным отделом ОГПУ, около 90 тысяч кулаков (и приравненных к ним лиц) погибли в пути следования и еще 300 тысяч умерли от недоедания и болезней в местах ссылки.

Применение тракторов и иной сельхозтехники в сельском хозяйстве действительно резко повышает производительность труда, но утверждение о том, что это возможно только в условиях крупного коллективного хозяйства – ложно. Все зависит от площади земли у частника и производительности конкретного образца сельхозтехники. Например, тот самый трактор «Фордзон», лицензию на который купили в 1923 году, был специально разработан для небольшого фермерского хозяйства. И в США он использовался именно мелкими и средними фермерами, поскольку был универсальной машиной. Более крупные хозяйства предпочитали специализированные машины. Кстати, по некоторым оценкам, одной из причин того, что купили лицензию именно на «Фордзон», было то, что в начале 1920-х годов никто не собирался отказываться от Декрета о земле, и планировалось и далее, наряду с кооперативным, развивать и индивидуальное крестьянское (фермерское) хозяйство, будучи уверенными в том, что «освобожденный из-под гнета помещиков сельский труженик» решит все проблемы. Впрочем, в какой-то мере до 1930 года так оно и было. Проблемы были не в крестьянах, а в качестве управления…

Двадцатипятитысячники – рабочие крупных промышленных центров СССР, которые во исполнение решения Коммунистической партии были направлены на хозяйственно-организационную работу в колхозы в начале 1930-х годов, в период коллективизации сельского хозяйства. Более неподготовленных для сельского хозяйства людей и представить себе трудно. Это были люди чисто рабочих специальностей – ткачи, литейщики, кожевники, а большая часть двадцатипятитысячников, около шестнадцати тысяч, состояли в союзе металлистов. С учетом полной неподготовленности этих людей в качестве руководителей и в области сельского хозяйства и агрономии, для первичной подготовки их к работе в деревне были созданы специальные курсы. И эти две-три недели были единственным образованием большинства этих людей в области сельхозпроизводства. Впрочем, некоторые из них смогли еще пару-тройку месяцев «постажироваться» в некоторых совхозах, но это было скорее исключением. Коллективизацию им провести удалось, но результатом хозяйствования подобных кадров стало катастрофическое падение валового сбора зерна. Так, в 1930 году (последнем, перед началом компании сплошной коллективизации, развернувшейся после XVIII съезда ВКП(б), состоявшегося в июне 1930 года) валовый сбор зерна составил 83,5 млн тонн. А вот в 1931 – уже только 69,5 млн тонн, 1932 – 68,4 млн тонн, 1933 – 68,6 и так далее. И это несмотря на массовое поступление в колхозы техники, вызванное началом производства тракторов на Харьковском и Сталинградском тракторных заводах и производства зерноуборочных комбайнов на Запорожском заводе «Коммунар» (1930). Показатель 1930 года смогли превысить только в 1937 году. Но результат оказался неустойчивым и следующие два года сборы снова оказались ниже 1930 года. Несмотря на то, что к 1937 году только в составе МТС уже имелось более 350 тыс. тракторов. То есть использование сельхозтехники при подобной организации труда, в отличие от мировой практики, привело не к повышению, а сначала к катастрофическому падению производительности труда, а потом лишь к восстановлению его уровня. Но сельским хозяйством дело не ограничилось. Отвлечение на проведение коллективизации 27 519 квалифицированных рабочих и техников (а именно столько, по учетам, было двадцатипятитысячников), которые, к тому же, были наиболее мотивированны в политическом плане (а других отправлять проводить коллективизацию было просто бессмысленно), вызвало столь резкое падение качества продукции и производительности труда и в промышленности, что исправлять это пришлось чрезвычайными мерами.

Котовский был застрелен 6 августа 1925 года во время отдыха в совхозе Чебанка Мейером Зайдером по кличке Майорчик, бывшим в 1919 году адъютантом Мишки Япончика. По другой версии, Зайдер не имел отношения к военной службе и не был адъютантом «криминального авторитета» Одессы, а был бывшим владельцем одесского публичного дома, где в 1918 году Котовский скрывался от полиции. Документы по делу об убийстве Котовского были засекречены. Мейер Зайдер не скрывался от следствия и сразу заявил о совершенном преступлении. В августе 1926 года убийца был приговорен к десяти годам заключения. Находясь в заключении, практически сразу же стал начальником тюремного клуба и получил право свободного выхода в город. В 1928 году Зайдер был освобожден с формулировкой «За примерное поведение». Работал сцепщиком на железной дороге. Осенью 1930 года был убит тремя ветеранами дивизии Котовского. У исследователей есть основания полагать, что компетентные органы располагали информацией о готовившемся убийстве Зайдера. Тем более, что ликвидаторы Зайдера не были осуждены.

Жаргонное название учащихся ФЗУ – фабрично-заводских училищ.

К окончанию Гражданской войны промышленное производство на территории вскоре образованного СССР составляло только 14 % от уровня 1913 года, производство сельскохозяйственной продукции едва достигало 40 %. Если же учитывать, что в 1914–1916 годах был зарегистрирован 20 % рост промпроизводства, и именно в это время в стране было развернуто серийное производство авиадвигателей, почти полной номенклатуры инструмента и станков, началось производство подшипников, а к 1918 году должны были заработать шесть новых автомобильных заводов, а также несколько авиационных, то падение выглядит еще более катастрофическим.

Диктату́ра пролетариа́та – в марксистской теории форма политической власти, выражающая интересы рабочего класса. Существует мнение, что эта форма власти была применена на практике во время Парижской коммуны и большевиками в первоначальный период существования Советской России и СССР, где она реализовалась в виде власти компартии, осуществлявшей диктатуру от имени пролетариата, хотя реально пролетариат от власти был отстранен.

Строки из «Песни о Родине», написанной Василием Лебедевым-Кумачом и Исааком Дунаевским для фильма «Цирк» (1936 г.). Оцените аллюзию, самой свободной страной объявлялась страна, в конституции (Конституция РСФСР 1918 г. и Конституция СССР 1924 г.) которой официально было записано, что ее власть является диктатурой. Причем, это была не просто декларация. На этой основе было сформировано все законодательство и правоприменительная практика. Причем, не только уголовное. Например, детям из семей, принадлежавших к бывшим высшим сословиям, было практически невозможно поступить в высшие учебные заведения, для них существовали запреты на некоторые профессии и т. п. Даже если эти дети родились уже после 1917 года и были вполне себе коммунистического мировоззрения. Ограничения накладывались просто по факту социальной принадлежности родителей.

Вороши́ловский стрело́к – нагрудный значок Осоавиахима и РККА для награждения метких стрелков.

«Гото́в к труду́ и оборо́не СССР» (ГТО) – программа физкультурной подготовки в общеобразовательных, профессиональных и спортивных организациях в СССР, основополагающая в единой и поддерживаемой государством системе патриотического воспитания молодежи.

НКВД СССР было образовано в 1934 году путем слияния НКВД РСФСР и ОГПУ СССР.

Тайная полевая полиция (GFP) – военная полиция Третьего рейха. Группы и команды ГФП являлись исполнительными органами полевых и местных комендатур. Подчинялись разведке и контрразведке военных формирований вермахта, полевым и местным комендатурам. Исполняли функции гестапо в зоне боевых действий, во фронтовых и армейских тылах.

SD (рус. СД) – Слу́жба безопа́сности рейхсфюрера СС основана в 1931 году как спецслужба НСДАП и связанных с ней отрядов СС, но начиная с 1939 года подчинялась Главному управлению имперской безопасности (РСХА).

Полевая жандармерия (нем. Feldgendarmerie) – подразделения военной полиции армии Германской империи и Третьего рейха.

Гла́вное управле́ние импе́рской безопа́сности RSHA (рус. РСХА) – руководящий орган политической разведки и полиции безопасности Третьего рейха. Создано 27 сентября 1939 года в результате объединения Главного управления полиции безопасности и СД.

Несмотря на то, что большинство считает, будто зондеркоманды – это исключительно и только каратели или охрана концлагерей, на самом деле это название обозначает всего лишь «специальный отряд» (Sonderkommando по-немецки). Так что функции подобных подразделений были достаточно обширны – от прямых карательных действий до поиска и задержания диверсантов, работы с документами и, например, сокрытия следов преступлений путем перезахоронения или сжигания трупов. Чем, например, занималась зондеркоманда 1005.

Бранденбург-800 – специальные подразделения (сначала батальон, затем полк, а с 1943 г. – дивизия), специально предназначенные для диверсионных и разведывательных действий в тылу врага. Созданы в 1940 году. Место дислокации – Бранденбург.

Наш ядовитый гном – прозвище генерала Готхарда Хейнрицы, в описываемое время командующего 43-м армейским корпусом.

Операция по захвату Дании и Норвегии. Часто ее называют «действием, совершенным с отсутствием здравого смысла». Морская десантная операция Германии в зоне полного господства британского флота Метрополии с любой точки зрения выглядела абсурдом, обреченным на поражение. При этом всю группировку войск в Норвегии планировалось снабжать через аэродромы Дании, которую так же еще предстояло захватить. А если вспомнить, что над западной границей Германии в этот момент нависала куда более многочисленная и более вооруженная армия Франции, с которой Германия уже семь месяцев как находилась в состоянии войны, а в операции были задействованы почти половина авиации (с учетом транспортных задач и готовности к противодействию английскому флоту), почти весь наличный флот и пусть и не очень большая (около 120 тыс.), но состоящая из наиболее подготовленных и элитных войск группировка сухопутных и специальных войск, то даже сама мысль о чем-то подобном у военного профессионала должна вызвать подозрения в собственной адекватности. Впрочем, возможно, дело было в том, что кто-то предоставил руководству Третьего рейха ОЧЕНЬ большие гарантии отсутствия серьезного противодействия…

Ничего личного – только цифры. В репрессиях 1937–1938 годов было убито, погибло под стражей или покончило жизнь самоубийством три (из пяти, состоявших на службе в РККА в 1936 году) Маршала Советского союза, девятнадцать (из пятнадцати) командармов первого и второго ранга (на первый взгляд забавная цифра – убили больше, чем имелось в штате, но это потому, что репрессии длились долго и к ранее арестованным со временем присоединялись вновь назначенные), шестьдесят четыре (из шестидесяти двух) комкора, пять (из шести) флагманов флота первого ранга, сто тридцать один (из двухсот двадцати одного) комдива. И это еще не учитывая тех, кто отсидел несколько лет в тюрьме, а потом все-таки был выпущен. По моему убеждению, это одна из коренных причин тяжелейшего поражения РККА в 1941 году. Сами подумайте, как оказалась подготовлена к войне армия, у которой было арестовано и уничтожено или брошено в тюрьму более восьмидесяти процентов всех командиров от комдива и выше. Или, если это действительно был заговор военных против Сталина, и все аресты произведены правильно и 100 % обоснованно (во что я лично не верю), чем могло руководствоваться абсолютно подавляющее число высшего командного состава РККА (60 % маршалов и все 100 % командующих армиями, флотами и командиров корпусов РККА), составившее этот заговор?

Курт Штудент – германский генерал-полковник, участник Первой и Второй мировых войн, летчик-ас Первой мировой войны. Основатель и первый командующий германских воздушно-десантных войск.

Автор знает, что на самом деле на описываемое время 51 JG уже базировался в Смоленске. Но здесь Смоленск еще не взят.

Перед войной и в начале войны несколько выпусков летных училищ пришли в войска в сержантском звании.

«Ночь длинных ножей» – расправа Гитлера над штурмовиками СА, произошедшая 30 июня 1934 года. Во время нее было убито более тысячи человек из состава СА, СС и членов НСДАП. Впрочем, было некоторое количество и других жертв, часть из которых не имела к нацизму никакого отношения.

Так в люфтваффе называли летчиков, которых в наших ВВС называют «ас».

Многие (в т. ч. главный герой) считают, что эту фразу сказал Наполеон. На самом деле ее произнес Сократ.

Аллегро, рондо, менуэт и соната – четыре части классической симфонии.

Жаргонное название советских ручных противотанковых гранат РПГ-40 и РПГ-41. На самом деле они весили больше килограмма. РПГ-40 – 1,2 кг, а РПГ-41 даже 1,4 кг.

Германия на протяжение нескольких веков представляла из себя этакую федеральную империю, части которой – курфюршества, герцогства, королевства, архиеписковства и так далее, обладали достаточной долей суверенитета, то есть имели свои армию, полицию, таможни, собственное законодательство, обладали правом чеканки монеты и, естественно, имели свое собственное правительство. Подобное положение продолжалось до самого конца Первой мировой войны. Например, последние короли Баварии Людвиг III и Саксонии Фридрих Август III отреклись от престола только в ноябре 1918.

Donnerwetter – черт побери.

Это правда. И в нашей истории Мельдерс погиб в ноябре 1941 года во время перелета из Крыма, в котором еще вовсю шли бои, в Германию, когда летел на похороны Эрнста Удета.

Геринг действительно был истребителем-асом Первой мировой войны и с июля 1918 командовал элитной, лучшей немецкой истребительной эскадрильей «Рихтгофен».

Vae victis (лат.) – горе побежденным. Крылатое выражение, которое подразумевает, что условия всегда диктуют победители, а побежденные должны быть готовы к любому трагическому повороту событий.

Наиболее массовая на тот момент в люфтваффе модификация Ju-87В, выпускавшаяся с сентября 1938 по август 1941 года, имела боевой радиус действия 600 км.

Эрих фон дем Бах (Залевски) – обергруппенфюрер СС и генерал полиции – с июня 1941 верховный фюрер СС в Центральной России и Белоруссии.

Не совсем так. Действительно, в мае 1941 было развернуто десять новых охранных дивизий, сформированных на базе пехотных. Но для этого формирования было использовано всего три пехотные дивизии. Так из 207-й пехотной были сформированы 207-я, 281-я и 285-я охранные дивизии, а из 221-й пехотной – 221-я, 444-я и 454-я охранные. Но то, что для формирования новых охранных дивизий был использован личный состав, на базе которого могли бы быть сформированы боевые подразделения – достоверный факт.

В конце июля немецкое командование уточнило сроки достижения целей плана «Барбаросса». Взятие Москвы и Ленинграда планировалось не позднее 25 августа, достижение рубежа Волги – начало октября; захват Баку и Батуми – начало ноября.

В реальной истории Киев был сдан 19 сентября.

Академик Бурденко действительно регулярно выезжал на фронт, где лично провел несколько тысяч операций. В 1941 году во время переправы через Неву был контужен.

Николай Нилович Бурденко прошел Русско-японскую и Первую мировую. Во время гражданской принял большое участие в организации военных госпиталей РККА.

В реальной истории приблизительно в это время, в конце сентября 1941 года под Москвой, при осмотре раненых прибывшего с фронта военно-санитарного поезда у генерала Бурденко произошел инсульт, в результате которого он почти полностью лишился слуха, два месяца провел в больнице, был отправлен в эвакуацию и смог вернуться в Москву только в апреле 1942 года. А через четыре года, пережив еще два инсульта, генерал умер.

Медаль «В память 13 марта 1938 года» – медаль Третьего рейха в честь аннексии Австрии Германией.

Шеврон старого бойца – особый знак отличия в виде шеврона, выделявший старейших членов СС.

НСДАП – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (нем. Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP) – социалистическая рабочая партия, ставившая перед собой цель – построение социализма в одной отдельно взятой стране, но, в отличие от многих других социалистических и коммунистических партий, так же ставящих перед собой такие цели, еще и только для одной (немецкой) нации (или, как они считали, расы). Существовала с 1920 по 1945 год. Лидер – Адольф Гитлер. Члены партии часто ошибочно именуются фашистами. На самом деле правильное название – «нацисты» или «наци». Фашистами именовались итальянские «наци», так как это слово – производное от названия организации, созданной и возглавляемой Б. Муссолини – «Итальянский союз борьбы» (по-итальянски «Fasci italiani di combattimento»). Вот по первому слову названия – «fasci», их и стали именовать фашистами.

Освенцим.

«Возвращенные земли», или Рейхсгау – земли, которые когда-то входили в состав Священной римской империи германской нации или II рейха, которые, после оккупации, были отторгнуты у оккупированной страны и включены непосредственно в состав III рейха.

Sutzhaftlagerführung – надзор за заключенными. Во главе обычно стоял sutzhaftlagerführe. Кроме него в отделе могло быть еще несколько сотрудников разного ранга.

Ла́зарь Моисе́евич Кагано́вич – советский государственный и партийный деятель, близкий сподвижник Сталина. В описываемый период – нарком путей сообщения.

Поскольку в органах государственной безопасности того времени звания считались на две ступени выше армейских, майор государственной безопасности соответствовал армейскому комбригу.

В текущей реальности битва за Смоленск не привела к его сдаче, битва за Киев так же еще не закончена, так что немецкое наступление на Москву еще не началось и, следовательно, эвакуация из Москвы пока тоже не планируется.

Эсаулов Анатолий Александрович – в описываемое время начальник следственной части 3 управления НКВД СССР.

Кобулов Богдан Захарович – с февраля 1941 – заместитель наркома государственной безопасности, с июля (после упразднения НКГБ) – заместитель наркома внутренних дел СССР.

В реальной истории Киев был взят 19 сентября. Наши потери при этом составили более 700 тыс. человек, в том числе безвозвратные (убитые, пропавшие без вести и пленные) – более 600 тыс. Генерал Кирпонос погиб вместе со своим штабом. Кроме того, уже 30 сентября немцы начали операцию «Тайфун» – наступление на Москву.

В реальной истории именно с захватом Мги и выходом к побережью Ладожского озера, состоявшимся 30 августа, началась блокада Ленинграда. Если Мга была бы отбита в 1941 – блокады бы не было. Но от берега Ладожского озера до Мги всего 18 км. Так что, по масштабам, операция действительно местная. А про то, чем обернется полноценная блокада, здесь пока еще ничего не известно.

ГЦОЛИФК – Государственный центральный ордена Ленина институт физической культуры имени И.В. Сталина.

В 1940–1943 воинские звания обозначались геометрическими фигурами на петлицах. Три квадрата (кубаря) соответствовали званию старший лейтенант. Черный цвет петлиц означал принадлежность к артиллерии, танковым или инженерным войскам.

В реальности на базе этих мастерских немцы в 1942 создали завод «Гросс-К-Верк», на котором работало более 5000 человек. Именно на базе этого предприятия после освобождения Белоруссии был создан знаменитый МАЗ.

Немцы были мастерами в использовании чужого вооружения. Так они широко использовали в войсках трофейную бронетехнику (как чешские LT vz.35 и LT vz.38, которые в 1941 году находились на вооружении пяти танковых дивизий и составляли почти четверть танкового парка рейха, или наши Т-70, Т-34 и КВ, которыми вооружались отдельные батальоны), артиллерию (из наших – гаубица-пушка МЛ-20 калибра 152 мм, Ф-22 калибра 76 мм, минометы калибра 120 мм, производство которых немцы даже наладили на своих заводах), стрелковое оружие (например, СВТ, а ППД, переделанные под патрон для «парабеллума», стали на какой-то момент даже вторыми по численности пистолетами-пулеметами в вермахте после знаменитых МР-38/40).

Кроки – боевой графический документ, представляющий из себя сделанный от руки чертеж (план) участка местности с наиболее важными ориентирами. В том числе и временными – насыпь, яма, куча камней, остатки техники и строений.

Убить всех!

В январе 1941 года Жуков принял участие в двух двухсторонних оперативно-стратегических играх на картах на тему «Наступательная операция фронта с прорывом УР». На первом этапе он командовал «западными», атакующими с территории Восточной Пруссии. Несмотря на то, что он, по условиям учений, должен был наступать, а «Восточные», во главе с генералом Павловым, имели полуторное превосходство в силах (а в танках аж трехкратное), учение было остановлено посредниками в тот момент, когда перешедшая в контрнаступление ударная группировка «Восточных» оказалась полностью разгромленной. На втором этапе игр, он командовал «Восточными», отражавшими агрессию «Западных», «Юго-западных» и «Южных» на территории Украины и Бессарабии. Вторая игра завершилась принятием «Восточными» решения об ударе на Будапешт, прорыву к озеру Балатон и форсированию Дуная. По итогам военных игр Жуков был выдвинут Сталиным на пост начальника Генерального штаба.

Жуков с большим уважением относился к этим людям. Об Уборевиче он писал так: «…я должен все же сказать, что лучшим командующим округом был командарм 1 ранга И.П. Уборевич. Никто из командующих не дал так много в оперативно-тактической подготовке командирам и штабам соединений, как И.П. Уборевич и штаб округа под его руководством».

Увы, комдивов не хватило. Все так и произошло в 1941. Об уровне подготовки высших и средних командиров перед войной говорят, например, такие факты: даже среди командующих армиями были лица, не имевшие высшего военного образования. Или – из 225 человек, вызванных летом 1940 года на сборы командиров полков (полков, блин!), лишь 25 окончили военные училища, а 200 – только КУРСЫ МЛАДШИХ ЛЕЙТЕНАНТОВ(!).

Реальный факт. Именно этим, например, в первую очередь были вызваны остановка производства уже принятых на вооружение танков КВ-2 и Т-50 и отказ от производства уже утвержденного модернизированного варианта Т-34 – Т-34М. Хотя его производство уже в 1941 году было запланировано в объеме 2800 единиц.

На разных этапах битвы за Ленинград наступающие немецкие войска уступали в численности обороняющимся советским минимум в полтора раза.

Винтовочная пуля на дистанции 1000–1200 м пробивает сталь толщиной 2–4 мм. А станковый пулемет с выставленными и закрепленными винтами наводки способен вести на таком расстоянии достаточно кучный огонь.

Николай Никифорович Яковлев – директор Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина с января 1939 г. по июль 1943 г.

Квитанция – в радиоделе квитанцией называется сообщение, подтверждающее факт установления связи и/или получения необходимой информации.

Различают следующие типы воинских формирований: взвод, рота, батальон – считаются подразделением, отдельный батальон и полк – частью, бригада, дивизия, иногда корпус – соединение, все, что выше – объединение.

В реальной истории наступление советских войск под Москвой началось 5 декабря, а Любаньская наступательная операция (да-да, та самая, закончившаяся трагедией Мясного бора) – 7 января. Здесь же планируется практически одновременный удар. К тому же, на самом деле операция «Тайфун» тоже началась еще 30 сентября, намного раньше, чем в реальности книги. Так что и наступательный потенциал немцев должен был исчерпаться несколько позже. Хотя сам наступательный потенциал, вследствие куда более долгого и тяжелого для немцев протекания операции по захвату Киева и оккупации большей части Украины, а также непрерывных попыток восстановить блокаду Ленинграда тут тоже был куда меньшим, чем в реальности.

То же самое произошло в реальной истории. Именно тем, что немцы сумели вскрыть подготовку к нашему наступлению, и объясняется в первую очередь провал Любаньской наступательной операции.

ТБ-3 при полной загрузке имели дальность перелета в 3200 км и могли развить максимальную скорость до 200 км/ч. В описываемой ситуации дальность перелета – около 150 км в один конец. В два – до 300.

Манифест Коммунистической партии вышел в 1848 году, «Капитал» – в 1867.

Создатель марксизма К. Маркс ни одного дня не проработал на реальном предприятии, в банке или торговой компании. То есть в реальной экономике. Единственной профессией, которую он когда-либо практиковал, была журналистика. Тема же его диссертации на соискание степени доктора философии (начальная ступень научного звания на западе – аналог советского кандидата наук, единственное научное звание К. Маркса) звучала так: «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура».

Именно так произошло с такими науками, как, например, генетика и кибернетика. Причем, ведущий мировой специалист в области генетики даже не в СССР, а в мире (!) – академик Николай Вавилов, был попросту убит в тюрьме, в Саратове, в 1943 году. Но только этими двумя областями научной деятельности дело отнюдь не ограничилось. Именно «марксистскому подходу в науке» мы обязаны накопившимся к 1991 году отставанием советской науки по множеству научных направлений в мире – от тех же пресловутых информационных технологий и производства интегральных микросхем до последних неудач в являвшейся гордостью СССР сфере космических исследований. При этом талантами страна отнюдь не оскудела, и прорывные идеи русскими учеными по-прежнему продолжали выдвигаться и во времена СССР. Одним из примеров того, как это делалось, является история с выдвинутой академиком и членом РСДРП с 1898 года, Ольгой Борисовной Лепешинской теорией «живого вещества». Для критики и устранения оппонентов и продвижения своей теории (впоследствии всеми признанной антинаучной) она (на самом деле весьма неплохой и заслуженный ученый) использовала якобы «полное соответствие моей теории марксистско-ленинско-сталинскому теоретическому наследию». Более того, она в 1935 году обратилась в Комиссию партийного контроля ВКП(б) с предложением назначить следствие по делу директора Биологического института им. Тимирязева Б.П. Токина, одного из первых ее критиков, и, как она отметила в скобках, сына кулака и эсера. А также написала жалобу самому Сталину: «В течение нескольких лет я пыталась собственными силами победить те препятствия, которые ставили мне в научной работе не только реакционные, стоящие на идеалистической или механистической позиции ученые, но и те товарищи, которые идут у них на поводу… Работы, являющиеся продолжением моих прежних работ, получивших высокую оценку со стороны тов. Лысенко, выходя из моей лаборатории, залеживаются в архивах дирекции, не читаются и не ставятся на доклады».

Нет, свары между учеными существуют в любой стране мира. Но только в СССР они систематически являлись предметом разбирательств высших партийных и государственных органов и только в СССР научных оппонентов можно было не просто опозорить и лишить возможности заниматься научной деятельностью, но и посадить в тюрьму, либо подвести под расстрел.

Именно этим во многом объясняется тот факт, что СССР, содержа ЧЕТВЕРТЬ научных работников мира, сумел вырастить только ДЕВЯТЬ нобелевских лауреатов в области науки. Нет, всего премий выходцами из Российской империи, СССР и современной России получено – 16 при 20 награжденных (в некоторых случаях награждались группы авторов). Но в их число входили и премии в других областях, как, например, премии Солженицына и Пастернака в области литературы или Нобелевская премия мира Горбачева. К тому же некоторые премии из этих областей я считаю скорее АНТИзаслугой СССР (например, ту же премию, полученную Горбачевым, в первую очередь, как мне кажется, за действия по развалу этого государства). А всего Нобелевскими премиями за время ее существования было награждено около восьми с половиной сотен человек. Соотнесите цифры: 25 % всех научных работников мира и всего около 1 % научного признания, и посчитайте уровень эффективности.

Геро́й (от др. – греч. ήρως, «доблестный муж, предводитель») – человек исключительной смелости и доблести.

При создании ООН в 1946 году его устав подписало 50 государств. С принятием 14 июля 2011 года, в члены ООН Южного Судана, число государств – членов ООН составило 193.