– Взорвать на Луне термоядерную бомбу большой мощности? – переспросил генсек, нахмурив брови. Страницы документа захрустели в напряженно стиснутых пальцах. – Я правильно вас понимаю?

– Так точно, Никита Сергеевич, – кивнул Малиновский. – Королев предложил три программы, нацеленные на Луну. Наши эксперты уверены, что вариант с бомбой – самый многообещающий.

Генсек положил бумаги Малиновского на стол перед собой, расправил страницы влажной ладонью. В горле же, наоборот, царила необычная сухость, и слова давались с трудом.

– А есть другие предложения?

Малиновский с готовностью вынул из папки еще два листа с четким, без единой помарки, отпечатанным текстом.

– Доставка на Луну вымпела с символикой СССР – эксперты считают предложение малоэффективным. И облет Луны с фотографированием обратной стороны – признан технически трудноосуществимым.

– Но что нам даст бомба… кроме предсказуемой негативной реакции мирового сообщества?

– Мощность заряда рассчитают таким образом, чтобы вспышка взрыва была видна с Земли невооруженным глазом. Эксперты выделяют три благоприятных окна возможностей. Политическая целесообразность: каждый человек, будь он гражданином нашей страны или жителем другого государства, сможет лично убедиться – советский космический аппарат достиг Луны. Для этого нужно будет всего лишь в указанный час посмотреть на небо. Наглядно, убедительно и, так сказать, предельно просто для понимания. Научная целесообразность: проанализировав спектр, можно узнать химический состав лунной поверхности. Причем доступ к данным получат одновременно исследователи всего мира. Без сомнения, ученые отблагодарят нас за такую возможность. Военная же целесообразность программы очевидна.

– А к какому варианту склоняется Королев? – поинтересовался генсек, перекладывая бумаги из стопки в стопку.

Малиновский желчно улыбнулся:

– Королев за облет и фотографирование. Все бы этим академикам, Никита Сергеевич, загадки мироздания разгадывать… У Минобороны и у Министерства оборонной промышленности свои резоны, и, как нам кажется, они более соответствуют укреплению позиций нашей страны на международной арене.

– Этот план кажется мне чересчур дерзким, – признал генсек. – Но в этом его плюс. Мы многого добились только потому, что каждый раз брали смелость прыгать выше собственной головы. – Он положил ладонь на страницы с обоснованием лунных программ. – Я поручаю экспертам еще раз изучить все возможные риски. Пусть Академия наук и военные специалисты детально проработают каждый пункт, и если после этого не останется ни одного сомнительного момента, то я дам свою резолюцию.

– Есть, – коротко ответил Малиновский.

Напомним, что анонс предстоящего «лунного взрыва» вызвал ажиотаж во всем мире, а сам эксперимент, согласно опросу нашего издания, является одним из наиболее ожидаемых событий месяца.

Остается только задаться вопросами: может ли в принципе Красный Атом быть мирным и куда смотрит Совет Безопасности ООН?»

Языки пламени весело плясали по сваленной в кучу сухой картофельной ботве. Белесый дым стелился тяжелыми клубами над огородом, затем утекал на межу – заросший бурьяном вытянутый пустырь между участком Стариковых и Щербин.

Солнце только-только опустилось за горизонт, на западе висело роскошное багровое зарево, предвещая ветреную погоду. На фиолетовом небе блистали похожие на росинки первые звезды. Полупрозрачная луна неспешно восходила над двускатной крышей дома. В сенях работало радио, из открытых окон доносился голос Левитана. Речь диктора текла размеренно, каждое слово произносилось весомо, чтобы все слушатели от мала до велика могли проникнуться смыслом.

«Космический аппарат «Мечта-1» в эти минуты преодолевает последний отрезок пути. Траектория аппарата расчетная. Скорость составляет восемнадцать с половиной километров в секунду. Параметры конструкции аппарата в норме. Уточненное время контакта с лунной поверхностью – ноль часов тридцать четыре минуты».

После сообщения «Информбюро» начался концерт фортепьянной музыки.

Степка шел по огороду босиком, перед собой он нес охапку пересушенной на солнце ломкой ботвы. Земля приятно холодила горячие пятки. Новая порция топлива отправилась в костер, пламя радостно загудело. Столб дыма, точно живой, двинулся на Степку, и тому пришлось отступить под стену дома.

Заливисто свистнули. Степка, прищурив саднящие от раздражения глаза, уставился в сторону соседского огорода.

– Щербина? – спросил он, глядя на пузатый силуэт, едва просматривающийся из-за дымовой завесы.

– Стариков! – прозвучал в ответ звонкий голос, а затем силуэт перемахнул через штакетник и оказался на участке Степкиных родителей.

– Принес? – с ходу поинтересовался Степка.

Вовик Щербина, низко опустив голову, промчался сквозь дым. Приблизившись к приятелю, он показал на раскрытой ладони несколько обрезков стекла, раздобытых, надо полагать, в колхозной стекольной мастерской, где работал старший брат Вовика. Обрезки были прямоугольными, ровными, без сколов и острых граней.

– Ух ты! Щербина, да ты молоток! – одобрил Степка.

Вовик гордо шмыгнул носом, затем пихнул приятеля в плечо:

– Айда коптить, Стариков!

– Айда!

Степка сбегал в курятник, извлек из задрапированного паутиной угла припрятанный отцовский сапог с полуоторванной подошвой. Мамка гремела посудой в летней кухне, бабуля дремала на скамейке у крыльца. Вечер шел привычным чередом, взрослые занимались своими делами, и им вроде было не до скрытных приготовлений подростков, равно как и не до какой-то там ракеты, преодолевающей последние десятки тысяч километров для встречи с Луной.

– Батя говорит, что сиять будет, как электросварка… – мечтательно проговорил Вовик. Луна как раз висела над сложенной из красного кирпича дымовой трубой дома Стариковых.

Степка стоял, молча глядя на рдеющие в костре угли. Затем торжественно, будто совершая священнодействие, бросил сапог на жар. Взметнулось красно-черное пламя, ударил в нос тяжелый запах горелого. Белесый дым моментально стал темным и густым, как смола.

– Ого-го горит! – Вовик воздел над костром руки, в каждой ладони он сжимал по стеклышку. Но держать руки над огнем оказалось невыносимо горячо, и мальчишка, ойкнув, отпрыгнул. Степка было засмеялся, но тут и его, и Вовика обдало вонючим дымом.

В глаза будто мыльной водой плеснуло. Тщетно пытаясь проморгаться и обливаясь слезами, мальчишки отбежали под стену дома, куда клубы не доставали. На щеках и носах обоих появились грязные пятна.

Степкина мать выглянула из окна и сварливо осведомилась:

– Что вы там жжете?

– Ничего! – соврал Степка. – Сырая трава попалась!

– Не нужно жечь сырую, остолоп! – прозвучало напутствие.

– Хорошо, мам!

Вовик критически осмотрел пару потемневших стекол.

– Слышь, Стариков, а тебя-то на взрыв посмотреть пустят? – спросил он, понизив голос.

– А я через окно сбегу, – ответил, словно само собой разумеющееся, Степка.

– И я, – сказал Вовик. – Ты только не проспи, час-то будет поздний.

– Сам не проспи, Щербина, – парировал Степка. – Идем еще коптить?

– Идем!

Луна находилась в трех четвертях. Взрыв должен был произойти на границе дня и ночи – в сумеречной области, за которой удобнее всего наблюдать в телескопы, поскольку освещенная солнцем поверхность чересчур контрастна, а на ночной стороне вообще ничего не разглядеть.

Южное полушарие, чуть ниже экватора… Жаль, но под рукой нет телескопа. Есть только простейший театральный бинокль, но наблюдать за историческим событием через такой – чистейшей воды профанация.

Людмила, точно завороженная, смотрела на нависающий над Москвой шар теплого желтого цвета. «Мечта-1» должна была попасть в цель с секунды на секунду. Гордость за державу, за трудовой подвиг ученых и инженеров переполняла девичье сердце. Ее поколение оставит след на древней безжизненной поверхности другого небесного тела! Пусть это первое прикосновение к иному миру получится грубым, нахрапистым, но это только начало. За «Мечтой-1», несущей взрывное устройство, обязательно будет «Мечта-2», «Мечта-3» и так далее. Космические аппараты станут сложнее и совершеннее, их оснастят лучшим научным оборудованием, а затем, после дистанционного зондирования при помощи автоматических станций, на Луну отправится человек – простой советский парень, а может быть – девушка. И даже, может быть, это будет она – Людмила, студентка МГУ, биолог, член ДОСААФ, комсомолка с отменным здоровьем и прекрасной идеологической подготовкой.

– Ну, поцелуй… – Виктор наклонил к ней голову, козырек его фуражки коснулся девичьей челки.

– Потом, – рассеянно пообещала Людмила, не отводя взгляда от спелой луны.

Виктор шумно вздохнул, отступил на шаг, ощупал карманы пиджака в поисках папирос.

– Так долго ждем… – пожаловался он и зачиркал спичкой.

– Подождешь, – буркнула в ответ Людмила. Виктор досаждал ей с каждой минутой все сильнее. Зачем она вообще дала согласие, чтоб он сопровождал ее этой ночью?.. На Ленинских горах – яблоку негде упасть. На смотровой площадке – толпа, все ждут вспышку, которая станет сигналом всем людям Земли, что Луна больше не находится вне их досягаемости.

В нос ударил запах крепкого табака. Людмила торопливо замахала перед лицом ладошкой. Появился соблазн прогнать Виктора к чертовой матери, не нужен он здесь: и сам мается, не получая желаемого, и ее отвлекает. Вокруг много людей, тут все свои, никто не обидит, а до общежития она доберется и без провожатых, не маленькая.

Луна вспыхнула, как лампа, которая долгое время светила вполнакала и вдруг включилась на полную мощность. Белый свет ударил по глазам, но Людмила не отвела взгляда. Москву осветило неестественное бледное зарево, от сталинских высоток протянулись длинные, словно щупальца, тени. Над смотровой площадкой зашумел ветер, заметались сбитые с толку ночные птицы и летучие мыши. Виктор закрыл глаза рукой и выругался, а плазменное пламя продолжало сиять… казалось, что, зародившись, оно уже не померкнет никогда, и что вспыхнет пожарами Земля, а люди, наблюдающие за светопреставлением, рассыплются прахом под действием испепеляющей энергии.

Кто-то крикнул: «Ура!», – и в следующий миг каждый на смотровой площадке подхватил этот клич.

Дикое сияние сошло на нет. Луна вернулась в свою прежнюю безмятежную ипостась. «Лампа» снова лучилась вполнакала, роняя на столицу матовый желтый свет.

Какой-то парень подбежал к Виктору и горячо пожал ему руку.

– Поздравляю, товарищ! – выпалил он в адрес опешившего ухажера, затем переместился к Людмиле, беспардонно сжал ее в объятьях, выкрикнул: «Поздравляю!» – и тут же исчез в толпе. Кто-то открыл шампанское, выстрелив пробкой в сторону невозмутимой луны. Вдали загрохотало, над Кремлем заполыхали разноцветные шары салюта.

Людмила закрыла глаза. Видение пятна раскаленной белизны въелось в сетчатку; она полагала, что это надолго.

Профессор Жан Жак Сокаль распорядился убрать с рефрактора светофильтр. Вспышка длилась пять с половиной секунд – всего-то! – но эти мгновения непостижимым образом в субъективном восприятии времени растянулись на минуты. На полные страха и тревоги минуты. Профессора посетила уверенность, что само мироздание покарает возомнившее о себе человечество за столь вызывающий поступок. Не одних только коммунаров, в своей гордыне и жажде познания покусившихся на молчаливую спутницу Земли, но на всех людей разом, ибо слишком далеко они сегодня зашли… Однако этот иррациональный страшок сошел на нет, как только атомное пламя, охватившее Вселенную, погасло и вокруг профессора сгустился привычный для позднего часа мрак.

Поль Гарнье, аспирант и правая рука Сокаля, рапортовал, что фильтр убран. Профессор протер глаза и жадно приник к окуляру.

– Наблюдаю, как на низкой окололунной орбите формируется облако обломков, – проговорил он в воцарившейся тишине. – Очевидно, это фрагменты коры, которые из-за низкой гравитации взрывом выбросило в космическое пространство. У нашего спутника теперь есть спутники, господа! – обратился Сокаль к паре сотрудников обсерватории, обслуживающих рефрактор, и десятку своих студентов, которых он пригласил вместе с ним понаблюдать за светопреставлением, устроенным русскими. Молодые люди отреагировали сдержанно, пока было непонятно, что делать: радоваться ли уникальным научным данным или хвататься за головы, ведь то, что произошло этой ночью, – необратимо. Свежий уродливый шрам на Луне, обломки в околоземном пространстве, чреватые метеоритными дождями… о каких еще последствиях они пока не знают?

– Связаться с другими обсерваториями и запросить подтверждение? – Гарнье шагнул к висящему на стене телефону. – Профессор?

Сокаль унюхал горьковатый травянистый запах: кто-то из присутствующих откупорил бутылку абсента. И пес с ними…

– Связаться… – задумчиво протянул он. – Свяжитесь с Медоном и Ниццей… – Внимание профессора привлекала некая неправильность в хороводе выстраивающихся в кольцо обломков, эту неправильность было тяжело зафиксировать глазом, тем не менее она имелась.

Поль Гарнье замер в ожидании. Зная своего учителя, он догадывался, что последуют еще указания.

– Свяжитесь с британцами, Поль, – попросил профессор озадаченным голосом. – Мне нужен радиотелескоп. Самый большой. Мне нужен «Лавелл», Поль.

Облако обломков выглядело словно шлейф серебристой пыли. Некоторые частицы мерцали, меняя светимость от шестой до второй или даже первой звездной величины. Что это? Продолжается выделение энергии? А еще движение обломков становилось с каждым мгновением все отчетливей. С какой скоростью они перемещались? Любопытно, что ответит на это «Лавелл»… У Сокаля возникло ощущение, что глыбы ускоряются. Возможно, причиной тому была неизвестная аномалия гравитационного поля луны, возможно – так действовал некий еще не открытый закон физики, ведь космос, по сути, – терра инкогнита. Одно дело – смотреть на звезды в телескоп, другое – прямое зондирование небесных тел при помощи автоматических станций. Как откликнется на вмешательство людей внеземное пространство? Кажется, ответ зрел на глазах.

Когда-то, будучи ребенком, Сокаль додумался швырнуть камень в улей диких пчел. И сейчас, глядя в окуляр рефрактора на процессы, происходящие возле Луны, он испытывал примерно те же ощущения, как тогда, в босоногом детстве.

Это недоумение, когда потревоженный рой поднялся в воздух и сбился в плотную тучу, готовясь к нападению. Это поздно проснувшийся глубинный страх, парализующий волю, когда гул тысяч слюдянистых крылышек заглушил все остальные звуки мира. Это отчаяние, когда он понял, что ему не сбежать…

Капитан Стариков закрыл окно, поплотнее задвинул тугие шпингалеты. Осточертевшее завывание сирены стало чуть тише.

Прежде чем задернуть практически непроницаемые для света шторы, капитан окинул кабинет хозяйским взглядом. Спартанская обстановка, чистота и порядок. Ну, даст бог, – он сюда еще вернется.

Стоп! Одна маленькая, но важная деталь: Стариков поднял стоящую на краю стола рамку, вытащил пожелтевшую карточку, на которой был он с женой и сыном, вложил фотографию в бумажник. Степке на том снимке – годиков пять, сейчас ему уже четырнадцать. Вымахал здоровенный увалень, не боязно на такого оставлять Галю… Хотя, если честно, – немного тревожно, конечно. Тем более что сроки эвакуации повсеместно срываются. Но ничего, – Степка не пропадет, он парень крепкий. Лишь бы обошлось без обмена ядерными «батонами»… а остальное они переживут. В Великую Отечественную победили, и новое испытание они осилят тоже.

Вещмешок, автомат, каска.

Лица солдат и офицеров.

Стариков на ходу отдавал честь, пожимал руки, похлопывал по плечу, отвечал на шутку шуткой, благодарил за добрые пожелания и желал удачи в ответ. Но мыслями он то и дело возвращался к семье.

Слишком поздно была объявлена эвакуация, слишком. Ученые, партийное руководство, высокие чины из Генштаба, всевозможные эксперты – долго они сомневались, чесали плеши, перекладывали ответственность друг на друга. Конечно, оставался шанс, что беда пройдет стороной, но после того, как «ракеты с Луны» заняли позиции над самыми крупными городами Земли, в благополучное разрешение ситуации мало верилось. В конце концов, это люди нанесли первый удар.

А Степка завтра должен был пойти в школу… Восьмой класс, как-никак…

Над растрескавшимся бетоном плаца колыхалось жаркое марево. В боксах рычали двигатели БТРов, сизая гарь висела у распахнутых ворот, словно туман. Над частью прошло звено вертолетов «Ми-1», и от их рева содрогнулась земля. А еще выше карабкался с эшелона на эшелон тяжелогруженый боевыми машинами «Ан-8». Строй солдат бежал в одну сторону, строй – в другую, бряцало оружие, гремели по бетону каблуки сапог. И сирена боевой тревоги не умолкала ни на миг.

Стариков поспешил к штабному БТРу, отдал честь разговаривающему по рации командиру. Тот в ответ жестом приказал забираться в отсек. «Так точно, готовы выдвигаться к точке переброски! – звонким голосом, словно дело было на торжественном построении, докладывал командир. – Так точно, личный состав к выполнению задания готов!» Капитан, придерживая автомат, нырнул в пахнущее горячим железом нутро БТРа через верхний люк.

Сейчас – на аэродром, до которого три километра, потом загрузиться на транспортный самолет, а куда дальше – неизвестно. Ну, ладно, посмотрим, что представляют собой эти пришлые. Если те, конечно, рискнут начать наземную операцию.

– По машинам! По машинам!

Створки ворот, украшенные красными звездами, открылись в сторону продуваемой горячим ветром степи. Колонна тронулась, выползла серой бронированной змеей на ухабистую грунтовку. Вдали висела грозовая туча иссиня-черного цвета, беззвучно сверкали молнии. Еще два «Ил-8», взяв на крыло, грузно поднимались друг за другом в небо.

Стариков не сразу различил сквозь гул моторов колонны частые хлопки. А потом он до хруста сжал пальцы на цевье автомата: стало ясно, что впереди работает артиллерия ПВО, прикрывающая аэродром.

Командир крякнул, с чувством хлопнул себя по голенищу сапога.

– Пошла потеха, братцы! – бросил он таким тоном, что каждый понял – точка невозврата пройдена. – На взлетке будет жарковато!

Колонна двигалась полным ходом через степь навстречу разгорающемуся пламени новой войны.

Одинокий всадник на понурой, измученной лошади походил на саму Смерть.

На нем был армейский пыльник с низко натянутым на голову, полностью скрывающим лицо широким капюшоном. Камуфляжные брюки потемнели от потеков давно запекшейся крови. Правый сапог выскочил из стремени, нога безвольно болталась. Вместо косы за ссутуленной спиной висел автомат.

Степан давно заметил чужака. Спрятавшись за обломками «блюдца», он почти полчаса наблюдал, как конь неторопливым шагом несет пугающего безликого наездника по осенней степи. От подернутого легким туманом горизонта – в глубь общинной территории.

Всадник проехал мимо танка, заросшего пожухлой травой по самую башню. Лошадь споткнулась об растянувшийся по земле сбитый трак, Степан подумал, что сейчас она рухнет. Но животное устояло и продолжило упрямо идти вперед, выпучив глаза и оскалив желтые зубы в неимоверном напряжении. Отчетливо слышалось натужное хриплое дыхание, лошадь боролась за каждый шаг.

У Степана было боевое оружие и охотничье. То и другое выдала община полгода назад – когда ему исполнилось восемнадцать лет. По закону общины он стал защитником и добытчиком со всеми правами и обязанностями. Сейчас с собой у Степана имелась двустволка да полтора десятка патронов с мелкой дробью. Он собирался подстрелить к ужину пару-тройку зайцев, но не сделал за сегодня еще ни одного выстрела. Охоте помешало появление чужака.

Этот человек в пыльнике мог быть кем угодно. Советскую военную форму носили и бандиты-анархисты, и милиционеры «Светлого пути», и еще много кто. Поэтому вооруженного автоматом незнакомца следовало держать на прицеле до тех пор, пока не станет ясно, друг он или враг. Земли общины считались условно безопасными территориями, к тому же всем известно, что бандиты поодиночке не ездят, но излишняя бдительность никогда не повредит.

Всадник был метрах в десяти, еще немного – и проедет мимо. Застыл в седле, как истукан, как огородное пугало, даже по сторонам не глядит. Хотя посмотреть было на что: там подбитая «тридцатьчетверка» задрала к небу свернутый вбок ствол пушки; тут обломки «блюдца» льдисто серебрятся на солнце, а здесь на проплешинах, выжженных разлитым топливом летающего аппарата пришлых, выросли бледно-розовые друзы ядовитых кристаллов.

А если бы за покореженной кабиной «блюдца» вместо Степана притаился бандит с ружьем? Такой пристрелил бы путника, глазом не моргнув: лошадь, седло, сбруя, автомат, пыльник, сапоги – богатая добыча. Может, и в карманах нашлось бы что-нибудь полезное.

Впрочем, если всадник продолжит следовать тем же путем, то далеко он не уедет. Километра через три начинались земли Старого Режима. Тамошние казаки в добрососедских отношениях с Каменской общиной, но людей в советской военной форме они встречали как врагов.

Степан покрепче прижал приклад к плечу, тихонько свистнул. Всадник не шелохнулся, лошадь сделала несколько шагов, точно по инерции, затем остановилась на трясущихся от усталости ногах, повернула к Степану голову и едва слышно заржала. Степан вздрогнул: столько муки и замогильной тоски читалось в этом звуке.

– Тпру, приехали! – сказал он, выходя из укрытия, хотя было ясно, что лошадь и так не собирается срываться с места в карьер. – Братуха, ты живой? – обратился Степан к всаднику, держа ружье наготове.

Чужак не отвечал. Он сидел, понурив голову: то ли спал, то ли был без сознания, а может – вообще давно мертв. Вблизи особенно сильно бросалась в глаза запекшаяся кровь на брюках. Похоже, всадник был ранен в живот, а потом с горем пополам перевязан: под пыльником виднелись бинты.

Степан тронул незнакомца за плечо, рукав оказался мокрым от осевших на нем капель тумана. Всадник пошатнулся, резко завалился набок. Степан едва успел подхватить его под мышки, прежде чем тот рухнул бы на землю.

Капюшон соскользнул на спину, открылось лицо. Степан невольно отшатнулся: выпирающие наружу кости, провалившийся нос, сморщенные сухие губы, почти не прикрывающие зубы. Незнакомец был на последней стадии костянки!

Вроде бы – мертв… Степан попятился от лежащего навзничь тела. От покойников заразиться костянкой почти невозможно, вызывающий болезнь грибок погибает следом за переносчиком. Говорят, что особенно опасен предсмертный кашель больного: тогда из его легких выбрасывается столько перезрелых спор возбудителя, что над умирающим образуется аэрозольное облако охряного цвета. Вдохнешь хотя бы одну спору – и хана тебе, костянка – болезнь, придуманная пришлыми для уничтожения людей, лекарства от нее нет.

Едва Степан успел об этом подумать, как пергаментные веки незнакомца с отчетливым шелестом распахнулись. Затуманенный взгляд желтых глаз сфокусировался на юноше.

– Солдат… – просипел чужак.

Солдат? Отец Степана был военным – кадровым офицером. Пропал он в первых боях с пришлыми. А теперь и армии-то нет, лишь ополчение – у каждой общины оно свое. Каждый мужчина в степи волей-неволей – боец. Хочешь жить – будь готов убивать, словно в седую старину. Увы, не солдат он, нет. Ни выправки, ни специальных умений, ни командира, ни клятвы, ни отечества.

– Солдат… – упорно звал его умирающий человек.

И тут Степан, немея от ужаса, увидел, что павшего всадника начинает бить дрожь. Страшный зубастый рот распахнулся от уха до уха, в подергивающемся морщинистом горле засвистело, забулькало… А потом незнакомец разразился мокрым, трескучим кашлем. Тотчас же наружу хлынули споры: если бы не гнойный цвет, то их струи были бы похожи на сигаретный дым.

– Вот ч-черт! – Степан закрыл рукавом нижнюю часть лица.

Споры подхватил степной ветер, закружил их, мгновенно развеял на все четыре стороны.

– Слушай! – почти выкрикнул чужак. – Четыре-семь-три-один! Четыре-четыре-четыре-пять! – отрывисто зачастил он, не переставая перхать и сеять вокруг себя заразу. – Передай! Четыре-семь-три-один, солдат! Запомнил? Четыре-четыре-четыре-пять!

Но Степан уже бежал со всех ног с этого гиблого места. Вслед ему жалобно заржала лошадь, словно теряя последнюю надежду на еду, питье и стойло в общинной конюшне. Умирающий продолжал надсадно кашлять и выкрикивать цифры, но уже, кажется, вразнобой.

С первыми лучами солнца Степку отпустило. По-прежнему было холодно, и боль, возможно, стала еще сильнее, но он проснулся с мрачной решимостью действовать. Незавершенные дела звали в дорогу.

А дело перво-наперво предстояло тягостное: нужно было вернуться в общину и похоронить всех, кого он найдет.

Дед Бурячок уже был на ногах. Старый насобирал в балке сырого хвороста, снова, не скупясь, плеснул соляры и зачиркал огнивом. Степка, ступая осторожно, будто поменялся с Бурячком возрастом, спустился к ключам, умылся и попил вкусной чистейшей воды. В брюхе заурчало и забулькало.

– Живая вода, – проговорил он, с трудом двигая обожженной слюной пришлого челюстью.

Вернувшись в пещеру, он обнаружил, что дед Бурячок греет на углях две открытые банки с тушенкой. Аппетитно булькала юшка, под закопченным сводом висел густой мясной дух. Тут же в видавшей виды жестяной кружке закипала вода.

– Может, заберешь все-таки свои вещи? – хмуро спросил Степан, он запаха тушенки его вдруг стало мутить.

Старик помотал головой:

– Нетушки. Очень не хочется от костянки подохнуть. Так что, парень, держись от меня подальше и сморкайся в другую сторону.

Степан нахохлился. Обидно ему было, но ничего не нашлось, чтобы возразить. Да и не очень хотелось тратить силы на пустые разговоры. Пора было идти на пожарище.

– Ну-ка стой! – прикрикнул на него дед Бурячок. – Бери банку и лопай. Бери-бери, кому говорю!

– Да меня вывернет наизнанку, не хочу ничего. – Степан поморщился и положил руку на живот.

– Ты свой нерв подальше спрячь! Все мы тут нервические… И поешь! Поешь хорошенько! – продолжал настаивать старик. – Откуда силы возьмутся, если есть не будешь? А силы тебе ой как пригодятся…

Степан внял доводам, нехотя потянулся к еде. Банка обожгла пальцы. Степка зашипел, перехватил тушенку другой рукой.

– А если выворачивать станет – так не стесняйся, кусты рядом, – продолжал, как ни в чем не бывало, дед Бурячок. – Люди свои…

– И ложки нету, – пожаловался Степка, рассматривая выглядывающие из горячего жира куски волокнистого мяса. Дед-то снова в схроне похозяйничал, повезло, что запас даже в самое тяжелое время никто из каменских не тронул. И все это – заслуга старосты, что бы о нем ни говорили.

– Мне когда-то и кошек приходилось харчить, и мороженую картошку, и одуванчики, а этот руки замарать боится. – Дед фыркнул. – Как бы тяжко не жилось в общине, а пришлые до последнего дня нам воздух не перекрывали. Все этот красноармеец… принесло же его на наши головы.

«Четыре-семь-три-один, четыре-четыре-четыре-пять». – Степан перебрал в уме загадочные числа и ощутил что-то вроде удовлетворения. И не забыть проверить карманы покойника. Нужно придумать, как это сделать, причем – не откладывая в долгий ящик. А после… в Степное? Туда, где когда-то была военная часть отца? До Степного – километров сорок пять. Где бы найти лошадь? Стоило пройтись по следам общинного табуна, тогда из этой затеи, может, что-то и выгорит.

Размышляя, Степан незаметно для себя оприходовал почти всю банку. Оставшуюся жирную юшку он вылил, а жестянку помыл в ручье и закипятил в ней воды. После еды и горячего питья разболелась рана на челюсти, стянувшая ее тонкая корочка потрескалась, по шее растеклась теплая влага. Степану приходилось скрежетать зубами и отвечать на реплики деда отрывистыми, не очень внятными фразами. И мечтать о каком-нибудь болеутоляющем порошке.

– Здорово же тебя отметили, – проговорил дед. – Почти до кости прореха, шрам на всю жизнь останется. – Затем, помолчав, он спросил: – Кто это был?

– Сан Саныч…

– Сашка Белочуб? Вот те на… – вздохнул дед. – Кто бы мог подумать. Даже я в нем не усомнился… Ну, – он встрепенулся, поправил револьвер за поясом, – соловья баснями не кормят, идем, что ли?

Степан кивнул, переложил в карман телогрейки нож и вышел из пещеры.

Утро стояло ясное, погожее. Ничто не напоминало о вчерашней хмари и тумане. Трава на дне ложбины была не по-осеннему зеленой. Мирно звенели ручьи, над камышами проносились стрекозы. Не очень хотелось покидать этот живущий своей жизнью уголок и возвращаться на выжженную, напившуюся человеческой крови землю.

Дед Бурячок и Степан двинули по крутой тропинке вверх по пузатому склону балки. Подъем здесь был не такой крутой, как в том месте, откуда Степке пришлось лететь кувырком в реку. Чем выше они поднимались, тем желтее и суше становилась трава. Сначала появился сильный запах прелой листвы и сена, а потом почувствовалось горелое дыхание пожарища.

В саду до сих пор что-то дымило. Среди деревьев курилась вонючая дымка. Ленивый теплый ветерок гонял серые хлопья пепла. Вдали заржала лошадь. Своя? Или это чужаки въехали на территорию уничтоженной общины?

– Следи за небом! – наказал дед. – Да и вообще – по сторонам поглядывай.

В глубине души, Степан догадывался, что пришлые не станут отправлять «блюдца» в эту глушь дважды. Но вот оставить пару сюрпризов на месте резни они были способны. Без нормального оружия Степан чувствовал себя почти голым. Даже у старика имелся «наган», а он – со складным ножиком, как мальчишка.

Чем ближе было фруктохранилище, тем тяжелее становилось на сердце. Дед Бурячок тоже нервничал, к тому же у него разболелся бедренный сустав, и старик теперь сильно хромал. В конце концов, Степке надоело плестись вместе с дедом, он сердито ушел вперед.

От садовой сторожки, на крыше которой был установлен пулемет, не осталось ничего, кроме груды обугленных бревен. Степан разгреб гарь руками и нашел сильно оплавленный «максим», но останков стрелка и его второго номера, как ни странно, здесь не было. Дохромавший к этому времени дед Бурячок постоял чуток над душой, невразумительно покряхтел, постукивая мундштуком пустой трубки по остаткам прокуренных зубов.

А потом за кустами затрещало, зашуршала трава, раздался жалобный, обиженный лай, и через миг Степана и старика взяли в тесное кольцо общинные барбосы.

– Собачки-барабачки… – участливо заговорил дед Бурячок. – Натерпелись страху, родные. – Он присел на корточки, позволяя дворнягам облизать ему руки и лицо. – Вижу-вижу, и вам досталось. И вам шкуры припалило. И голодные, наверное. Ничего с собою нет, но старый что-нибудь придумает, не переживайте.

Степан поглядел еще пару минут, как дед обнимается с псами, позволяя им забираться чуть ли не на голову, а потом снова двинул вперед. Немного успокаивало, что собаки не вели бы себя так, если бы пришлые оставили здесь сюрпризец вроде пары «красноглазых» механизмов.

Дальше путь вел вдоль загона. Деревянные жерди в нескольких местах были сломаны и заляпаны кровью. Возле проломов темными холмиками лежали мертвые лошади. В нос бил смрад паленых волос, жужжали черные и толстые мухи, которых пробудило от спячки тепло этого утра и возможность вдоволь попировать мертвечиной. Конюшня превратилась в пепелище, земля повсюду была изрыта следами подкованных копыт. Степан будто воочию увидел, как охваченный паникой табун исступленно бьется о преграду, проделывая путь на волю.

Он остановился возле втоптанной в грязь «мосинки», торопливо осмотрел оружие – ствол свернут, в канале – земля, затвор погнут и намертво заклинен. Ругнувшись, Степка отбросил винтовку в кусты.

Следующая находка заставила его покрыться гусиной кожей. Конечно, он ожидал увидеть подобное, но одно дело морально готовиться к чему-то, а другое – оказаться нос к носу с пугающей реальностью.

В луже черной крови лежала оторванная рука. Кому она могла принадлежать – неизвестно. Степан подошел ближе, вспугнув мух. Широкая мозолистая ладонь, толстые пальцы – ясно, что рука была мужской, но чьей именно – черт его знает. Степан осмотрелся, заглянул за ближайшие кусты. Мертвых тел поблизости не было. Раненый смог уйти? Или, быть может, ему помогли… В глубине души затеплилась надежда, но Степан усилием воли прогнал лишние мысли, дабы не оказаться обманутым самим собой.

Рыжая псица, бросив вороватый взгляд на Степку, принялась шаркать языком засохший кровавый потек. Пришлось отогнать дурочку камнем.

Степан поглядел на деда Бурячка – тот все еще сюсюкался со сворой, – затем повернулся к фруктохранилищу, от которого остались лишь стены, вздохнул и пошел на встречу с неизбежным.

Следы. Множество следов. Кучи стреляных гильз. Поломанное оружие. Обрывки одежды. Пятна крови. Но ни одного мертвеца.

Степан подобрал целый на вид «ППШ», диск, судя по весу, был снаряжен больше чем наполовину. У общины было четыре таких ствола, одним пользовался Вовик. От мысли, что найденный пистолет-пулемет мог принадлежать товарищу, Степку захлестнуло волной горькой, самоубийственной ярости.

Поквитаться. Отомстить. Поднести ствол к вытянутой голове пришлого и превратить ее в месиво длинной истеричной очередью.

Отомстить. Поквитаться. Найти их чертово гнездо и выжечь все каленым железом!

Ударом ноги он разметал груду горелых досок, в которую превратились ворота фруктохранилища. Но зайти внутрь не удалось: мешала провалившаяся крыша.

Сбросив дедову телогрейку и пристроив «ППШ» за спиной, Степан кинулся разбирать завал. Бревна были еще горячими и жгли ладони. В запале Степка не замечал новые ожоги ровно так же, как и боль от полученных накануне ран и ушибов. Он перемазался в саже и стал похожим на шахтера. Дед Бурячок заглянул в фруктохранилище через его плечо, покачал головой и продолжил обход территории. Вскоре он вернулся и, усевшись на перевернутое ведро, принялся забивать трубку. Дворняги тут же обступили его со всех сторон.

– Оставь! – бросил он Степану. – Пустое это все. Побереги лучше силы.

Степан повернулся к старику. На чумазом лице лихорадочным блеском пылали глаза.

– Нет никого, – проскрипел дед Бурячок. – Ни одного покойника. – Старый выдрал своими узловатыми пальцами из тлеющей доски щепку, раздул на конце деревяшки огонек и зачмокал губами, раскуривая трубку.

– Думаешь, их забрали?

– В таком случае лучше бы они умерли.

Обычно так пугали непослушных детей. Мол, будешь плохо себя вести – прилетят пришлые и утащат на «блюдце». Может, пришлые и брали пленных, а может – нет. До этого дня Степан не сталкивался с чем-то, что могло бы опровергнуть или подтвердить молву. Только сейчас он стал четко осознавать, насколько мало знали в этих краях о враге. Они словно жили под невидимым стеклянным куполом, внутри – маленький мирок, в котором достаточно своих бед, а что творится снаружи – вообще неизвестно, только догадки и слухи. Бандиты, постоянная угроза голода – это понятно и привычно, а пришлые – что-то вроде стихийного бедствия или, как говорила мамка, «божьей кары», которую не осмыслить человеческим умом и тем более не отвратить.

– Кажись, на месте Ростова у них теперь что-то вроде базы по переделке людей, – сказал вдруг дед Бурячок. – Наших туда могли забрать.

– Чего-чего? – удивленно открыл рот Степан.

– А ты думал, откуда у них столько засланцев, которые выглядят точь-в-точь, как мы? – Дед пожал плечами, выдохнул облако дыма. – Других домыслов я высказать не могу, потому что их больше нет. Но покойников ты здесь не найдешь, уж не знаю – радоваться этому или печалиться. Потому что незавидна участь тех, кого пришлые забрали к себе погостить. Э-хе-хе… – Старик повесил голову.

Степан кивнул. Больше всего он страшился минуты, когда пришлось бы опускать в свежевырытую могилу бездыханное тело матери. И то, что сегодня обошлось без этого, снова пробуждало в душе надежду. До Ростова, конечно, далековато – больше ста километров по прямой, – но если поторопиться…

– Не вздумай соваться в Ростов, – проговорил дед Бурячок с расстановкой. – Ты что, дурень, собрался с голым задом на укрепрайон пришлых переть? Одумайся, иначе рыбы засмеют. Делай свое дело, времени у тебя и так в обрез. Костянка шутки шутить не любит.

Степка хмыкнул, взглянул исподлобья на деда. Мол, не надоело тебе, сайгак старый? О той костянке еще вилами по воде написано, а ты все – пердь да пердь, пердь да пердь! Словно удовольствие от этого получаешь!

Впрочем, времени действительно с каждым мгновением становилось все меньше и меньше. Возле общинного дома убитых он не нашел, но в саду наверняка осталось тело Йоськи. Значит, нужно похоронить хотя бы его.

– Я в сад, – сказал Степка. – Там точно есть один покойник. Вещички оставляю тут – он указал подбородком на телогрейку и ушанку, лежащие на земле.

– Иди-иди, – махнул дед рукой с зажатой в ней трубкой. Пара псов побежала следом за Степкой, но возле самого сада собаки круто развернулись и посеменили обратно к старику.

В саду царила тишина, ни пения птиц, ни шороха листвы. Только трещала под ногами корка из пепла и спекшейся земли. Лучи солнца пронзали клубы редкого дыма зеленовато-желтыми стрелами.

Глядя на следы копыт под деревьями, Степан вспоминал вчерашнюю бешеную скачку. С трудом верилось, что это произошло с ним. С трудом верилось, что это вообще произошло.

Вот место, где он увидел несущийся на него табун. Вот присыпанная пеплом Панночка – кобылица, столкнувшаяся с механизмом пришлых. Бедняга, давно мертва – отравилась угарным газом. Поврежденный механизм Степан не нашел, пришлые не забыли забрать свое добро. Где-то тут следовало искать тело Йоськи. Но и оно – точно сквозь землю провалилось.

– Да что же это такое… – растерянно бормотал Степка, переходя от одного покрытого маркой копотью ствола к другому. – Не съели же вас…

Поскольку и в саду покойников не обнаружилось, он решил пройтись по следу табуна. Вот и снова из-за деревьев показался Мырчихин дом. Степан бегло осмотрел пожарище, доски и стропила на сей раз ворочать не стал. Было ясно, что и здесь он никого не найдет.

Одно чувство сменялось другим. Сначала в груди клокотала смертельная обида пополам с гневом на пришлых: они ограбили его, забрали не только общину и привычную жизнь, они не оставили даже тел близких, чтоб их можно было по-человечески предать земле. Потом – надежда, что его люди все еще живы. Внутренний порыв бросить все и сейчас же бежать к ним на выручку. Удручающая, выбивающая почву из-под ног беспомощность, когда он осознавал, что один юнец, вооруженный стволом времен Великой Отечественной, ничего – ничего! – не сможет сделать. Даже с честью умереть – и то наверняка ему не удастся.

Оставалось только идти по следам и стараться не забредать мыслями дальше близлежащих курганов.

Сразу за садом табун повернул, наверное, столкнулся с идущей навстречу стеной огня. Трава выгорела здесь знатно – куда ни кинь взгляд, всюду было черным-черно и кое-где еще курились дымки. Повезло, что вчера дождик накрапывал и туман стелился мокрым одеялом, сегодня бы степь полыхала куда жарче.

Табун обежал фруктохранилище по широкой дуге, затем устремился к яру. Точно так же сделал в свое время и Степан. Высокие склоны, густые деревья и речка внушали ощущение безопасности. Только Степан скатился к воде по крутому участку, табун же отыскал пологий спуск. Огонь сюда не добрался; пробив стену высоченного бурьяна, лошади вышли на скрытый за ветвями и кустарниками берег. Судя по доносящемуся оттуда фырканью и ржанию, табун находился все еще там.

Степан воспрянул духом. Представил, как выведет лошадей к фруктохранилищу и передаст деду Бурячку. Будет старому чем заниматься: дворнягами да коняшками. Тяжело, конечно, придется без помощников, но, быть может, выручат тимуровцы из «Светлого пути».

А себе он оставит самого резвого скакуна, а может, двух – для смены. Вот бы уцелел Валет – рысак старосты! Такой конь довез бы его до Ростова, а может, и дальше.

«Так, стоп. Не будем пока о Ростове, ладно?»

Степка миновал заросли бурьяна, стараясь ступать бесшумно, чтобы лишний раз не пугать табун. У берега из земли торчали замшелые известняковые блоки и насквозь ржавые трубы – руины колхозных строений, сожженных немцами. Степан прокрался мимо камней и оказался в тени прибрежных ив. Лошади зафыркали чаще и беспокойнее, ощущая его приближение. Степан протянул руку, собираясь раздвинуть кустарники, но так и замер в позе указывающего верный путь Ильича.

На мягкой и влажной земле виднелся свежий след сапога. Старый был сапог, худой, с гвоздями, торчащими из каблука.

И не успел еще Степка сложить в уме два и два, как кусты зашелестели желтой листвой, ветки со скрипом раздвинулись, и в просвете появилась темная от коросты косматая рожа. Долгую секунду они смотрели друг на друга глаза в глаза, затем косматый глухо заревел и сдернул с плеча оружие. Вооружен он был недурственно – дефицитным автоматом Калашникова со складывающимся стальным прикладом, таким раньше пользовались советские десантники.

Степан расценил этот вопль и жест как недружественные. Повезло, что «ППШ» в тот момент был у него в руках, а не на спине; большой палец сам щелкнул переводчиком огня, а указательный сдавил спусковой крючок. Старенький пистолет-пулемет сердито рявкнул, зашуршали, подстригая ветви, пули. Тут же послышался лошадиный визг, и загудела под ударами копыт земля.

Само собой, прицельной стрельбы с бедра не получилось. Но косматый плюхнулся на землю и завопил благим матом. На его крик отозвались: послышались сначала недоуменные, а затем азартные голоса: кто-то был не прочь поразмяться и пострелять по живой мишени.

Степан прытко отступил, перетек за огрызок обросшей сорной травой стены. Пристроив ствол «ППШ» между двух камней, образующих подобие бойницы, он приготовился ждать развития событий. Ладони, сжимающие оружие, вспотели. Перед глазами все еще стояла рожа чужака. Мусор в запутанной бороде и волосах, глубокие и черные, забитые пылью морщины, глаза, моментально определяющие любого незнакомого человека как врага. Точнее – как жертву.

– Чего палишь, дурак? – спросили Степана после недолгой паузы. – Зачем коней пугаешь?

Сквозь плотное переплетение ветвей трудно было разглядеть говорящего. Но и тот теперь не мог взять Степана на мушку. Ясно было, что миром дело не решится. Почуяли мародеры поживу, и тут как тут. Еще пожарище остыть не успело, а они уже торопятся урвать то, что осталось плохо лежать. И пулемета, при помощи которого староста улаживал с этой братией любые вопросы, больше нет. Как нет и самого старосты, и других вооруженных и всегда охочих до хорошей драки товарищей…

– Это наши лошади! – выкрикнул Степка, судорожно прикидывая, сколько осталось патронов и что ему делать: пытаться снять бандитов по одному, не высовывая носа из-за своего не очень надежного укрытия, или же бежать, отстреливаясь? Если отступать – то куда? Похоже, встрял он основательно. Принесло же этих гадов на его голову! Как будто мало было пришлых и прочих бед… Он-то думал – в Ростов поскачет. Он-то думал – отдаст жизнь, пытаясь выручить своих из лап прилетенцев. Размечтался, простофиля. Все обернулось куда прозаичнее: столкновением с группкой головорезов из-за сбежавшего табуна.

– Чьи-чьи, говоришь, лошади? – подали голос из-за кустов.

– Каменской общины! – отозвался он, напряженно вглядываясь в стену сплошной растительности.

– Нет больше такой, – безжалостно проговорили в ответ. – Вся степь видела, как у вас полыхало давеча.

Степан сжал зубы. Сдаваться он не собирался, бандиты жалости не ведали. Тех, кому не повезло оказаться у них в руках, гарантированно ждали пытки, издевательства, а затем, возможно, рабство. Но куда вероятнее – смерть.

Но бандиты решили убедить его в обратном.

– Сложи оружие, парень, зла мы тебе не желаем. Подумай сам, ты – один, а нас – много. И будет еще больше, потому что остальные уже спешат сюда.

Степан молчал. Солнце начинало припекать, стоял густой запах степной травы, и жужжали пчелы, было бы чертовски обидно сложить голову в такой погожий день.

– Вам вчера и так сполна досталось, – продолжили увещевать с той стороны, – поэтому мы тебя не тронем. А знаешь что, парень? Присоединяйся лучше к нам! Коня подарим и ствол хороший! Кто ты в поле, когда один? Никто! А вместе – мы сила! Это говорю тебе я, Седой Цыган. Ты – парень резвый, нам нужны такие. Слово даю: сложи оружие и выходи к нам на разговор, никто пальцем тебя не тронет.

Сухой бурьян затрещал, замотал кудлатыми верхушками. Степка ругнулся и передвинулся к остаткам боковой стены. Похоже, пока одни заговаривали зубы, другие пытались зайти на него с фланга.

– А ну, стоять! – заорал он и врезал по бурьяну короткой очередью.

Бандиты в ответ принялись палить одиночными с двух сторон, Степка оказался под перекрестным огнем. Развалины, служившие ему укрытием, мгновенно заволокло известняковой пылью. Пули высекали искры из расшатанных блоков и с хулиганским свистом уходили рикошетами в произвольных направлениях.

Степан растерялся, над его головой гремело и визжало, даже выглянуть из-за стены было невозможно, не говоря о том, чтоб отстреливаться. Затем он расслышал многоголосый лай, и уже через несколько мгновений на склоне яра появилась тщедушная фигура деда Бурячка, окруженного отчаянно трусящими, заливисто тявкающими из-за стариковских ног шавками.

– А тебя-то куда понесло… – удрученно простонал Степан, глядя, как дед двумя руками поднимает свой «наган», выискивая среди бурьяна неприятеля.

Бандиты переключились на новую мишень. По склону яра заплясали фонтанчики земли. Дед выпустил несколько пуль в заросли, сноровисто упал на землю. Над серыми стеблями увядшей полыни показалась его блестящая от пота лысина. Дед, вытянув руку с зажатым в ней револьвером, снова принялся целиться в засевших среди бурьяна бандитов. Автоматная очередь срубила полынь под корень, над головой старика вспыхнул кровавый нимб. Выронив «наган», дед Бурячок скорчился на пожухлой траве, а бандиты продолжили стрелять – без особого смысла, просто дав волю жажде крови и нездоровому азарту – в жмущихся к убитому старику собак.

Степан одним движением перебросил себя через огрызок стены и прыгнул в кусты, за которыми скрывался головорез, назвавший себя Седым Цыганом. В ушах свистел ветер, в голове не было ни одной мысли, кроме всепоглощающего стремления найти неприятеля до того, как тот успеет срезать его очередью. А по нему уже стреляли: казалось, что прямо перед глазами вспыхивают яркие, колючие звезды, а в лицо дышит раскаленным металлом и пороховыми газами ветер. Вероятно, это были просто причуды восприятия, работающего на пределе возможностей. Но Степка готов был поклясться, что несколько пуль вспороли воздух в сантиметре над головой, разворошив ему волосы.

Он врезался в пружинистые ветви кустарника, дал очередь перед собой, упал на спину, перекатился, уходя с возможной линии выстрела.

Из-за ствола ивы высунулся стриженный под горшок мародер, он оказался совсем мальчишкой: на безусом лице читалась растерянность. Но вооружен пацан был основательно – американским автоматом Томпсона, полученным когда-то по ленд-лизу и осевшим до поры до времени в загашниках у военных.

Степан успел выстрелить первым, на ствол дерева, принявший половину пуль очереди, на плакучие ветви, унизанные золотистой листвой, обильно плеснуло дымящейся кровью.

В следующий миг Степка уже был на ногах, и ствол его пистолета-пулемета рыскал из стороны в сторону в поисках следующего врага. Искать довелось недолго, поле зрения заслонила уже знакомая косматая рожа.

Палец вдавил спусковой крючок, но «ППШ» издал лишь холостой щелчок.

Глаза косматого бандита торжествующе блеснули, и дальше все завертелось еще быстрее.

Степка перевел взгляд на лежащий у корней ивы автомат Томпсона, в этот момент косматый порывисто шагнул вперед и ударил со всей дури ногой. Выбитый «ППШ» пролетел, вращаясь, под ветвями и упал в воду. Степана отбросило к дереву; оттолкнувшись от ствола, он кинулся к автомату Томпсона, но когда пальцы почти легли на рукоять, сокрушительный удар по затылку на несколько секунд погасил его сознание.

Разлепив веки, Степан увидел над собой дула нескольких «калашей». В глазах двоилось, и трудно было сказать, сколько именно бандитов пялится ему в лицо.

Косматый с глухим ворчанием схватил его за грудки и приподнял над землей. Степан сунул руку к поясу, выхватил нож и даже успел раскрыть лезвие до того, как кто-то сзади перехватил запястье и, скрутив кисть, заставил разжать пальцы.

– Ты Федьку нашего убил! – Косматый замахнулся. Кулак, по весу похожий на кувалду, врезался Степану чуть ниже скулы. Кровь моментально наполнила рот, и боковые зубы зашатались. В обожженную слюной пришлого челюсть точно шиферный гвоздь забили. – Знаешь, кто я такой? Слыхал обо мне?

Степан сплюнул кровь и улыбнулся, показав бандитам испачканные зубы.

– А ты – убил деда, – проговорил он, глядя косматому в темные, как ночь, глаза. – В аду тебе гореть, сука, как бы тебя ни величали прихвостни.

– Я – Седой Цыган! – крикнул косматый, обдав запахом несвежего дыхания. – К костру его! – проревел он остальным. – Поджарим пятки! Авось запоет что-нибудь занимательное!

Степка кивнул и попытался замаскировать свою боль, безграничную тоску и вполне понятный страх глумливой улыбкой. Запоет-запоет он, начнет прямо с костянки. И на этом мучения его, вероятно, закончатся. Не станут мародеры возиться с пленником, от которого можно подцепить смертельный недуг, пустят пулю в затылок – и все разговоры. Но лучше уж так, чем под собственные крики да вонь обгорающего мяса.

Кто-то на полном скаку съехал со склона на берег, вклинился в чащу, распугав сбившихся на середине ручья каменских лошадей.

– Седой! – прокричали встревоженно. – Казаки скачут! Уходим-уходим!

Степан повел плечами, пытаясь освободиться. Косматый, не разжимая на его груди хватку, заковыристо ругнулся.

– … еще не хватало! – договорил он, а затем коротко ткнул кулаком Степке под дых. – Связать! – распорядился, выхватив взглядом пару подельников. – И на коня! С собой возьмем!

– Сделаем, Седой! – угодливо отозвались окружившие Степку бандиты.

– Костянка, – просипел Степан, хватая ртом воздух. – Костянка… – успел повторить он, прежде чем жесткая веревочная петля, словно удила, захлестнула ему рот. Напуганные приближением казаков, бандиты пропустили мимо ушей то, что тщился сообщить им пленник. Пока один подельник Седого Цыгана держал Степана за плечи, второй торопливо обматывал вокруг его рук бечевку.

– По коням! – завопили у Степки над ухом.

– По коням! – заметалось эхом между склонами яра.

Неподалеку по-прежнему заливались надсадным лаем оставшиеся в живых дворняги. В отдалении нарастал рокот – вроде того, что обычно можно услышать перед грозой.

Седой Цыган свистом подозвал своего мускулистого каурого коня и легко запрыгнул в седло. Бандиты подтащили Степана к Валету; жеребец старосты Ивана стоял уже взнузданный и с подозрением глядел влажными глазами на суетящихся незнакомцев. Степана одним махом забросили поперек его спины, словно тюк, примотали крест-накрест веревкой. Валету все это не нравилось, он недовольно ржал и пытался гарцевать. Тогда косматый несколько раз приложил жеребца по загривку плетью и по-хозяйски сграбастал его поводья.

– Сейчас поскачем, парень, – бросил бандит, обращаясь то ли к украденному жеребцу, то ли к пленнику. Степан на всякий случай сердито промычал.

– Лошадей не оставляйте! – прокричал Седой остальным. – И понеслись поскорее, братцы, понеслись!

Бандиты направили своих скакунов вверх по склону. Впереди был Седой Цыган, Валета с привязанным к спине пленником он вел бок о бок со своим жеребцом. Остальные бандиты гнали уменьшившийся за ночь каменский табун. Колхозный сад и чадящие общинные постройки остались за яром.

Как только они одолели подъем, за их спинами загремели выстрелы. Степан кое-как повернул голову и увидел на дальней стороне яра несколько десятков всадников на мчащихся во весь опор лошадях.

Старый Режим прислал бойцов, чтобы выяснить судьбу Каменской общины. Во время налета пришлых ни одна зараза не пришла на помощь, а теперь все так и прут на земли, оставшиеся без защитников, словно медом тут намазано…

Впрочем, что могли бы казаки противопоставить «блюдцам»? Свои внушающие трепет всей степи шашки? Свои ружья и автоматы? Скорее всего бойцы Старого Режима разделили бы судьбу каменской общины, какова бы та ни была.

А вот бандитам пара боевых десятков точно могла намять бока. Седой Цыган и его приспешники, кажется, это понимали, потому и гнали в степь, не жалея лошадей.

Казаки с гиканьем, свистом и пальбой в воздух съехали к ручью, стремительно взлетели по противоположному склону и, почти не потеряв ходу, рванули следом за бандитами. Расстояние между теми и другими пока было велико, но мародерам приходилось сдерживать украденный табун, который так и норовил разбежаться, казаки же неслись к цели точно одержимые – приникнув к шеям своих лошадей, оглушительно свистя и размахивая шашками. Было видно, как сверкает солнце на клинках.

От скачки лежа, да еще поперек конского хребта, удовольствия мало. Степану казалось, что веревочная петля вот-вот разрежет его лицо надвое, а руки затекли так, что давно потеряли чувствительность. Каждый раз, когда корпус Валета приподнимался и жеребец, как говорят коневоды, находился в безопорной фазе, Степан корчился от мучительной изжоги, когда же копыта снова врезались в землю, то Степан чувствовал, как съеденную утром тушенку подбрасывает к самой глотке.

У бандитов стали сдавать нервы. Сначала развернулся замыкающий и, держа автомат одной рукой, выдал в сторону преследователей длинную очередь. Пули просвистели у казаков над головами, в ответ бойцы Старого Режима загорланили и засвистели еще громче. Затем развернулся второй бандит и потратил несколько пуль с тем же успехом. А потом стали палить со всех стволов остальные, кроме Седого Цыгана, который упорно подгонял своего жеребца, не отпуская поводьев Валета.

Степан увидел, как у двух казацких скакунов подломились передние ноги и как их всадники вылетели из седел, а затем покатились кубарем по кажущейся обманчиво мягкой земле.

Каменский табун, воспользовавшись моментом, рванул в разные стороны, и, уже порядком измотанный карьером, тут же перешел на рысь. А следом и бандиты умерили ход своих лошадей. Снова зазвучали выстрелы, но пальба захлебнулась в считаные мгновения. На глазах Степана казаки вклинились в шаткий строй мародеров и принялись от души работать шашками. Зазвенела сталь, затрещали кости, на подстилку из сухого ковыля хлынул кровавый дождь. Крики людей смешались с разноголосым визгом скакунов. Посреди этой наводящей дрожь какофонии то и дело громыхали выстрелы. Седой Цыган бросил взгляд за плечо и что-то пробормотал. Степан увидел, как побелела бандитская рожа, как скривились губы, точно от нестерпимой боли. Очко, видать, было не железное! Рубиться в чистом поле – это не то же самое, что убивать стариков, грозить пытками пленникам и угонять чужие табуны.

Из сутолоки сражения вырвался казак в густо заляпанной кровью папахе. Боец остановил коня и сноровисто спрыгнул на землю. Не теряя ни секунды, не совершая ни одного лишнего движения, он вынул из чехла, притороченного к задней луке седла, винтовку и тут же прижал приклад к плечу. Сначала Степан подумал, что у казака обычная «мосинка», но потом заметил блеск оптического прицела.

Седой Цыган тоже посмотрел назад, потом низко пригнулся, почти лег на шею жеребца.

«Ну, хлопец в папахе, не подведи», – утомленно подумал Степан, ему хотелось, чтоб эта сумасшедшая скачка прекратилась как можно скорее.

Грянуло хлестко и пронзительно, как будто нагайкой над ухом щелкнули. Пуля чиркнула по крупу каурого жеребца, оставив на взмыленной коже алую полосу, и попала его хозяину чуть выше пояса. Из раны обильно плеснула кровь, смешанная с костяным крошевом раздробленного позвонка; горячие брызги ударили Степану в лицо. Седой Цыган какое-то время держался в седле, вцепившись обеими руками в гриву жеребца, а потом упал, повиснув на стременах. Валет, получив свободу, перешел на рысь, а затем – на шаг. Конь старосты Ивана часто дышал и дрожал всем телом, над его черной шкурой колыхалось знойное марево.

Степан крепко зажмурился, и когда он открыл глаза, то увидел уже не осточертевшее мелькание полотна степи, а неспешно покачивающиеся волны ковыля.

Неподалеку дробно застучали копыта. Казак со снайперской винтовкой подъехал к Валету и спешился. Вблизи оказалось, что он – малого роста, зато косая сажень в плечах. Огромные кисти потомственного пахаря ухватисто держали оружие – старую, но ухоженную «СВТ-40», из которой еще в сороковых били фашистскую сволочь. То ли редкая борода, то ли запущенная щетина, широкий лоб, плоский, чуть кривой нос, прищуренные глаза, – лицо казака показалось Степке смутно знакомым, но в этом не было ничего удивительного, они могли раньше встречаться в райцентре или даже ходить в одну школу, в Старом Режиме осели многие из давних знакомцев.

– Какой конь! – проговорил казак, восхищенно глядя на Валета. – Сильный! Черный, как бес! Красивы-ы-ый! – Казак приобнял жеребца за шею, погладил ему морду; на связанного Степана он даже не посмотрел. – Ну, как зовут тебя? Пойдешь в мою конюшню, а?

Степан замычал, привлекая к себе внимание. Положение было донельзя унизительным, но когда веревки врезаются в мясо и желудок бунтует, гордость немного уступает позиции.

Казак неторопливо убрал винтовку в чехол и только затем повернулся к Степану:

– Жаркий выдался денек… или как обычно говорят в таких случаях? – Он снял с пояса солдатскую флягу и сделал несколько глотков, а потом, немного подумав, полил из горлышка Степану на голову. – Кто тут у нас? Еще одна разбойничья харя?

Степан помотал головой, насколько это позволяла веревочная петля, разрывающая ему рот.

Загрохотали копыта, пахнуло пылью и потом. Замелькали по земле тени: это подоспели остальные казаки.

– Тпру! Стой! Тпру! – загомонили со всех сторон одновременно.

– Коля, кто этот мальчишка?

– Коля, чего стоишь, как истукан? Развяжи парня!

– Вроде конь знакомый…

– Да это же Ванькин Валет! Ваньки из Каменки!

– Тю!

Возле Степкиного лица сверкнул клинок шашки. И тотчас ослабела веревка, не позволявшая ему говорить. Собравшись с духом, Степан кое-как вытолкнул изо рта напитавшийся кровью и слюной изжеванный кусок.

– Спасибо, мужики… – проговорил он, вскинув голову, хотя онемевшая от усталости шея почти не гнулась, чтобы можно было разглядеть его лицо. – Я из Каменки. Степан Стариков я. Нас ночью пришлые выжгли.

– Да мы знаем, – сказал пожилой казак, протирая бурой тряпкой лезвие шашки. – Нас атаман послал проверить, уцелел ли кто-нибудь. А чего это пришлые за вас взялись?

– Развяжите меня, – потребовал Степан.

– Сейчас, – бросили ему с другой стороны, веревки, которыми он был привязан к Валету, натянулись еще сильнее, а потом ослабли. Несколько пар рук помогли Степану не свалиться на землю, подобно коровьей лепешке, а аккуратно встать на трясущиеся ноги. Оглядевшись, он увидел вокруг себя людей в форме, похожей на советскую. Синие брюки с лампасами, зеленые гимнастерки, бушлаты и шинели со споротыми звездами, фуражки с красными околышами или папахи… Бойцы Старого Режима носили перешитую одежду из армейских запасов, и оружие у них тоже было солидное: автоматы Калашникова, карабины «СКС». Кроме того, каждый был при кобуре с пистолетом и, само собой, при шашке, производство которых удалось наладить на бывших колхозных кузницах с первых месяцев существования Старого Режима.

Степан повернулся, подставляя под лезвие шашки бечевку, стягивающую ему запястья. Треснула пенька, Степан сжал зубы и зажмурился, чтобы не закричать. Возникло ощущение, будто по венам вместо крови хлынула лава. Острая боль прошила руки от плеч до кончиков пальцев.

Малорослый казак-снайпер пожал крутыми плечами.

– Мне этот парень показался подозрительным, – сказал он, почесывая шею Валету. – Мало ли… Вдруг его свои же связали за крысятничество или за иное непотребство. Тут же разбойник на разбойнике.

– Да Стариковых мы знаем, – произнес скрипучим голосом грузный казак, отвислые щеки которого делали его похожим на хомяка. – Галка из теплиц – мать его, а батя – Петр, военный.

– Коммуняка? – переспросил кто-то с другой стороны, и Степка вздрогнул: столько было в этом глубокого разочарования, граничащего с презрением.

– Батя его, что ли? – Пожилой хмыкнул. – Конечно.

– А этот? – Малорослый схватил Степана за подбородок, надавив пальцами на ожог. – Такая же нехристь?

Степка едва не обмочился от боли. В глазах потемнело. Мало того что батю коммунякой обзывают, да еще какой-то недомерок с шашкой распускает руки! Он едва удержался, чтобы не зарядить ему мыском сапога по печени, благо, из-за разницы роста ногу даже сильно задирать бы не пришлось.

– Да брось ты, Колька! – прикрикнул на снайпера молодой и статный казак, похожий на передовика производства, какими их показывали в кинофильмах. – Не бо́льшая нехристь, чем ты. Тоже ведь небось красный галстук носил.

– А вот и не носил! – рассмеялся Колька, показывая большие и крепкие зубы; он отпихнул Степку так, что тот толкнул спиной Валета. – Не приняли меня в пионеры!

Степан узнал его именно по этой немного лошадиной ухмылке. Колька Лучко – известный школьный хулиган из соседнего села, учился на четыре класса старше. Степка в те годы не имел дела ни с ним, ни с его компанией, но чуть ли не на каждой общешкольной линейке звучала его фамилия: мол, Лучко – прогульщик, Лучко хамил учителю, Лучко курил за туалетом, Лучко кидался свеклой на полевых работах. Вроде и серьезными эти проступки не назовешь, но их череда не прекращалась, поэтому каждый раз принятие хулигана в ряды пионерской организации откладывалось на неопределенный срок. Выходит, не придурь то была, а сознательный протест. Либо сейчас ему выгодно выдавать за протест свои старые шалости. Во всяком случае, судя по тому, как Колька Лучко обращался с «СВТ-40» – довольно капризной винтовкой, требующей особого подхода – за минувшие годы он освоил много новых навыков и теперь умеет не только срывать уроки и доводить до слез молоденьких учительниц.

– Атаман наказал доставить всех выживших к нему, – сказал похожий на хомяка казак, пожевывая травинку.

– И нет нам никакого дела до его отца, – добавил пожилой. – Сам-то парень из Каменки, а мы с его общиной не в ссоре.

– Каменские вообще хорошо устроились, – сказал Колька, поправив папаху. – И вашим, и нашим. Не удивительно, что пришлые уделали их в первую очередь.

Степан снова глубоко вздохнул. У казаков нрав крутой, вздумаешь распускать язык или размахивать руками – останешься без того и без другого. Однако на бесхребетных мямлей они и вовсе смотрели как на навоз. И вот угадай тут, где найдешь, а где потеряешь. Впрочем, повторять однажды уже совершенную ошибку точно не стоило. Во второй раз вряд ли ему позволят уйти в степь.

– Мужики, тут такое дело… – Степан чуть замешкался, подбирая слова. – Я мог костянкой заразиться. Это чтоб вы знали, кого собрались вести к атаману, – торопливо добавил он, – и не серчали потом…

Кто-то шумно выдохнул, кто-то сплюнул, кто-то заставил лошадь попятиться.

– Ну-ка, ну-ка, дай на тебя взглянуть, – с интересом проговорил казак средних лет в пенсне и с интеллигентской бородкой клинышком. Спешившись, он достал из седельной сумки пару резиновых перчаток. – Костянка в наших краях – явление редкое.

Степка бросил тревожный взгляд на пожилого, который, очевидно, был в отряде старшим не только по возрасту.

– Не боись. Это – костоправ наш, – ответил тот.

– Когда произошло заражение? – осведомился доктор.

– Я видел, как вышли споры из умирающего, – признался Степан. – Но я не знаю, заразился ли сам. Вчера это было.

– Вчера… – повторил доктор, ощупывая Степкины лимфоузлы на шее и за ушами. – На таком раннем сроке подтвердить заражение крайне затруднительно. Так, лимфики у вас увеличены. Но это может быть из-за воспаления вот этой раны… Что это? Химический ожог? – спросил он, чуть придавив пальцем на красный ободок, опоясывающий участок пострадавшей плоти.

– Да… это от слюны пришлого-шпиона, – сказал, морщась, Степка. – Ядовитая, наверное, была.

Казаки принялись переглядываться, хмыкать в усы и недоверчиво роптать. Трудно было поверить, что кто-то мог иметь дело с пришлыми, причем – не с «блюдцами», а с самими чужепланетными гадами. Степан и сам бы не поверил, если бы не увидел все собственными глазами и не прочувствовал на собственной шкуре.

– Что за шпионы? Не бывает таких… – сказал кто-то за спиной у Степана, но без особой уверенности.

– Что ж ты с ним – лобызался, что ли? – спросил Колька Лучко, несмотря на подколку в вопросе, говорил он без улыбки.

– Есть такие пришлые, – начал Степан, невольно повторяя манеру деда Бурячка, – которых от людей не отличишь. Ну, до тех пор, пока им башку не прострелишь.

– И ты – прострелил? – не поверил Лучко.

– Иначе б тут не стоял, – хмуро ответил Степан.

– Молодца! – одобрили казаки. – Орел!

– И не скажешь, что сын красноперого, – добавили за спиной.

Степан развернулся, обвел взглядом стоящих перед ним бойцов.

– Мой батя на войне пропал.

Он собирался сказать «погиб», но в последний миг вспомнил слова деда Бурячка и заменил более таинственным «пропал». Кто его знает, может, и в самом деле у старика некий дар имелся. Сама мысль, что отец мог выжить в мясорубке первых дней вторжения, придавала сил. Возможно, капитан Стариков до сих пор борется с пришлыми где-нибудь далеко – под Москвой, на Урале, в Прибалтике или в Средней Азии, мало ли еще куда военного человека могло забросить по приказу командования. Просто связь с родными оборвалась, и это неудивительно, учитывая царящую в крае разруху. И он, наверное, переживает о жене и сыне, а может – также считает их погибшими.

– Доктор, так что там с костянкой? – спросил у костоправа вислощекий. – В нашей сотне такой казак был бы не лишним!

Линза докторского пенсне блеснула отраженным светом солнца.

– Если он видел выход спор, то скорее всего заразился, – сказал костоправ напрямую. – Но дня два угрозы от него почти никакой, инфекция только начала развиваться, так что можем рискнуть и показать его атаману.

Степка кисло усмехнулся половиной рта. Ко второй же словно раскаленный конец арматуры прижали. Только не шипело и шмаленным не воняло.

– Кашель есть? – спросил доктор.

– Я вчера ночью от «блюдца» в ручье прятался. – Степан пожал плечами. – Так что кашель скорее всего появится.

Послышались сдержанные смешки. Степан немного расслабился. Вроде бы ему даже удалось завоевать некую симпатию казаков. Авось и эти после встречи с атаманом отпустят его на все четыре стороны. Потому как дел по горло и засиживаться в гостях у Старого Режима нет времени. Ну, а пока – можно и к атаману. А после – сразу проверить карманы мертвого красноармейца, от территории Старого Режима до места роковой встречи в степи – рукой подать. И это весьма кстати.

– Но меры предосторожности принять стоит, – сказал доктор, отступая от Степана. – Нужна марлевая повязка или что-нибудь эдакое… – Он закрыл ладонью нижнюю часть лица.

Колька Лучко ощерился, потянулся к своей седельной сумке.

– Эй, братцы, а вот это не подойдет? – весело спросил он, показывая всем маску противогаза «ГП-4» с длинным соединительным шлангом, на конце которого болтался покрытый облупившейся краской фильтр.

В Старый Режим ехали через брошенную Каменку. Казаки вели с собой табун уничтоженной общины: не пропадать же животным в степи? На двух волокушах разместились потери: на одной – павший от бандитской пули боец, на второй – раненый, сломавший ключицу и пару ребер при падении с лошади.

Степка сидел верхом на Валете, под задом было седло, снятое с каурого жеребца Седого Цыгана. Голова разбойника, отделенная шашкой почти хирургически чисто, висела возле правой луки. По косматому лицу злодея ползали мухи. Стоял жаркий полдень, и отрубленная голова наверняка воняла, но Степка чувствовал лишь запах нагретой солнцем резины, потому как унюхать в противогазе что-то другое было нельзя.

В голову и ссутуленную спину припекало. Жутко хотелось пить, ожог на челюсти пульсировал. Это была изнуряющая, цепляющая за каждый нерв острым коготком боль. Степан не просил о снисхождении, может, так его проверяли. Может, это был особый казарменный юмор. Вон как поглядывает на него то один боец, то другой, а Лучко вообще откровенно зубы скалит. Может, казаки ожидали, что он заноет. Более того – были уверены, что он начнет хныкать. Но ему уже давно все стало безразлично. Он очень устал. Мир за очками противогаза подернулся туманом, и это происходило не из-за запотевших стекол.

Вокруг были знакомые с младенчества места.

Сначала грунтовая дорога тянулась между колхозными полями, заросшими двухметровыми сухими сорняками, потом дебри амброзии расступились, прижались к земле, и стали видны попавшие под обстрел дома околицы и расплавленная трансформаторная будка. Оборванные провода свисали со столбов до земли, их густо оплели цепкие плющи и хмель. Попавшие под воздействие энергоизлучения деревья зачахли. Под покосившимся забором валялась пара гнилых ведер – это все, что осталось от Маруськи Милиционерши, которая как раз отправилась по воду, когда в небе над селом появился летательный аппарат нелюдей.

У сел, отмеченных посещением пришлых, особая тягостная аура. Только ощущалась она вблизи покинутых жилищ и заброшенных огородов. Над Каменкой теперь даже солнце вроде светило тусклее. За окнами домов клубился сумрак. Вечно казалось, что кто-то украдкой выглядывает из проемов.

А отойдешь на полкилометра – и будто камень с души свалится, тревога и страх забывались, точно потерявший поутру жизнь кошмарный сон. Возвращалась уверенность, что ничего пугающего и опасного в брошенном месте нет и быть не может. И снова шли туда мальчишки за керосином и соляркой, за спичками и консервами, за книгами и забытыми во время бегства личными вещами, выполняя поручения взрослых или по собственной воле.

…Они проехали по Сельской улице, возле клуба, окруженного молодыми елями, свернули к стадиону. Пересекли футбольное поле, на котором прошла половина детства Степки, наискось. Поднялись по горке, на которой зимой детвора каталась на санках, а летом – на велосипедах. Дальше копыта лошадей застучали по растрескавшемуся асфальту Колосковой улицы. Из трещин торчали сухие ломкие стебли порея.

Мимо автобусной остановки с доской объявлений и длинной скамейкой под навесом, возле которой частенько собиралась шпана, чтобы пострелять «сиги» и мелочь у идущих в магазин односельчан. Мимо колодца, в окружающих его лужах до сих пор стояла зеленая вода. Мимо разграбленного магазина «Райпотребсоюза» по асфальту, усеянному битым стеклом и поломанными пластмассовыми ящиками.

Степка покачнулся в седле. Отряд проезжал мимо его старого дома. Двускатная шиферная крыша потемнела и потрескалась, просела пристроенная веранда, двор густо зарос спорышом. Плоские крыши сарая и летней кухни обжили порей и лебеда. На скамеечке возле крыльца сидел умерший от костянки красноармеец и пристально глядел на проезжающих мимо дома всадников. На пергаментном, высушенном, как у мумии, лице живыми остались лишь ярко-желтые глаза. Рука, похожая на корявую ветку, поглаживала ствольную коробку прислоненного к стене автомата.

Степан бросил взгляд на своих спутников. Казаки не замечали похожего на скелет соглядатая. Они ехали, будто нарочно не глядя в его сторону. Все молчали, казалось, будто бойцы Старого Режима спят с открытыми глазами. Их движения были плавными и почти незаметными, никто не поправлял оружие, не поигрывал нагайкой, не оборачивался.

Взгляд мертвеца обжигал холодом. Красноречивее слов он говорил, что всаднику что-то нужно. Не просто так изъеденный костянкой труп покинул степь, где ковром ему служил густой ковыль, и пришел в брошенное село. Не просто так он не может найти покой.

– Четыре-семь-три-один, четыре-четыре-четыре-пять, – прошептал Степка, и голос, искаженный маской противогаза, зазвучал, словно хриплое воронье карканье.

Красноармеец распахнул полный мелких кривых зубов безгубый рот. В тишине над крышами, над неподвижными кронами, над пустырями, заваленными ржавьем, разнесся его пронзительный птичий крик.

…Жилые дома закончились, по обе стороны дороги теперь тянулись жиденькие молодые лесополосы. Пожилой казак решил срезать путь, поэтому отряд сначала свернул на грунтовку, а потом – в чисто поле. Они проехали через межу, на которой ничего не хотело расти, кроме чахлых кустиков полыни, позволили коням напиться в заросшем тиной ставке. Прошли по краю заросшего амброзией угодья, снова пересекли лесополосу и оказались на пустынном шоссе, ведущем из Ростова к молодому и бурно развивавшемуся накануне вторжения городку Волгодонску.

Этот путь тоже был хорошо знаком Степану. После того как он закончил каменскую начальную школу, в пятый класс приходилось ездить на автобусе в соседнее село Трудовое. Когда автобус по каким-то причинам не приходил, мамка заставляла добираться в школу пешком – через поля. И никого не волновало, светило ли в этот день солнышко, или лил дождь, или трещали морозы.

Они прошли по шоссе километра два. За все время на глаза попалась лишь пара изувеченных остовов армейских грузовиков. Возле дорожного указателя с выцветшей надписью «с. Трудовое» отряд свернул на дорогу, вклинившуюся в рыжий глинистый склон. Чуть дальше с двух сторон темнели дубовые рощи, в которых когда-то ежегодно в День пионерии проводили «Зарницу».

Давненько Степан сюда носу не казал, хотя и делать здесь ему было нечего. Ничего хорошего в Старом Режиме он не видел. Была великая страна, которая двигалась в своем развитии вперед. В какой-то момент это движение прервалось, начался разброд и шатание, махновщина, упадок. И Старый Режим в Степкином понимании был одним из проявлений этого упадка. Когда-то его ранила сама мысль, что советские люди смогли отречься от своего настоящего ради архаического дореволюционного образа жизни. Ради барского пафоса и холопского угодничества, ради поповской липовой благости и нарочитой казацкой лихости. А потом он решил, что произошло естественное возвращение к корням. Что испокон веков эти люди жили именно так, и в критический момент они вернулись к отправной точке. Какое общество им удастся построить? Время покажет. Если у них оно будет.

Слева показались развалины электрической подстанции. В общем-то ничего там не осталось: только заросший невысокой травой участок, из которого торчали несколько сильно деформированных конструкций непонятного назначения да похожие на пеньки стертых зубов бетонные фундаменты. Кабели, рабочие и нерабочие узлы, столбы и даже металл давно разобрали местные.

Снова стена шуршащего бурьяна на месте полей, снова череда дубовых рощ.

Они проехали мимо обветшалых коровников и колбасного цеха, мимо пустых загонов и ветеринарной станции. Черная лента дороги все тянулась и тянулась – прямо к встающим на горизонте меловым горам.

Тут было так же сумрачно, как и в старой Каменке. Действовали те же нечеловеческие законы, заражающие подсознание страхом.

Школьное футбольное поле и примыкающая к нему полоса препятствий для занятий по допризывной подготовке: все было заброшено, резвились в высокой траве одичавшие собаки. Памятник Неизвестному Солдату одиноко возвышался в центре площади, вымощенной серой плиткой. Из каждого стыка торчали пучки порея, кое-где тянулись к небу молоденькие деревца. С памятника был сколот советский герб, словно разбитое сердце, он валялся в грязи на обочине.

Огромная трехэтажная школа… Почти новая, ее построили меньше десяти лет назад. А теперь остались лишь стены, покрытые несмываемой копотью. Сквозь широкие оконные проемы виднелось небо и обугленные, держащиеся на честном слове балки. Двор, обсаженный по периметру елями и каштанами, загромождали бетонные обломки.

Справа была улица Стадионная, вдоль нее шел строй двухэтажных многоквартирных домов. Когда-то здесь жили Степкины одноклассники и друзья. Где они теперь? Потерялись на просторах степей, как зерна, разбросанные ветром.

Улица Мира – прямая и до сих пор с прилично сохранившимся покрытием – вела в глубь села. Поликлиника, продуктовый магазин, на площади между ними лежал сгоревшими колесами вверх рейсовый автобус. Дальше был магазин «Промтовары» с книжным отделом – Степка раньше частенько заходил туда, иногда просто посмотреть, походить между рядами, иногда – что-нибудь купить. Книжку, настольную игру, мяч, скакалку, шахматы – много ли нужно было для счастья мальчишке? Степан вспомнил, как однажды в «Промтовары» завезли детские наручные компасы – их разобрали, словно горячие пирожки. Каждый, кто успел урвать пластмассовый и не совсем точный приборчик, считал себя вправе задирать перед остальными нос, снисходительно позволять «посмотреть» на беспокойно вращающуюся стрелочку и с многоопытностью в голосе объяснять остальным, где, мол, север, где юг, где запад и восток.

Но это все теперь навсегда в прошлом.

В настоящем – мрачные необитаемые дома, утопающие по крыши в бурьяне. Тени и воспоминания, блуждающие пыльными сквозняками вдоль пустых улиц.

Асфальт закончился. Посыпанная щебнем дорога не успела зарасти травой – сказывалась близость поселения. Впереди шумели медной листвой очередные дубки, тут же заканчивался жилой массив.

У въезда в рощу они обогнали телегу, запряженную лохматым мерином. Коня вел под уздцы мужичок в папахе. Увидев приближающийся отряд, человек посторонился и отдал честь. Степан узнал его: это был директор каменской начальной школы. Столько лет он воспитывал юных ленинцев, за что его не раз отмечали почетными грамотами, а когда настало время делать выбор, то плешивый лис подался в Старый Режим.

По другую сторону рощи вздымался холм с плоской вершиной. Расположенные там склады и хозяйственный двор местные переоборудовали для нужд общины. Вершина холма была опоясана двойным забором. Первый – из железобетонных плит с колючей проволокой и битым стеклом поверху, второй – из бревен, хрен пройдешь без артподготовки и тяжелой техники. Над укреплениями возвышались сторожевые башни, на которых дежурили автоматчики. Башни были разные: металлические, деревянные, собранные из строительного мусора. Возводили их в разное время, исходя из имевшихся на данный момент ресурсов.

Защелкали плети, ломовые лошади потянули в стороны створки ворот, сваренные из толстой стали. На арматурных крючьях по обе стороны проезда висели человеческие головы. Узнать кого-то уже было невозможно.

Охранявшие ворота бойцы поприветствовали отряд. До Степана слова доносились словно издалека. Новые лошади? Отлично! В степи трудно представить себе лучшего помощника, чем хороший конь. Потери? Очень печально, ведь способных обращаться с оружием людей и без того немного. Но такова, значит, божья воля. Не многие из ныне живущих дотянут до старости.

А кто этот забавный парень в противогазе?

Раз так, то нужно доложить атаману…

Они проехали дальше, мимо частокола, через вторые ворота во двор.

Вместо неба были самодельные колышущиеся на ветру камуфляжные сети. Степан перевел взгляд на тесные ряды складских пакгаузов и гаражей. Скученность строений навевала чувство незащищенности. Заборы и башни спасут от бандитского набега, но не от пришлых. Хватит одного залпа из энергопушки, чтобы здесь все запылало синим пламенем. Недаром на каменской территории все общинные дома находились на удалении друг от друга. Впрочем… когда пришлые взялись за них всерьез, такое расположение зданий тоже никого не спасло.

Высыпали люди. Вроде минуту назад в затененном дворе никого не было, и вдруг стало людно. Встречали отряд в основном бабы и дети. Не доходя до казаков, они чуть сбавили шаг и расступились, пропуская сотника – человека лет сорока пяти с окладистой бородой и мускулами, распирающими гимнастерку. Бойцы спешились, а с ними и Степан осторожно спрыгнул на бетонку. Его повело, но, схватившись за стремя, он смог устоять. Пожилой командир отряда подошел строевым шагом к сотнику, отдал честь и отрапортовал.

Голоса сливались в неразборчивый гул. Степану казалось, будто он «слушает море», прижав к уху большую раковину. Сквозь монотонный гул прорезался женский плач, когда стало ясно, что на одной из волокуш – покойник. Кто предавался горю – мать, жена или дочь, – Степану не было видно.

Что-то ткнулось в бок. Степка повернулся и увидел мальчишку лет пяти с веткой сирени в руках. Глядя ошалевшими глазами, дитя снова потыкало прутом в странного человека с резиновым хоботом.

– Так! А это что за маскарад? – проговорили зычным голосом над ухом.

Степан снова крутанул головой. Рядом с сотником и пожилым казаком стоял сам атаман Ермаков. Русоволосый и темноглазый, с большими рабочими руками, был он моложе многих своих командиров. Бывший фронтовик и путейщик, говорят, Ермаков был так силен, что в одиночку мог носить на плече шпалы. Был он теперь в черном казакине превосходного качества, галифе и блестящих хромовых сапогах.

Пожилой что-то сказал атаману, ухо Степана лишь выхватило слово «костянка».

– Козлов! – проревел атаман, подзывая костоправа из отряда. – Респиратор ему из запасов гражданской обороны! Он же окочурится у вас, а мне этот хлопец нужен живым!

«И на том спасибо», – мрачно подумал Степан.

Атаман подошел к нему и заглянул в очки противогаза, как заглядывают в аквариум или в окно чужого дома.

– Глаза-то какие грустные… – заметил Ермаков. – В мою приемную его! Я скоро освобожусь. – Сказав это, атаман круто развернулся и пошел через прытко расступившуюся толпу по своим делам.

– Есть, батька! – в один голос рявкнули стоящие рядом со Степкой казаки.

– Ходь сюда, – поманил его Колька Лучко.

Степана повели мимо пакгаузов в глубь поселения. Лучко шагал впереди, раздаривая приветствия и улыбки встречавшимся по пути девкам, в его жестах угадывалась крайняя степень позерства. Костоправ Козлов и вислощекий казак, имени которого Степан пока не знал, шли позади. Идти приходилось, пригибаясь под бельевыми веревками, на которых непременно висело что-то мокрое.

Когда пакгаузы расступились, Степан увидел земли, лежащие по другую сторону Старого Режима. С высоты холма хорошо просматривались возделанные поля, которые занимали не менее пяти гектаров. Радовал глаз этот пейзаж. Хоть кто-то осмелился возродить сельское хозяйство. Пахать наверняка приходилось, как при царе – или лошадь запрягать в плуг, или самому тянуть лямку. Но все равно – лучше уж так, чем вообще никак, чем перебиваясь с хлеба на воду охотой и огородничеством.

Вскоре Степан и казаки оказались у свежепобеленных стен конторы. Костоправ зашел внутрь, остальные остановились в тени. Из окна на человека в противогазе удивленно уставился молодой и рыжеусый денщик, сидящий за пишущей машинкой.

– Жинка атаманова рожает, – сказал, глядя в сторону, вислощекий. – Не до нас пока батьке.

– Да нам и подождать не трудно. – Лучко одарил Степана улыбкой, а затем передавил шланг противогаза. – Правильно я говорю, слоник?

– Николай! – Вислощекий тряхнул нагайкой. – Не балуй у меня! Накажу!

– Ладно вам, дядя Митя. – Лучко отступил. – Он все равно от костянки загнется.

– Костянка не подтверждена, – устало возразил Степан.

Скрипнула дверь, костоправ живо скатился по ступеням крыльца, протянул Степке респиратор.

Противогаз точно прикипел к лицу. Степану казалось, что он сдирает маску вместе с лоскутами кожи. Из раны на челюсти снова что-то побежало струйкой за ворот.

– Воды! – потребовал Степан.

– Поведут топить, там и напьешься, – ответил в своей манере Лучко.

– Сейчас… – нехотя протянул костоправ, а потом снова поднялся в контору.

Степан вдохнул полной грудью. Прогретый октябрьским солнцем воздух был свеж и вкусно пах овечьей шерстью, спелыми яблоками и теплой землей. Присесть бы на завалинке, привалиться щекой к теплому бревну и заснуть на часик-другой. А лучше – навсегда, потому что усталость такая была, что словами не описать. В голове все путалось: цифры загадочного кода, видения пустынной Каменки, вспышки выстрелов, мелькающая перед глазами степь.

– Пей, – услышал он словно издалека.

Пальцы сомкнулись на грубой глиняной кружке. Степан сделал крупный глоток. Отвар шиповника – прохладный и с легкой кислинкой – то, что нужно, для иссушенной, словно пустыня Каракумы, глотки.

Он от души напился, вытер рукавом рот, затем занялся респиратором. В школе на занятиях по гражданской обороне не раз приходилось иметь дело с подобными защитными средствами, но сейчас никак не удавалось справиться с ремнями. Перед глазами стоял туман, будто смотреть все еще приходилось сквозь очки противогаза. В итоге на выручку пришел костоправ.

– Верни «слоника»! – Лучко требовательно выставил похожую на ковш экскаватора ладонь.

Степка сначала было протянул маску, а затем его словно бес подначил.

– Сегодня я не подаю. – Он сунул противогаз под мышку. – Да и зачем он тебе? Я все равно в шланг наплевал.

Зачем было это делать? У Степана не было ответа. Просто надоело выполнять все указания, подобно пай-мальчику, оказавшемуся среди расслабившихся дембелей.

Лучко ощерился. В маленьких, будто вечно прищуренных глазенках блеснули огоньки.

– Не дури, Степан, – предупредил вислощекий.

– Право, как дети малые, – высказался костоправ.

– А пусть попробует отобрать, – упрямо процедил Степка.

– Дружок, на тебе живого места нет, – заметил костоправ.

– Все равно – пусть попробует… – Степка подразнил малорослого казака противогазом. Тот принял вызов, да и не было у него повода сомневаться в собственных силах. Продолжая улыбаться, одной рукой он схватил каменского юнца за грудки, второй потянулся к резиновой маске, которую Степка держал над собой, словно голову Горгоны, способную обращать врагов в камень. Степан покрылся испариной, в тот момент его больше заботило, сможет ли он просто не потерять сознание, а не победа или проигрыш в намечающемся поединке.

У Лучко были мощные руки, двигался он резко и уверенно, но Степану снова пришли на выручку боевые навыки, которые он долгие годы оттачивал на импровизированных тренировках с Вовиком, разбирая затертый учебник по самбо и уроки вольной борьбы, которые выходили в отдельной рубрике в «Советском спорте». Захват и подсечку он проделал почти на автомате, если бы еще силенки были на месте, то получилась бы вообще «картина маслом» – чистейшая победа, как на показательном выступлении. Лучко вцепился в Степкины плечи, будто клещ, и заставил его упасть на пыльную бетонку вместе с ним. Загремела шашка в ножнах, покатилась слетевшая с головы Лучко папаха. От удара о земную твердь Степан почувствовал, что задыхается. В груди что-то болезненно сжалось, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. А Лучко тем временем подмял его под себя, оставив на лопатках.

– А мне он по душе, – сказал казак неожиданно; он легко встал, отряхнул папаху и водрузил ее обратно на голову. – Пусть оставит себе «слоника», если так хочет, мне противогаз все равно не нужен.

Его товарищи только похмыкали.

– Чем бы дитя ни тешилось… – проговорил кто-то с легкой брезгливостью.

Степан поднял голову: костоправ и вислощекий расступились, пропуская атамана. Ермаков встопорщил бороду, подпер бока кулаками.

– В мою приемную его, пока случайно кто-нибудь не зарубил шашкой. Алексей! – Атаман сурово посмотрел на костоправа. – За мной! Нужна твоя консультация.

Костоправ чопорно кивнул, тряхнув бородкой. Атаман повел доктора куда-то за лабазы.

– Ох, беспокоюсь я, братцы, – вздохнул, глядя им вслед, вислощекий. – Не до нас грешных сегодня атаману. Если не разродится Катерина…

– Еще как разродится. – Лучко легкомысленно шмыгнул носом. – Баба молодая, все на месте. Раньше в чистом поле некоторым рожать приходилось. А у нас – госпиталь, четыре врача и медсестрички. Куда ей деться – разродится! – Он махнул рукой. – Не журись, дядь Мить.

– Твои б слова, да богу в уши, – ответил вислощекий, затем перевел взгляд на Степана: тот силился встать, точно перевернутый на спину жук. – Колька, ну-ка подсоби братухе!

На предплечье Степана сомкнулись твердокаменные пальцы. Один рывок, и он опять на ногах.

– А можно еще попить? – спросил Степка сиплым голосом.

– Идем, хлопец. – Вислощекий указал, тряхнув брылами, на дверь.

В приемной молодой рыжеусый денщик, сидя на корточках, заправлял дровами печь. Он поднял на вошедших взгляд, с особым вниманием поглядел на Степана, затем кивнул в сторону длинной скамьи, на краю которой уже ерзал длинноволосый старик в балахоне из мешковины.

– Падайте, что ли. Атаман велел ждать, – сказал денщик и тут же продолжил укладывать поленья в топку. – Прискорбно, что с Каменкой такая беда случилась, – проговорил он печальным голосом. – Земляки как-никак…

Степан ничего не сказал. Добавить было нечего. Он поглядел на старика: тот, в свою очередь, изучал вошедших, мусоля лепешку слюнявым ртом. Дед откусывал от лепешки маленькие кусочки, пережевывал, а затем сплевывал в стоящую на коленях глубокую тарелку.

– Егорка, ну, мы пойдем? – спросил вислощекий.

Денщик снова оторвал взгляд от печи.

– Ступайте, Димитрий Кузьмич… – позволил он. – И ты ступай, Лучко, пока контора конским потом не провоняла.

– Что же это за казак такой, если он от конского пота нос воротит? – дерзко оскалился Колька.

– Идем-идем! – потянул его за рукав вислощекий.

Через миг Степан оказался один на один с денщиком и странным длинноволосым дедуганом. Переминаясь с ноги на ногу, он окинул взглядом контору: письменный стол с печатной машинкой, иконка со Спасом над потолком, обитая потрескавшимся дерматином дверь, за которой находился рабочий кабинет атамана. На оконце были уютные домашние занавески, жирная муха билась головой об стекло, со стороны могло показаться, что это кто-то стучится костяшками пальцев. Дед чавкал, не сводя глаз со Степана, денщик ворочал поленьями, располагая их потеснее в печи. Степан увидел у ног рыжеусого порванную книгу: массивная ледериновая обложка с оттиснутыми золотом словами: «В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Том 5», порванный, ощетинившийся нитями корешок, вырванные с мясом страницы. Понятно, какую бумагу предполагалось использовать для растопки.

– Ты Пантелея Смирного знал? – спросил денщик.

– Еще бы, – ответил Степан, невольно вспоминая их последнюю встречу: густой туман, ощущение вины и страха, стоящие вокруг него вооруженные люди. Староста, Вовик, Кирзач, Йоська, Пантелей… Осталось ли от них хоть что-нибудь, кроме воспоминаний?

– Ты присаживайся, присаживайся! – Денщик встал, закрыл дверцу топки, переместился на свое место за письменным столом. – Пантелей доводился мне двоюродным дядей, с малых лет я ходил с ним на рыбалку на ваш ставок. Вот таких карпиков ловили! – Он показал руками размер. – А Лариску Рыжеватую знаешь?

Степан кивнул.

– Я всех наших знал. – Он уселся на дальний от странного деда край скамьи. Но и там ощущался кисловатый запах пережеванного хлеба.

– Гулял с ней в старших классах… – договорил денщик и прикрыл глаза, на губах его появилась мечтательная полуулыбка. Видимо, вспоминал годы, когда у них еще не отняли светлое будущее.

– Сво-о-лочь! – протянул вдруг дед с глухой злобой, глядя в упор на Степана. – Сво-о-лочь! – Он нацелил на парня из Каменки корявый указательный палец.

Степан посмотрел в белые от гнева глаза старца, затем повернулся к денщику:

– Чего это он?

Денщик махнул рукой:

– А! Это святой наш – Алексейка. Он говорит всего два слова: «сволочь» и «караул», поэтому ты сильно не пугайся, лично против тебя он ничего не имеет.

– Караул… – обреченно процедил дед и передернул плечами, словно было ему холодно.

– Ясно, – кивнул Степан, непроизвольно отодвигаясь от старика еще дальше.

– Он причащает своим хлебом, – сказал рыжеусый. – Можешь попробовать: от болезней избавит и дух укрепит. Тебе не помешает и то и другое.

Алексейка запустил руку в тарелку и слепил из кашицы скользкий комок. Предложил его Степану, придерживая между большим и указательным пальцами. Степан был бы рад отсесть еще дальше, но скамейка закончилась, одна ягодица и так повисла в воздухе.

– Сво-о-лочь, – умоляюще, с тоской в широко распахнутых глазах протянул старец, – сво-о-лочь!

– Ну, возьми, – подсказал денщик. – Не обижай юродивого! Славный он старик, царствие небесное для него. Скушай, и тогда ни костянка тебе не страшна, ни другая хворь.

– Нет, спасибо, – отшатнулся Степка и тут же взялся проверять, насколько плотно сидит на его лице респиратор.

– Странный ты хлопец, – удивился рыжеусый. – Тебе предлагают исцеление от смертельного недуга. Все, что от тебя требуется, – немножко хлебушка покушать, а ты упрямишься, как последний остолоп. Марксизм-ленинизм засел в тебе занозой? Про веру родную забыл? Это, брат, ты зря. Видишь, – он кивнул на лежащую возле печки изодранную книгу, – печь мы топим ленинизмом. Другого проку от него здесь нет.

Степан фыркнул. Сам-то он был человеком неверующим, но от матери и бабушки, которые посещали по праздникам церковь, кое-что слышал о тамошнем порядке.

– Куда ж мне причащаться, – пробурчал он в респиратор, – если я еще не исповедовался?

Денщик бросил на него настороженный взгляд. Такого ответа он не ожидал.

– Ну, что верно – то верно, – признал рыжеусый. – Но ради хлебушка, который предлагает настоящий святой, не страшно чуть-чуть отступить от порядка.

– Сволочь, – сокрушенно проскрипел Алексейка. Он вернул скользкий комок в тарелку, размешал пальцами кашицу и снова взялся за лепешку.

Громко, как выстрел, хлопнула дверь. В приемную вошел хозяйским шагом атаман. Был он хмельным и взбудораженным.

– Сво-о-лочь! – Святой старец привстал и потянулся к нему облепленными крошками руками.

Атаман резко надавил святому на плечо, тот охнул и сел обратно на скамью, вцепился обеими руками в тарелку с пережеванным хлебом, точно утопающий – в спасательный круг, и принялся активно работать челюстями.

– Ну, что там, батька? – живо поинтересовался денщик.

– Девка! – объявил атаман. – Два восемьсот. Здоровенькая.

– Так у тебя уже есть дочка! – заулыбался в рыжие усы денщик. – Бракодел, однако!

– Молчать! – весело гаркнул атаман. – Теперь две будет! Сколько бог даст, столько и будет! – Он повернулся к Степану: – Идем, друг. Дошли руки, наконец, и до тебя.

Атаман открыл ключом дверь в кабинет, вошел, не глядя, следует ли Степан за ним. Степка, само собой, препираться не стал.

Кабинет был маленьким. Письменный стол, застеленный зеленым сукном, керосиновая лампа, тройка стульев с высокими спинками, полка с гроссбухами и служащая непонятно для чего низенькая тумба. Вот и все убранство. Огромная икона Николая Чудотворца в оправе, отделанной потемневшим серебром, висела за спиной хозяина кабинета. В окно виднелся хозяйственный двор, через который как раз вели каменских лошадей. Электрические розетки на стенах за ненадобностью были забелены.

Атаман прошел на свое место, небрежно открыл нижний ящик стола, достал графин, наполненный красным вином, и пару пыльных рюмок.

– Это – кагор из старых запасов, настоящий – церковный, богоугодный, – сказал он, аккуратно разливая. – Для особых случаев. А вообще я почти не пью.

– Я тоже, – ответил, без энтузиазма глядя на предложенную рюмку, Степка.

– Сегодня как раз особый случай. – Атаман сел. – Бери рюмку, снимай «намордник», садись в том углу, от меня подальше. Говорят, что костянка в первые несколько дней почти не опасна. Споры с дыханием еще не выделяются, а если какая-то гадость прицепилась к одежде, так вне носителя она уже должна была помереть. Подводя итог, времени у нас мало, но поговорить успеем.

– А может, я не заразился, – пробурчал Степан, присаживаясь на дальний стул.

– Давай не будем разводить тут «может» или «не может», – поморщился атаман. – Мои люди и так рискнули общиной, доставив тебя сюда. Но они выполняли мое распоряжение. Я рассчитываю, что все наши старания окажутся не напрасными. Ну, – он поднял рюмку, – как говорил Николай Васильевич Гоголь, если русских останется только один хутор, то и тогда Россия возродится! – А потом одним махом, будто водку, выпил свое вино.

Степан понюхал кагор. Пахло приятно, конфетами. Не то что жуткое пойло, которое пришлось хлебать у Мырчихи. Но он остерегался пить спиртное. Ему казалось, что сейчас даже одна капля алкоголя способна отправить его в продолжительную отключку.

– Странная штука – жизнь, – проговорил атаман, откинувшись на спинку стула. – У меня сегодня родилась дочь, ты вчера потерял своих родных. Ты способен понять мою радость, но не разделишь ее. То же самое я могу сказать и насчет себя. Мне жаль, что твоей общины больше нет. Но я рад, что вы не объединились с нами, когда была такая возможность. Иначе пришлые уничтожили бы и нас.

– Мы бы никогда не объединились с вами, – сказал Степан, перед внутренним взором которого всплывали то отрубленные головы бандитов, нанизанные на арматуру, то безумные глаза святого Алексейки, то забрызганная кровью папаха и лошадиная ухмылка Кольки Лучко.

– Я знал твоего отца, – сказал неожиданно мягким голосом атаман. – Между прочим, в детстве мы были друзьями. Твой батя был плоть от плоти этой земли, в его жилах тек полноводный Дон. Тот же самый дух я ощущаю в тебе. Я бы хотел, чтоб ты присоединился к общине и стал нашим побратимом. Если бы не костянка…

– Со мной все в порядке, – сказал Степан, продолжая греть нетронутое вино в ладонях. На самом деле чувствовал он себя неважнецки, да только не от костянки было паскудно. Его как будто окружали замаскированные пришлые: на вид эти люди казались своими. Общие знакомые, общие воспоминания, общая земля… Но если копнуть глубже, оказывалось, что они чужаки. Пришлые, прибывшие из прошлого, подобно отголоскам эха, которые являются лишь ослабленным, а главное – искаженным отражением. Мечтаешь возродить Россию, атаман? А что ты о ней знаешь, живя за двойным забором на отшибе в чистом поле? Между прочим, Ленин, сочинениями которого вы заправляете печку, говаривал, мол, колчаки и деникины несут на своих штыках власть, которая хуже царской. Это утверждение справедливо и в отношении Старого Режима: бледного и неточного эха былой империи.

А может, это он – замаскированный пришлый. Сохранивший верность несуществующей стране. Мысленно обращающийся к давно сгинувшему отцу. Такой же чокнутый, как дед Бурячок или святой Алексейка. Да, «шифрейник» и «сво-о-лочь». И вот тогда на душе становилось совсем тяжко.

– Что сказал тебе умирающий офицер? – спросил атаман.

– А? – Степан прервал нагоняющие дремоту размышления.

– Думаешь, я не в курсе? – усмехнулся атаман. – О покойнике, покрытом спорами, пластуны доложили еще вчера. А дальше что? Дальше был налет на твою общину. Единственный выживший первым делом заявил, что он, возможно, заразился костянкой. Какой можно сделать вывод?

Степан пожал плечами. Он поставил рюмку с теплым, почти горячим вином на тумбочку.

– Уцелевший каменский парнишка разговаривал с умирающим офицером. И тот сообщил ему нечто, из-за чего всполошились пришлые. Нечто, надо полагать, важное. Как же нам повезло, – он снова усмехнулся, – что ты сейчас здесь – в целости и относительной сохранности. Теперь ты можешь рассказать все мне… – Атаман замолчал, доброжелательно глядя на Степана.

– Рассказать – что? – спросил тот, когда пауза затянулась.

– Что сказал тебе умирающий? – Атаман наклонился вперед. – Ты ведь не станешь отрицать, что именно из-за тебя начался этот сыр-бор.

Степан шумно выдохнул.

– Не стану, – сказал он, а затем, чуть подумав, соврал: – Но красноармеец ничего мне не сказал. Он умирал…

– Ложь! – Атаман, не прекращая улыбаться, хлопнул ладонью по столу. – Ты сам поведал мужикам из своей общины о каких-то цифрах. Не валяй дурочку, земляк! Что за цифры?

– Откуда?.. – простонал Степка. Впрочем, понятно – откуда. Не только у пришлых имелись соглядатаи в Каменской общине.

– Что за цифры, Степа? – Атаман снова наполнил свою рюмку, снова выпил. – Я, как видишь, отношусь к тебе по-дружески, доверительно. Тут могут быть, так сказать, небольшие идеологические разногласия… и я не виню тебя – со школьной скамьи тебе промывали мозги. Но сейчас у нас общий враг – это пришлые. Если у тебя есть что-то, что поможет взять их за задницу, то ты должен об этом рассказать.

Степан сидел, ссутулившись и обхватив себя руками. Кто в детстве не фантазировал, будто попал в плен к «белякам» или к фашистам и будто нужно сберечь военную тайну, невзирая на пытки? Знать бы, какой смысл скрывают роковые числа… Стоит ли этот секрет всего, что довелось и еще доведется пережить? Степан не знал. Более того, он не был уверен, что сможет сейчас назвать код. Цифры вертелись в голове, перепрыгивали с места на место, забывались и вспоминались вновь, внутренний взор Степки был застлан туманом.

– Я не знаю, что означают эти числа, атаман, – проговорил Степка, глядя мимо своего собеседника в окно.

– Это не беда, – тут же отозвался Ермаков. – Мы покумекаем вместе, авось что-нибудь придумаем.

– И Красной армии давно уже нет…

– Если выжили мы, значит, и дальше – не безлюдная пустыня. Числа, земляк!

– Я не могу назвать их, – сказал тогда обреченным голосом Степан.

Атаман поджал губы. Посмотрел на юношу оценивающим взглядом.

– А кому можешь назвать? – спросил он с нажимом. – «Светлому пути»? Председателю Трофимову? Ты бы скорее доверился этим людям, да?

Степан опустил взгляд. Атаман был прав. Бывшему председателю колхоза он бы, пожалуй, все рассказал. Он ведь давно собирался уйти в «Светлый путь». И не потому, что знал Трофимова и доверял ему – он его совсем не знал, – а поскольку считал, что так будет правильно. Председатель Трофимов в его понимании оставался законным представителем власти, а атаман… был врагом всего советского народа. И, что хуже, атаман – опытный производственник, организатор и боец – свернул с пути в самый тяжелый для страны момент, когда его способности пригодились бы СССР как никогда. Но он не пожелал противостоять пришлым и, как последний предатель, вел раскольническую деятельность, воскрешая из мертвых призраков прошлого.

– Ты должен понимать, что мы не отпустим тебя с такой информацией, – опечаленно проговорил атаман. – Одумайся, Степа. Кто его знает, как эти числа способны повлиять на расстановку сил… Мы не можем допустить усиления тех, кто считает себя наследниками СССР. Мои люди имеют право на жизнь! – произнес он убежденно, а затем, поколебавшись, но все же отбросив сомнения, выдвинул верхний ящик стола, достал потертую деревянную шкатулку и открыл ее. Внутри лежали награды. Атаман показал их Степану: медали «За боевые заслуги», «За отвагу», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Славы второй степени.

– Почти триста казаков в ту войну получили звезды Героев Советского Союза, – проговорил он, – а что Страна Советов и Партия пожаловали им в благодарность? Преследования, ссылки, лесоповалы, вечную мерзлоту и голод? Наша станица – как первый зеленый росток на пепелище, первый шаг к возрождению казацкого края, и я готов защищать его любыми средствами.

– Вряд ли эти триста героев затеяли бы раскол в трудное для страны время, – ответил Степан. Ему всем сердцем хотелось избежать этого разговора, не было ни моральных, ни физических сил на споры. К тому же медали времен Великой Отечественной говорили, что атаман – свой, и, соответственно, ему можно было доверить секрет. Но в то же время ему нельзя было доверять, потому что атаман – чужой, враг советской власти. Противоречие разрывало Степана изнутри, причиненная им мука отражалась на бледном, покрытом испариной лице. – Да и есть ли смысл что-то мудрить на пепелище, когда пришлые загнали нас обратно в каменный век? – договорил он через силу.

– Молод ты еще, чтобы такими словами разбрасываться. – Атаман спрятал награды в стол, движения его стали резкими, нервными. – Но если тебе доведется встретиться с председателем Трофимовым, спроси его, любезного, чем он занимался, когда все наши мужики били фрицев?

Степан внезапно понял, что ему стало тяжело смотреть в сторону атамана. Над головой Ермакова возник нимб, сияющий ослепительно-белым светом, от которого резало в глазах. Сначала Степка подумал, будто это – галлюцинация, но уже в следующий миг до него дошло, что свет льется из окна. Что-то полыхало снаружи, оживляя тягостные воспоминания о минувшей ночи.

Пожар? Снова пришлые?

Мысли одна другой тревожнее подстегнули его, словно кнутом, наполнив адреналином кровь.

– Атаман! – Степан вскочил, указал на окно, но Ермаков уже и сам был на ногах, одного взгляда атаману хватило, чтобы понять, что дело неладно.

Хозяйственный двор затопило светом, ничего нельзя было разглядеть сквозь жемчужное сияние, зато слышалось, как встревоженно ржут лошади и как нарастает озадаченный людской гомон.

– Егорка! – закричал атаман во всю глотку, при этом на лице его появилась болезненная гримаса.

Распахнулась дверь, в проеме сверкнули огненно-рыжие усы денщика.

– Батька?

– Что – батька? – прорычал атаман. – Тревогу объявляй! Радиационную!

– Какую-какую? – не понял Егорка.

– Ах, сволочи! Ох, сволочи! – застонал за спиной денщика святой Алексейка.

– Глаза разуй! – прикрикнул атаман, затем снова повернулся к окну. Свечение уже пошло на спад, красно-черная туча взбугрилась над горизонтом. Явление немного походило на хмурый закат, если бы таковой мог случиться вскоре после полудня.

– Ростов… – озадаченно пробормотал Ермаков. – Они ударили по Ростову…

– Кто – они? – всполошился Степан. Он ничего не понимал. Вспомнились слова деда Бурячка, что у пришлых в Ростове теперь центр переделки людей. И туда, по его предположению, могли забрать родичей из Каменской общины. Соответственно, Ростов разбомбили не пришлые: зачем им было громить собственную базу? Да и не пользовались прилетенцы ядерным оружием, им вроде энергетических пушек хватало.

– Кто-кто… Конь в пальто! – Атаман подтолкнул Степана к выходу. – Друзья твои, очевидно, ударили. Сначала на луну ракету запустили, идиоты, раздразнили пришлых, а теперь собственные земли утюжат, – быстро и с обидой в голосе проговорил Ермаков, а затем снова заорал: – Гражданских – в убежище! Скотину – в убежище! И пошевеливайтесь – пока нас не накрыло зараженным облаком.

Снаружи уже кто-то колотил железным прутом по подвешенному рельсу. Станицу охватила суета, хозяйственный двор наполнился испуганными людьми. Казаки, сами еще не до конца опомнившись, занялись организацией эвакуации. А потом все звуки заглушил раскатистый грохот. Это был гром среди ясного неба, услышав который хотелось волей-неволей броситься на землю и закрыть голову руками. С потолков посыпалась труха, бабы испуганно запричитали, псы завыли, скотина заметалась по двору.

– А что за бомба-то? – Денщик с опаской выглянул в окно приемной, но обзор был заслонен боком худой коровы. – До нас достанет?

– А то! – Атаман открыл окно. – Лучко! – позвал он, навалившись на подоконник. – Лучко!

Степан же стоял, словно контуженный. Про респиратор в суматохе он забыл, маска болталась под подбородком. Когда дед Бурячок впервые сказал, что за пределами их полудикой степи мог сохраниться СССР – пусть не в том виде, к которому они привыкли за годы советской власти, – эта мысль ввергла Степана в трепет. Слишком уж было обнадеживающим предположение, чтоб в него поверить. Теперь же он своими глазами увидел доказательство того, что за краем вольных общин по-прежнему существует некая могущественная сила. Сила, способная дать пришлым прикурить. Впрочем, и это тоже было догадкой, поскольку никто не мог сейчас сказать, что на самом деле произошло у горизонта.

– Бери этого гаврика за жабры, – атаман указал прибывшему Кольке Лучко на Степана, – и тащи вместе со всеми в убежище! Глаз от него не отводи, а если что случится – отвечаешь головой. Не договорили мы с ним.

Лучко вытянулся по струнке.

– Так точно! – Он вдруг запнулся, бросил взгляд на Степана. – Виноват, батька! Никак нельзя его со всеми! Кто его знает, сколько придется сидеть в убежище, а он с каждой минутой – все заразнее.

Атаман с досадой дернул себя за бороду:

– Точно! А у меня, братцы, совсем из головы вылетело… – Он повернулся к Степке, увидел, что тот до сих пор не надел респиратор, и заорал: – Почему не в «наморднике»? Ты что, сучий потрох? Мы к тебе – по-хорошему, а ты – как последняя…

– …сво-о-лочь! – подсказал святой Алексейка.

Степан зажал трофейный противогаз под мышкой, схватил двумя руками респиратор. В этот момент дыхание перехватило, в глотке засаднило, будто он полной грудью вдохнул пыльного воздуха. Степан содрогнулся, а затем разразился кашлем, и все тогда отшатнулись от него, закрыв лица руками. Рот наполнила густая мокрота, Степан кинулся к открытому окну и, перевесившись через подоконник, сплюнул. Уставился, цепенея, на желтый комок, отчетливо просматривающийся внутри прозрачной слизи.

Приехали…

С северо-востока подул ветер, был он необычно теплым. Одинокое облако все еще висело вдали темной шапкой, во все стороны от него расползалась серая мгла из пара, дыма и пыли. Вороны беспокойно кружили над станицей, добавляя своим карканьем тревожных нот в мрачную мелодию ожидания беды.

В первый день пути Степан вернулся на место роковой встречи с умирающим всадником. Было опасно возвращаться на территорию каменской общины, но не более чем оставаться в окрестностях окруженного уродами Трудового. В тех краях Степка знал степь как свои пять пальцев и даже лучше. Примет было полно – подбитая «тридцатьчетверка» с задранным стволом, фрагмент фюзеляжа «блюдца», россыпи розовых друз на земле, воронки и рытвины, груды проржавевшего железа.

Трупа на положенном месте не оказалось. Степан нервно рассмеялся: чего-то такого он в глубине души и ожидал, хотя это и было невозможно. Волки подчистили? Наверняка бы остались следы их пиршества. Но на подстилке из примятого ковыля – ничего, кроме затвердевшей желтоватой пленки, образованной осевшими спорами.

Воображение упорно рисовало пугающую картину: живой скелет поднимается, поплотнее запахивает на себе пыльник, натягивает на череп капюшон, потом жадно принюхивается. Он ищет юнца, которому доверил свой секрет. В его мертвых гноящихся глазах отражается лунный свет. Костяной остов уверен, что мальчишке не скрыться и что вскоре их пути пересекутся вновь.

Степка быстро огляделся: в какой-то момент он был уверен, что скелет поджидает его в засаде за обломками «блюдца» или за танком и что сейчас мертвец выпрыгнет из-за укрытия, как чертик из табакерки, и кинется на него, скаля безгубый рот в торжествующей усмешке.

Справившись с нахлынувшим ужасом, Степан попытался найти рациональное объяснение этому исчезновению. Возможно, мертвеца забрали пришлые: точно так же, как и жителей каменской общины. Ведь после налета он не нашел не только живых, но и тел погибших… Скорее всего так и случилось. Зачем и почему – человеческим умом пришлых не понять, за исключением того, что все их старания направлены во зло людям.

Степан еще раз обошел место встречи, тщательно обходя замаранный спорами ковыль, а потом повернулся на восток: где-то там, за горизонтом, утопающем в утреннем свете, находилось село Степное. Шанс найти след отца был мизерным, но не сидеть же сложа руки.

Воняло соляркой, кирзовыми сапогами и шмаленной свиньей. Гладкую поверхность, на которой лежал Степан, кидало из стороны в сторону, поэтому он решил, что каким-то боком снова очутился на «блюдце». И что продолжается безумный полет над степью с парой преследователей на хвосте. Гудел двигатель, и иногда слышались приглушенные голоса.

Степан разлепил веки. Он увидел низкий покачивающийся потолок и громоздкие большеголовые силуэты. Его окружала серая тьма, и в этой тьме было тесно и душно.

– Очухался… – констатировал кто-то без особой радости, дыхнув в лицо чесноком.

– Где я? – сам собой задался вопрос.

Сначала ему ответили неприличной рифмой, а потом все же дали более развернутый ответ:

– Отступаем на наши позиции. Тебя «поляки» заберут, наверное.

Степан пропустил последнюю фразу мимо ушей, поскольку счел ее бессмыслицей, отголоском бреда.

Один из большеголовых силуэтов наклонился ниже, и Степан увидел пожилого усатого солдата в каске с красной звездой. Солдат держал «калаш» за цевье, уперев приклад в сиденье скамьи. По его чуть небрежной, но уверенной манере было видно, что он не первый год не выпускает оружия из рук.

– Где Люда? Где наши? – спросил, силясь приподняться, Степан. Он понял, что шмаленной свиньей воняет от него.

– Я здесь, Степа, – послышался тихий голос биологички. Степан, как ни старался, разглядеть ее не мог. Обзоры заслоняли силуэты солдат.

– Как остальные?

Ему на плечо опустилась тяжелая морщинистая ладонь. Слишком слабый, чтобы сопротивляться, Степан снова откинулся на спину.

– Потом поворкуете, – сказали ему. – Лежи, пока лежится.

– С «поляками» он будет ворковать, – добавил кто-то малопонятно, но с оттенком угрозы.

Степан решительно не понимал, кто такие «поляки» и почему он должен их опасаться. К народу братской Польши он всегда питал уважение.

– «Блюдце» потеряно… – проговорил кто-то сокрушенным голосом. – Экипаж потерян…

– Цыть! – бросили с другой стороны. – Нечего тут нюни разводить!

Повисло молчание. Степан смотрел в качающийся потолок и шумно сглатывал, его мутило.

– Спасибо, что вытащил, – сказала Людмила. – Спасибо, что вернулся за мной.

Казалось, что говорит она из последних сил, таким изнуренным и бесцветным был ее голос.

Степан повернулся к пожилому солдату.

– Дядь, а что это вообще? – Он вяло взмахнул рукой, обводя кабину.

– В «жестянке» мы, – ответил солдат. – Скоро будем дома.

В голове тут же всплыло заученное и закрепленное кровью правило, которое гласило, что, если хочешь выжить, нужно держаться от машин подальше. Судя по всему, они ехали в десантном отделении БТРа, тогда как всем было известно, что для «блюдца» нет более удобной цели, чем танк или БТР.

– Как же пришлые? – удивился он. – Как же «блюдца»?

Послышались смешки.

– Пусть попробуют сунуться, – сказал кто-то. – Им же дороже обойдется.

– Здесь наше ПВО работает, все небо прикрыто, – добавили с другой стороны.

– Как прилетят на «блюдцах» – так пешком и ушлепают, – а в этом голосе слышалась бравада.

– Тогда ладно, – отозвался Степан, хотя от него никто не ждал ответа.

Он закрыл глаза и попытался чуть-чуть прийти в себя. Темнота под смеженными веками была беспокойной, раскачивающейся. В ушах шумело, руки и ноги слушались, но были ватными. И еще эта дурацкая тошнота…

Внезапно ход БТРа стал ровнее, и солдаты одновременно выдохнули. Десантный отсек огласило воодушевленное «о-о-о!». Значит, пока все шло путем. От этой уверенности Степке полегчало, он снова открыл глаза и увидел, что в крыше над его головой уже распахнут люк.

Солдаты выбирались четко и слаженно. Шуршали бушлаты, бряцало железо, слышались колкие подначки и сальные шуточки. Реплики были сдержанными, и это словесное пикирование было скорее ритуалом, чем желанием кого-то насмешить и уж тем более – задеть. Бойцы вернулись с операции целыми и невредимыми – в тот момент это было самым главным.

Вот возле люка оказалась Людмила, ее лицо было темно от копоти, растрепанные волосы приклеились к щекам. Степан улыбнулся, чтоб немного ее приободрить, однако попытка провалилась. Людмила, не сказав ни слова, позволила солдатам помочь ей выбраться из отсека. Далее дошла очередь и до Степана. К нему протянулись сразу несколько рук.

– Я сам, ребята, – сказал он, – я же не девчонка.

Но, оказавшись в вертикальном положении, он обругал себя за самоуверенность. Голова кружилась, как пропеллер, снова вернулась тошнота. Но мужики, к счастью, далеко не ушли. Его подхватили за руки, вытащили на броню, а потом спустили на землю. Весь процесс для Степана прошел как в тумане. Невольно вспомнилось, как он в раннем-раннем детстве лазил на крышу с дедом: заберется старику на спину, обнимет его за шею, зажмурится, пока тот поднимется по перекладинам деревянной лестницы, и обратно – тем же макаром.

Оказавшись на земле, он сразу сел и привалился спиной к грязному колесу БТРа.

Скудные предрассветные лучи освещали изрытую траками и колесами тяжелой техники площадку. Пласты жирного чернозема бугрились, словно извилины. Солдаты привычно перепрыгивали из колеи в колею, с кочки на кочку. Склон опускался к реке, противоположного берега которой было не разглядеть за туманом, стелящимся над медленной, похожей на ртуть водой. Дон? А может – Волга?

Прямо напротив Степки стоял еще один бронированный транспортер – почти такой же, но без крыши. Группа солдат с осторожностью подняла над его бортом раненого. Степан ожидал увидеть Кузнеца, но на руках у бойцов оказался Икар: из его груди торчал кусок железа. Степан вздохнул и прижал к пульсирующим вискам ладони. Санитары развернули носилки, уложили Икара и быстро, но осторожно понесли по рытвинам в сторону прикрытых камуфляжными сетями бревенчатых строений.

Послышался стук копыт, ржание и окрики всадников. Степан повернул голову и увидел спускающийся с кургана конный отряд. Каждый наездник был в пыльнике с опущенным капюшоном. Степан едва не сказал: «Чур меня!» Однако в следующую секунду он унял страх, ведь перед ним были не призраки из его кошмарных видений, а самые настоящие люди. Скорее всего – конная разведка, без которой – как без глаз среди степных просторов. И скорее всего именно эти люди первыми прибыли на место крушения «блюдца».

Солдаты снова сгрудились у борта БТРа без крыши, на этот раз они подняли на руки и переложили на носилки Кузнеца. Значит, и этот доехал…

– Лишь бы поправились, – сказал Степан подошедшей Людмиле.

– Ты вытащил меня, – проговорила она. – Ты прикрыл меня собой, когда «блюдце» взорвалось.

– Да, – измученно улыбнулся Степан. – Так, наверное, и было.

– Я не забуду. – Людмила сурово кивнула, будто речь шла о затаенной обиде, а не о благодарности.

– Хорошо, – в тон ей отозвался Степка.

Людмила развела руками в трогательной растерянности.

– Мои образцы… – произнесла она дрожащим голосом. – Мои записи… Мои друзья…

Все пропало. Все результаты ее работы, все, ради чего она рисковала жизнью в смертельно опасной экспедиции. И оба товарища – при смерти, неизвестно – выкарабкаются ли. «Блюдце» потеряно, экипаж погиб. Из плюсов – спасенный в степях деревенщина. Впрочем, деревенщина в долгу не остался – вытащил на горбу из горящего «блюдца». Но этого оказалось мало, чтобы затмить потери. Степка повесил нос, он чувствовал боль и растерянность Людмилы, как свои собственные.

– Старший лейтенант Назарова?

Людмила встрепенулась, к ним подошли пятеро бойцов, вооруженных ППШ и карабинами «СКС». Возглавлял группу великанского роста капитан.

– Так точно, – ответила биологичка и вопросительно вскинула голову. Но капитан уже смотрел мимо нее.

– Степан Стариков?

Степка завозился, одной рукой оттолкнулся от земли, второй схватился за колесо БТРа. Встал, посмотрел в холодные глаза капитана и ответил:

– Я!

– Идешь с нами. – Капитан отвернулся, давая понять, что разговор закончен и что он нисколько не сомневается, что его распоряжение будет выполнено. Степан не собирался своевольничать, но окрик Людмилы заставил его удивленно замереть:

– Что значит – «идешь с нами»?! Вы кто такие?

– Мы из СМЕРПШа, – ответил капитан небрежно.

– И что? – Людмила фыркнула. – Этого человека я отведу к своему непосредственному командиру, а тот уже решит – стоит ли связываться со СМЕРПШем или нет.

– Назарова, – протянул капитан с укором. – У меня есть приказ, и я его обсуждать не собираюсь.

Степан только успевал переводить взгляд с великана на биологичку. Солдаты, пришедшие с капитаном, в это время молча изучали Степку.

– Стариков! – обратился капитан. – Ты глухой, что ли?

Солдаты окружили Степку со всех сторон, стоило отойти на пару шагов от БТРа. Он обернулся и мельком взглянул на Людмилу. Биологичка прижимала к лицу ладони, кажется, она плакала.

Его препроводили к крайнему срубу. Изба – не изба. Просто коробка, наполовину утопленная в берег. Над плоской крышей – камуфляжная сетка, с трех сторон – валы свежей влажной земли. Позади – пара замаскированных броневиков более ранней модели, которую собирали на базе узлов и агрегатов грузовика «ЗИС-151». У реки лежали извлеченные из воды части понтонного моста. Деловито прохаживались солдаты, пахло дровяным дымом, куревом и тиной.

Один из сопровождавших Степана бойцов сбежал по выстеленным досками ступеням, открыл двери. Капитан махнул в сторону входа рукой:

– Проходи давай.

В помещении было сыро, на земляном полу собрались лужи. Ярко горела керосиновая лампа, стоящая на щербатом столе. Никого внутри не оказалось. Степан пожал плечами и прошел к столу. Он среди своих, чего можно было опасаться?

По обе стороны стола имелись вколоченные в грязь скамейки. Степка собрался присесть на одну из них – голова по-прежнему кружилась, что будь здоров, – в этот момент за его спиной затворили двери. Он остался в одиночестве.

Ждать пришлось недолго. Степка положил руки на стол перед собой, пристроил на них голову, но задремать не успел. За дверями послышался громкий голос: «Какой Стариков? Ну, и где этот ваш Стариков? Покажите мне его!»

Степан встал, встречая спускающегося по ступеням человека. Двигался тот боком, с осторожностью, подволакивая ногу, скрипя кожаной портупеей. При этом он придерживал полы распахнутого бушлата, чтобы те не испачкались. Был этот человек высоким и широким в обхвате, от него, как от печки-буржуйки, исходили волны жара, а еще он совсем недавно побрызгался одеколоном.

Какое-то время незнакомец и Степан изучали друг друга. Первым делом Степка заметил здоровенные звезды на погонах. Их было по три на каждом плече. Полковник, значит.

Затем Степка поглядел на его лицо и невольно отшатнулся. Бугристый светло-розовый шрам тянулся от верхней губы полковника через то немногое, что осталось от носа, через пустую правую глазницу и заканчивался над бровью. Степан прикоснулся к чуть поджившей ране на своей челюсти. Было похоже, что и он, и полковник пострадали от одного и того же вещества: кислотной слюны пришлого-лазутчика.

Полковник протянул Степке руку скованным, несмелым движением. Степан сжал его ладонь, но тут же отпустил. Вместо кисти у полковника оказался протез, сделанный из пластика или жесткой резины. Искусственная рука была потертой, с въевшейся в царапины грязью.

– Здравствуй, сынок… – сказал полковник севшим голосом и часто-часто заморгал единственным глазом.

– Батя, – улыбнулся Степан и в следующий миг крепко обнял этого большого смущенного человека.

– Какой ты худой, Степа, – проговорил полковник Стариков, похлопывая сына по спине здоровой рукой.

– Папка-папка-папка! – повторял Степан с необыкновенной радостью и слегка – с укором. Снова он мысленно вернулся во времена цветущей сирени, праздничных демонстраций и веселого звона велосипедного звонка. – Я думал, ты погиб…

Степан опустил руки, отступил от отца и снова окинул его взглядом: с лысеющей макушки до свеженачищенных сапог.

– Нет. Пока нет, – слабо улыбнулся полковник, его губы дрожали. – Я до последнего не верил, что тот Стариков, о котором мне доложили, – это ты. А что с мамой?

– Не знаю, – вздохнул Степка. – Был налет на общину, все исчезли: ни тел, ни следов. Дед Бурячок сказал… Помнишь деда Бурячка? Он сказал, что наших могли забрать в Ростов, где вроде бы база по переделке людей.

Полковник Стариков несколько раз кивнул. Его желваки напряглись, взгляд затуманился.

– Но вы ведь уничтожили Ростов… – проговорил Степка неуверенно. – И теперь я даже не знаю… Может, мать забрали в другое место? – спросил он с надеждой. Батя как-никак полковник: высоко сидит, далеко глядит.

– Может, – снова кивнул старший Стариков. – Только Ростов не уничтожен. Сбросили небольшую ядерку в район скопления боевой техники пришлых, чуток наказали незваных гостей. Благодаря этому мы смогли продвинуться за Дон в Ростовскую область. Эта рана у тебя на лице… – Единственный глаз полковника прищурился. – Тебя тоже отметили? – Он коснулся своего изуродованного носа.

– Да, это был пришлый-лазутчик, замаскированный в человека. Я убил его. – Последнюю фразу Степка произнес с гордостью. Кто сможет оценить его победу лучше, чем отец-военный?

Полковник устало сел на край скамьи.

– Степка, Степка… – произнес он. – Как бы я хотел, чтобы ничего из этого не случилось. Как бы я хотел, чтоб моему единственному сыну не пришлось никого убивать.

– Ну… что поделать. – Степан смутился, взглянул на отцовский протез и спросил: – А с тобой-то что стряслось?

Полковник посмотрел на искусственную руку, точно в первый раз ее увидел.

– Это произошло в первом же бою. Но я был на ногах и не потерял оружия, – на сей раз в отцовском голосе тоже проскользнула бравада, и Степан мысленно улыбнулся. Как говорится, одного поля ягоды. – Мы отступали до самого Сталинграда. Пешком… – Старший Стариков замолчал, вспоминая те страшные дни. – «Блюдца» не атаковали тех, кто шел пешком и малыми группами. Пришлые думали, что мы больше не представляем опасности. Но они ошибались. Как только я поправился, то сразу вернулся в строй, потому что на счету был каждый человек. Это, – полковник коснулся левого бедра, – произошло позже и, можно сказать, по глупости – попал под «дружественный огонь» на передовой. А этим, – он указал на шрам от кислоты, – вообще недавно обзавелся.

Договорив, Стариков вдруг спохватился:

– Ты, вообще, как? Не очень хорошо выглядишь, может, вызвать пару «пилюлькиных»?

Врач действительно бы не помешал, но Степан отмахнулся:

– Потом! Потом «пилюлькины», отец. Контузило слегка, но ничего, – я живучий. Еще столько надо рассказать! Батя, я так рад тебя видеть!

– А как я рад! – Полковник положил здоровую руку Степке на плечо. – Я столько раз мечтал, что снова увижу тебя и маму… Понимаешь, с вами никак нельзя было связаться! – проговорил он так, словно просил прощения. – Я надеялся, что пришлые не тронут маленькие села, по крайней мере – пока не тронут. Оставалось только верить и ждать, что когда-нибудь мы освободим юг и я найду вас живыми и невредимыми… И вот тебя я нашел.

– Я сам нашелся, – поправил отца Степан. – Ты знаешь, что я встретил умирающего от костянки красноармейца? Наверное, это был один из ваших конных разведчиков, я видел похожих здесь.

– Да, мне доложили, – деловито ответил полковник. – Надо заметить, что твоя информация наделала немало шума.

– Надо же! – Степка сделал вид, будто удивлен. На самом деле он давно привык, что всякое упоминание о мертвом всаднике и о его роковых кодах приводит к очередному не очень приятному повороту событий. – Знать бы – из-за чего этот шум.

– Всему свое время, – загадочно понизил голос отец. – У меня будешь служить?

– Конечно! – без раздумий ответил Степан. – Где скажешь, там и буду служить. Я сюда рвался, чтобы пришлых бить. Кстати, – он посмотрел на дверь, – слышал, будто со мной какие-то «поляки» собирались поговорить.

– «Поляки»? – Старший Стариков рассмеялся. – Считай, что я здесь – главный «поляк».

Степка сделал непонимающее лицо, а отец пояснил:

– Так за глаза называют сотрудников СМЕРПШа. – И, видя, что сын так и не уловил суть, добавил: – Ну, СМЕРПШ, Степа. Пш-пш-пш – почти по-польски. Мы, само собой, на «поляков» не обижаемся…

– Батя, а что тогда такое СМЕРПШ?

Наступление!

Долгожданное, приводящее в волнение, щиплющее нервы, но в то же время – наполняющее силами и разжигающее пыл.

Густой от выхлопа сотен дизелей воздух дрожал. Боевая техника покидала исходный район, полки развертывались в батальонные колонны, каждая из которых выдвигалась на свой маршрут. Танки, БТРы, САУ, реактивные системы залпового огня – самых разных модификаций, все, что было на ходу: от машин, зарекомендовавших себя еще в Великую Отечественную, до самых новых, едва-едва прошедших испытания образцов, – все пришло в движение, распространяя по степи эманации силы и праведного гнева. Мобильные радиолокационные станции и самоходные зенитные установки, вооруженные энергопушками, которые были созданы на основе технологии пришлых, обеспечивали воздушный зонтик. Тягачи волокли на буксире гаубицы, зенитные орудия, реактивные пусковые установки, мобильные генераторы, полевые кухни. Тянулись вереницы грузовиков для транспортировки личного состава, но еще длиннее были пешие колонны грязных, веселых и злых солдат.

Степану, само собой, никто не докладывал, как будет развиваться наступление и какие стратегические задачи поставлены. По обрывкам разговоров он понял, что эту силу задействуют, чтобы заблокировать Ростов с юга, одновременно с донецкого направления на оккупированный пришлыми город должны выдвинуться войска Четвертого Украинского фронта. Вероятно, пришлые попытаются предотвратить осаду Ростова, следовало ожидать вражеских ударов со стороны Краснодара и Ставрополя. Пушки и пулеметы – против энергетических лучей, реактивные снаряды – против «умных» маневрирующих ракет с самонаведением. Прошедшие огонь и воду ветераны Великой Отечественной и их недавно повзрослевшие сыновья – против жестокого нечеловеческого разума. На стороне советской армии – численное преимущество, на стороне пришлых – высокие технологи и армия измененных, адаптированных для боя нелюдей – безропотного «пушечного мяса», с потерями которого можно не считаться.

Когда Степан снова повстречал Людмилу, то ему уже пришлось отдавать честь.

– Вольно, – отозвалась та, кокетливо поправляя китель. – Готов в наступление?

Ей приходилось перекрикивать гул двигателей, плацдарм уже пришел в движение.

– Да. – Степан опустил взгляд: он не мог рассказать о запланированной спецоперации в Калмыкии. Наверное, и Людмила много чего не могла рассказать о своей службе. Степану было очень неловко оттого, что приходится недоговаривать. Наверное – с непривычки. От этого он принимал излишне суровый вид, который можно было спутать с нежеланием беседовать.

– Я временно в батальоне радиационной, химической и биологической защиты, – сказала Людмила. – Надеюсь открыть под Ростовом какой-нибудь редкий вид костянки. – Она улыбнулась, не переставая изучать внимательным взглядом Степкину хмурую мину.

– Ты поосторожнее там, – проговорил Степан. – Если найдешь лекарство от этой заразы, то не забудь сказать: я соглашусь стать подопытной крысой.

– Степка! Скажешь тоже! – Людмила с готовностью хохотнула, было видно, что она почти оправилась после контузии и что охватившее всех возбуждение перед боем опьянило и ее.

– Лютик! Лютик! – зазвенели нетерпеливые голоса; ей махали из кузова готового отправиться грузовика. Мужики смотрели на Людмилу как на волки на ягненка. Степан увидел в руках офицера, вальяжно привалившегося спиной к кабине, гармонь. Что ж, поездка обещала быть с ветерком. Ну, может, если вдруг станет горячо, кто-нибудь из этих распустивших хвосты павлинов прикроет собой девушку или поможет ей выбраться из передряги. Степка мотнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Удачной тебе работы с «поляками», не забывай навещать раненых ребят! – быстро проговорила, отступая, Людмила. Ее большие, не по размеру, сапоги оскальзывались на жидкой грязи.

– Конечно, обязательно… – Степан поднял руку. – Спасибо тебе!

– И тебе! Увидимся под Ростовом!

– Увидимся… – выдохнул он, провожая взглядом ладную фигурку. Вот Людмила поставила ногу на облепленное жирным черноземом колесо, вот схватилась за борт, вот с десяток рук протянулось к ней, чтобы помочь забраться в кузов. Грузовик покатил, сильно кренясь с борта на борт на ухабах.

Степка сунул пальцы в карман бушлата. Вытащил скомканную хирургическую маску, которую отдала ему Людмила в их первую встречу. Расправив потемневшую марлю, он с минуту размышлял – надевать или нет. Ему казалось, что это решение может повлиять на положение дел в реальности. Если он наденет маску, то все вернется на круги своя, он опять окажется смертельно больным и представляющим угрозу окружающим неудачником. Тогда можно позабыть о месте в спецотряде, который вот-вот отправится в тыл врага. Если же не наденет, то минутная слабость пройдет, сердце вновь наполнится предвкушением схватки, и он без страха шагнет в пропасть смертельно опасного предприятия, а после, вернувшись с победой, он обязательно отыщет Людмилу в Ростове. В советском, освобожденном от пришлой дряни городе.

Степка снова скомкал маску и сунул ее в карман. Однако это решение, как ни странно, облегчения не принесло. Сейчас он испытывал те же терзания и сомнения, что и после встречи с умирающим всадником. Тогда тоже разум говорил одно, а ноги сами по себе несли его в общину. Жаль, что нельзя теперь сбежать в степь: это будет дезертирством.

Снова начался кашель. Он стоял, немощно согнувшись, а в метрах двадцати над ним, поднимая винтами ураганный ветер, проносились вертолеты – звено за звеном.

А после Степка уставился на собственные ладони: те оказались сухими и морщинистыми, будто ему было не восемнадцать, а восемьдесят лет. Или будто он голыми руками возился с известью.

К горлу подкатил болезненный ком, глаза защипало.

– Черт-черт-черт! – зашипел он, но голос его утонул в гуле двигателей и дребезге железа.

На какой-то миг он люто рассердился на Людмилу. Ведь это она дала ему надежду, она безответственно заставила поверить в то, что впереди у него – целая жизнь.

Нет всей жизни. Есть только несколько дней, в течение которых он будет высыхать, превращаясь в живой труп, и при этом – сеять вокруг себя заразу.

Дура. Вертихвостка смазливая. Все думали, будто она – специалист. Все думали, будто она знает свою тему от и до. Все доверились ей. А она – двоечница. Сделала лабораторную работу с ошибками!

А может, его костянка оказалась редкой формы… Вот же падла! Говорила же Людка, что этой заразы – не один вид. И еще Людмила поручилась, что у него нет костянки ни в одной из распространенных форм; насчет редких форм она ничего не говорила.

Паника поглотила его с головой. А потом схлынула, ушла, словно ток, в землю.

Степан огляделся: вокруг него было движение, вокруг были воодушевленные лица, вокруг – закаленная войной сталь и внушающее уважение советское оружие. А у него впереди – ответственное задание. Вот наваляют они с ребятами пришлым по первое число, и после этого – хоть потоп, хоть трава не расти. Более достойный финал и придумать трудно.

Он отправился к «блюдцу» – против хода колонн солдат и бронетехники. Капитан Слюсарь все еще был возле летуна, под его руководством на аппарель въехал крытый брезентом грузовик. Кузов оказался внутри «блюдца», а кабина – снаружи. Несколько хмурых личностей в полевой форме окружили капитана и принялись с ним толковать, то и дело посматривая по сторонам. Увидев Степку, один из незнакомцев поднял руку с растопыренной пятерней, мол, подожди в сторонке.

Капитан подписал какие-то бумаги. С другой стороны к «блюдцу» подошел полковник Стариков. Снова последовал обмен приветствиями: сначала салютование, потом – рукопожатия. Полковник заглянул в грузовую кабину, потом тоже подмахнул предложенные неизвестными документы, разложив бумаги на горячем капоте грузовика.

Полковник нашел взглядом сына. Махнул Степке, повторяя просьбу подождать. Делать было нечего, Степан ждал, переминаясь с ноги на ногу в перепаханной траками грязи. Если бы он был солдатом не первый год, то уже отыскал бы сухой закуток и прилег с самокруткой, ожидая распоряжений. Но он стал частью вооруженных сил только сегодня, и в ближайшее время ему предстояла важная миссия, поэтому разнообразные и временами противоречивые чувства захлестывали его с головой, поэтому ни о каком покое или отдыхе не могло быть и речи. Вообще, Степка как никогда остро ощущал, что приключение его вышло на финишную прямую и что развязка близка. Всякое с ним случалось, когда он жил в степи, чего только не пришлось натерпеться после гибели общины, но такое чувство до сих пор его не посещало.

На западе полыхнула бело-голубая зарница. Потом – еще одна. А потом замигало без остановок, словно электросварка. Сквозь гул моторов пробились отзвуки далеких взрывов: авангард наступающих войск встретился с неприятелем.

– Степа. – Оказалось, что отец стоит рядом. Полковник Стариков неожиданно обнял сына.

– Что случилось, батя? – Степан попытался улыбкой замаскировать собственное упадочное настроение.

– Да так. – Полковник отступил. – Я же, может быть, тебя на смерть посылаю. Как думаешь, кошки на душе не скребут?

– Батя, мы же договаривались: на рожон не лезу, во всем слушаюсь старших товарищей.

Полковник вздохнул, качнул головой.

– Все правильно. Молодец, – прогудел он. – Иди к Слюсарю, он расскажет детали. Я пойду к себе… – Отец выглядел донельзя удрученным. – Я бы очень хотел пойти вместо тебя…

– Ну уж нет! – фыркнул Степка. – Сорвать планы пришлых? Насолить им так, чтоб крепко запомнилось? Я не уступлю такое удовольствие даже тебе, батя.

– Ладно. Возвращайся. – Полковник прикоснулся пальцами протеза к козырьку. – Мы еще повоюем, верно?

– Так точно! – отозвался Степка.

Он не стал смотреть, как отец уходит, хромая и опустив голову. Казалось, что полковник постарел одним махом лет на двадцать.

Слюсарь встретил Степана оценивающим взглядом.

– Товарищ капитан! Рядовой Стариков в ваше распоряжение…

– Заткнись, – сказал ему капитан, – и идем сюда. – Он повернулся к опущенной аппарели «блюдца». Возле противоположного борта летуна, оказывается, в это время курили еще двое сотрудников СМЕРПШа – усатый Саша и Зураб. Оба были мрачноватыми молчунами, к тому же Степан помнил, как Саша грозил вороватому Стасу организовать «самострел». Очевидно, и тот и другой были опасными типчиками без просвета в душе, впрочем – не маменькиных же сыночков отправлять в тыл врага? Слюсарь подозвал жестом и этих двоих.

– Из тебя такой солдат – как из манной каши пуля, – проворчал капитан, обращаясь к Степану; плевать ему было, что остальные слышат это тоже. – Мало кому интересно, как ты геройствовал в родном колхозе, сейчас ты – дух и дрищ. Во время операции ты спрячешься вон в том самом темном и дальнем углу, – Слюсарь указал на какую-то точку в грузовой кабине «блюдца», – и будешь сидеть там до самого возвращения. Это понятно?

– Так точно, – ответил Степан с холодком.

Слюсарь снова перевел на него взгляд.

– Я бы предпочел видеть в команде подготовленного спеца, ветерана, которого я знаю в деле, а не салагу, который навязан приказом руководства.

Степан вытер капельку капитанской слюны, попавшую ему на скулу.

– Я все понимаю, товарищ капитан. Я не подведу, – проговорил он как можно убедительнее.

Саша и Зураб переглянулись.

– Вреда от парнишки не будет, Сергей Васильевич, – не по-уставному обратился к капитану Саша. – По-моему, отличная возможность набраться опыта.

– Заодно и посмотрим, каков он в деле, – добавил Зураб.

Капитан поиграл желваками.

– Вот и бросьте человека, который не умеет плавать, в штормовое море, и глядите, как он быстро набирается опыта, – проворчал он. – Ладно, хватит обсуждать приказы, неблагодарное это занятие. Поднимайтесь.

Грузовую кабину занимал громоздкий контейнер на тележке с застопоренными колесами. Очевидно, именно эта штуковина была выгружена из «Урала», что уехал минут десять назад – еще след не успел простыть.

Бойцы СМЕРПШа, казалось, поняли все с первого взгляда.

– Ну… – Саша потер усы, на контейнер он глядел с легким благоговением, словно это был не простой, хоть и очевидно тяжелый, металлический ящик цвета хаки, а гроб из Кремлевского мавзолея. – Посылку, вижу, приготовили.

– Похоже, наша очередь поработать почтальонами, – проговорил вполголоса Зураб, взгляд его потускнел, боец словно погрузился в меланхолические воспоминания.

Капитан Слюсарь снял фуражку, промокнул пот с оказавшейся под ней лысины огромным носовым платком.

– Вы все понимаете сами, – сказал он.

Саша и Зураб по очереди кивнули. Степка же, напротив, пока мало что понимал, он только переводил взгляд с новых товарищей по оружию на контейнер и обратно – на хмурые лица бойцов. Прислушиваясь к своим ощущениям, он думал, что его мало беспокоит содержимое контейнера. Многозначительные недомолвки и хмурые мины сотрудников СМЕРПШа также не усугубляли дурных предчувствий. Будет ли бояться погибнуть в сражении человек, обреченный на медленную и мучительную смерть от костянки? Конечно – нет. Степка в тот момент беспокоился лишь о том, чтобы успеть принять участие в операции до того, как его окончательно скрутит инопланетная хворь.

С момента уничтожения Каменской общины он шел по своему пути в одиночестве.

Люди появлялись и исчезали. Хорошо, если они вообще оставались в живых.

Дед Бурячок мертв, Седой Цыган тоже. Казак Лучко – неизвестно, может, ему и удалось выкарабкаться, все-таки – парень крепкий, бывалый. Атаман Ермаков, посчитавший, что сын красного офицера должен умереть, уцелел ли он? А его молодая жена? Его дочери?

Людмила отделалась легкой контузией, Кузнец и Икар, если выживут, будут комиссованы. Он не терял надежды встретиться с Людмилой: в освобожденном Ростове или в любом другом городе, из которого будут выбиты пришлые. Он обещал Лютику стать подопытной крысой, и он сдержит обещание. Он все ближе к Южному Фронту, скоро уже начнутся родные края. Болезнь все сильнее точит его тело, пальцы окостенели и потеряли чувствительность, на лице навсегда застыла пугающая гримаса. Но он по-прежнему жив и идет к своей цели.

Отец, капитан Слюсарь, Зураб Гириян, Саша Медведев. Удалось ли «блюдцу» уйти из зоны поражения до того, как боеголовка превратилась в многомерный «цветок» чистейшей энергии?

Отец… Полковник Стариков обязательно встретит «блюдце». Не увидев сына среди вернувшихся сотрудников СМЕРПШа, он повернется и молча уйдет. Отец снова одним махом постареет лет на десять, превратится вовсе в дряхлого старика. Убьет ли его эта потеря? Вряд ли, сейчас его дело – это война. Когда же в небе расцветут победные салюты и все соберутся шумными толпами, чтобы ликовать, искалеченный полковник останется один в пропахшем потом и табаком блиндаже; он нальет в походную кружку спирта, но выпить не успеет: отцовское сердце остановится, потому что биться дальше ему будет не для чего.

Конь постепенно выбивался из сил. Уход у пришлых был не самым лучшим, да и путешествие с востока на запад выдалось нелегким.

Они ехали по безлюдным степям, через усеянные обгоревшими обломками места великих сражений, через брошенные и населенные призраками села, станицы и хутора. Конь пил из ручьев и речушек, которые во множестве попадались на пути, щипал траву, ел овес, который Степан нашел в седельной сумке, а в одном из хуторов они разжились прелым сеном.

Степан все больше времени проводил в тревожной, насыщенной яркими сновидениями дреме. Однажды его разбудил грохот копыт: шайка разбойников уносилась на всех парах в степь. Очевидно, лиходеи дали деру, как только разглядели, с кем свела судьба на продуваемом всеми ветрами просторе.

Видение раскрывающегося бесконечное число раз «цветка» преследовало его, этот въевшийся в сетчатку образ гипнотизировал, вводил в транс.

Затем настал момент, когда Степан понял, что он уже не в седле. Под спиной была земля, автомат давил в лопатку, а в глаза светило солнце: точь-в-точь как после взрыва боеголовки.

Приложив усилие, Степан разлепил начавшие срастаться веки. Над ним склонился юноша: в руках охотничья двустволка, на заросшем мягкой мальчишеской щетиной лице – смесь ужаса и отвращения. Глаза – как два полтинника, такой, чего доброго, еще пальнет с перепугу. Вокруг была степь и безлюдье, из земли торчали обломки «блюдца», розовели друзы, отмечая те места, на которые было пролито топливо пришлых.

– Солдат, – обратился к юноше Степан, хотя какой из парнишки был солдат? Ни выучки, ни дисциплины, ни присяги. Но покуда на Земле хозяйничают пришлые, каждый человек волей-неволей – или уже солдат, или станет им в ближайшее время. Третьего не дано.

Едва Степан собрался продолжить, как у него снова начался приступ кашля. Да такой мерзкий, что все тело пробила дрожь. В горле засвистело, сквозь неплотно сжатые зубы вырвалась струя грязно-желтого дыма. Степан пытался сдержать кашель и договорить, но у него плохо получалось. Охряного дыма над ним становилось все больше.

– Ч-черт! – Юноша с двустволкой закрыл лицо рукавом черного прорезиненного плаща.

– Слушай! – поспешно выкрикнул Степан, он понял, что юноша вот-вот сбежит. – Четыре-семь-три-один! Четыре-четыре-четыре-пять! – выпалил он заветные цифры, продолжая содрогаться от кашля и выплевывать потоки спор. – Передай! Четыре-семь-три-один, солдат! Запомнил? Четыре-четыре-четыре-пять!

Но паренька уже и след простыл.

Степан смотрел остановившимся взглядом в пасмурное небо. Белый диск солнца то проявлялся из-за туч, наливаясь золотом, то бледнел, стремясь слиться по цвету с беспокойной хмарью. Многомерный «цветок» продолжал эволюционировать, в изгибах его причудливых форм Степан видел свое прошлое и будущее, он заново переживал чувства, которые довелось испытать, покинув разоренную общину: жажду мести, обреченность, желание выполнить долг. Он видел знакомые и неизвестные доселе места, он видел себя – растерянного, готового сдаться – и пытался докричаться сквозь толщу непрерывно раскрывающихся «лепестков», чтобы напомнить о важном задании, которое предстоит выполнить в самом ближайшем будущем. Иногда ему удавалось это сделать, а иногда – нет. «Лепестки» обволакивали и душили, проталкивая его к хищной сердцевине «цветка», в которой пряталась воронка, ведущая в переполненное энергией небытие.