Самое грустное, это когда о твое празднование Нового года обсуждается другими людьми. Это вдвойне обидно, если ты сам ничего не помнишь.
СМУРЬ ЗИМНЯЯ
Такое пробуждение отвратительно благоразумному человеку. Когда тупо раскалывается голова, во рту во всю бунтует распухший язык, внутренности бьются в агонии, да вдобавок злыми иглами жалит правая нога, которую непонятно как умудрился отлежать за ночь. Мысли – те вообще как чугунные гири. Нет никакой утончённости.
Я с трудом приподнялся, с натугой приоткрыл разбегающиеся глаза. Попытался осмотреться. Какое-то хмурое марево стоит в совершенно незнакомой квартире. Вокруг обстановочка времён активного Брежнева. Заполированная стенка под потолок. В неё почти упирается раздвинутый стол со сползшей скатертью. Стол завален грязными тарелками, хрустальными рюмками, фужерами, стаканами и пустыми бутылками. Обляпанные салатницы, и как апофеоз – на самом краю гордым флагманом возвышается полупустая трёхлитровая банка домашних огурцов с начинающими тонуть разномастными окурками. Застонав, я перевёл глаза на здоровенный настенный ковёр исключительно химической расцветки. В глазах зарябило, а ломанные линии зашевелились. От греха подальше стал оглядывать себя, с трудом поворачивая затёкшую шею.
Моё тело безвольно раскинулось наискось разложенного, но не застеленного, давно и солидно продавленного дивана. А вот к моей ноге, как к подушке, приткнулось калачиком нечто женское, судя по прилично выпирающей округлой корме, но совершенно таинственного возраста. Я повнимательнее присмотрелся, но вроде никаких отличительных черт, среди спутанных прядей, вот так с ходу не обнаружил. Позитива, впрочем, это ничуть не добавило.
– Жизнь всё расставляет по своим местам… только меня туда ещё и глубоко засовывает! – мрачно, но очень тихо сообщил я в прокуренный сумрак комнаты. Не хватало ещё разбудить это чудо-чудное для диво-дивных выяснений. То, что она сейчас полностью одета никак не гарантирует моего ночного алиби. Надо делать ноги. И очень срочно. Отпраздновали Новый год, пора и честь знать. По личному опыту не раз проверено, что уйти по-английски не всегда успеваешь. Тут надо собрать все силы в кулак, чтобы потом не было мучительно больно от несвоевременно вернувшихся родственников. Сначала сильно удивлённых, а потом быстро впадающих в недоброе. Такое вот у нас наследство от домостроя ветхозаветного. До сих пор одиночкам никаких послаблений.
Так, а что со мной? Вроде без травм и увечий, рубашка на месте, джемпер не особо измят, даже джинсы застёгнуты на все пуговицы. Только нет одного носка. Причём правого. Я очень осторожно пошевелил оголёнными пальцами ноги. Прислушался к ощущениям. Вроде все на месте. Может меня эта незнакомка раздевать меня начала, да не рассчитала сил – только на один носок хватило? Сведя руки ковшиком, я аккуратно приподнял её голову и, изогнувшись по мере возможности, вгляделся в слегка смазанную боевую раскраску. Убей не помню кто такая, как зовут, и не уверен, что вчера я её вообще видел. Надеюсь, что не местная и никто её сейчас не будет ретиво искать с полицией. Запаришься потом отпираться от разных гнусных подозрений. Эти в слово джентльмена не поверят.
С трудом сдвинул в сторону свою задеревеневшую ногу и медленно опустил упрямо сопящую головку на освободившееся место. Заодно и свой бежевый носок обнаружил, комком прилипший к её подбородку. Обслюнявленный, но уже подсохший, с яркими вкраплениями бордовой губной помады. Стирать она его задумала, что ли? Или художница новомодная? Аккуратно отодрал носок, пока намертво не приклеился и не стал очередной инсталляцией.
– Не в то творчество силы вложила, декораторша, – укоризненно шепнул я ей в затылок, – Так и до извращений докатиться осталось. Хотя, может ты и права. Не бери под голову, бери в рот – легче выплёвывать будет. И к славе ближе.
Я с натугой натянул скукоженный носок и, слегка подволакивая ногу, стал пробираться к самому необходимому мне сейчас месту, пытаясь осторожно ступать по скрипучим паркетинам. Со второго шага даже перестал выдыхать, чтобы своими миазмами не спугнуть это сонное царство. Мне ещё только в очереди у туалета не хватало страдать. Но весь мой хитрый заход пшикнул чрезвычайно печальным итогом. За дверью совмещённой «гаванны» открылась непреодолимая полоса плохо переваренных салатов, мощно сдобренных закисшим алкоголем и вообще чем-то невообразимым. Всё это безобразие обильно покрывало не только пол, ванну, но и нижнюю часть кафельных стен. Переполненный унитаз аж на скупую слезу прошиб. В носках точно не подобраться. Тут полный комплект химзащиты нужен. Радует, что хоть догадались дверь прикрыть. Сердобольные всё же у нас люди. Их только сантехника иногда подводит.
– И здесь попал, – констатировал я слишком очевидное и грустно поплёлся на кухню. При этом в голове крутилось чьё-то спорное утверждение: «
Стараясь не захлебнуться, жадно осушил две кружки красноватой воды из-под крана, с трудом отдышался и понял, что вот теперь начался обратный отсчёт до новой катастрофы. Бодун временно отступил, а вот мочевой пузырь, зараза такая подлая, получив подкрепление, точно готовится с боем пробиваться сквозь джинсы. Пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу в целях безопасности и перейти на осторожную кавалерийскую походку матёрого сапёра.
Найдя среди завалов свои куртку, зимнюю фуражку и ботинки я медленно, стараясь не особо отклоняться от вертикали, стал кое-как облачаться. Убил жизненно важные пять минут на попадание в ботинки, при этом почти изобразил перевёрнутый маятник Фуко. Осталось напоследок злобно хлопнуть дверью, но тут внезапно проклюнулись жалкие остатки совести. Надо Моню поискать и выяснить в каком он сейчас состоянии. Это всё же была его «блестящая» идея устроить празднование Нового года «вслепую».
Я вздохнул, собираясь с силами, и мысленно перебрал сохранившиеся в памяти обрывки вчерашнего дня.
Ближе к вечеру выяснилось, что давным-давно запланированное высококультурное мероприятие-празднование «стань моржом – помрёшь здоровым» на загородной даче с сауной и шашлыками, откладывается на неопределённый срок, в связи с так неудачно загрипповавшими хозяевами. Навязываться к кому-то другому в гости уже было откровенно в лом, да и никаких дополнительных подарков я на такой случай с собой не захватил. Может и были варианты провернуть халявный «и тут нагрянул еврей с тортиком», но о том, чтобы выползти за реквизитом на такую грязную и мокрую улицу, было даже противно представить. Я плюнул, расслабился, закинул на антресоли треух, трофейные валенки с телогрейкой и решил цивилизованно отмучить эту шумную ночь в одиночестве – под праздничные потуги всё никак не затухающих, но крепко заматеревших телевизионных звёздунов, звездуниц и даже отдельных качественно отрихтованных звездунищ.
Только я настроился на предпраздничную волну и отхлебнул первый ознакомительный глоточек недурственного односолодового вискаря2, как телефон взвыл дурным лепсовским надрывом: «Только рюмка водки на столе…». У меня под эту кабацкую непотребность собраны исключительно те, кому лучше вообще никогда не отвечать. Себе дороже. Ибо потом печень с селезёнкой долго обижаются и сильно грубят. Но тут вроде праздник и люди могут сподобиться чего-нибудь доброго сказать или пожелать хорошего. А ласковое слово если не обрадует, то немного отвлечёт.
– Слышь, едкий перец, это Моня, – раздался жизнерадостный голос моего старого студенческого приятеля Вовки Неруса. Он хихикнул и забасил как заправский Дед Мороз, –
– Монь, привет. – рад, что по телефону не видно, как меня перекосило, – Спасибо за поздравление. Домашняя заготовка? Так мы вроде вчера же должны были пересечься? Ты мне клятвенно обещал свой старый должок вернуть.
– Правда? Извини. Из головы вылетело. Совсем. Праздник на носу, сам понимаешь. – в голосе Мони не было даже лёгкого намёка на раскаяние, – Как сам? Уже гуляешь? Где? С кем?
– В норме. Да. В пустой квартире. Один. – кратко, но ёмко ответил я на все вопросы и стал плотоядно поглядывать на стакан. Вискарь вполне себе приличный и моё дальнейшее знакомство с этим «лекарством от тоски» значительно предпочтительнее пустого трёпа.
– Молитесь на меня, Киса! Есть предложение, от которого не отказаться! – его взрывной энтузиазм заставил телефон нервно завибрировать в руке. – Собирайся. Срочно. Пулей. Едем к таким лялям, что ты в слюне своей чухонской захлебнёшься…
– Эй, кончай долбить мне мозг, – прервал я этот истошный словесный поток, – Лично я никуда не собираюсь, валяюсь сам-один в трусах и до курантов имею на нос полный литр отличного вискаря. Смотрю старый силикон и кривые подтяжки на неувядаемых советских телесах. Слушаю забытые в детстве песни. Упьюсь от тоски, но хоть без приключений.
– Это ты мне брось! Сам … без ансамбля. Забудь ты хоть сегодня свои замшелые турмалайские привычки. Раз припёрся в Питер, будь любезен быть настоящим культурным русским! Как встретишь Новый год, так и лечиться будешь. – радостно заухал Моня, – У тебя там, небось, дома искусственная ёлка, скопидом? Вот туда точно припрётся ваш одноглазый Йолопукий с китайскими скороломками! И никакой радости весь год не будет. Вискарь вот свой вонючий добьёшь и под телек закатишься, вконец офинаревший. На всю праздничную ночь. Знаю я таких, насмотрелся. Активность нужна! А тут, прикинь, такие звездатые Снегурочки затомились. Нас ждут. Ей-ей по чесноку! И вообще: «В Питере пить»! Правильный пацан сказал. Но в одиночку – последнее дело. Всё. Я к тебе лечу…
На середине фразы в ухо ударили короткие гудки, а душу стала закрадываться понятная тревога. Последний наш совместный Новый год закончился в рекордно короткие сроки в женской общаге каких-то там хитрых военных телеграфисток или телефонисток. Причём где-то сразу после полуночи. Запомнился он исключительно шумным и позорным нашим выдворением с привлечением проходящего мимо патруля. И эта вся процедура сопровождалась чрезвычайно обидными словами и эпитетами. Моня тогда реально выступил. Его спонтанный сюрприз с засовыванием под бой курантов праздничной шутихи в большую салатницу с солидными остатками оливье был действительно оригинален. Но не вызвал у тех расфуфыренных девиц ожидаемого восторга. Да и нас осколками, вперемежку со шрапнелью от оливье так накрыло, что потом и на метро опоздали, и частники ни в какую не брали. Зато мы сполна вкусили ночную питерскую романтику. До сих пор вздрагиваю от воспоминаний.
Моня ввалился через час. От него несло убийственной смесью водки, коньяка и мерзких духов.
– Ты что это, Год Петуха решил встретить… – я пощелкал пальцами, подбирая слова, – Во всеоружии? Что надушился, я из-за двери унюхал. А вот что губки не подкрасил? Или бы глаза хоть подвёл. Типа: «С Новым годом, петухи»! Введёшь на пару недель модную провокацию.
– А вот вам розовая птичка «обломинго», господа чухонцы, а не наш красный пролетарский петух! – он принюхался к своему свитеру, – Хотя действительно резковато как-то. Это я с нашей новой бухгалтершей потискался, но там пока сплошные непонятки. Да и Новый год за стол зовёт. Пришлось отступить и благородно ретироваться. Да, а на твой наезд. Ка-а-к говорит один мой коллега литовец: «В э-этот год «Один рас – не петухас»!
– Угу, но лучше петух-с, чем петух-ас. Ты бы поправил человека, кабы потом вам обоим за «аса» не пришлось непотребство из булок выковыривать. В подарок от борцов за евроценности.
– Короче, собирайся. А я тебе буду подробно рассказывать что, где, кому и как. И это, трусы смени. У тебя есть какие-нибудь праздничные? С гномиками там, с ёлочками?
– Угу. С популярным в этом году сюжетом «В лесу голубые ели, а гномики терпеливо ждали своей очереди»? Не дождёшься, интриган. Нам такие трусы – в тренд не сдались.
– Может у тебя хоть командировочные резинки заныканы какие-нибудь особо навороченные? С усиками там или особо шипастые? Ну, на худой конец, хотя бы с запахом праздничным?
– Да ты сейчас хоть пожарный шланг на себя натяни – всё одно будет как под ёлкой… Поверь на слово, эти твои духи – зверская вещь. Тебе сейчас как экстрасенсу – толпе насморк лечить.
– Лады, уломал языкастый. Буду соблюдать дистанцию. Собирайся, а я тебе пока культурно свою «дорожную карту» в консенсус введу. Тут я, значит, зачатился с одной клёвой такой милашкой. Да не с одной. Там как у Чернышевского:
– Моня, ты нашего патриархального Чернышевского в свой блуд не впихивай. Он туда никак невпихуем. Дядька только на раздумья «Что делать?» изошёл, подкаблучник.
– Да? А вот скажи, как мне, одному несчастному, разделиться на это трио? Они мне заочно все нравятся. Что делать?
– Карусель крутить. Побегают барышни лошадками по кругу, раз готовы. У тебя целая ночь впереди – сиди себе и оценивай рабочие органы – авось отберёшь самую выносливую, которой алименты платить будешь. Или представь обратное – вот стремительным коршуном кружит вожделеющий гномик Моня вокруг трёх замерших Белоснежек. А они его игриво подбадривают. Или циничные советы дают, что ближе к истине.
– Ты одевайся-одевайся. Ночь-то впереди длинная, только я не железный. Пока водочка-закуски, шампань-разговоры, так что до звона кремлёвских колоколов точно никакого баловства не будет. – тут Моня встал в позу и жалостливо продекламировал: –
– Слышь ты, Моняйка-балалайка, а я тебе зачем? Там при всех раскладах всё равно лишняя женская единица остаётся. Не оприходованная лаской и оттого обиженная и злая.
– Аппетит приходит во время… или вовремя – ну, ты меня понял.
– Типун тебе именно на то самое страдающее место, которым ты всё это задумал. И герпес этот туда же. Для полноты коллекции. Значит так. Первое – чем ближе ночь, тем меньше дружбы. Второе – лично я сижу дома очень тихо сам-один и не ищу приключений. Зато утром как фреш-огурец без всяких трагических воспоминаний. Я ещё прошлый праздник не забыл. Усёк? И через три дня отбываю себе спокойно в своё провинциальное захолустье, в маленькую, но очень гордую страну Европопию.
Моня не стал настаивать, но мелким бесом моментально втёрся ко мне в компанию по совместному распитию вискаря. Он преувеличенно громко и смачно дегустировал каждый глоток, морщился, но причмокивал, при этом постоянно выдавал хвалебные тосты в адрес непревзойдённых островных мастеров. Не прошло и часа, как мы оба вдруг одновременно пришли к выводу, что раз Моня железно обещал, то будет просто самое распоследнее гнусное и подлое свинство не явиться в гости, раз добрые девушки готовились и с таким нетерпением нас ждут. Гусары мы или твари неблагодарные? Да и жрать уж очень захотелось.
Дальше небольшой кусок вечера слегка затуманился и я выпал назад в реальность уже в этой самой мрачноватой трёхкомнатной «хрущёвке». Осознал я себя сидящим с низко опущенной головой, и тупо ковыряющим вилкой в полупустой тарелке, стараясь наколоть одинокую, но прыткую горошинку, постоянно бегающую между размазанных остатков. Видно эта целеустремлённая настойчивость что-то переключила в голове и на меня одновременно навалился цвет и окружающий нестройный шум.
Моня громко заливал, а хозяйки, преданно глядевшие ему в рот, изредка вразнобой прыскали:
– … и тогда Наталья ему этак зло говорит: «Ты опять хочешь перед гостями на своих съёмках вусмерть упиться? Тогда вот тебе моё встречное условие. Хочу шубу на Новый год»! Тут Гоблин вскакивает с колен и радостно вопит: «Дементий, хватай камеру, и мухой в кладовку за свеклой и селёдкой»!
Девицы с некоторой задержкой, но вежливо хихикнули. Я поморщился, однако сдержался, и вместо ненужного критиканства, решил приглядеться к праздничному столу. Целостность салатов уже варварски порушена. Типичная Монина тактика. Разрыть, надкусить и бросить. Одна пустая бутылка водки стоит в уголке и к ней явно скоро присоединится бутылка вина и бутылка коньяку. Зато рюмка передо мной стоит пустая и явно ни разу не пользованная. Как и фужер.
– О, а вот и наш чухонский тормоз очнулся, – бурно отреагировал Моня, – А то мы всё одни, да одни. Совсем заброшены таким задумчивым челом. Правда, мои Снегурочки? Давай свой тост, Склифо-финский. Новогодний и без ваших затягиваний. Ба, да у него рюмка пуста! Штрафную! А потом опять все начнём знакомиться на брудершафт. Или снова, но снова.
Вместо рюмки мне подсунули резной хрустальный стакан, с бережно сохранённой золотистой этикеткой из социалистической Чехословакии. Щедро налили водки.
– Тост. – я лихорадочно попытался вспомнить что-нибудь весёлое, но голова никак не включалась. Пришлось отделаться тягучей канцелярщиной, – Новый год нужно встречать без долгов, без обид и без проблем! Хочу всем пожелать не только встретить, но и провести весь этот наступающий год в таком духе! Kippis! Ура!
– Ну ты и гад, – внятно пробурчал Моня, – Мог бы хоть здесь не напоминать. – тут он подхватил вилку и постучал ею по своей рюмке, – Пей до дна, не сачкуй, а не то получишь… ха-ха, новую штрафную!
Пока я давился тёплой водкой и искал чем забить её отвратительный сивушный привкус, Моня повторно накатил себе, и несколько сбивчиво сообщил:
– А я вот успел в старом году свою последнюю обиду ликви-диро-вать. – он немного помучался с последним словом, но дальше пошло вполне внятно, – Это им за мою так гнусно замыленную годовую премию. У нас шеф, кобелина московская, сподобился намедни мелкий сабантуйчик на точке замутить. Немного перебрал и такой спич закатил, что сам слезу пустил. От переполняющих лично его
Моня гордо всех оглядел и, не дожидаясь девичьих восторгов, лихо опрокинул рюмку. Подцепил симпатичный маринованный грибочек, обнюхал и торжественно отправил в рот.
– А теперь, красавицы, смена блюд, а потом полный брудершафт и начинаем игривые игры! Только пусть сначала наш задумчивый философ ещё штрафную получит, а то слишком нудный. – Моня злорадно ухмыльнулся и стал, слегка постукивая горлышком бутылки о край, медленно заполнять мой стакан, пока женская тройка суетливо перемещалась на кухню.
– Будешь знать, как портить праздник, – зашипел он мне тихо, – То ломался: «
– Ты и без гармошки начудишь, – вяло возразил я, но тут же обречённо вздохнув, частично признавая свою вину, и с натугой одолел стакан. Сдержал подозрительные спазмы желудка и крепко ухватился за уже обгрызенный ломоть чёрного хлеба. Сначала старательно занюхал, а потом стал медленно пережёвывать маленький кусочек. Ни облегчения, ни поднятия настроения что-то не наблюдалось. Зато опять стала неотвратимо наползать тяжёлая дремота.
Дальше – только смутные воспоминания о безуспешных попытках всунуть мне очередную рюмку в руку, какие-то противные мокрые чмокания и подозрительные тормошения. Затем может я сам перебрался, а может меня, чтобы не мешал, усадили на этот диван, но зато окончательно отстали. В середине ночи я ненадолго очнулся от шума новых гостей, ввалившихся с поздравлениями. Машинально выпил подсунутый стакан. И всё. На этом для меня празднование окончательно завершилось.
Надеюсь только, что это не я бешенным бизоном-лунатиком штурмовал туалет.
И вот теперь осталось определиться, что там с Моней и быстро делать отсюда ноги. С ним или без него. По сложившейся оперативной обстановке. А если я его здесь брошу, то он мне ещё долго школьную латынь будет напоминать:
Первым делом я осторожно заглянул в ближайшую к кухне комнату. На двуспальной кровати, из-под края одного, зато развёрнутого вширь одеяла, выглядывали аж четыре, вдавленных в подушки, клубка перепутанных женских разноцветных волос. В кресле у окна натужно всхрапывал толстый парень с сильно мятым праздничным колпаком, каким-то чудом всё ещё удерживаемым на его кабаньем загривке растянутой резинкой. В соседнем кресле мохнатым шариком свернулась старшая хозяйка квартиры в толстом шерстяном свитере. Такой цвет волос долго икаться будет.
– Не наши и без происшествий. – убедил я себя, мечтая в душе, что Моня уже давно слинял и меня здесь больше вообще ничего не держит. Тогда хоть не придётся заглядывать под стол и проверять балкон. Этого я точно не перенесу. Гибкость организма сурово ограничена шлаками. Осталось заскочить в дальнюю комнату и тогда сразу рвать когти на свободу с чистой совестью.
Моё медленное продвижение по квартире сопровождалось таким противным скрипом паркетин, что вызывало законные опасения за дальнейший ход моих изыскательских мероприятий. Подозреваю, что без малейшего позитива и одобрения. Да и петли в последнюю комнату надо бы непременно смазать, а то дверь как пожарная сигнализация работает. Однако, вся эта нервотрёпка стоила любых свеч. Взору открылась изумительная до щенячьей трогательности картинка. На сдвинутых вместе узких кроватях, тесно прижавшись друг к другу, разлеглась последняя спящая троица. Ближе ко мне – одна из здешних дочерей в весёленькой фланелевой пижамке, щедро расписанной летающими сердечками. Её за талию нежно поджимал к себе Моня, оставшийся в одних шелковых «боксёрах» с мультяшными утятами. А вот уже на Моню по-хозяйски закинул руку незнакомый мужик с голым волосатым торсом, в полуспущенных семейных трусах, и стянутых только до колен джинсах. Видно дальше длины рук не хватило. Или ему и так хватило.
Я непроизвольно хихикнул и стал прикидывать, нужен ли мне по жизни такой шикарный компромат? Тут каждый ракурс сам по себе великолепен. Может заказать дюжину кружек с серией обличительных фотографий и потом послать Моне на день рождения? Или он тогда и меня подло заложит? Да и вообще стоит ли сейчас будить Моню? Тут мой взгляд упал на полированный трельяж с трёхстворчатым зеркалом. Я таких монстров давненько не встречал. Там, среди разбросанных женских вещичек, лежали чистые листы бумаги и авторучка. Я крупными буквами написал на верхнем листе:
Непреодолимым препятствием вначале представился странный замок с непонятным рычагом как у мясорубки, но я, к своему удивлению, очень легко с ним справился, а дверь вообще сама захлопнулась. Но вот затем последовал утомительный спуск по подозрительно вихляющимся ступенькам лестницы. Внизу я боком протиснулся в полуоткрытую дверь и, не удержавшись, боком вывалился под козырёк подъезда. Слегка потанцевал на мокром бетоне, но устоял. Тут же, как в отместку за такую неудачу, тусклый дневной свет подло вмазал по моим воспалённым глазам. Пришлось осторожно подтянуть козырёк мятой шведской кепки пониже к носу, чтобы хоть как-то сохранить шаткое равновесие через глаза в организме.
– Ну и где я? – голос был всё ещё хрипловат, но уже почти как родной. Только перегар заметнее.
Первый же небольшой шажок вперёд показал, что надо срочно гасить свежим пивом остатки непонятной праздничной еды, иначе местным таджикам асфальт до лета не отмыть. Тем более, что что-то у меня в желудке подозрительно вскипает. Чрезвычайно ядовитое. Как в котелке у ведьмы. Недобрые руки эти салаты рубили, ох недобрые. И явно не веганы. Осторожно вздохнул и, под мысленные проклятия, зигзагообразным маршрутом двинулся по проезду между домами. Споткнувшись, стал пристально вглядываться в подозрительные разводы грязи под ногами. Мне сейчас для полного счастья не хватает ещё в лужу по колено провалиться. Завершающий штрих для таких похождений. А местный календарь это безобразие обозвал «зима праздничная».
Каждые несколько шагов я останавливался и мужественно обозревал неустойчивый пейзаж. Искомая цель совершенно неожиданно обнаружилась под крышей обшарпанной двухэтажки. Грязная вывеска со странной надписью ЧП «Пирожковая-Пивная «BEERлога» что-то не очень вдохновляла, да ещё подсознательно вызвала обильный приток горьковатой слюны. Хотя, подозреваю, это мой обнаглевший мочевой пузырь стал активно отвоёвывать жизненное пространство.
Заветная, обитая дерматином дверь, была расположена на уровне второго этажа явно бывшего советского типового магазина. К торцу здания грубо приварили двухпролётную железную лестницу, местами проржавевшую до полного неприличия. Под этой лестницей выделялась не менее ржавая дырявая бочка, вокруг которой были разбросаны пустые бутылки и даже не смятые пивные банки. Видно последствия культурного протеста местного бомонда. Не иначе. Зато за край бочки зацепился деревянной полукруглой ручкой вполне приличный зонтик. Это уже явно кто-то из интеллигентов-пикетчиков нарочно оставил. С далеко идущими преступными замыслами. Странно, что на бочке не нацарапали «Мы здесь власть» или «Оккупай сарай». Или я от здешней жизни так сильно отстал?
Вот только было совершенно непонятно, функционирует ли этот сомнительный источник жизни, или закрыт бессердечным владельцем на все длиннющие выходные. Я застыл, пребывая в мучительных раздумьях, стоит ли проверка расписания работы этой забегаловки, тех неминуемых катастрофических последствий от мучительного ползания по этой лестнице? Может, от греха подальше, двинуть дальше в поисках какой-нибудь однозначно открытой подвальной лавки? Но тут сзади послышались приближающиеся неуверенные шаги.
– Давай, родной, двигай, милый. Ты же на автопилоте. Не промахнись. Дурные гены просто не пропьёшь. – с надеждой зашептал я, не в силах повернуться, страшась критично потревожить организм. – У меня перелив мочи, полный упадок сил, а ты смотри как целеустремлённо топаешь. Тут всего ничего осталось.
Мимо меня, обогнув по излишне широкой дуге, протащился плотный расхлюстанный мужик, по-хозяйски загребая грязь ногами. Застыл на мгновение, а потом вполне целеустремлённо загрохотал по лестнице, хватко цепляясь за трубу, выполнявшую тут роль перил. На самом верху громко потопал ногами, явно имитируя очистку обуви, качнулся, резко распахнул дверь и исчез из виду.
– Спаситель, – вырвалось у меня, – Моисей. Конец страшным скитаниям.
Лестница покачивалась, жалостливо скрипела, но меня удержала. Перед дверью я остановился, напоследок глубоко вдохнул подванивающего влажного воздуха и уцепился за ручку. Тугая пружина неохотно поддалась и я, через недлинный тамбур с мокрым половичком, попал в полутёмное помещение со стенами, обклеенными обшарпанными фотообоями с кривыми берёзками. Два имеющихся окна были завешаны линялыми шторами. Три деревянных стола с редкими посетителями и барная стойка с плотной, уже немолодой, но вполне приятной буфетчицей. Хотя тут надо брать круче – Барменшей, с самой большой буквы.
– С праздником! Пиво… – тут требовательность организма напрочь затмило всю другую мыслительную деятельность, и у меня вырвалось наболевшее, – Можно в туалет?
Аккуратно подкрашенные брови барменши слегка дёрнулись вверх, но она невозмутимо отреагировала:
– И тебе, мил человек, не хворать. Пиво в туалет не отпускаем. Уборщица и так постоянно жалуется. – слегка поморщив лоб, дополнила, – Пока будешь там ихтиандрить, могу бокал пива налить. Но у нас с обязательной выпечкой. – тут её голос моментально посуровел, – Так будем набор брать? Или отдельно платим за гостевое посещение туалета?
– Будем брать. Набор. И самое светлое. – твёрдо подтвердил я, – Сразу по возвращению. Или надо вначале оплатить?
– А куда ты денешься с подводной лодки, касатик? – она, усмехнувшись, весело подшмыгнула носом, – Насмотрелась я тут на всяких… Беги уж, горемычный. Только двумя руками покрепче… рули. Там стены недавно помыли.
Мужики в зале сдержанно засмеялись. Я нетерпеливо кивнул и, стараясь не очень широко расставлять ноги, заковылял к двери с приклеенным мужским силуэтом.
Вышел я с блуждающей улыбкой и направился к стойке. Пока доставал деньги, взгляд остановился на вполне приличной цветной татуировке на тыльной стороне левой руки. Два кольца, продетых в стебель голубой розы с красноватыми шипами. Хороший мастер душу вложил.
– Красиво, – ляпнул я первое, чтобы оправдать свой повышенный интерес, – Ваша?
– Нет, на рынке сторговала, – она насмешливо покачала головой, – Топай, касатик, вон в то стадо на свой живительный водопой. Как мозги прояснятся, тогда приходи за второй. И лучше молча. Не люблю я пустых разговоров.
Я согласно кивнул, осторожно взял высокий запотевший бокал и тарелочку с аппетитным пирожком. Посмотрел по сторонам и отправился к пустующему столу. Как раз меж двух немногословных компаний. Выбрал дальний стул, чтобы видеть вход. Немного посидел, отдыхая, а потом сделал долгий глоток. Пиво было в меру холодное и приятно горчило. Пена устойчивая. Пришлось даже слизнуть с губ. Удивительно, но цены здесь чуть ли не дешевле магазинных. Я прикрыл глаза и постарался получить максимальное удовольствие от начавшегося процесса воскрешения.
Пиво закончилось быстро. Я умял пирожок с мясом, поставил пустой бокал в тарелку, со скрипом отодвинул стул и направился к стойке. Одновременно с этим стукнула дверь и в зал бодренько просеменил суетливый старикашка. Вылитый дед Щукарь из старого советского фильма. Он опередил меня у стойки и с грохотом высыпал кучку мелочи.
– Сто грамм «Зелёной», «Девяточку» и твой чудесный пирожок. – на одном дыхании выпалил он и серьёзно добавил нечто загадочное, – Под расчёт.
– Потарахти тут пока с молодёжью. – барменша вытерла руки полотенцем и, не считая, смахнула мелочь, – А я пару-другую банок для тебя из кладовки в холодильник заброшу. Пока водочку оприходуешь, остудятся.
Старикашка понятливо закивал и обернулся ко мне:
– Внимай, зашедший чужедом! Вот кто есть мы? Космополитанцы! Вера у нас иудейская, либо магометанская. Единственное зелёное дерево зимой губим и подношениями обкладываем как язычники какие. Целый год почитаем непонятных зверюг из китайских фантазиев. Всю страну захламили. Даже наше пиво и то какие-то датчанцы делают. Только русская водка нас вместе крепко держит! Последние скрепы!
– Аминь, дедушка! – благожелательно завершил я его монолог, – У вас скрепы в рюмке заржавеют.
– Подождут, не заржавеют. Вот вы все напиваетесь до поросячьего визга, как нехристи, – голос его неожиданно стал повышаться и стали явственно проявляться надрывные нотки, – А потом я, забытый, на балконе просыпаюсь. В домашних тапках. И это в Новый год!
– Лаврентий, угомонись, – равнодушно сказала вышедшая из подсобки барменша, – Будешь брать клиента на понт – с лестницы спущу.
Дедок сразу сгорбился, стал меньше ростом, преувеличенно аккуратно взял рюмку, потом в сердцах цапнул тарелку с качнувшимся пирожком, и бочком-бочком убрался за крайний стол, моментально растворившись за спинами.
– Повторить? – через плечо бросила барменша, расставляя пивные банки в холодильник, – Или что покрепче? Сам оценивай. Да, кипиш как Лаврентий поднимешь – не посмотрю, что красивый – сразу выкину. Благо, что залётный.
– Повторить, – уверенно подтвердил я. Мне барменша всё больше нравилась. Что-то в ней было этакое крепкое и устойчивое. – И два дополнительных пирожка. Я тут товарища жду.
– Ну жди, жди, – она забрала у меня бокал и тарелку, коленом откинула крышку и сунула их в посудомойку. Оценивающе осмотрела пирожки на подносе и выбрала три из разных мест. – Может тогда два пива? Чтобы у твово подельничка сразу головняк снять?
– Давайте два. – легко согласился я. Пиво неплохое, место спокойное. Можно часок-другой приятно провести в полном бездействии.
Допив бокал до середины, я разомлел, откинулся на спинку стула и стал осматриваться. Слева, ближе к окну, за чуть выдвинутым к стойке столом, склонив друг к другу головы, постоянно ёрзали на своих стульях два обильно прыщавых паренька, перепихивая свои телефоны между банками «Пепси». Напротив них сидел угрюмый, регулярно вздыхающий мужик, который изредка запускал руку в свою патлатую шевелюру. Но не чесался, а лишь касался и убирал руку назад. Будто рычажки какие переключал. Своим внутренним делом он был так поглощён, что пиво смог осилить лишь до половины.
Я, от нечего делать, вслушался в разговор пареньков, делая вид, что глубоко задумался.
– … а сам смотри. Вишь, я своей замутить кинул: «Тусим? Мне делаешь ту вкусняшку под ёлкой, а себе – иглотерапию. Спецы вангуют». Няшно? А она мне вот – через пару часов офицалкой такой: «Выбрала под пальмой. Всё включено». И «фак» такой зачётный прилепила. Такая пичалька накрыла за это «всё включено», что пришлось с родами на жухлый пупырь упасть.
– А меня корректор уюзал, – тихий голос второго ушастого вдруг упал до первой стадии слезливости, – Лукни. Она мне фотку топлес заслала с эсэмэской: «Готовлюсь». Я ей моментом откинул: «Отличное лицо г. петуха»! Ну, типа в натуре, она самая красивая в год Петуха. Спешил и фейканул. Набил «лийцо» – видишь Й и Ц на клавиатуре вместе, видно цепанул пальцем обе. Вот корр, отстойник, сам чейнджанул на «яйцо». Так я вместо оторваться в реале без её шнурков получил: «Пнх кзл».
– Да с твоим шнурком и без её шнурков никогда ничего толкового не выйдет. Только и горазды, что прибежать, да быстро своего мелкого куда ни попадя запихнуть, балаболки. – неожиданно зло вклинился патлатый, – И не вздумай мне тут своим шедевром потрясти. Даже если по Интернету в оглоблю вытянул. Оторву к бебеням. Вместе с ботвой. Я вот свою дочь тоже в прошлом году без пригляду оставил. Вроде не полная дура, компания такая большая, вроде приличная. Отпраздновали за городом.. зато теперь мы с крикуном. Только вот того Деда Мороза никак не вычислить. Надеюсь, что хоть одного, а не целый десант. Моя как партизанка молчит. А ведь ей восемнадцать только весной будет. Курсы танцев пропали… из-за таких…
– Савелий, не срывайся на этих шкетах, – раздался негромкий голос барменши, – Не они виноваты. Найдём паскудника. У них беды не от головы – от техники идут. Постоянно всем говорю – следите, что ваша шпана сопливая из Сети скачивает, а ваши свистульки туда выкладывают без всякого стыда.
Пацаны затихли и быстро спрятали телефоны. Чинно потянулись за недопитыми «Пепси». Савелий откинулся на стуле, зло поджал губы и прикрыл глаза.
Я, вроде как бы поудобнее устраиваясь, немного сдвинул стул к другому столику. Там, помимо суетливого Лаврентия, расположились два мужика и сильно опухший парень. Одного из мужиков я уже видел – он мне дорогу сюда показал. Другой, степенный такой, что-то рассказывал, медленно цедя слова, и каждую фразу сопровождал небольшим глотком. Заинтересовавшись, я вслушался.
– … и вот тут ко мне сосед-козел прям полдвенадцатого прискакал: «Беда! У меня ёлка не стоит. Жена плачет. Иди, выручай»!
– А ты ему что? – льстиво задал вопрос Лаврентий.
– Высказал, как отрезал. Теперь он долго забегать не будет. Потом жена весь праздник пилила. При гостях. Начальник он её. Конченный козёл.
– Точно, но карьер жене может поломать. Раз не стоит – нефиг к вам постоянно шастать. – озабоченно сообщил Лаврентий, поперхнулся, бодро подскочил, – Такое безобразие полирнуть надо, – и ходко почесал к стойке.
– Не, ну чё такого? – оторвался от кружки второй – тот самый расхлюстанный «Моисей» – мужик самого простецкого вида, с большими натруженными руками в недомытых тёмных разводах, – Ты же его, Степаныч, не по матушке послал? А, понял. Может и правильно. Меня вот тут тоже директор крепко приложил. А за что? За дополнительный труд. Бесплатный. Прикинь, наняли по осени двух сопливых клоунов. Они вроде как всю бумажную волокиту от нас уберут. Канцелярское, ети его, начальство. Так вот. Директор перед праздниками задумал конкурс для детей провести. Которые у наших сотрудников. На лучшую игрушку. И отпраздновать вместе. Для улучшения показателей. Так эти щеглы каждому работу расписали. Ко мне пристали с плакатом – я на флоте красный уголок оформлял. Грамоту имею. Почти цельный день делал, чтобы, значит солидно было. Да не абы какой, а в стихах. Всякие снежинки там. Серебряной пыльцы у соседки одолжил. Вот погляди, я даже сфоткал.
Степаныч долго разглядывал, потом молча передал телефон опухшему. Тот присвистнул, но надолго не задержал и вернул владельцу. Мужик повертел телефон в руках, но сочувствия не дождался. Тогда он повернулся ко мне:
– Вот свежий человек. Ну, скажи, за что он меня?
Он подсунул мне под нос свой телефон. Я вгляделся в мутный экран, местами заляпанный чем-то липким, и вдруг мучительно икнул, не сумев сдержать внезапно накатившего позыва. Действительно неординарная работа. На стене какого-то казённого помещения, явно подвального, висел ровно сбитый раскрашенный фанерный прямоугольник, где среди снежинок и звёздочек полукругом располагались достаточно симпатичные строчки, выполненные разноцветной гуашью:
АХ У ЕЛИ, АХ У ЁЛКИ –
РАСЦВЕТУТ УМОМ ИГОЛКИ!
Калидаскоп идей!
– Там ошибка в одном слове. А так очень даже неплохо. – я постарался совладать со своим голосом и посмотрел на него самыми честными глазами.
Мужик повернул к себе телефон, долго шевелил губами, потом неуверенно спросил:
– «Ёлку» надо было без точек написать? Новые правила ввели?
Подошедший с пивом Лаврентий выхватил у него телефон, вгляделся, подслеповато щурясь, кхекнул:
– Лёньчик, ты сам такие умные слова выдумал, или новая сожительница такими обкладывает?
– Зато красиво и лапидарно. – не удержался я.
– Лапедарастично, – отрезал Лаврентий, – Только хороший материал загубил. Лучше бы мне на дачу отдал. Надеюсь, получил по полной?
– Получил, – не стал отрицать Лёньчик, вставая с пустым бокалом, – Только до сих пор не могу понять за что.
– Вернёмся – расскажу, – подал голос опухший, – У меня проблемы из той же серии. Только похуже. Сейчас себе пива возьму – расскажу.
Они вдвоём отправились к стойке, а Лаврентий пересел к Степанычу и проникновенно произнёс:
– Ты на жену зла не держи. Она же для тебя старается. Из кожи вон лезет. У них там увольнения будут. Вот ей и приходится… особо стараться. Сам молодую выбрал. Смотри на всё сквозь пальцы.
Первым вернулся опухший. Сел, помассировал лицо. Горестно вздохнул. Дождался Лёнчика и начал тихим голосом свою историю:
– Там у нас в офисе доску такую специальную установили. Металлическую. Вечную. Буковок накупили, стрелочек, кружочков. Все с магнитиками. Для семинара. Теперь на доску этими магнитиками указявки разные пришлёпывают. Только народ буковки больше к холодильнику приспособил. Для глупостей. Ну, перед праздниками наша Людка-секретутка с холодильника все нужные буквы содрала и выложила «С НОВЫМ ГОДОМ!» и «ДЕД МОРОЗ И СНЕГУРОЧКА». А внизу разные фотографии шефа и его благоверной магнитиками красиво налепила. Мы с нашим программёром вчера подзадержались, да. Тихо так себе с обеда отмечая, пока народ смылся к празднику готовиться. А за эту хрень, уходя последними, как назло, глазом зацепились. Тот завёлся, типа самый умный: «Давай анаграмму! На время. Кто проиграет – бежит за добавкой».
– Это ж надо, чем теперь на работе занимаются, – осуждающе перебил его Лаврентий, – Ты не знал, то от такого волосы на ладонях вырастают? Девок вам мало?
– А? – непонимающе уставился на него опухший, – Слышь, дед, чего завёлся? Ты свой вялый в телескоп с трудом находишь, а всё туда же. Советчик-антисоветчик. Потом и для тебя есть отдельная тема. Так вот, у меня всё уже двоится, а он упёрся рогом. Пришлось согласиться. Тут он так шустро буковками задвигал, что, пока я «Дед Мороз» менял, он всё остальное уже сделал. Выиграл в общем. Вроде даже смешно получилось. Пришлось мне бежать за добавкой. Да, я вот селфи себе на память снял.
Телефон пошёл по рукам, сопровождаемый вялым мычанием. Лёньчик, явно приняв в компанию, протянул телефон и мне. На снимке, снятом под немысленным углом, два очевидно нетрезвых индивидуума (от опухшего была видна только одна указующая рука и кусок щеки с носом – видно с вытянутой руки щёлкал), глупо лыбясь, тыкали пальцами в большой металлический информационный стенд. Там, снизу были прикреплены четыре распринтованных цветных фотографии надменного толстячка с мощной лысиной. На двух также была видна его вторая половина. Не удержавшись, я увеличил масштаб и поближе рассмотрел этот новомодный идеал жены-стервы. Причём конченной. Сиськастое белобрысое создание с брюзгливым ботоксным лицом, заученно скалило свои керамические зубы из-под толстых силиконовых губ. Просто неотвратимый ужас на дому. Я уменьшил картинку и, наконец рассмотрел предмет обсуждения. Над фотографиями выделялись флуоресцентным пластиком две небольшие вихляющие надписи:
ГОВНО С ДЫМОМ!
МЕРЗОДОД И ОГНЕСРУЧКА
Я не выдержал и одобрительно хрюкнул. Вторая часть полностью соответствовала увиденному на фотографиях. Специально не придумаешь. Ещё немного полюбовавшись общим видом, я вернул телефон Лёнчику.
– Секретутка, значит, шефу от души хотела лизнуть, а вы, герои, ей всю малину обхезали. Догадались хоть взад поздраву сложить? – опять первым влез Лаврентий.
– Да какой там. Я бы вообще до следующего понедельника об этом не вспомнил, да ночью шеф позвонил. Мы же в журнале последними отметились. Он там видно нашу секретутку перед боем курантов высвистал, чтобы её это, персонально поздравить, – опухший сделал неприличный жест, – А мы ему такую подлянку. Вот и гадаю чем закончится.
Все замолчали, отставив пиво, вроде как выражая сочувствие возникшей проблеме. Хотя мне это больше напомнило вынужденную паузу на поминках.
– Знаешь, вот так вроде чёрная полоса тянется в жизни, ан нет, потом понимаешь, как глубоко ошибался. – успокаивающе выдал Степаныч. – Переживёшь, какие твои годы.
– А мне что хотел рассказать? – Лаврентий с сожалением посмотрел на свой опустевший бокал, – Заодно можешь «Девяточкой» угостить. По случаю праздника. Да и тебе доброе дело зачтётся. Допивай, угощай и изливай душу. Тебе легче станет. Народная терапия. Так с Петра Алексеевича и повелось.
Опухший скривился, залпом допил свой бокал, молча собрал пустую посуду и ушёл к стойке.
– Жаль парня, – стараясь скрыть слишком очевидное удовлетворение, громко зашептал Лаврентий, – Так с виду вполне справный. Институт закончил, а всё один да один. Не держатся за него девки. Может изъян какой есть?
– Времена такие. – Лёньчик приподнял бокал, внимательно рассматривая пиво на свет.
– Люди такие. Наплевали, сволочи, на Сталина. Теперь получите – распишитесь. – тяжело роняя слова, подвёл черту Степаныч.
Опухший за два раза перенёс пиво и обязательные пирожки. Сел, чокнулся с Лаврентием, сделал солидный глоток.
– Так вот, шеф меня разбудил. Минут пять обкладывал. Ну, я вроде протрезвел, а настроение паршивое. Посмотрелся в зеркало – морду аж поперёк раздуло от солёного. Какой-никакой, но решил позвонить одной безотказной подруге. Тут недалеко. «Ты как там без меня»? Она мне: «Уже в постели». Я такой: «Новый год встретила»? «Не-а, он сам пришёл». «А как же я»? «А ты лучше послезавтра, поближе к вечеру». Что-то меня это так зацепило, что очнулся только под утро у соседки.
– Сверху или снизу? – деловито уточнил неугомонный Лаврентий, – У Светки, этой воблы тощей, или у Юльки-трясогузки? Ой, неужели на верхнюю запал?
– Отстань, шантажист, – вяло отмахнулся опухший, – И так тошно. Со всех сторон.
Тут стукнула входная дверь и влетел Моня. Увидев меня, он махнул рукой, но сначала подскочил к барменше:
– Здрассьте. Лёньчик здесь? Срочно нужен!
– Лёньчик! Заказ принесли. – ровным голосом произнесла барменша, – Тут очередной залётный или гальюн в гостях молодецки уделал, или смеситель свернул.
– Унитаз, – страдальчески произнёс Моня, – Я пока вашим воспользуюсь?
– Если тот кореш молчаливый твой, то пользуйся от всей души. Только аккуратно. А то потом Лёньчиков на вас не напасёшься. – она отвернулась и стала перебирать бокалы, – Не забудь руки помыть. У нас культурное заведение.
Моня появился через несколько минут, издалека показал влажные руки барменше, и направился к моему столику.
– С пивом ты удачно подгадал. – он жадно присосался к бокалу, с явным трудом оторвался, смачно отрыгнул, и только потом повернулся к соседнему столику. – Лёньчик, давай срочно в первый корпус девятнадцатого дома, квартира 59. Там надо унитаз починить, а то хозяйки с ума сходят.
– Стрекозы, что ли?
– Не, Воробьёвы вроде.
– Это мы их так называем. Три козы – стрекозы. А так точно, Воробьевы. – Лёньчик подтянулся, стал смотреть чрезвычайно преданным взором, при этом намекающе потирая большим пальцем ближайшие, – Некоторым, значит, ломать, а мне в праздник чинить?
– Не я это. Сделай срочно и возвращайся. Здесь и озвучишь полную смету. В пределах разумного. Обсудим.
– А аванс? Хотя бы соточку. Может трубу или прокладки какие надо там поменять?
– Какая труба? Какие прокладки? Да в округе все магазины наглухо закрыты. И вообще, там вроде железная кружка застряла, а сверху навалили. На месте увидишь.
– А что сам не достал?
– Да не дело старшему мерчандайзеру в чужом неликвиде ковыряться, – высокопарно, но в сердцах высказал Моня, залезая в карман, – На тебе сотку, вымогатель, только сгинь с глаз моих. Надо дело делать, а не пену по пустой кружке гонять.
Лёньчик понятливо кивнул, одним глотком допил пиво, подхватил свои вещи и, на ходу одеваясь, заторопился на улицу.
– А ты давно тут расслабляешься? – Моня пощёлкал ногтем по бокалу.
– Да с час уже. Мою записку нашёл?
– Не записку, а целую зажопку. Чуть заикой не стал. Хорошо хоть авторучку туда засунуть не догадался. Вот я бы точно не стерпел. Надеюсь, того мужика не ты ко мне перетащил? С тебя станется, юморист.
– Да я пока вроде не совсем «дуб дерево хвойное». Вы там и так уже сами сладко расслаблялись. Слушай, у меня тут небольшие неясности по вчерашнему. Где я так набрался? Вроде выезжали в адеквате.
– Ага, в квадрате. Выезжали-то мы оба почти нормальные, но потом тебе приспичило добавить. Да и мне до ветру захотелось. У бара тормознули. Ты сразу внутрь рванул, а я пока с водилой договорился, чтобы ждал, потом отлить ходил. Ты за это время у стойки уже стаканами обставился и с каким-то скандинавом языком зацепился. Что-то там про викингов и берсеркеров. При мне он тебе предложил стаканчик текилы в кружку с пивом опустить и залпом выдуть. Вроде как круто, у вас-то. Потом ты крейсер «Аврору» потребовал, чтобы варяги боялись.
– Какую «Аврору»?
– Водку с шампанским.
– Тьфу ты. Aurora Borealis – это северное сияние. Коктейль такой.
– «Новогодний» что ли? А бармен ничего, смышлёный, глазом не моргнул и целое представление замутил. Сначала каждому бухло поджёг в хайболе, потом шампанским загасил и по шпажке с оливками всунул. Вы залпом махнули, оливки сожрали, по плечам друг друга долго хлопали, что-то поорали задорное, а потом мы свалили. В тачке ты разомлел. В тепле-то. Молчаливый стал, задумчивый. Короче, никакой.
– А что, водка разве горит? Хотя, проехали. Тот унитаз, надеюсь, не я?
– Было бы прикольно, но нет. Помнишь, к нам гости в час припёрлись? Да куда там. Ты тогда в диван крепко корни запустил. Три девицы и два парня. Один толстый такой. С дурацким чепчиком на башке, типа культурный. Весь из себя голодный. Наверное час жрал как не в себя. Все салаты подмёл и закуски. Половину торта и там разных пирожных. Это он банку огурцов открыл, урод. Мы за это время пару графинчиков домашней наливки оприходовали и решили в шарики-давилки поиграть. Без помощи рук. Это когда к девушке пристраиваешь сзади воздушный шарик и своими бёдрами активно толкаешь. Надо, чтобы лопнул. Прикольно же. Так этот боров к хозяйке сзади пристроился, пихал-пихал шарик, всё никак. У него больше брюхом выходило. Хорошо хоть хозяйка догадливая, руками в стену упёрлась. Его подзуживали-подзуживали, так что он весь испыхтелся, а потом вдруг позеленел и рванул в туалет. Вроде вначале чинно стравил немного, и на кухню шасть. Хозяйка говорит, он там маленькую кружку нашёл, хотел себе чего-нибудь лекарственного налить, да сдуру хватанул яблочного уксусу. Красивая бутылка с иностранными буквами – видно особо приглянулась. Вот тут его конкретно рвануло. Он, идиот, как в кружку вцепился, так с ней к унитазу побежал, а там удачно утопил. Результат видел? На том всё веселье сразу и заглохло.
– Понял. Вот потому я тебя и не стал дожидаться. Припёрло так, что днище чуть не вышибло. Ну не чайник же с утра наполнять – сюрприз хозяйкам? Верил, что где-нибудь рядом что-нибудь да открыто будет. С удобствами. Так что не обделался лёгким испугом.
– Я извиняюсь. Это вы с нашими Стрекозками так развлекались? – раздался из-за спины Мони заинтересованный голосок.
– Это кто? – спросил меня Моня не оборачиваясь.
– Это Лаврентий. Местный шантажист. Работает на Моссад и засевших там чекистов. Здесь его информационный центр. За холодную «Девятку» добудет любой компромат.
Моня медленно повернулся и принялся внимательно разглядывать пытавшегося гордо расправить плечи Лаврентия. Потом молча встал и ушёл к стойке. Долго что-то шептал барменше под её поощрительные пофыркивания. Вернулся с подносом на котором стояли шесть кружек пива и две тарелки с горками пирожков.
– Шикарная женщина, – негромко констатировал он, усаживаясь в пол-оборота ко мне и также к соседям, – Такая мужика на руках носить будет, пока всю кровь не выпьет. Думаю, имеет богатый опыт. Татушечка уж больно информативная. Для понимающих. Так, нашему столику три пива и пирожки. Соседям тоже три, но за информацию. Давай, одноимёнец легендарного товарища Берии, поведай мне о моих новых знакомых – гражданках Воробьёвых. Без всякой утайки. Ценность информации дополнительно поощряется.
Лаврентий сделал глоток, прочистил горло и голосом закоренелого бюрократа начал:
– А позволь спросить, мил человек, какая из выше озвученных персон представляет наибольший, так сказать, повышенный интерес? Имеются ли ярко выраженные требования к описанию деликатных сфер частной или общественной жизни? Какими целями вызвано? Матримониальными или наличествует желание что-то конкретное выявить? Всё это, в совокупности, позволит определить уровень достоверности выдаваемого анализа по каждому конкретному индивидууму.
Моня, начинавший слушать со снисходительной улыбкой, к концу слегка приоткрыл рот и смог ответить не сразу.
– Матри… чего? Лаврентий, ты меня что, с ходу под венец загнать хочешь? Второго пива не будет.
– Хорошо, тогда дай мне конкретное определение твоего идеала женщины. Это сузит рамки запрашиваемого психологического портрета.
– Он что, из вертухаев? – несколько растерянно посмотрел на меня Моня, но быстро опомнился, вновь перешёл на свой привычный тон, и начал картинно загибать пальцы. – Идеал моей женщины? Легко! Быть внешне привлекательной; уметь одеваться; сразу после знакомства быстро и вкусно накормить; изобразить неземную страсть; нежно чмокнуть перед уходом и терпеливо ждать моего звонка. И да, быть круглой сиротой. Желательно обеспеченной. Вот. Всего восемь важных критериев.
– Для рая у меня контрамарки кончились. – ехидно цыкнул зубом Лаврентий, – Но ты и так туда без мыла проскочишь. А я подвожу итог. Стрекозам ты подходишь. Там три перемены блюд. Если будешь держать их в ежовых рукавицах, то они с тебя пылинки сдувать будут. Чисто султан и все удовольствия. Они понемногу, но стабильно зарабатывают. И вообще, как три подружки. Дуры и шалопайки, конечно, но без подлости. Ближе к старой закалке. Характер отходчивый. Друзей много, но все так. Они у них здешние – не забалуют. Никого и ничего серьёзного. Ни у одной. Себя блюдут. Так что дуй за пивом, кавалер. У меня смотрины прошёл.
Моня безропотно встал, качнул головой, но за пивом отправился. Молча. Давно я его таким не видел. Видно что-то серьёзное обдумывает. Или отходняк не ко времени накрыл.
Дверь как-то неубедительно скрипнула, приоткрываясь, и только потом осторожно распахнулась. Слегка качнувшись, Лёньчик сделал несколько неуверенных шагов, но сразу остановился, увидев у стойки Моню.
– С вас ещё сто пятьдесят рубликов за ванную. Хозяйки очень довольны. Гости ещё просыпаются. – при этом Лёньчик опасливо косился на барменшу. – Попрошу без сдачи. Дела дома ждут.
– Надеюсь, что ты с хозяек денег не брал?
– Да мы чё здесь, без понятий что ли? Кто девушек гуляет, тот их и танцует. В ванной затор пробил. Унитаз вычистил, кружку достал и полотенце ещё, почти новое. Хозяйки попросили – по пути выбросил. От них только стакан принял. Что второй попросил – то исключительно для профилактики. Запах отбить. Да, если тебе ихние гости мешать будут, то вот мой номер, – он протянул Моне засаленный листочек, – Позвони, моя супружница Стрекозкам звонок сразу организует. Ну там:
Моня вернулся к столу, отдал бокал Лаврентию, отпил из своего и нахмурился.
– А знаешь, мне здесь нравится. Гадюшник, но правильный. Ностальгия какая-то патриархальная. И на я Стрекозок запал. Пойдём, продолжим знакомство?
– Нет уж, – решительно прервал его я, – Впечатлениями я выше крыши набрался. Мне на весь год хватит. Вот за принесённый мною лично тебе моральный ущерб готов компенсацию отвалить.
– Сам размер определишь или вместе посоветуемся? – ухмыльнулся Моня.
– В размере твоего долга, – сразу остудил я его пыл, – Чтобы не забывал вовремя возвращать. А то три года вспоминал. У тебя тут ожидаются большие расходы – вот чтобы банкротом не стал. Да, барышням принеси мои извинения. Тебе желаю исполнения всех желаний и чтобы они соответствовали твоим возможностям. А я поехал отсыпаться и приводить себя в порядок. Надо настраиваться на деловой лад. У меня послезавтра поезд, а там сразу работа навалится. Так что завидую я тебе. Считай, что только в рамках приличий. Весной приеду – приму рапорт. Näkemiin5.