Лондон, 1888 год. Восемнадцатилетняя Фиона Финнеган работает на чаеразвесочной фабрике Бертона. Ее отец — докер, мать заботится о младших братьях и сестре. Семье приходится трудно, но у Фионы есть мечта — когда-нибудь она обязательно будет богатой, откроет собственную сеть магазинов и чайных. Но она даже не предполагает, что за сбывшиеся мечты ей придется заплатить самую дорогую цену…
В России первое произведение цикла «Чайная роза» (The Tea Rose) был издано в двух книгах. Данный файл включает обе книги российского издания.
Дугласу, моему дорогому голубоглазому мальчику
В глубине корней каждого цветка хранится свет.
Лондон, август 1888 года
Уайтчеплская проститутка Полли Николс испытывала горячую благодарность к джину. Джин помогал ей. Заботился о ней. Избавлял от чувства голода и ломоты в костях. Лечил испорченные зубы и притуплял режущую боль, которую она испытывала при каждом мочеиспускании. Успокаивал. Снимал тревогу. И позволял чувствовать себя лучше всех на свете.
Пьяно покачиваясь в темном переулке, она поднесла к губам бутылку и сделала глоток. Алкоголь жег как огонь. Она закашлялась, разжала руку и выругалась, когда бутылка разбилась вдребезги.
Вдалеке дважды пробили часы церкви Христа, но раскатистое эхо быстро утонуло в сгущавшемся тумане. Полли сунула руку в карман пальто и нащупала несколько монет. Два часа назад она сидела в кухне ночлежки на Троул-стрит без гроша в кармане. Там ее засек служащий хозяина, потребовал свои четыре пенса, а когда она не смогла заплатить, стал гнать на улицу. Полли начала кричать, ругаться и велела сохранить за ней койку. Он получит свои деньги. За день она заработает и пропьет в три раза больше.
— И я их заработала, ублюдок, — пробормотала она. — Что я говорила? Получишь ты свои вшивые четыре пенса и пинок под зад в придачу.
Она нашла свои деньги и джин в штанах одинокого пьяницы, выписывавшего кренделя на Уайтчепл-роуд. Его пришлось слегка расшевелить. Сорок два года красоты женщине не прибавляют. Плюс отсутствие двух передних зубов, а вместо носа — свиной пятачок с расплющенной переносицей боксера. Но пышная упругая грудь сделала свое дело; один взгляд на нее заставил клиента решиться. Правда, для начала Полли потребовалось приложиться к его бутылке; она знала, что глоток джина притупит боль в горле и отобьет запах пива и лука, которым разило от пьяницы. Выпив, Полли расстегнула лифчик, а когда мужчина ухватился за ее грудь, сунула бутылку к себе в карман. Он двигался медленно и неловко, и Полли с облегчением перевела дух, когда клиент наконец отстранился и заковылял дальше.
«О боже, нет ничего лучше джина», — с улыбкой подумала женщина, радуясь своей удаче. Чувствовать в руках вес бутылки, прижиматься губами к стеклянному горлышку, ощущать, как по гортани течет обжигающая жидкость… Ничто не может с этим сравниться. К тому же бутылка была почти полной. Глоток на три пенни — не в счет. Но когда Полли поняла, что захочет еще, ее улыбка потускнела. Она пила весь день и знала, что будет, когда действие алкоголя закончится. Тошнота, дрожь, а самое худшее — видения. Жуткие рожи, которые скалились и ухмылялись ей из трещин в стенах ночлежки.
Полли облизала правую ладонь и пригладила волосы. Потом занялась лифчиком; пальцы неловко возились с грязными тесемками, завязывая узел. С трудом застегнув блузку, она выбралась из переулка и пошла по Бакс-роу, напевая себе под нос хриплым, пропитым голосом:
На углу Бакс-роу и Брэди-стрит Полли внезапно остановилась. В глазах зарябило. В ушах раздался странный низкий звон, похожий на жужжание насекомого.
— Вот что делает с людьми спиртное, — пробормотала она и вытянула руки вперед. Пальцы дрожали. Женщина застегнула верхнюю пуговицу пальто, опустила голову, прибавила шагу, мечтая о новом глотке джина, и чуть не столкнулась с человеком, стоявшим в нескольких футах от нее.
— Тьфу, чтоб тебе! — воскликнула она. — Откуда ты взялся?
Мужчина посмотрел на нее.
— Ну что, пошли? — спросил он.
— Нет, начальник, не пойду. Я не в том состоянии. Спокойной ночи.
Она хотела уйти, но мужчина схватил ее за запястье. Полли повернулась к нему, занесла свободную руку и только тут увидела шиллинг, зажатый между большим и указательным пальцем незнакомца.
— Ну, это совсем другое дело, правда? — сказала она. Этот шиллинг плюс четыре уже заработанных пенса позволят ей не только купить бутылку, но и оплатить три дня пребывания в ночлежке. Чувствовала себя Полли скверно, но соблазн был слишком велик.
Полли и ее клиент молча возвращались туда, откуда она только что пришла, оставляя позади полуразрушенные домики и высокие кирпичные склады. Походка у мужчины была решительная, и Полли с трудом поспевала за ним. Подняв взгляд, она заметила, что клиент хорошо одет. Может быть, даже при часах. Когда придет время, нужно будет порыться в его карманах… Клиент резко остановился в конце Бакс-роу, у дверей конюшни.
— Не здесь, — сморщив нос, возразила Полли. — В мастерской металлоремонта… чуть подальше…
— Нет, здесь, — ответил мужчина, протолкнув ее через два листа ржавого железа, скрепленных цепочкой и амбарным замком; эти листы заменяли конюшне дверь.
В сгустившейся темноте лицо незнакомца странно засияло; мертвенная бледность подчеркивала холодные черные глаза. Заглянув в них, Полли почувствовала приступ тошноты. «О боже, — молча взмолилась она, — только не здесь. И не сейчас. Это ведь целый шиллинг…» Она заставила себя дышать глубже, надеясь, что тошнота пройдет. При этом женщина ощутила сладковатый запах макассарского масла и чего-то еще… чего же? Чая. Чая, черт бы его побрал.
— Ну что, приступим? — Полли подняла юбки, с опаской глядя на клиента.
Глаза мужчины блестели, как пруды черного масла.
— Грязная сука, — сказал он.
— Лапочка, не надо про грязь. Я слегка тороплюсь. Тебе помочь? Полли потянулась к нему, но мужчина отбросил ее руку в сторону.
— Ты действительно думала, что сможешь спрятаться от меня?
— Эй, что ты собираешься… — Фраза осталась неоконченной. Мужчина без предупреждения схватил Полли за горло и прижал к двери. — Отстань! — отбиваясь, крикнула она. — Отпусти!
Его хватка усилилась.
— Ты бросила нас. — В глазах незнакомца засверкала ненависть. — Бросила на съедение крысам.
— Пожалуйста! — хрипло взмолилась Полли. — Пожалуйста, не трогайте меня. Клянусь, я не знаю никаких крыс… Я…
— Лжешь!
Полли не заметила, откуда взялся нож. Когда клинок вонзился в ее живот и повернулся, она и вскрикнуть не успела. Только непонимающим взглядом посмотрела на лезвие и широко открыла рот. Потом медленно и осторожно приложила к ране пальцы, тут же ставшие багровыми.
Она подняла глаза и издала душераздирающий визг, увидев лицо сумасшедшего. Он поднял нож и ударил женщину в горло. Колени Полли подогнулись, на нее со всех сторон опустилась темнота, окутала и потащила а плотный удушливый туман, который был глубже Темзы, чернее лондонской ночи и всасывал ее душу, как водоворот.
Запах ломких черных листьев индийского чая был опьяняющим. Он тянулся от шестиэтажной пристани Оливера на северном берегу Темзы до самой Старой лестницы — пролета каменных ступенек, соединявшего берег с извилистой, мощенной булыжником Хай-стрит района Уоппинг. Аромат чая перебивал все остальные — кислую вонь глины, соленый запах реки и смесь теплых ароматов корицы, перца и мускатного ореха со складов специй.
Фиона Финнеган закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
— «Ассам», — сказала она самой себе. — Для «Дарджилинга» слишком крепко, для «Дуэрса» — слишком богато.
Мистер Минтон, мастер фабрики Бертона, говорил, что на чай у нее нюх. Он любил проверять девушку, поднося ей под нос пригоршню листьев и заставляя называть сорт. Она всегда угадывала.
Нюх на чай… Возможно. А вот руки на чай — наверняка. Фиона открыла глаза и посмотрела на свои натруженные руки с костяшками и ногтями, потемневшими от чайной пыли. Эта пыль была повсюду. В ее волосах. В ушах. Под воротником. Она вытерла въевшуюся грязь подолом юбки и вздохнула. Ей впервые представилась возможность присесть. Рабочий день начался в шесть тридцать утра, когда девушка вышла из светлой материнской кухни на темные улицы Уайтчепла.
На чайную фабрику она пришла в шесть сорок пять. У дверей ее встретил мистер Минтон и отправил готовить полуфунтовые жестяные баночки для других упаковщиц. Баночек должно было хватить на ближайший час. Накануне составители смесей, работавшие на верхних этажах фабрики, смешали две тонны «Эрл Грея», которые нужно было упаковать к полудню. За пять часов пятидесяти пяти девушкам предстояло наполнить восемь тысяч баночек. На одну баночку приходилось около двух минут. Но мистер Минтон считал, что две минуты — это слишком много. Поэтому он стоял за спиной каждой девушки по очереди, засекал время, стыдил, ругал и торопил. Все ради того, чтобы сэкономить на каждой баночке с чаем несколько секунд.
По субботам работали только полдня, но эти полдня казались бесконечными. Мистер Минтон нещадно подгонял Фиону и других девушек. Фиона знала, что это не его вина; он только следовал указаниям самого Бертона. Она подозревала, что хозяин терпеть не может давать своим работницам половину выходного и заставляет их страдать за это.
По субботам перерывов не было; приходилось проводить пять долгих часов на ногах. Если везло, ноги немели; если нет, девушки ощущали сильную тупую боль, начинавшуюся в лодыжках и заканчивавшуюся в спине. Но хуже всего было однообразие работы: наклеить на банку этикетку, взвесить чай, наполнить банку, запечатать, положить в ящик, а потом все сначала. Монотонность для такой живой девушки была настоящим мучением. Иногда Фионе казалось, что она сойдет с ума, что это никогда не кончится и что все ее планы и жертвы ни к чему. Так было и сегодня.
Она вынула шпильки из тугого пучка на затылке, тряхнула головой и распустила волосы. Потом развязала шнурки, сбросила ботинки, сняла чулки и вытянула перед собой босые ноги, продолжавшие ныть от боли: прогулка к реке ничуть не помогла. В ушах послышался голос матери: «Детка, если бы у тебя в голове были мозги, ты бы пошла прямо домой и отдохнула вместо того, чтобы шляться вдоль реки».
«Не ходить к реке? — думала она, любуясь серебряной Темзой, сверкавшей на августовском солнце. — Разве можно сопротивляться такому искушению?» Волны нетерпеливо бились о подножие Старой лестницы и окатывали ее брызгами. Девушка следила за волнами и представляла себе, что они хотят коснуться кончиков ее ног, ухватить за лодыжки и унести с собой. Ах, если бы она могла себе это позволить…
Фиона смотрела на реку и чувствовала, что усталость, от которой ломило тело и темнело в глазах, отступает, сменяясь радостью. Река восстанавливала ее силы. Люди говорили, что Сити, коммерческий и правительственный центр к западу от Уоппинга, является сердцем Лондона. Если это правда, то река — его кровь. При виде красоты Темзы сердце самой Фионы начинало биться чаще.
Перед ней было все лучшее в мире. Суда, бороздившие реку, привозили сюда грузы со всех концов Британской империи. Во второй половине дня здесь кипела жизнь. Маленькие, быстрые ялики и лихтеры бороздили воду, перевозя туда и обратно команду судов, стоявших в середине реки. Неповоротливый пароход шел к причалу, разгоняя в стороны суда помельче. Потрепанный траулер, возвращавшийся с ловли трески в ледяном Северном море, плыл против течения к Биллингсгейту. Баржи шли взад и вперед, выгружая то тут, то там тонну мускатного ореха, мешки кофе, бочонки патоки, пачки табака и ящики с чаем.
И повсюду кишели купцы — бодрые и решительные люди, примчавшиеся из Сити в ту же секунду, как только прибыло их судно. Они стояли на причалах, разговаривая с капитанами, или ходили по палубам между бочонками, ящиками и штабелями. Купцы приезжали в каретах, разгуливали с тросточками и поминутно открывали золотые часы холеными белыми руками; Фионе не верилось, что у мужчин могут быть такие руки. Они носили цилиндры, длинные черные пальто с фалдами и прибывали в сопровождении толпы служащих, которые шли по пятам за хозяевами, доставали гроссбухи, совали нос во все подряд, хмурились и записывали. Эти люди были настоящими алхимиками. Брали товар и превращали его в золото. Фионе отчаянно хотелось стать одной из них.
Ей не было дела до того, что девушек к таким вещам не допускали. Особенно девушек с пристани, как часто напоминала ей мать. Девушек с пристани учили готовить, шить и вести домашнее хозяйство, чтобы они могли найти себе мужа, который заботился бы о них не хуже родного отца. Мать называла ее мечты бреднями, советовала умерить прыть и поменьше торчать у реки. Но отец считал по-другому.
— Фи, у людей должна быть мечта, — говорил он. — Когда человек перестает мечтать, толку от него становится как от покойника. Можно сразу идти к гробовщику.
Фиона, поддавшаяся чарам реки, не слышала шагов на Старой лестнице и не осознавала, что остановившийся на верхней площадке молодой человек с улыбкой следит за ней. Он не желал отвлекать девушку; просто хотел минутку полюбоваться ее прямой стройной фигуркой на фоне замшелых камней и глинистых берегов.
— Ку-ку, — наконец негромко сказал он.
Фиона обернулась, и неизменно решительное выражение ее лица на секунду смягчилось. Это выражение было таким явным, что соседки только цокали языками, вздыхали и говорили, что подобное лицо может быть только у человека с сильным характером. А сильный характер сулит женщине одни неприятности. Она никогда не найдет себе мужа. Парням такие не нравятся.
Но казалось, что этому парню нравилось в ней все. В том числе пышные черные кудри, падавшие на спину. И сапфировые глаза, из которых летели синие искры.
— Ты сегодня рано, Джо, — с улыбкой сказала Фиона.
— Ага, — садясь рядом, ответил он. — Мы с отцом сегодня закончили первую смену раньше обычного. Бедняга зеленщик простудился, а потому придираться не стал. У меня есть еще два часа. Вот, — добавил он, протягивая ей цветок. — Нашел по дороге.
— Роза! — воскликнула она. — Спасибо! — Розы были дороги, и Джо не часто мог позволить себе такой подарок. Фиона прижала цветок к щеке, а потом воткнула его в волосы. — Ну что, готов недельный отчет? Сколько теперь у нас?
— Двенадцать фунтов, один шиллинг и шесть пенсов.
— Добавь это, — сказала Фиона, протягивая ему монетку, — и у нас будет двенадцать фунтов и два шиллинга.
— Как ты сумела ее сберечь? Опять сэкономила на обеде?
— Нет.
— Серьезно, Фиона. Я рассержусь, если ты не…
— Я же сказала, что нет! — ощетинилась девушка и предпочла сменить тему. — Дело двигается слишком медленно. У нас еще и пятнадцати фунтов нет, а нужно двадцать пять. Неужели это когда-нибудь случится?
— Конечно случится. При таких темпах двадцать пять фунтов будут у нас через год. Этого хватит, чтобы снять помещение на три месяца и поставить прилавки.
— Через год… — повторила Фиона. — Целая вечность.
— Милая, год пройдет быстро, — сжав ее руку, ответил Джо. — Это самая трудная часть. Еще через шесть месяцев мы откроем наш первый магазин, немного поднакопим и откроем второй. В конце концов у нас будет целая сеть магазинов, и тогда мы станем просто купаться в деньгах.
— Мы разбогатеем! — радостно сказала девушка.
Джо засмеялся:
— Ну, не сию минуту, но когда-нибудь это непременно случится. Обещаю тебе, Фи.
Фиона улыбнулась и обхватила руками колени. Год — не такой уж большой срок. Особенно по сравнению со временем, потраченным на мечту. Они говорили об этом с самого детства. А два года назад начали копить деньги, складывая их в старую банку из-под какао, стоявшую под кроватью Джо. В эту банку шло все — жалованье; деньги, полученные на Рождество и дни рождения; случайные заработки и даже фартинги[1], найденные на улице. Мало-помалу сумма росла, и теперь у них было целое состояние — двенадцать фунтов и два шиллинга.
Они с Джо годами представляли себе собственный магазин; планы уточнялись до тех пор, пока картина не стала такой ясной, что Фиона закрывала глаза и чувствовала запах чая, гладкость дубового прилавка и звон медного колокольчика, извещающий о приходе посетителя. Помещение у них будет светлое и просторное, а не какая-нибудь дыра в стене. По-настоящему красивое, с такими большими витринами, что люди просто не смогут пройти мимо.
«Фи, все дело во внешнем виде, — часто повторял Джо. — Только он привлекает покупателей».
Их магазин ждет успех, в этом Фиона не сомневалась. Джо, как сын зеленщика, знал о торговле все. Он буквально вырос на тележке, проведя первый год своей жизни в корзине между репой и картошкой. Джо научился говорить «купите мою чудесную петрушку» раньше, чем произносить собственное имя. С его знанием дела и общим для обоих упорством они просто не могли потерпеть неудачу.
«Наш магазин, только наш», — думала Фиона, любуясь Джо, смотревшим на реку. Решительный подбородок, золотистая щетина на щеках, крошечный шрам над глазом… Она знала каждую его черточку. Джо Бристоу был неотделим от ее жизни и будет неотделим всегда. Они росли на одной улице, жили через дом друг от друга. С детства играли вместе, бродили по Уайтчеплу, рассказывая о своих обидах и неприятностях.
В детстве они делились едой и монетками, а теперь — мечтами и собирались разделить жизнь. Они с Джо поженятся. Но не сейчас. Ей всего семнадцать; отец говорит, что она слишком молода. Но через год ей исполнится восемнадцать, а Джо — двадцать, у них будут деньги и хорошие виды на будущее.
Фиона встала и спрыгнула со ступенек на плоский берег. Ее тело дрожало от радости. Она подбежала к реке, зачерпнула пригоршню камней и начала сильно и быстро швырять их в воду. Когда камни кончились, девушка повернулась к Джо, который продолжал сидеть на ступеньках и наблюдать за ней.
— Однажды мы будем такими же большими, как все это! — Она раскинула руки в стороны. — Больше «Уайтса» или «Сейнсбери». И больше «Харродса»[2]. — Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на пристани, раскинувшиеся слева, справа и на противоположном берегу. Постороннему наблюдателю Фиона показалась бы тоненькой и хрупкой девочкой, стоящей на берегу и подметающей подолом глину. Но внимательный взгляд Джо замечал в каждом ее движении, в каждом жесте стремление пробиться наверх. Об этом говорили решительно вздернутый подбородок и натруженные руки, стиснутые в кулаки так, словно кто-то бросал ей вызов.
— Мы будем такими большими, — продолжила она, — что каждый купец на этой реке вылезет вон из кожи, чтобы продать нам свои товары. У нас будет десять магазинов в Лондоне… нет, двадцать… и по всей стране тоже. В Лидсе и Ливерпуле. В Брайтоне, Бристоле, Бирмингеме и… — Внезапно она заметила взгляд Джо и смутилась. — Почему ты так на меня смотришь?
— Потому что ты врушка.
— Неправда!
— Правда. Ты самая отчаянная девчонка, которую я когда-нибудь видел. Духу в тебе больше, чем в любом парне. — Джо откинулся на локти и смерил ее оценивающим взглядом. — Может, ты и не девчонка вовсе, а переодетый шкет.
Фиона улыбнулась:
— Может быть. Спустись и проверь.
Когда Джо встал, озорница Фиона повернулась и припустила вдоль берега. Джо бежал следом. Когда он схватил ее за руку, девушка залилась смехом.
— Бегаешь ты действительно как девчонка. — Джо привлек ее к себе и притворился, что рассматривает ее лицо. — Кажется, для шкета ты слишком хорошенькая.
— Только кажется?
— Но я могу и ошибиться. Надо проверить…
Пальцы Джо коснулись ее щеки. Потом он нежно приподнял ей подбородок и поцеловал в губы, раздвинув их языком. Она знала, что до свадьбы так поступать не следует. Отец Диген после исповеди заставил бы ее прочитать молитвы Деве Марии, а если бы об этом узнал родитель, то спустил бы с нее шкуру. Но губы Джо были шелковыми, язык — бархатистым, а кожа — теплой от послеполуденного солнца. Не успев подумать, она поднялась на цыпочки, обвила руками его шею и ответила на поцелуй. Прижиматься к Джо и чувствовать прикосновения его крепких рук было слаще всего на свете.
Свист и улюлюканье заставили их разомкнуть объятия. Из шлюза Уоппинг, служившего воротами расположенных неподалеку лондонских доков, плыла баржа, команда которой пялилась на них во все глаза.
Покраснев как свекла, Фиона толкнула Джо в лабиринт штабелей, где они и оставались, пока баржа не уплыла. Раздался звон церковного колокола. Было уже поздно; Фиона знала, что пора идти домой и помогать матери готовить обед. А Джо нужно было возвращаться на рынок. Они поцеловались еще раз и пошли к Старой лестнице. Фиона поднялась по ступенькам, надела чулки и ботинки и одернула юбки.
Потом на мгновение остановилась и еще раз посмотрела на реку. Теперь она сможет вернуться сюда только через неделю. Неделю подъема затемно, бега трусцой к Бертону и обратно, к домашним обязанностям, которым нет конца. Но это неважно. Важно только то, что однажды она освободится. Отойдя подальше от берега, девушка увидела на воде белые барашки. Волны плясали. Река радовалась за них с Джо. Или это ей только казалось?
«А почему бы и нет? — с улыбкой подумала Фиона. — Мы с Джо любим друг друга. У нас есть двенадцать фунтов, два шиллинга и мечта. Плевать на Бертона и унылые улицы Уайтчепла. Через год мир будет принадлежать нам. У нас все впереди».
— Падди… Падди, который час? — спросила мужа Кейт Финнеган.
— Что? — не отрываясь от газеты, ответил он.
— Время, Падди, — нетерпеливо сказала Кейт, держа одной рукой желтую миску, а другой смешивая ее содержимое.
— Кейт, радость моя, ты же только что спрашивала. — Он вздохнул, полез в карман и достал выщербленные серебряные часы. — Ровно два.
Кейт нахмурилась, сильно прижала тесто к краю, разминая сгустки, и сунула миску в раковину. Потом взяла вилку и проткнула одну из трех бараньих отбивных, жарившихся на плите. По отбивной побежал ручеек жира и зашипел, соприкоснувшись с горячим дном сковородки. Женщина выложила отбивные на блюдо и поставила его в духовку, рядом с кастрюлькой луковой подливки. Затем взяла связку сосисок, отрезала несколько штук и бросила их в сковороду. Когда сосиски начали жариться, Кейт села за стол напротив мужа.
— Падди, — сказала она, негромко похлопав ладонью по столешнице. — Падди…
Он посмотрел поверх газеты в большие зеленые глаза жены.
— Да, Кейт. Что, Кейт?
— Тебе следовало бы приструнить их. Шляются где-то и не дают тебе поесть. А меня заставляют стоять и ждать.
— Они придут с минуты на минуту. Давай начнем. А если обед остынет до их прихода, пусть пеняют на себя.
— Дело не в обеде, — призналась она. — Мне не нравится, что они бегают по улицам, когда вокруг убивают людей.
— Неужели ты всерьез считаешь, что Уайтчеплский Убийца может выйти на промысел средь бела дня? И погнаться за таким крутым парнем, как Чарли? Бог свидетель, через две минуты общения с нашим сыном убийца повесится сам. А о Фионе и говорить нечего. Помнишь, что случилось с этим задирой Сидом Мэлоуном, который пытался подстеречь ее в переулке? Она сломала ему нос. Детине, который был в два раза больше ее.
— Да, но…
— Кейт, в газете пишут про Бена Тиллета, который организовал тред-юнион[3] рабочих чайных складов. Вот послушай…
Кейт с укором посмотрела на мужа. Если бы она сказала ему, что горит крыша, то получила бы тот же ответ. Она не хотела слышать, о чем пишут в газете. Разговоры о тред-юнионах пугали ее, а упоминания о стачках[4] приводили в ужас. Миссис Финнеган выбивалась из сил, чтобы прокормить мужа, четверых детей и жильца. Если объявят стачку, они просто умрут с голоду. А тут еще рядом бродит на свободе убийца… Уайтчепл всегда был опасным местом, где бок о бок жили кокни[5], ирландцы, поляки, русские, китайцы и куча других. Богатых здесь не было; район считался рабочим. Многие пили. Преступники тут водились, но это были главным образом воры. Иногда они убивали друг друга во время пьяной драки, но женщин в Уайтчепле никогда не резали.
Видя, что Падди продолжает читать, Кейт встала, подошла к плите, перевернула сосиски, жарившиеся в масле, и залила их тестом из миски. Тесто зашипело, растеклось по краям сковородки и начало шкворчать и пузыриться. Кейт улыбнулась. Тесто было пышным и обещало зарумяниться на славу. Вот какие чудеса делает чашечка эля! Она сунула сковородку в духовку и начала готовить картофельное пюре. Тут входная дверь распахнулась настежь, и в коридоре послышались легкие шаги дочери.
— Привет, ма. Привет, па, — весело сказала Фиона и положила в стоявшую на каминной полке старую банку из-под чая свое недельное жалованье за вычетом шести пенсов.
— Привет, милая, — ответила Кейт, оторвавшись от миски.
Падди что-то проворчал из-за газеты.
Фиона схватила фартук, висевший на крючке задней двери, завязала тесемки на талии, полюбовалась на младшую сестренку Эйлин, славшую в корзине рядом с плитой, потом наклонилась к четырехлетнему Симусу, который сидел на половике и играл в солдатиков, и поцеловала его.
— А теперь ты меня.
Рыжий и озорной Симус прижался губами к ее щеке и громко чмокнул.
— Ох, Сими! — воскликнула она, вытирая щеку. — Так нельзя! Кто тебя этому научил?
— Чарли!
— Само собой… Ма, чем тебе помочь?
— Можешь нарезать хлеб. Потом накрыть стол к чаю, а отцу налить кружку портера.
Фиона взялась за работу:
— Па, какие новости?
Падди опустил газету:
— Тред-юнионы. Число их членов умножается с каждым днем. Вскоре ими станут все жители Уоппинга. Попомни мои слова, не пройдет и года, как начнется стачка. Тред-юнионы спасут рабочий класс.
— И как они это сделают? Добьются того, что нам станут платить лишний пенни в час? Чтобы мы умирали с голоду медленно, а не сразу?
— Не начинай, Фиона… — предупредила Кейт.
— Хорошая позиция. Это Джо Бристоу вбил тебе в голову такие мысли? Все рыночные торговцы одинаковы. Слишком независимые. Им плевать на других представителей своего класса.
— Джо совсем не обязательно что-то вбивать мне в голову. У меня своих мозгов хватает. И я вовсе не против тред-юнионов. Просто предпочитаю действовать по-своему. Тому, кто будет ждать, что владельцы пристаней и фабрик ответят горстке каких-то профсоюзных активистов, придется ждать очень долго.
Падди покачал головой:
— Нужно объединяться, платить взносы и тратить часть своего жалованья на всеобщее благо. Иначе ты уподобишься им.
— Не уподоблюсь, па! — с жаром ответила Фиона. — Я работаю каждый день, кроме воскресенья, так же, как ты. Конечно, я считаю, что рабочие должны жить лучше. Но не собираюсь сидеть на заднице и ждать, когда Бен Тиллет принесет мне все на блюдечке!
— Фиона, последи за языком, — сердито сказала Кейт, проверяя тесто.
— Па, ты всерьез думаешь, что Уильям Бертон позволит рабочим своей фабрики вступить в тред-юнион? — уперлась Фиона. — Ты тоже работаешь на этого человека и знаешь его не хуже, чем я. Это же настоящее бревно. Он не захочет делиться с рабочими прибылью.
— Детка, ты не понимаешь одного. Нужно с чего-то начать! — пылко воскликнул Падди, выпрямившись на стуле. — Нужно ходить на митинги и агитировать всех рабочих Бертона вступать в тред-юнионы. И докеров, и работниц чаеразвесочной фабрики. Тогда у Бертона не будет выбора и ему придется принять наши требования. За маленькими приобретениями последуют большие. Вспомни работниц фабрик Брайанта и Мэя. Девушки протестовали против штрафов за разговоры и даже за отлучку в туалет. Не прошло и трех недель, как они победили. Всего-навсего несколько девушек! Попомни мои слова, Фиона, все дело в количестве людей. Тред-юнионы принесут избавление докерам и всему рабочему классу.
— Ага, как же, — откликнулась она. — Пока что мне хотелось бы избавиться от таких речей.
Падди грохнул кулаком по столу, заставив жену и дочь вздрогнуть.
— Хватит! Я не желаю, чтобы представители моего класса перечили мне в собственном доме! — крикнул он, схватил газету и с треском сложил ее.
Фиона вспылила, но поняла, что открывать рот не следует.
— Неужели ты никогда ничему не научишься? — спросила ее мать.
Дочь пожала плечами так, словно это не имело никакого значения, и начала собирать ложки и вилки, но провести Кейт ей не удалось. Как бы ни злилась Фиона, ей пора было понять, что свое мнение следует держать при себе. Падди всегда говорил, что его дети должны думать самостоятельно, но, подобно всем отцам, предпочитал, чтобы дети думали таи же, как он сам.
Кейт переводила взгляд с мужа на дочь и думала: «О господи, как они похожи! Те же волосы, черные как смоль, те же синие глаза, тот же упрямый подбородок. И так же полны высоких идей: ирландцы есть ирландцы. Мечтатели. Падди сам мечтает о дне, когда капиталисты раскаются в грехах, а свиньи начнут летать. А эта девчонка мечтает о собственном магазине, понятия не имея, как трудно ей придется. Но разве ей можно что-то сказать? Впрочем, так было всегда. Такая уж она уродилась».
Старшая дочь сильно тревожила Кейт. Ее упорство и целеустремленность были пугающими. Внезапно мать ощутила приступ жалости. Кто еще из фабричных девчонок мечтает о собственном магазине? Если Фиона откроет его и потерпит неудачу, это разобьет ей сердце. И тогда она всю жизнь будет жалеть о том, чего не следовало желать с самого начала.
Кейт часто говорила о своих тревогах мужу, но Падди гордился старшей дочерью и говорил, что девушка с сильным характером дорогого стоит. Дорогого стоит? Кейт в этом сомневалась. Сильный характер мешает девушкам работать и навлекает на них побои мужей. Что толку в сильном характере, если весь мир спит и видит, как бы его сломать? Кейт вздохнула. Вздох был по-матерински тяжелый. Ответа на эти вопросы придется подождать. Обед готов.
— Фиона, где твой брат? — спросила она.
— Собирает куски кокса у газового завода. Сказал, что продаст его миссис Макколлум и ей не придется платить за уголь для камина.
— Этот малый — настоящий Английский банк. Удавится за фартинг, — проворчал Падди.
— Хватит! Это моя кухня, а не пивная! — вспыхнула Кейт. — Фиона, поставь соус на стол!
На крыльце раздался стук. Входная дверь открылась, и стук повторился в коридоре. Это шел Чарли, таща за собой деревянную тачку.
Маленький Симус вскинул голову и радостно завопил:
— Уайтчеплский Убийца!
Кейт нахмурилась. Она не одобряла новую игру своих сыновей.
— Да, мальчишка! — ответил замогильный голос из коридора. — Это Уайтчеплский Убийца, властитель ночи, пришел за плохими детьми!
Затем раздался злобный смешок, и Симус, дрожа от страха и восторга, поднялся на короткие ножки и стал искать, куда ему спрятаться.
— Сюда, малыш, — прошептала Фиона, подбежала к креслу-качалке, стоявшему у камина, села и расправила юбки. Симус заполз под них, но забыл прикрыть ноги. Чарли вошел на кухню, продолжая злодейски хихикать. Увидев ботиночки, торчавшие из-под юбок сестры, он с трудом удержался от смеха; это испортило бы всю игру.
— Миссис, вы видели какого-нибудь плохого ребенка? — спросил Чарли мать.
— Перестань, — попыталась урезонить его Кейт. — Не пугай брата.
— Ему это нравится, — прижав палец к губам, прошептал Чарли. — Выходи, презренный! — жутко провыл он и открыл дверцу буфета. — Его здесь нет. — Чарли залез под раковину. — Здесь тоже нет. — Он подошел к сестре. — А ты видела какого-нибудь мерзкого маленького мальчика?
— Только того, на которого я сейчас смотрю, — ответила Фиона, расправляя юбки.
— Ах вот как? А чьи это ноги торчат? Твои? Они слишком малы для такой жирной коровы, как ты. Дай-ка взглянуть поближе… Ага!
Чарли схватил Сими за лодыжки и вытащил наружу. Малыш визжал, а Чарли щекотал его.
— Полегче, Чарли, — предупредила Кейт. — Иначе он задохнется.
Чарли сделал паузу, но Сими пнул его в голень, требуя продолжения. Когда мальчик и в самом деле чуть не задохнулся, Чарли остановился и отвесил ему дружеский подзатыльник. Сими лежал на полу и смотрел на него с обожанием. Чарли был его героем и идеалом. Малыш боготворил брата, следовал его примеру и даже требовал, чтобы его одевали так же. Заставлял мать повязывать ему на шею ярко-красный носовой платок — в подражание шейному платку, которые носят все настоящие парни. Братья были копией друг друга: обоим достались от матери рыжие волосы, зеленые глаза и веснушки.
Чарли снял куртку, вынул из кармана пригоршню монет и сунул их в банку из-под чая.
— Ма, сегодня немного больше обычного. На этой неделе у меня было несколько лишних часов.
— Спасибо, милый, я очень рада. Я пыталась кое-что отложить на куртку для отца. У Молфлина есть очень хорошие поношенные куртки. Старую я чинила столько раз, что там остались одни заплаты и штопка.
Чарли сел за стол, схватил толстый ломоть хлеба и жадно вгрызся в него. Падди оторвался от газеты, увидел, что сын ест, и отвесил ему подзатыльник.
— Подожди мать и сестру. И во время еды снимай шапку.
— Фиона, позаботься о Сими, ладно? — сказала Кейт. — А где Родди? Неужели все еще спит? Обычно запах еды заставляет его подняться. Чарли, кликни его.
Чарли встал из-за стола и направился к лестнице.
— Дядя Родди! Обед готов. — Не услышав ответа, он пошел наверх.
Фиона вымыла Сими руки, посадила за стол, повязала салфетку и дала кусок хлеба, чтобы тот сидел тихо. Потом пошла к буфету, достала шесть тарелок и принесла их к плите. На каждую из трех тарелок легли баранья отбивная, картофельное пюре и подливка. Кейт вынула из духовки кастрюльку с ручкой и выложила ее содержимое, оставшееся пюре и подливку еще на три тарелки.
— Жаба в норе! — воскликнул Сими, глядя на пышное тесто и жадно пересчитывая кончики сосисок, выглядывавшие из теста, как испуганные жабы.
Ни Кейт, ни Фиона никогда не задумывались, почему на тарелках мужчин лежат отбивные, а на всех остальных — тесто. Мужчины были добытчиками и нуждались в мясе, поддерживавшем их силы. Женщины и дети пробовали ветчину или сосиски только во время выходных — конечно, если на это хватало денег. То, что Кейт весь день работала в прачечной, гладя горы белья, а Фиона часами стояла на ногах, развешивая чай, было не в счет. Львиную долю дохода семьи составляло жалованье Падди и Чарли; из этих денег платили за жилье, покупали одежду и почти всю еду. Заработков Кейт и Фионы хватало только на уголь и мелочи вроде гуталина, керосина и спичек. Если бы Падди и Чарли заболели и не смогли работать, страдать пришлось бы всей семье. То же самое происходило в каждом доме на каждой улице Восточного Лондона: мужчины ели мясо, а женщины — что придется.
Кейт услышала на лестнице тяжелые шаги Чарли.
— Ма, там его нет — сказал он, вернувшись к столу. — И постель не разобрана. Похоже, он вообще не ложился.
— Странно… — почесал в затылке Падди.
— Обед стынет! — всполошилась Кейт. — Фиона, дай его тарелку, я поставлю ее в духовку. Где же он? Падди, ты утром не видел его?
— Нет. Но обычно он встает после моего ухода, так что я просто не мог его видеть.
— Надеюсь, что у него все в порядке. Что с ним ничего не случилось.
— Ну, если бы что-нибудь случилось, мы бы об этом уже знали, — ответил Падди. — Наверное, кто-то из другой смены заболел, и ему пришлось его подменить. Ты же знаешь Родди, он безотказный.
Родни О’Меара, жилец Финнеганов, не был их родственником, но дети называли его дядей Родди. Он вырос с Падди и его младшим братом Майклом в Дублине и вместе с ними уехал сначала в Ливерпуль, а потом в Лондон. Когда Майкл отправился в Нью-Йорк, Родди остался с Падди в Уайтчепле. Он знал детей Финнеганов с рождения, качал их на коленях, защищал от задир и собак, а по вечерам сидел с ними у камина и рассказывал истории про привидения. Он был детям ближе и роднее настоящего дяди, которого они никогда не видели.
Кейт заварила чай и села за стол. Падди прочитал молитву, и семья приступила к трапезе. Мать заставила себя забыть тревогу и улыбнуться. Во время еды разговаривать не полагалось, поэтому на пару минут наступила тишина. Чарли ел с жадностью. Накормить его досыта было невозможно. Для шестнадцати лет мальчик был невысок, но коренаст, широкоплеч и напоминал одного из бультерьеров, которых держал кое-кто из соседей.
— Ма, а гарнира не осталось? — спросил он.
— На плите.
Он встал и положил на тарелку остатки пюре. В это время хлопнула входная дверь.
— Родди, это ты? — крикнула Кейт. — Чарли, достань его тарелку…
Когда на пороге появился Родди, слова застряли у нее в горле. Фиона, Падди и даже Сими перестали есть и уставились на пришедшего во все глаза.
— Иисусе! — воскликнул Падди. — За тобой что, черти гнались?
Родди О’Меара не ответил. Его лицо было пепельным. Он держал в руке шлем полицейского; на расстегнутом мундире были видны алые пятна.
— Родди, дружище, не томи душу, выкладывай, — сказал Падди.
— Еще одно убийство… — наконец выдавил Родди. — Бакс-роу. Женщина по имени Полли Николс.
— Господи Иисусе, — сказал Падди. Кейт ахнула. Фиона и Чарли широко раскрыли глаза.
— Она была еще теплая. Вы не можете представить себе, что он с ней сделал. Кровь повсюду. Повсюду. Ее обнаружил перед рассветом человек, шедший на работу. Я видел, как он бежал по улице и вопил во все горло. Разбудил весь квартал. Я вернулся с ним и увидел ее. Горло перерезано. Все остальное напоминало тушу, разделанную на бойне. Меня тут же вырвало. Тем временем стало светлее, и начали собираться люди. Я послал человека на участок за помощью, но ко времени прибытия подкрепления чуть не начался бунт… — Родди сделал паузу и провел ладонью по усталому лицу. — Мы не могли увезти тело до приезда сыщиков. Пока они не закончили свое дело, всему участку приходилось сдерживать толпу. Люди выходили из себя. Еще одну женщину убили. Этот малый играет с нами в кошки-мышки.
— Так пишут газеты, — откликнулся Падди. — И они правы. Нищета и ущемление прав бедноты приводят к росту преступности. Но эти продажные листки раньше не уделяли Восточному Лондону никакого внимания. До сих пор хозяевам жизни было плевать на Уайтчепл. И теперь они говорят о сорвавшемся с цепи психе только потому, что хотят огородить наш район стеной, чтобы убийца не отправился на запад, где живут сливки общества.
— Вряд ли, — ответил Родди. — У этого парня свой почерк. Он всегда гоняется за женщинами определенного типа. Опустившимися пьяницами. Он не выходит за пределы Уайтчепла, потому что знает его как свои пять пальцев. Перемещается словно призрак. Происходят жестокие убийства, но никто ничего не видит и не слышит… — Он несколько секунд молчал, а потом продолжил: — Я никогда не забуду, как она выглядела.
— Родди, милый, съешь что-нибудь, — мягко сказала Кейт. — Тебе нужно подкрепиться.
— Не могу. Аппетита нет.
— Это ужасно, — вздрогнув, сказала Фиона. — Отсюда до Бакс-роу рукой подать. При одной мысли об этом волосы встают дыбом.
Чарли фыркнул:
— Есть из-за чего переживать! Он гоняется только за шлюхами.
— Прекрати немедленно! — Чаша терпения Кейт переполнилась. Ничего себе застольная беседа! Кровь. Выпущенные кишки. А теперь еще и шлюхи.
— Боже, как я устал… — с трудом вымолвил Родди. — Спал бы целую неделю, но вечером нужно будет присутствовать на дознании.
— Тогда иди наверх и отдыхай, — посоветовал Падди.
— Пожалуй, так я и сделаю. Кейт, ты оставишь мне поесть?
Кейт сказала, что оставит. Родди спустил подтяжки, снял нижнюю рубашку, быстро умылся и пошел к себе.
— Бедный дядя Родди, — сказала Фиона. — С каким ужасом ему довелось столкнуться. Не знаю, сколько понадобится времени, чтобы он пришел в себя.
— Мне его понадобилось бы еще больше. Не выношу вида крови. На его месте я бы просто вырубился, — сказал Падди.
«Надеюсь, кем бы ни был этот тип, его поймают еще до того, как он совершит новое убийство», — подумала Кейт и с опаской посмотрела на входную дверь. Он сейчас там. Спит, ест или сидит в пивной, как все остальные. Может быть, работает на пристани. Может быть, живет в двух улицах отсюда. На кухне было тепло, но внезапно Кейт затрясло. В таких случаях ее мать говорила: «Кто-то наступил на твою могилу».
— Я думаю, что убийца… — начал Чарли.
— Ради бога, хватит! — взорвалась она. — Поскорее заканчивайте обед!
— Кейт, что случилось? — спросил Падди. — Ты бледная как привидение.
— Ничего. Я только хочу… чтобы это чудовище ушло. Чтобы его поймали.
— Не волнуйся, милая. Ни один убийца не причинит вреда тебе или твоим родным, — Падди потрепал жену по руке. — Пока я рядом, ему это не удастся.
Кейт заставила себя улыбнуться. «Нам ничто не грозит, — твердила она себе. — Дом у нас крепкий, замки надежные. Недавно Падди их проверил. По ночам дети спят без задних ног под защитой Падди и Родди. Никакой злодей не сможет причинить им вред. И все же Фиона права. При одной мысли, что это чудовище живет где-то поблизости, волосы встают дыбом».
— Яблоки! Отличные яблоки! Четыре на пенни, лучшие в Лондоне!
— Устрицы, свежие устрицы!
— Покупайте селедку! Еще шевелится! Еще дышит!
То же самое повторялось каждый субботний вечер; Фиона слышала шум рынка раньше, чем успевала до него добраться. Крики торговцев доносились за две улицы. Их эхо отражалось от прилавков, киосков, коньков крыш и сворачивало за углы.
— Самая лучшая петрушка, леди! Покупайте мою петрушку!
— Ап-пельсины, два на пенни! Кто купит мои сочные ап-пельсины?
Но сегодня в звуках рынка слышалось что-то новое. Вечерние покупатели ускоряли шаг, стремясь побыстрее вернуться к своим очагам и закрыть за собой дверь.
— Еще одно ужасное убийство! — надрывался оборванный мальчишка-газетчик. — Только в «Кларионе»! Читайте последние новости! Рисунок с места убийства! Повсюду кровь! Покупайте «Кларион»!
Свернув на Брик-лейн, Фиона слегка приободрилась. Перед ней раскинулся ярко освещенный рынок. Шумное, большое, смеющееся, хвастливое и вечно меняющееся живое существо, частью которого можно стать в любое время… Она дернула мать за руку.
— Перестань, Фиона. Я и так тороплюсь изо всех сил, — ответила Кейт, глядя в список покупок.
Повсюду звучали дерзкие и нахальные голоса кокни. Горластые, как призовые петухи, продавцы предлагали покупателям найти изъян в их товаре и хулили товар конкурентов. Этот трюк был известен всему Восточному Лондону: легче всего отпугнуть неприятности, специально на них напрашиваясь.
— Старая форель? — кричал продавец покупательнице, спрашивавшей, сколько стоит его рыба. — Да она свежа, как маргаритка! Если хочешь увидеть старую форель, посмотри на себя в зеркало!
Фиона увидела торговца рыбой, на подносе которого лежали крошечные сморщенные моллюски; рядом стояли бочонки с жирной селедкой и ведра с устрицами. Неподалеку находился прилавок мясника, застеленный красно-белой бумагой с фестончатыми краями. На прилавке аккуратными рядами лежали сочные отбивные, пухлые сосиски и свиные головы, с которых капало сало.
Здесь было множество зеленщиков. Самые честолюбивые из них хвастались аккуратно выложенными пирамидами фруктов: блестящего пепина[6], ароматных персиков, ярких апельсинов и лимонов, чернослива и винограда. А впереди стояли корзины с цветной капустой, брокколи, соленьями, репой, луком и картошкой, предназначенной для варки или печения.
Рынок освещали мигающие газовые фонари, керосиновые лампы и даже свечи, воткнутые в репу. А что за ароматы! Фиона остановилась, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Моллюски, сбрызнутые уксусом, распространяли соленый запах океана. Яблоки, посыпанные корицей, благоухали пряностями. Жареные сосиски, картошка в мундире, еще теплый арахис… У нее заурчало в животе.
Она открыла глаза. Мать шла к прилавку мясника, пробираясь сквозь толпу. Казалось, здесь собрался весь Ист-Энд, знакомые и незнакомые лица. Тут были серьезные набожные евреи, возвращавшиеся из синагоги; матросы, покупавшие копченых угрей или горячий гороховый суп; в дверях пивных стояли мастеровые всех мастей, чисто выбритые и принарядившиеся; некоторые из них держали под мышками извивавшихся терьеров.
Но большинство посетителей рынка составляли женщины самых разных возрастов. Они покупали все подряд, отчаянно торгуясь при этом. Некоторых сопровождали мужья, державшие корзины и курившие трубки. Другие приходили с детьми; кое-кто сидел у них на руках, другие цеплялись за материнские юбки и клянчили печенье, сладости или горячую булочку. Кокни кричали «мам», ирландцы «ма», итальянцы, поляки и русские — «мама», но все требовали одно и то же: сладкий, ярко окрашенный леденец. И замотанные женщины, которым не хватало денег на продукты, покупали глазированную булочку, деля ее на три части, чтобы порадовать своих малышей.
Фиона огляделась по сторонам, увидела мать у прилавка мясника и подошла к ней.
— Не возьмете ростбиф на завтра, миссис Финнеган? — спросил продавец.
— Не на этой неделе, мистер Моррисон. Мой богатый дядя еще не умер. А вот кусочек грудинки возьму. Фунта на три. Не дороже пяти пенсов за фунт.
— Гм-м… — Мужчина поджал губы и нахмурился. — Остались только большие куски… но я скажу вам, что делать, милочка… — Он выдержал театральную паузу, оперся на руки, наклонился вперед и продолжил: — Я продам вам пятифунтовый кусок по очень выгодной цене.
— Это для меня слишком дорого.
— Ерунда, милочка, — тоном заговорщика ответил мясник. — Понимаете, чем больше кусок, тем меньше вы платите за фунт. На этом стоит торговля. Цена большого куска выше, а на самом деле ниже…
Пока мать торговалась с мясником, Фиона разыскивала взглядом Джо. Тот находился в пяти рядах отсюда и охранял свой товар. Хотя вечер стоял прохладный, воротник его рубашки был расстегнут, рукава закатаны, а щеки разрумянились. Около года назад Джо настоял на том, чтобы мистер Бристоу позволил ему торговать не за прилавком, а с тележки. Решение было мудрое. Каждую неделю Джо без труда продавал сотни фунтов товара — больше, чем приказчик шикарного вест-эндского магазина продает за месяц. Причем делал это без модной вывески, красиво оформленной витрины или броской рекламы. Исключительно благодаря врожденному таланту.
Следя за тем, как Джо завлекал покупателей, Фиона испытывала лихорадочное возбуждение. Посмотреть женщине в глаза. Заставить ее подойти. Все время шутить и посмеиваться, поддерживать разговор, вызывать интерес. Никто не мог играть в эту игру лучше Джо. Он искуснее всех в Лондоне умел флиртовать с нахальными, серьезно и искренне разговаривать с подозрительными, притворяться обиженным, если женщина морщила нос, и позволять ей самой выбрать пучок моркови или связку лука. С видом фокусника разрезать апельсин и выжать струйку сока, описывавшую дугу и падавшую на мостовую. Фиона видела, что это привлекает внимание покупателей, шедших мимо в трех ярдах от тележки. Потом Джо брал газетный лист, бросал туда «не два, не три, а четыре больших красивых апельсина за два пенни!», сворачивал его и галантно вручал даме.
«Конечно, не последнюю роль тут играют его красивые небесно-синие глаза и неотразимая улыбка, — думала Фиона. — Плюс пышные платиновые кудри, выбивающиеся из-под шапочки». Эта мысль заставила ее покраснеть. Монахини призывали остерегаться грешных помыслов, но делать это становилось все труднее. Под расстегнутым воротником и красным шейным платком виднелся треугольник обнаженной кожи. Девушка представила себе, что прижимается к нему губами. Кожа у него такая теплая и душистая… От Джо пахло овощами и фруктами, с которыми он возился весь день. Пахло лошадью. И воздухом Восточного Лондона, где к аромату реки примешивался аромат угольного дыма.
Однажды Джо залез к ней в блузку. В темноте, за пивоварней «Черный орел». Он целовал ее в губы, в шею, во впадинку под горлом, потом расстегнул блузку, лифчик и положил руку на грудь. Его ладонь была такой горячей, а собственное желание таким сильным, что Фиона чуть не растаяла. Отпрянуть ее заставили не стыд, не скромность, а страх. Девушке хотелось большего, но она боялась того, чем это может кончиться. Она знала, что есть вещи, которые мужчинам и женщинам не разрешается делать до свадьбы.
Никто никогда не говорил ей этого; всеми своими немногими знаниями она была обязана улице. Жившие по соседству мужчины договаривались о спаривании их собак, парни грубо пошучивали, а подружки пересказывали разговоры своих матерей и старших сестер. Некоторые говорили о постели с видом мучениц, другие хихикали, смеялись и жаловались, что им мало.
Внезапно Джо увидел ее и блеснул зубами. Фиона вспыхнула, уверенная, что он догадался о ее мыслях.
— Пойдем, Фи, — окликнула ее мать. — Мне еще нужно купить овощи. — Кейт перешла улицу, направляясь к прилавку Бристоу, и Фиона последовала за ней.
— Привет, подруга! — окликнула Кейт мать Джо. Роза Бристоу и Кейт Финнеган выросли в одном и том же уайтчеплеком переулке неподалеку от Тилли-стрит, а теперь жили в соседних домах на Монтегью-стрит. Из рассказов матери следовало, что в детстве они были неразлучны, вместе болтали и хихикали и даже теперь, будучи замужними женщинами, часто поступали так же.
— Я было решила, что до тебя добрался убийца, — сказала Кейт Роза — маленькая, плотная, с той же озорной улыбкой и веселыми голубыми глазами, что и у Джо. — Похоже, на этой неделе он решил поработать сверхурочно. Привет, Фиона!
— Привет, тетя Роза, — ответила Фиона, не сводя глаз с Джо.
— Ох, Роза, не шути так! — воскликнула Кейт. — Это ужасно! Я молю Господа, чтобы его поскорее поймали. Оглядываюсь по сторонам даже тогда, когда иду на рынок. Но есть что-то нужно, так что деваться некуда. Мне три фунта картошки и два гороха. А яблоки у тебя хорошие?
Джо передал отцу кочан брокколи, подошел к Фионе, снял шапочку и вытер потный лоб.
— Ну и вечер выдался! Передохнуть некогда. Яблоки кончатся еще до закрытия. Я советовал отцу купить больше, но…
— Но он не послушался, — закончила Фиона и сжала его руку в знак сочувствия. Фраза была знакомая. Джо всегда заставлял отца расширить дело, а мистер Бристоу всегда сопротивлялся. Она знала, как это огорчало Джо. Стремясь подбодрить его, Фиона прибегла к их тайному шифру. — Двенадцать и два… — Ровно столько лежало в жестянке из-под какао. — Только подумай!
— Подумаю, — с улыбкой пообещал Джо. — После сегодняшнего вечера будет еще больше. Я выужу у этой толпы несколько лишних монет. Ей-богу, ни минуты свободной… — Он посмотрел на отца и младшего брата Джимми, которых осаждали покупатели, — Мне пора возвращаться. Увидимся завтра после обеда. Ты будешь на месте?
— Не знаю, — беспечно ответила Фиона. — Мало ли куда меня пригласят другие ухажеры…
Джо поднял глаза к небу.
— Да, конечно. Вроде этого кошатника, — сказал он, имея в виду кряжистого старика, торговавшего кошачьим кормом в двух рядах отсюда. — Или того старьевщика.
— Старьевщик в тысячу раз лучше бездельника-зеленщика, — ответила Фиона, наступив Джо на ногу.
— А я бы выбрала зеленщика! — раздался девичий голос.
Фиона повернулась и чуть не застонала. Милли Питерсон! Дерзкая, избалованная, довольная собой Милли.
Пышная, светловолосая и хорошенькая. Маленькая сучка… Ее отец Томми был одним из крупных лондонских воротил; его интересы простирались от Ист-Энда до Ковент-Гардена. Он сделал карьеру собственными руками, начав рыночным торговцем и пробившись наверх с помощью упорной работы и везения. Томми был самым проницательным из бизнесменов. При всей его занятости он предпочитал как можно больше времени проводить на рынке и получать знания из первых рук, следя за своими и чужими покупателями.
Томми вырос в Уайтчепле. После женитьбы он жил на Чиксенд-стрит, всего в одной улице от Монтегью. В детстве Милли играла с Фионой, Джо и другими соседскими детьми. Но как только Питерсон сколотил небольшое состояние, он перевез семью в куда более престижный район Пимлико. Вскоре после переезда жена Томми родила мертвого ребенка и умерла сама. Томми был в отчаянии. Милли стала смыслом его существования. Он безумно любил девочку и осыпал ее подарками, стремясь возместить потерю матери. Милли получала все, чего хотела. А Джо она хотела с самого раннего детства. Джо не отвечал ей взаимностью, но Милли стояла на своем, решив непременно добиться своего. Обычно ей это удавалось.
Фиона Финнеган и Милли Питерсон друг друга терпеть не могли. Будь ее воля, Фиона высказала бы этой дряни все, что она о ней думает, но девушки находились в вотчине Бристоу, а Бристоу покупали большую часть своего товара именно у отца Милли. Хорошая цена — результат хороших отношений. Девушка понимала, что нужно придержать язык. Во всяком случае, постараться сделать это.
— Привет, Джо, — с приторной улыбкой сказала Милли. — Привет, Фиона, — небрежно кивнув, добавила она. — Все еще живешь на Монтегью-стрит?
— Нет, Милли, — с бесстрастным лицом игрока в покер ответила Фиона. — Мы переехали в Вест-Энд. Там есть один красивый домик. Под названием Букингемский дворец. Правда, нам с отцом далековато ходить на работу, но район того стоит.
Улыбка Милли стала кислой.
— Ты смеешься надо мной?
— Думай что хочешь…
— Кстати, Милли, — перебил Джо и бросил на Фиону грозный взгляд, — как ты сюда попала?
— Решила прогуляться с отцом. Он хотел посмотреть, как идут дела, кому везет, а кому не очень. Ты же знаешь, какой у него глаз.
«Прогуляться… Как бы не так, — злобно подумала Фиона. — Ишь, вырядилась».
Джо видел, что все взгляды устремлены на Милли. Светло-зеленые юбка и жакет очень шли ей, обтягивая узкую талию и широкие бедра. Ни у одной обитательницы Уайтчепла не было такого наряда — не говоря о том, что никто не надел бы его, собираясь на рынок. Золотистые волосы девушки прикрывала шляпка в тон. Жемчужные серьги дополнялись стоячим кружевным воротником, а на изящных руках Милли красовались белые лайковые перчатки.
Глядя на нее, Фиона устыдилась своей унылой шерстяной юбки, белой хлопчатобумажной блузки и серой вязаной шали, прикрывавшей плечи, но тут же прогнала эту мысль. Пусть Милли Питерсон и прочие не думают, что она хуже их.
— Значит, он ищет новых покупателей? — спросил Джо, по примеру дюжины других мужчин переведя взгляд с лица Милли на ее грудь.
— В том числе. Но дело не только в покупателях. Ему нравится приходить на рынок за новыми талантами. Отец всегда ищет многообещающих молодых людей. Я уверена, что он обратит на тебя внимание, — добавила Милли, кладя ладонь на его руку.
Фиона ощутила приступ ревности. К чертовой матери хорошие отношения! Милли Питерсон перегнула палку.
— Милли, тебе нехорошо?
— Нехорошо? — переспросила Милли, глядя на нее как на дурочку. — Нет. Я прекрасно себя чувствую.
— Серьезно? Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок. Иначе с чего тебе опираться на руку Джо? Джо, посади Милли на ящик.
— Спасибо, не нужно, — бросила Милли, но ладонь тут же убрала.
— Как знаешь. И все же вид у тебя неважный. Наверное, жакет слишком тугой.
— Замолчи, корова! — вспыхнула Милли.
— Лучше быть коровой, чем сукой.
— Дамы, ведите себя прилично. Мы ведь не будем устраивать ссору на рынке, правда? — весело сказал Джо, пытаясь урезонить девушек, которые напоминали ощетинившихся кошек, готовых начать драку.
— Правда, — фыркнула Милли. — Так себя ведут только уличные твари.
— Поосторожнее в выражениях, Милли. Ты выросла на той же улице, — негромко, но решительно парировала Фиона. — Может, ты и забыла об этом, но все остальные помнят.
Чувствуя, что терпит поражение, Милли сменила тактику.
— Мне пора идти. Ясно, что я здесь лишняя.
— Не надо, Милли, — неловко сказал Джо. — Фиона так не думает.
— Нет, думаю.
— Все в порядке, Джо, — серьезно сказала Милли, глядя на Джо большими глазами орехового цвета. — Мне нужно найти отца. Еще увидимся. Надеюсь, в лучшей компании. Пока.
— Пока, Милли, — ответил Джо. — Передай привет отцу.
Едва Милли ушла, как Джо повернулся к Фионе:
— Зачем ты это сделала? Зачем тебе понадобилось оскорблять дочь Томми Питерсона?
— Поделом ей. Она думает, что может купить тебя за деньги своего отца. Как мешок апельсинов.
— Ты сама знаешь, что говоришь глупости.
Фиона топнула ногой.
— Нужно следить за собой. Когда у нас будет свой магазин, ты станешь вести себя так же? Болтать всякий вздор, который вредит делу?
Слова Джо причинили Фионе боль. Он был прав. Она действительно вела себя глупо.
— Джо, ты нам не поможешь? — крикнул мистер Бристоу.
— Сейчас, папа! — крикнул в ответ Джо. — Фи, я должен идти. Постарайся завершить посещение рынка благополучно, идет? Не нужно быть такой ревнивой.
— Ревнивой? При чем тут ревность? Просто я… Просто она невыносима, вот и все.
— Ты ревнуешь, причем без всякой причины, — сказал Джо и пошел к тележке.
— Нет! — Фиона снова топнула ногой и принялась следить за тем, как Джо занимает свое место. — Ревную! — фыркнула она. — С чего бы это? С того, что у нее красивая одежда, украшения, большие титьки, смазливая физиономия и все деньги на свете?
Почему Джо любит ее, если она не может дать ему и сотой доли того, что может дать Милли? Отец Милли, богатый и влиятельный человек, без труда откроет для него магазин. Десять магазинов. Джо может в любую минуту отказаться от их совместных планов и променять ее, Фиону, на Милли. Особенно сейчас, когда она повела себя глупо и рассердила его. Ну и пусть. Она не позволит обращаться с собой как с мешком гнилой картошки. Скажет Джо, что ей нравится Джимми Ши, сын владельца пивной… Слезы щипали глаза. Они были готовы пролиться, когда рядом остановилась мать.
— Это не Милли Питерсон я только что видела? — спросила Кейт.
— Ее самую, — мрачно ответила Фиона.
— Выставляет напоказ свое богатство, верно? Противная девчонка!
Фионе немного полегчало.
— Ма, ты действительно так думаешь?
— Да, думаю. А теперь давай поторопимся. Я хочу пораньше вернуться домой… — Мать пошла к другому прилавку, и Фиона услышала голос Джо, расхваливавшего свой товар. Но тон юноши был веселее, чем обычно. Она повернулась и посмотрела на него.
Джо улыбнулся ей, и Фионе, стоявшей в темноте, показалось, что на небе вновь засияло солнце.
— Эта капуста… — говорил он. — Обычно я беру за такой кочан три пенни, но сегодня отдаю даром! Отдаю самой красивой девушке на этом рынке. Вот она. — Джо протянул Фионе кочан, и она приняла его. — Ах, дамы… — Он вздохнул и покачал головой. — Что я могу сказать? Она украла мою капусту и мое сердце, но если я ей не нравлюсь, то вместо нее полюблю вас, моя милая, — продолжил он, подмигнув беззубой семидесятилетней старухе.
— Я тоже полюблю тебя, малыш! — крикнула в ответ старуха. — Но твоя капуста мне без надобности. Я предпочла бы твой огурец! — Женщины, стоявшие у прилавка Бристоу, заливались смехом, а мать и отец Джо трудились в поте лица.
Самая красивая девушка на этом рынке! Фиона широко улыбнулась. Господи, какая же она дура! Приревновала Джо к Милли… Джо принадлежит ей, и только ей. Она помахала ему рукой и побежала к матери. Фиона снова была счастлива и уверена в себе. Ее чувства вскипели, выплеснулись наружу, как приливная волна, и опять утихли.
Но если бы Фиона задержалась на рынке еще немного, ее счастью наступил бы конец. Стоило ей уйти от Бристоу, как появилась Милли, ведя на буксире отца. Она тащила Томми за рукав и показывала на Джо как на выставленную в витрине вещь, которая ей приглянулась. Но Томми Питерсону советы не требовались. Его острый глаз уже приметил, как лихо Джо управляется со своим товаром. Томми улыбнулся — впервые за весь вечер. Его дочь оказалась совершенно права: парнишка действительно был многообещающий.
— Ребята, они покупают нас с потрохами за пять паршивых пенсов в час! — воскликнул Падди Финнеган, стукнув кружкой о стойку. — Сверхурочных не платят. А теперь этот ублюдок зажимает наши премиальные!
— Чертов Бертон не имеет на это никакого права, — сказал напарник Падди Шейн Паттерсон. — Каррен сказал, что если мы разгрузим судно к пяти вечера, то получим премиальные. Мы разгрузили к четырем, а теперь он говорит, что не будет платить.
— Он не может так поступить с нами, — заявил докер Мэтт Уильямс.
— Уже поступил, — ответил Падди, вспомнив, каким гневом, криками и ругательствами были встречены слова мастера о том, что премиальных за быструю разгрузку не будет.
Дверь распахнулась, и все глаза устремились на нее. Сегодня вечером «Лев» был местом опасным. Здесь должен был выступить профсоюзный организатор Бен Тиллет, а потому каждый присутствовавший в пивной мог оказаться на улице. На пороге вырос Дэви О’Нил, еще один докер с пристани Оливера. Увидев его, Падди удивился. Дэви недвусмысленно заявил, что не хочет связываться с тред-юнионом. У этого молодого человека было трое маленьких детей. Он должен был их кормить и ужасно боялся потерять работу.
— Дэви! Привет, малыш! — крикнул Падди и сделал приглашающий жест.
Дэви, стройный мужчина со светлыми волосами и тревожными глазами, поздоровался со всеми сразу.
— Мэгги, по пинте мне и ему! — крикнул Падди барменше, махнул рукой и опрокинул кружку мужчины, сидевшего справа. Извинившись за пролитое пиво, Финнеган предложил возместить потерю, но сосед только покачал головой.
— Все в порядке, — сказал он.
Барменша доверху налила две пинты и взяла несколько монет из кучки мелочи, лежавшей на стойке. Дэви пытался возражать, но Падди не стал его слушать.
— Какими судьбами? — спросил он. — Я думал, ты будешь держаться в сторонке.
— Так было до сегодняшнего дня. Пока Каррен не ограбил нас, — ответил Дэви. — Вот я и решил прийти и послушать, что скажет Тиллет. Я не обещаю присоединиться к вам. Просто послушаю. Не знаю, кому верить. Тред-юнион говорит, что мы будем получать шесть пенсов в час, а Бертон — что уволит каждого, кто туда вступит. Если я потеряю работу, мне конец. Лиззи — это моя младшая — опять заболела. Слабые легкие. Я не могу позволить себе купить лекарство. Жена выбивается из сил, ставит ей припарки, но этого мало. Бедняжка все время плачет… — Дэви осекся и стиснул зубы.
— Можешь не объяснять, дружище. Мы тут все в одной лодке, — сказал Падди.
— За исключением одного подонка, — добавил Мэтт. — Ты слышал, что в обед говорил Каррен?
Падди вспомнил слова мастера:
— Ребята, подумайте о своих семьях. И о риске, на который идете.
— Мы о них и думаем, — бросил ему в ответ Падди. — Если мы сдадимся, то никогда ничего не получим. Каррен, мы слышали речи Бертона. Мол, он вкладывает деньги в свою компанию. Скажи ему, что мы и есть «Чай Бертона», и если он хочет расширить дело, то пусть начинает с нашего жалованья.
— Парни, парни, — попытался урезонить их Каррен. — Бертон ни за что не позволит выкручивать ему руки таким, как вы. Бросьте вы эту возню с тред-юнионом. Вам не победить…
— Мы все его слышали, — ответил Мэтту Падди. — Дэви, это просто треп. Один приятель с чайного аукциона сказал мне, что Бертон хочет купить в Индии собственную плантацию. И даже подумывает о том, чтобы ради этого превратить компанию в акционерное общество. Поверь, если кому-то и следует бояться, то именно ему. Бертон до смерти трусит, что мы создадим тред-юнион и выжмем из него свои денежки, вот и грозит уволить нас. Но подумай на минутку, что будет, если мы объединимся. Все речники, весь Уоппинг. Тогда он не сможет нас выгнать. Кем он нас заменит? Понимаешь, если все вступят в союз, ни один его член не станет работать у Бертона. Именно поэтому мы должны объединиться.
— Не знаю, — ответил Дэви. — Слушать — это одно, а вступать совсем другое.
— Ладно, ребята, — сказал Падди, обведя взглядом товарищей. — Сделаем вот что. Выслушаем этого человека. Он сам докер и знает, чем мы дышим. Если его слова нам не понравятся, ничего страшного не случится. А если понравятся, тред-юнион пополнится четырьмя новыми членами.
Все согласились. Шейн отправился искать столик; Мэтт и Дэви пошли за ним. Падди заказал еще пинту. Дожидаясь, пока барменша наполнит кружку, Финнеган посмотрел на карманные часы. Половина восьмого. Где же Тиллет? Собрание должно было начаться полчаса назад. Он обвел взглядом пивную, но не увидел никого, похожего на лидера тред-юниона. Впрочем, этот человек был знаком ему только по рисункам в газете, а там даже самого себя не узнаешь.
— Похоже, вы убедили своих товарищей, — сказал сосед справа — тот самый, кружку которого опрокинул Падди. Мужчина был молодой, стройный, чисто выбритый и серьезный, в грубой одежде докера. — Вы здесь старший?
Падди засмеялся:
— Старший? В том-то и беда, что у нас нет старшего. Проблема состоит в том, чтобы организовать рабочих. Но в Уоппинге они не организованы.
— Вам нужно стать старшим. Я невольно подслушал ваш разговор. Вы — прирожденный оратор. Убедительный. Похоже, вы верите в силу тред-юниона.
— Да, верю. Вы здешний?
— Нет, я с юга. Из Бристоля.
— Слушай, если бы ты работал в Уоппинге, то знал бы, что для нас значит тред-юнион. Это наш единственный шанс получать достойное жалованье и добиться того, чтобы с нами считались. Видишь вон того старика? — Падди показал в дальний угол пивной. — Он всю жизнь разгружал суда, а потом на него упал ящик. Проломил голову. Сделал калекой. Мастер выбросил его, как кучу мусора. А вон того, у камина? Он повредил спину на пристани «Марокко». Не может работать. Пятеро ребятишек. Не получил в возмещение ни одного паршивого пенни. Дети голодали. В конце концов жена забрала их и ушла в работный дом[7]… — Падди мгновение помолчал; в его глазах горел гнев. — Они заставляют нас пахать на износ. По десять-двенадцать часов в любую погоду. Животные так не работают, а люди должны. И что мы имеем за это? Дырку от бублика!
— А что остальные? Они думают так же? Хватит ли у них решимости начать борьбу?
Падди ощетинился.
— Дружище, чего-чего, а решимости у них хватит. Просто людей так долго били, что на ее восстановление понадобится время. Если бы ты знал, что им приходится терпеть… — Он осекся. — Ага, решимости хватит, — вполголоса закончил Финнеган.
— А вы…
— Конечно, но ты задаешь чертовски много неудобных вопросов. Внезапно у Падди возникло подозрение. Владельцы пристаней заплатили бы хорошие деньги за информацию о тред-юнионе. — Как тебя зовут?
— Тиллет. Бенджамин Тиллет, — ответил мужчина, протягивая руку. — А вас?
Падди широко раскрыл глаза.
— О боже! — прошептал он. — Тот самый Бен Тиллет?
— Тот самый.
— Хочешь сказать, что все это время слушал мои разглагольствования? Извини, дружище.
Тиллет от души рассмеялся:
— Извинить? За что? Тред-юнион — моя любимая тема. Я слушал с удовольствием. Вы говорили много и по делу. Но я все еще не знаю вашего имени.
— Финнеган. Падди Финнеган.
— Послушай, Падди, — сказал Тиллет. — Сейчас я начну выступление, но ты был прав: здесь не хватает организованности. Нам нужны местные руководители. Люди, способные вдохновлять своих товарищей и поддерживать их решимость, когда дела идут туго. Что скажешь?
— Кто, я?
— Да.
— Я… я не знаю. Я никогда никем не руководил. И понятия не имею, как это делается.
— Имеешь. У тебя хорошо получается. — Тиллет допил пиво и поставил кружку. — Когда твои друзья проявляли неуверенность, ты просил их подумать. А теперь я прошу подумать тебя. Ты это сделаешь, правда?
— Да, — ответил обезоруженный Падди.
— Вот и хорошо. Поговорим потом. — Бен смешался с толпой.
«Ну, будь я проклят!» — подумал Падди. Следовало признаться, что предложение Тиллета возглавить людей польстило ему. Да, конечно, лестно, но… Справится ли он? Стоит ли вообще браться за это дело?
— Братья докеры! — раздался голос Тиллета. Бен начал выступление с сообщения об отказе платить премиальные грузчикам «Оливера», а затем рассказал об угрозе уменьшить жалованье рабочим чайного склада на Катлер-стрит. Потом с жаром заговорил о бедности и угнетении докеров и обличил тех, кто был виновен в этом. Все посторонние разговоры прекратились. Одни замерли с кружками в руках, другие поставили их на столы. Этот немногословный серьезный человек вызвал настоящую бурю.
Пока Тиллет говорил о врагах трудящихся, Падди лихорадочно обдумывал его предложение. Что делать? Он обвел взглядом лица товарищей. Эти лица напоминали наковальни, упрочнившиеся под постоянными ударами жизни. Стереть с них заботу мог только портер или стаут[8]. Пинта за пинтой. Чтобы смыть воспоминания о понуканиях мастера, о печальных глазах жен, о голодных детях, о том, что, как ни старайся, ты все равно останешься докером, обреченным на нехватку угля в ящике и недостаток еды на столе. Но сегодня вечером эти лица освещала надежда. Тиллет заставил их поверить в возможность победы.
Падди подумал о своей семье. Теперь он получит возможность бороться за нее в первых рядах. Не только за деньги, но и за нечто большее. За свой шанс, за право голоса. За то, чего раньше у докеров никогда не было. Если он отвергнет предложение Тиллета, то не сможет жить в ладу со своей совестью, зная, что сделал для своих детей меньше того, что мог.
Люди издавали приветственные крики и хлопали. Падди смотрел на Тиллета, завоевавшего публику, и видел, что у докеров горят глаза. Сомнений больше не оставалось. Когда Тиллет придет за ответом, Падди ответит ему согласием.
Услышав пение, Фиона резко проснулась. Звуки доносились с задней стороны дома. Она открыла глаза. В комнате было темно.
Чарли и Сими спали; она слышала их посапывание. «Разгар ночи, — подумала она сквозь сон. — С чего это отец распелся?»
Фиона села и стала нашаривать лампу и спички. Пальцы не слушались; понадобилось несколько раз чиркнуть спичкой о коробок, прежде чем та вспыхнула. Слабый свет осветил маленькую комнату, которая днем служила гостиной, а ночью — спальней для нее самой, Чарли и Сими. Фиона отодвинула самодельную занавеску, отделявшую ее от братьев, и пошла на кухню.
Скрипнули петли задней калитки, после чего Фиона услышала гордый финал:
— Па! — прошипела она, выйдя на темный двор. — Не шуми, иначе ты разбудишь весь дом! Входи скорей!
— Прочь, негодяи! — проревел Падди.
— Па! Тише! — Фиона вернулась на кухню, поставила на стол лампу, наполнила чайник и разгребла угли, тлевшие под каминной решеткой.
Падди вошел на кухню и смущенно улыбнулся.
— Похоже, я слегка перебрал, Фи.
— Вижу. Проходи и садись. Я поставила чайник. Может быть, хочешь тост? Тебе нужно чем-нибудь набить живот.
— Да, неплохо бы.
Падди сел у камина, вытянул ноги и закрыл глаза.
Фиона достала из буфета буханку, отрезала толстый ломоть и нацепила его на вилку с длинной ручкой.
— Держи, па, — сказала она, толкнув задремавшего отца. — Только не урони тост в огонь.
Вода закипела. Фиона заварила чай, взяла стул и принесла его к камину. Отец с дочерью по-дружески сидели у огня и молчали. Фиона грела ноги, а Падди жарил тост на угольях.
Фиона искоса смотрела на отца и улыбалась. Если бы мать и Родди не спали, она не стала бы затыкать ему рот. Ей нравилось, когда отец пел. Его голос был одним из ее самых ранних воспоминаний. Именно отец, а не мать пела ей колыбельные. Падди пел по пути с работы и из пивной; его голос был слышен с улицы. Если по вечерам отец был дома, чинил обувь или вырезал игрушки для Сими, то неизменно пел на кухне. Сколько раз она засыпала по вечерам, завернувшись в одеяло и прислушиваясь к этому голосу? Не сосчитать.
— Ну что, детка? — спросил Падди с полным ртом. — Рассказать тебе новости?
— Какие новости?
— Думаешь, я — все та же старая речная крыса, с которой ты по вечерам пьешь чай?
— Нет? А с кем же я теперь пью чай?
— С новым председателем ассоциации рабочих Уоппинга.
Фиона широко раскрыла глаза:
— Па, ты шутишь?
— Нисколько.
— Когда это случилось?
Падди вытер рот тыльной стороной руки:
— Сегодня вечером. В пивной. Перед собранием я немного поговорил с Беном Тиллетом. Точнее, тогда я еще не знал, что это Тиллет, но, должно быть, ему понравились мои слова, потому что он предложил мне возглавить местное отделение тред-юниона.
У Фионы засияли глаза.
— Вот здорово! Значит, мой па стал начальством? Я горжусь тобой! — Она захихикала. — Когда об этом услышит ма, она упадет в обморок! Отец Диген говорит, что тред-юнионисты — это кучка безбожных социалистов. Теперь у тебя появятся рога и хвост. Ей придется проводить за чтением молитв вдвое больше времени.
Падди засмеялся:
— Еще бы Диген говорил по-другому! Уильям Бертон дал ему сотню фунтов на ремонт крыши.
— А что тебе придется делать?
— Убеждать народ вступать в тред-юнион. Регулярно проводить собрания и собирать взносы. И ходить на встречи с Тиллетом и другими профсоюзными лидерами. — Он отхлебнул из кружки, а потом продолжил: — Может быть, мне даже удастся убедить собственную дочь вступить в тред-юнион.
— Ох, па, — вздохнула Фиона. — Не начинай все сначала. Ты знаешь, что я хочу только одного: отложить пару монет на собственный магазин. На взносы ничего не останется.
— Для начала ты можешь ходить на собрания. За это платить не надо…
— Па, — прервала Фиона, решив подавить поползновения отца в зародыше, — я не собираюсь всю жизнь быть фабричной работницей. Помнишь, что ты говорил нам с Чарли, когда мы были маленькими? «У каждого человека должна быть мечта. Если вы перестаете мечтать, то можете смело идти к гробовщику, вы уже покойники». Да, тред-юнион — твоя мечта, которая для тебя много значит. А моя мечта — магазин, и она значит для меня все. У тебя своя дорога, а у меня своя. Ты согласен?
Падди долго смотрел на дочь, а потом положил ладонь на ее руку.
— Ладно, упрямица… Чай еще остался?
— Ага. — Фиона снова наполнила отцовскую кружку и с облегчением вздохнула, решив, что спор окончен. — Ах да, мы же получили письмо от дяди Майкла! — весело воскликнула она. — Тетя Молли ждет ребенка. Он пишет, что дела в магазине идут хорошо. Хочешь почитать?
— Утром, Фи. Сейчас я малость окосел.
— Нью-Йорк — это здорово, — сказала Фиона, думая о своем американском дяде, его жене и их уютном маленьком магазине. Дядя Майкл прислал им свою фотографию на фоне магазина с вывеской «БАКАЛЕЯ МИСТЕРА ФИННЕГАНА». Мысль о том, что ее родственник является владельцем собственного магазина, грела ей душу. Может быть, это у них в крови? — Как ты думаешь, могу я ему написать и спросить, как руководить магазином? — спросила она.
— Конечно можешь. Он будет польщен. И пришлет тебе письмо на двадцати страницах. Нашего Майкла хлебом не корми, дай кого-нибудь поучить.
— Я сэкономлю несколько пенни на бумагу и марку… — Фиона прервалась и зевнула. Несколько минут назад ее подняла с постели боязнь, что отец перебудит всю улицу, но теперь, посидев у камина, она снова почувствовала усталость. Если она сейчас не ляжет, то не успеет выспаться; рано утром мать пойдет к мессе и разбудит тех, кому нужно идти на работу.
Мать ходила в церковь почти каждое утро и брала с собой Сими и Эйлин. Отец не делал этого никогда. Даже по воскресеньям, в отличие от Фионы и Чарли. Он не скрывал своей нелюбви к религии и не присутствовал на крещении собственных детей. Это сделал за него дядя Родди. Непонятно, как матери удалось заставить его прийти на венчание.
— Па… — сонно промолвила Фиона, накручивая локон на палец.
— Ммм? — с полным ртом промычал Падди.
— Почему ты никогда не ходишь с нами в церковь?
Падди сделал глоток и уставился в камин.
— Трудный вопрос, детка… Я хотел сказать, что не люблю, когда кучка стариков в длинных одеждах указывает мне, что и как делать. Но тут есть кое-что еще. То, о чем я никогда не говорил ни тебе, ни твоему брату.
Фиона смотрела на отца с удивлением, ожидая продолжения.
— Ты знаешь, что в юности мы с твоим дядей Майклом жили в Дублине. И что воспитывала нас сестра матери, моя тетя Эви, верно?
Девушка кивнула. Ей было известно, что отец лишился родителей еще в раннем детстве. Мать умерла при родах, а отец — вскоре после этого. «От чего?» — как-то спросила она. «От горя», — ответил Падди. Он никогда не говорил о своих родителях. По мнению Фионы, он был слишком мал, чтобы помнить их.
— Ну, — продолжил отец, — до переезда в Дублин мы жили с ма и па на маленькой ферме в Скайберрине. На побережье графства Корк.
Фиона слушала, широко раскрыв глаза. Она знала своих покойных бабушку и дедушку с материнской стороны, но об отцовской родне не слышала ничего.
— Мои родители поженились в восемьсот пятидесятом, — сказал он, сделав еще глоток, — через год после очередного неурожая картофеля. Отец хотел жениться раньше, но не мог из-за голода. Жилось тогда из рук вон плохо… ну, ты об этом слышала. Мужчина не мог прокормить сам себя, не то что семью… Им обоим пришлось несладко, оба потеряли родных. По словам отца, он выжил только потому, что надеялся жениться на моей матери.
Падди поставил кружку, наклонился вперед и уперся локтями в колени. На его губах появилась грустная улыбка, глаза прищурились.
— Понимаешь, он сходил по ней с ума. Обожал. Они знали друг друга с рождения. Он делал ей подарки. Всякую ерунду вроде диких фиалок, пустых яиц малиновки, гладких камешков с побережья и крошечных птичьих гнезд. У моего па не было денег. Эти вещи ничего не стоили, но моей ма они были дороже всего на свете. Она хранила все его подарки.
Они много работали. Оба знали, что такое голод, и не хотели, чтобы он повторился. Я был их первенцем. Майкл младше меня на четыре года. Когда мне исполнилось шесть, ма забеременела снова. Все это время она плохо себя чувствовала. Я помню это, хотя в ту пору был совсем маленьким.
Во время рассказа о детстве выражение лица Падди изменилось. Слабая улыбка погасла, глаза потемнели, а морщины на щеках и лбу внезапно углубились.
— Когда пришло время рожать, отец отправился за повивальной бабкой, а меня оставил присматривать за матерью и братом. Едва он ушел, как ма стало плохо. Она корчилась, хваталась за края кровати и изо всех сил старалась не кричать. Я пытался помочь ей. Бегал во двор, мочил под колонкой отцовские носовые платки и клал ей на лоб.
Когда повивальная бабка наконец пришла, она все поняла с первого взгляда и послала па за священником. Отец не хотел уходить. Не сдвинулся с места, пока женщина не крикнула: «Ради бога, поторопись! Ей нужно исповедаться!»
Идти было недалеко, и вскоре па вернулся с отцом Макмагоном, высоким и надутым как индюк. Мы с Майклом сидели на кухне, потому что повивальная бабка выставила нас из комнаты. Отец и священник вошли в спальню, но бабка выставила и отца тоже. Па пришел на кухню, сел у камина и уставился в огонь…
«В точности как ты сейчас», — подумала Фиона, глядя на отца с болью в сердце. Его широкие плечи ссутулились, сильные руки сжались.
— Я сидел ближе всех к спальне и слышал их голоса. Священника и повивальной бабки. Ее звали миссис Рейли. Она говорила, что моя ма потеряла много крови, очень ослабела и что нужно выбирать между ней и ребенком.
— Спасайте ребенка, — сказал священник.
— Святой отец, она говорила, что у нее двое детей и муж, о которых нужно заботиться. Конечно, вы не…
— Вы меня слышали, миссис Рейли, — ответил он. — Младенец не крещен. Если вы будете ждать, то подвергнете опасности его бессмертную душу. И свою тоже.
Ну, после этого миссис Рейли извлекла ребенка на свет. Один Бог знает, как ей это удалось. Бедняжка даже не пищал. Через несколько минут я ощутил запах зажженных свеч и услышал, как священник начал бормотать по-латыни. Мой па тоже услышал это и побежал в спальню. Я пошел следом и видел, как он оттолкнул священника, взял мать на руки, стал баюкать, как маленькую, и шептал ей на ухо что-то ласковое, пока ма не умерла… — Падди осекся и проглотил комок в горле. — Мальчика назвали Шоном Джозефом, в честь моего отца. Священник окрестил его, а через час ребенок умер тоже.
Па долго держал ее в объятиях и выпустил только тогда, когда начало смеркаться. К тому времени священник ушел к нашим соседям Макгуайрам, чтобы поужинать и попросить миссис Макгуайр позаботиться о нас. Миссис Рейли занималась мертвым ребенком. Отец надел куртку и велел мне присмотреть за братом. Па был ужасно тихий. Наверное, если бы он ругался, плакал и ломал мебель, это помогло бы ему как-то справиться с горем. Но он не мог.
Я видел его глаза. Они были мертвыми. В них больше не было ни света, ни надежды.
Падди немного помолчал, а потом продолжил:
— Па сказал миссис Рейли, что собирается присмотреть за скотом. Но так и не вернулся. Когда стемнело, она пошла за ним в коровник. Скот был накормлен и напоен, но отца там не оказалось. Женщина побежала к соседям, и мистер Макгуайр с отцом Макмагоном пошли на поиски. Его нашли только наутро. У подножия скалы, на которую мои родители любили подниматься еще до свадьбы. У него была сломана спина, а разбитую голову лизал прибой…
Падди с отсутствующим взглядом взял кружку и сделал глоток.
«Наверное, чай давно остыл. Нужно подлить ему свежего и зажарить еще один тост», — подумала Фиона, но не сделала ни того ни другого.
— Священник послал в Дублин за моей тетей. Она приехала через два дня, которые мы прожили у Макгуайров. Мою мать и младенца похоронили в день ее приезда. Я все хорошо помню. Открытый гроб, мессу, то, как мать опускали в могилу, а рядом с ней клали маленький деревянный ящик с телом моего крошечного брата. На погосте я не пролил ни слезинки. Я думал… — Внезапно Падди горько рассмеялся. — Я думал, что они видят меня, хотел быть храбрым и нарочно не плакал, чтобы они гордились мной.
На следующий день священник похоронил моего отца… если это можно назвать похоронами. Я видел, как моего па зарыли на заросшем чертополохом пустыре у подножия скалы, с которой он спрыгнул. И тут, детка, прости меня Господь, слезы пришли ко мне. Я стоял, плакал и думал, почему его не похоронили рядом с матерью. И Шоном Джозефом. Я ничего не понимал. Никто не сказал мне, что церковь не позволяет хоронить самоубийц в освященной земле. Я думал только об одном: он будет лежать здесь и не слышать ничего, кроме плеска волн. Ему будет так холодно… так одиноко… без мамы… — На полных боли глазах Падди проступили слезы и покатились по щекам. Он наклонил голову и заплакал.
— Ох, папа! — борясь с собственными слезами, воскликнула Фиона, опустилась на колени и положила голову ему на плечо. — Не плачь, па… — прошептала она. — Не плачь…
— Этот чертов священник не имел права так поступать. Никакого права, — хрипло сказал отец. — Мои родители были святыми людьми. Куда более святыми, чем этот несчастный ублюдок и его несчастная церковь.
Душа Фионы изнывала от жалости к маленькому мальчику, которым когда-то был ее па. До сих пор ей не доводилось видеть отца плачущим. Правда, во время долгих и тяжелых родов Эйлин и Сими его глаза подозрительно блестели. И во время двух выкидышей, случившихся до рождения Сими. Теперь она понимала почему. И почему, в отличие от всех остальных отцов, во время родов жены он никогда не ходил в пивную.
Падди поднял голову, вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал:
— Извини, Фи. Похоже, пиво ударило мне в голову.
— Все в порядке, па, — с облегчением убедившись, что он перестал плакать, сказала Фиона и снова села на стул.
— Понимаешь, Фиона, я рассказал тебе это не просто так. Когда я стал старше и обдумал случившееся, то решил, что если бы не этот священник, мои родители были бы живы. Если бы этот индюк не велел повивальной бабке спасать ребенка, моя ма была бы жива, а па не сделал бы то, что он сделал. Я думаю так до сих пор. И именно поэтому не хожу в церковь.
Фиона кивнула, соглашаясь с отцом.
— Конечно, твоей матери это не по душе, — сказал Падди, разговаривая со своей старшей дочерью как с равной. — Поэтому тебе лучше помалкивать. Церковь значит для нее слишком много.
— Да, па.
Конечно, она будет помалкивать. Мать была очень набожной, никогда не пропускала мессу и читала молитвы утром и вечером. Верила, что священники безупречны, что они несут слово Божье и близки к Господу. До сих пор Фиона не задумывалась над подобными вопросами. С таким же успехом можно было просить небо или солнце подтвердить существование Всевышнего.
— Па… — нерешительно начала девушка. Ей в голову пришла пугающая мысль.
— Да, Фи?
— Священники и церковь тебе не нравятся, но в Бога ты веришь, правда?
Падди задумался, а потом ответил:
— Детка, знаешь, во что я верю? В то, что из трех фунтов мяса можно сварить очень хорошую похлебку. — Увидев, что дочь захлопала глазами, он хмыкнул. — А еще верю, что тебе пора спать, малышка. Иначе завтра ты уснешь на работе. Так что ступай в постель. Чайную посуду я уберу сам.
В постель Фионе не хотелось. Отец должен был объяснить, при чем тут три фунта мяса, но он уже взял заварной чайник и выглядел слишком усталым для продолжения разговора. Она поцеловала Падди, пожелала ему спокойной ночи и вернулась в постель.
Уснула девушка быстро, но спала плохо. Она все время ворочалась; Фионе раз за разом снилось, что она бежит на мессу, опаздывая в церковь Святого Патрика. Дверь неизменно оказывается запертой. Она обегает храм, кричит под окнами и просит впустить ее. Потом возвращается к двери, стучит в нее кулаками, пока те не начинают кровоточить. Внезапно дверь со скрипом открывается, и на пороге появляется отец Диген с большим металлическим сосудом. Она лезет в карман юбки, достает четки и отдает их священнику. Он протягивает ей сосуд, пятится и запирает за собой дверь. Сосуд тяжелый; приходится напрягать все силы, чтобы спуститься с ним по церковной лестнице. У подножия Фиона ставит его и снимает крышку. В лицо ударяют клубы пара, благоухающего вареной бараниной, морковью и картошкой. Сосуд полон похлебки.
Когда Дэви О’Нил шел за Томасом Карреном на пристань Оливера, плотный густой туман окутывал газовые фонари на Хай-стрит, отчего складывалось впечатление, что они горят вполнакала. Ходить на пристань в такую ночь было опасно; один неверный шаг, человек упадет в реку, и этого никто не услышит. Но Дэви был готов рискнуть. У мастера была для него работа. Небольшие сверхурочные. Перенести краденый товар, не иначе. Душа у О’Нила к этому не лежала, но выбора не было. Лиззи болела, и деньги требовались позарез.
Каррен закрыл за ними боковую дверь и зажег фонарь, осветивший дорожку от штабелей деревянных чайных ящиков к двери, открывавшейся на реку. Вновь выйдя из помещения, Дэви увидел, что туман полностью окутал Темзу и накрыл большую часть пристаней. Интересно, как кто-то сумеет найти «Оливер» в этой мгле, не говоря о том, чтобы подплыть к причалу и разгрузиться? Он молча стоял несколько секунд, ожидая указаний Каррена, но мастер молчал. Только оперся о дверь и зажег сигарету. Глядя на него, Дэви понял, что если бы он захотел уйти, то просто не смог бы этого сделать; Каррен перекрывал путь к отступлению. От этой мысли ему стало неуютно.
— Кто-то должен прийти, мистер Каррен? — спросил он.
Каррен покачал головой.
— Может быть, мне выйти и глянуть?
— Нет.
Дэви неловко улыбнулся;
— Тогда что мне делать?
— Отвечать на вопросы, мистер О’Нил, — прозвучало у него за спиной.
Дэви испуганно оглянулся, но никого не увидел. Казалось, голос доносился прямо из тумана. Он ждал, надеясь услышать шаги, но не слышал ничего, кроме ударов волн в сваи.
Встревоженный О’Нил снова повернулся к Каррену:
— Мистер Каррен… сэр… Что происходит? Я…
— Дэви, позволь представить тебя твоему работодателю. — Каррен кивком показал направо. Дэви посмотрел туда же и увидел вышедшего из тумана хорошо сложенного мужчину среднего роста. У него были темные волосы, зачесанные набок, низкий лоб и черные глаза хищника. Дэви решил, что ему немного за сорок. Мужчина был одет как джентльмен: черное кашемировое пальто, костюм из тонкого серого сукна, массивные золотые часы с цепочкой. Но в самом человеке не было ничего от джентльмена. Выражение его лица говорило о сдерживаемой жестокости и тщательно скрываемой страсти к насилию.
Дэви снял кепку и сжал ее обеими руками, пытаясь справиться с невольной дрожью.
— Как… как поживаете, мистер Бертон?
— Мистер О’Нил, вы слышали, что вам сказал мистер Каррен?
Дэви тревожно перевел взгляд с Бертона на Каррена и снова посмотрел на хозяина.
— Я не понимаю, сэр…
Бертон отошел к краю причала и сцепил руки за спиной.
— А то, что вам говорит Бен Тиллет, вы понимаете?
У Дэви похолодело в животе.
— Мистер Б-бертон, сэр, — заикаясь, прошептал он. — Пожалуйста, не выгоняйте меня. Я ходил только на одно собрание. И на следующее не пойду. Никогда. Пожалуйста, сэр, мне нужна работа…
Бертон снова повернулся к нему. Выражение его лица было непроницаемым. Абсолютно бесстрастным.
— Что вам говорил Тиллет, мистер О’Нил? Призывал к стачке? Чего хочет его
— Нет, сэр…
Бертон начал обходить его кругами.
— А я думаю, что да. Я думаю, что Тиллет хочет уничтожить меня. Разрушить мой бизнес. Я прав?
— Нет, сэр, — ответил Дэви.
— Тогда
Вспотевший Дэви посмотрел сначала на Бертона, потом на причал и что-то пробормотал.
— Не слышу. — Бертон наклонился так близко, что Дэви ощутил запах его гнева.
— Б-большие денег, сэр, и меньше работы.
Все последующие годы — горькие, полные унижения и разъедающие душу — Дэви пытался вспомнить, как действовал этот человек. Как он сумел так быстро достать из кармана нож и так умело воспользоваться им. Но сейчас он почувствовал только одно: жаркое пламя, опалившее висок, и что-то мокрое на шее.
А потом увидел его… собственное ухо… лежавшее на причале.
Боль и потрясение заставили его упасть на колени. Дэви прижал руку к ране. Кровь просочилась сквозь пальцы, потекла по костяшкам, и собственная рука подтвердила Дэви то, во что отказывался поверить мозг. На месте левого уха не было ничего. Совершенно ничего.
Бертон поднял кусок бледной плоти и швырнул его в воду. Раздался негромкий короткий всплеск. Уверенный, что он больше никогда не увидит жену и детей, Дэви заплакал. И остановился только тогда, когда к его уцелевшему уху прижался холодный и острый кончик ножа. Он посмотрел на Бертона с ужасом.
— Нет… — прохрипел О’Нил. — Пожалуйста…
— Эти мерзавцы из союза будут указывать мне, как вести бизнес?
Дэви пытался покачать головой, но ему мешал нож.
— Н-нет… пожалуйста, больше не режьте меня…
— Позвольте кое-что сказать вам, мой юный друг. Я боролся изо всех сил, чтобы сделать фирму «Чай Бертона» тем, что она есть, и уничтожу всё и всех, кто попытается помешать мне. Вы поняли?
— Да.
— Кто еще был на собрании? Я хочу знать каждое имя.
Дэви проглотил слюну и промолчал.
К ним подошел Каррен.
— Говори, парень! — велел он. — Не будь дураком. Какое тебе до них дело? Их здесь нет. Они тебе не помогут.
Дэви закрыл глаза. Только не это. Пожалуйста, только не это. Он хотел говорить, хотел спасти свою жизнь, но предать товарищей? Если он назовет их, Бертон сделает с ними то же, что сделал с ним. Он стиснул зубы, ожидая нового удара ножа и новой боли, но ничего не случилось. Он открыл глаза. Бертон сделал шаг в сторону и убрал нож. Увидев, что Дэви смотрит на него, кивнул Каррену. О’Нил шарахнулся в сторону, решив, что хозяин дал сигнал мастеру покончить с ним, но тут Каррен протянул ему конверт.
— Откройте, — сказал Бертон.
О’Нил подчинился. В конверте лежала банкнота в десять фунтов.
— Этого хватит, чтобы заплатить доктору за лечение вашей Элизабет, верно?
— О… откуда вы знаете?
— Этого требует мой бизнес. Я знаю, что вы женаты на прелестной женщине по имени Сара. Что у вас есть сын Томми, которому четыре года, и дочь Мэри, которой три. Элизабет чуть больше года. Прекрасная семья. Мужчина должен заботиться о такой семье. Следить за тем, чтобы с ними ничего не случилось.
Дэви оцепенел. Теперь он ощущал не боль, не гнев, не страх, а ненависть. Ненависть, горевшую в его душе и в его глазах. Он знал, что Бертон видит ее, но ему было все равно. Бертон поймал его. Если он не сделает того, что хочет этот человек, пострадает его семья. Он готов был пожертвовать собой, но не женой и детьми. И Бертон знал это.
— Шейн Паттерсон… — начал Дэви. — Мэтт Уильямс… Робби Лоуренс… Джон Пул…
Когда он закончил называть имена, Бертон спросил:
— Кто главный?
Дэви замешкался.
— Никто. Никого еще не назначили. Они не…
— Кто главный, мистер О’Нил?
— Патрик Финнеган.
— Очень хорошо. Продолжайте посещать собрания и сообщать об этом мистеру Каррену. Если вы это сделаете, то мое одобрение скажется на размере вашего жалованья. Если не сделаете или окажетесь настолько глупы, чтобы рассказать кому-нибудь о случившемся сегодня, ваша жена пожалеет об этом. Спокойной ночи, мистер О’Нил. Вам пора вернуться домой и поговорить с женой. Вы потеряли немного крови. Если кто-нибудь спросит вас про ухо, скажете, что столкнулись с грабителем. Когда он обнаружил, что у вас нечего взять, то отрезал вам ухо. А потом скрылся в тумане.
Дэви поднялся на ноги. Его трясло. Он вынул из кармана платок, прижал его к голове и заковылял прочь. За его спиной продолжал звучать голос Бертона:
— Этот Финнеган… Кто он такой?
— Наглый ублюдок. Всегда разевает пасть. Но работник хороший. Надо отдать ему должное. Один из лучших.
— Я хочу сделать его примером для остальных.
— Как это, сэр?
— Пусть им займутся. Я поручу это Шихану. Скоро он с вами свяжется.
«Падди… Боже мой… Что я наделал?» — сгорая от стыда, подумал Дэви. Он выбрался с пристани и вышел на окутанную туманом улицу. Голова кружилась от слабости. Он споткнулся и удержался на ногах только потому, что успел ухватиться за фонарный столб. Сердце в груди окаменело. О’Нил прижал к груди окровавленную руку и застонал от боли. Он стал предателем. Иудой. И теперь под его кожей и ребрами вместо сердца билось что-то мертвое, черное, гнилое, протухшее и зловонное.
Когда Фиона насыпала в банку только что взвешенный чай, у нее тряслись руки. Она знала, что не должна поднимать глаза. Если это заметят, ее выгонят. Именно за этим он и пришел. Чтобы кого-то выгнать. Иначе зачем Уильяму Бертону сваливаться им на голову? Чтобы повысить работницам жалованье? Она слышала рядом неторопливые размеренные шаги. Чувствовала, как Бертон смотрел на ее руки, закрывавшие банку и ставившие на ней штамп.
Он достиг края стола, обогнул его, пошел обратно, добрался до середины и остановился. У нее замерло сердце. Поднимать взгляд не требовалось: Фиона и так знала, что он остановился за спиной у Эми Колдуэлл. «Уйди, — молча умоляла она. — Оставь ее в покое».
Простоватой Эми было пятнадцать лет. Пальцы у нее были не слишком ловкие; иногда она опрокидывала мерку, рассыпая ее содержимое, или косо наклеивала этикетку. Все девушки помогали Эми, делая немножко больше, чтобы компенсировать ее неуклюжесть. У них существовало что-то вроде круговой поруки.
Фиона взвесила новую порцию, молясь, чтобы Эми не сделала ошибки. И тут послышался безошибочно узнаваемый звон мерки. Она рывком подняла голову. Так и есть: Эми просыпала чай на стол. Но вместо того чтобы убрать его, стояла и хлопала глазами. У нее дрожал подбородок.
— Вытри поскорее, — шепнула ей Фиона. — Будь умницей. Давай же!
Девочка кивнула, вытерла стол, и Бертон пошел пугать других. Фиона гневно посмотрела ему вслед. Эми ошиблась только из-за него. Бедняжка… Если бы он не стоял у нее над душой, такого не случилось бы!
Уильям Бертон был одним из самых богатых и удачливых чаеторговцев Англии. Он начал с нуля, но сумел бросить вызов знаменитым чайным фирмам — «Туайнингу», «Бруку», «Фортнаму и Мейсону», «Тетли»… Фиона знала его биографию не хуже остальных. Он родился и вырос в Кэмдене, был единственным сыном бедной портнихи, ныне покойной, муж которой, капитан, утонул в море. Бертон бросил школу, с восьми лет работал в чайном магазине, к восемнадцати с помощью упорного труда и бережливости сумел купить магазин и превратить его в то, что стало ядром «Чая Бертона». У него никогда не было ни жены, ни детей.
Фиона восхищалась решительностью и целеустремленностью, позволившими Бертону добиться успеха, но самого его презирала. Она не могла взять в толк, как человек, знавший нужду и сумевший ее победить, способен не сочувствовать тем, кто испытал ту же судьбу. Бертон закончил обход и подозвал к себе мистера Минтона. Фиона слышала, как они советовались. С ними был еще один человек; она слышала его голос. Девушка осмелилась поднять взгляд. Бертон показывал на разных девушек, Минтон кивал, а третий мужчина — бодрый, тучный, богато одетый — смотрел на часы. Потом Минтон неловко и напыщенно сказал:
— Внимание, девушки! Мистер Бертон сообщил мне, что состоявшийся в последнее время рост расходов и новые проекты заставляют его принять некоторые решительные экономические меры…
На мастера уставились пятьдесят пять пар тревожных глаз. Девушки не понимали этой тарабарщины, но знали, что ничего хорошего им ждать не приходится.
— Это означает, что с некоторыми из вас нам придется расстаться, — продолжил он, не обращая внимания на громкое «ах». — Тот, кто услышит свою фамилию, зайдет в мой кабинет и получит расчет. Вайолет Симмс, Джемма Смит, Патси Гордон, Эми Колдуэлл… — Минтон продолжал перечислять фамилии, пока не назвал пятнадцать. А потом закончил: — Фиона Финнеган… — Надо отдать мастеру должное, вид у него при этом был пристыженный.
О боже, нет! Что она скажет матери? Семья не выживет без ее жалованья…
— …будет оштрафована на шесть пенсов за разговоры. Если кто-то еще станет болтать или поднимет шум, он будет оштрафован тоже. А теперь возвращайтесь к работе.
Фиона заморгала глазами. Чувство облегчения боролось с гневом. Ее не выгнали. Всего лишь оштрафовали. За то, что она пыталась помочь Эми. Вокруг слышались сдавленные всхлипывания и шорохи: пятнадцать уволенных девушек собирали свои вещи. Она закрыла глаза. На щеках вспыхнули яркие пятна. Девушкой овладел лютый гнев. Нужно было как-то с ним справиться.
Она открыла глаза, взяла совок и все же не могла не смотреть на своих бледных дрожавших подруг, занимавших очередь в кабинет Минтона. Фиона знала, что Вай Симмс была единственной добытчицей в семье и имела на иждивении больную мать.
У Джем восемь братьев и сестер и отец, пропивавший все свое жалованье. А Эми… Эми сирота и живет в одной крошечной комнате с сестрой. О господи, где она найдет другую работу? Что будет есть на следующей неделе? Увидев ошеломленное лицо, поношенный чепчик и потертую шаль девочки, Фиона не выдержала и бросила совок. Если Бертон оштрафовал ее за разговоры, то пусть послушает!
Она решительно двинулась к кабинету Минтона, пройдя мимо девушек, ждавших своего жалованья. «Уильяма Бертона считают умным человеком, но он чертовски близорук», — подумала Фиона. Он следил за тем, как девушки упаковывали чай, но не видел, насколько неэффективен весь процесс. Ясно, он ничего в этом не понимал. Думал, что должен уволить нескольких девушек, чтобы сэкономить на их жалованье, но если бы он лучше использовал их труд, то сэкономил бы куда больше. Фиона не раз пыталась сказать об этом мистеру Минтону, но он не слушал. Может быть, выслушает теперь.
— Извини, — сказала она, протиснувшись мимо девушки, стоявшей в дверях.
Мистер Минтон сидел за письменным столом, считая шиллинги и пенсы.
— Что? — коротко спросил он, не повернув головы. Но Бертон и его компаньон, углубившиеся в гроссбух, подняли глаза и пристально посмотрели на Фиону.
Она проглотила слюну и съежилась. Гнев, который привел ее сюда, сменился страхом. Фиона поняла, что сама напрашивается на увольнение.
— Прошу прощения, мистер Минтон, — начала она, справившись с голосом. — Но увольнение этих девушек делу не поможет.
Наконец Минтон обратил на нее внимание. Он долго хлопал глазами, прежде чем сумел вымолвить слово.
— Мистер Бертон, сэр, мне ужасно жаль… — заикаясь, выдавил он, встал и красноречиво посмотрел на дверь, приказывая Фионе уйти.
— Одну минутку, — закрыв гроссбух, прервал его Бертон. — Я хочу знать, почему одна из моих упаковщиц считает, что она разбирается в бизнесе лучше, чем я.
— Потому что я знаю эту работу, сэр. Занимаюсь ею каждый день, — ответила Фиона, заставив себя посмотреть сначала холодные черные глаза Бертона, а потом в глаза другого человека. Они были красивого бирюзового оттенка и совершенно не соответствовали его грубому, хищному лицу. — Если бы вы не увольняли девушек, а слегка изменили процесс, можно было бы за то же время упаковывать больше чая. Я знаю, вы это можете.
— Продолжайте.
Фиона сделала глубокий вдох.
— Ну… каждая девушка заполняет свою тару, верно? Если это коробочка, она должна ее склеить; если это банка — то наклеить на нее этикетку. Потом она наполняет упаковку чаем, запечатывает ее и с помощью штампа проставляет цену. Трудность в том, что мы должны оставлять свои рабочие места и ходить за запасами. На это уходит слишком много времени. А иногда на кисточку попадает чай. Это приводит к потере продукта. Нужно сделать только одно: взять часть девушек — скажем, двадцать из пятидесяти пяти — и поручить им заниматься тарой. Еще пятнадцать будут взвешивать чай и насыпать его в упаковки. Еще десять будут их запечатывать и штамповать. А десять последних — подвозить запасы. Понимаете, так каждая девушка сможет сделать намного больше. Выход увеличится, а стоимость одной упаковки снизится. Я в этом уверена. Сэр, может быть, мы попробуем?
Бертон сидел молча и смотрел на нее. Потом он уставился в потолок, обдумывая ее слова.
Фиона восприняла это как добрый знак. Он не сказал «нет» и не выгнал ее. По крайней мере пока. Она знала, что девушки ее слышали, спиной чувствовала их взгляды; ее плечи ощущали тяжесть отчаянных надежд подруг. Ее идея имела смысл; в этом Фиона не сомневалась. «Пожалуйста, пожалуйста, пусть он тоже думает так!» — молилась она.
— Хорошая мысль, — наконец сказал Бертон, и у Фионы отлегло от сердца. — Мистер Минтон, — продолжил он, — когда вы закончите, усовершенствуйте процесс с оставшимися девушками.
— Мистер Бертон, но… — У Фионы сорвался голос. — Я думала, что вы позволите им остаться…
— Зачем? Вы же только что показали мне, как сорок девушек могут заменить сотню. Зачем я буду платить пятидесяти пяти? — Он улыбнулся компаньону. — Более высокая производительность за меньшую плату. Банк будет счастлив, Рандольф.
Толстяк фыркнул.
— Еще бы, — сказал он и потянулся за другим гроссбухом.
Почувствовав себя так, словно она получила пощечину, униженная Фиона повернулась и вышла из кабинета Минтона. Она просто дура. Набитая дура. Вместо того чтобы добиться восстановления подруг на рабочих местах, доказала, что они действительно не нужны. Пошла прямо к Уильяму Бертону и сообщила ему, как добиваться лучших результатов с меньшим количеством людей. Внедрив здесь новую технологию, он отправится на свои фабрики в Бетнал-Грине и Лаймхаусе, воспользуется ее идеей и уволит девушек и там тоже. Неужели она никогда не научится справляться с гневом и держать язык за зубами?
Фиона шла мимо подруг, стыдясь самой себя; ее щеки пылали. Внезапно кто-то взял ее за руку, и тонкие, хрупкие пальчики сплелись с ее собственными. Это была Эми.
— Спасибо, Фи, — прошептала она. — В смысле за попытку. Ты смелая. Хотела бы я быть такой же смелой.
— Ох, Эми, я не смелая, а глупая, — со слезами на глазах ответила Фиона.
Эми поцеловала ее в щеку, и Вай тоже. А Джем посоветовала поскорее вернуться на рабочее место, пока она не оказалась в одной очереди с ними.
Вечернее солнце, гревшее Джо спину, казалось лишним среди грязных переулков и узких улочек Уайтчепла, по которым шли они с Фионой. Косые лучи высвечивали запущенные дома и лавочки, заставляя обращать внимание на облупившиеся коньки крыш, выщербленные кирпичные стены и вонючие сточные канавы, которые обычно надежно скрывали туман и дождь. Джо послышался голос отца: «При солнце Уайтчепл выглядит особенно мерзко. Оно как румяна на старой шлюхе, только подчеркивает морщины».
Ему хотелось повести Фиону в место получше. Вроде пивной с красными обоями под бархат и узорчатыми окнами. Но денег у Джо было очень мало, так что набор развлечений ограничивался прогулкой по Коммершл-стрит, рассматриванием витрин магазинов и грошовыми чипсами или имбирным печеньем.
Он видел, как Фиона, вздернув подбородок, смотрела в витрину ювелирного магазина, и понимал, что она все еще переживает из-за Бертона и уволенных подруг. Джо зашел за ней сразу после ужина, и девушка все рассказала ему во время прогулки.
— Ты же не рассчитывала на успех, правда? — спросил он.
Расстроенная Фиона повернулась к нему:
— В том-то и дело, Джо, что рассчитывала.
Он улыбнулся и покачал головой.
— Ей-богу, ты не девчонка, а настоящий конь с яйцами!
Фиона засмеялась, и он обрадовался. В начале прогулки она плакала от гнева и сочувствия подругам. Джо не мог видеть ее слез. Это заставляло его ощущать чувство бессилия и собственной бесполезности. Он обнял Фиону, привлек к себе и поцеловал в макушку.
— Двенадцать и шесть, — прошептал Джо, когда они продолжили прогулку. — Уильям Бертон — ублюдок.
— Двенадцать и
— Ага. На этой неделе дела шли неплохо.
— Ты помирился со своим па?
Джо пожал плечами. Он не хотел выносить сор из избы, но Фиона настаивала, и в конце концов Джо пришлось признаться, что сегодня он опять крупно поссорился с отцом.
— Опять? Из-за чего на этот раз?
— Из-за второй тележки. Я хочу ее купить, а он нет.
— Почему?
— В том-то и дело, Фи! — с жаром начал Джо. — С одной тележкой у нас получается, но с двумя было бы намного лучше. Спрос хороший. В прошлую субботу — ты сама это видела — от покупателей отбоя не было. У нас товар кончился, представляешь? Кончился товар! Мы могли бы продать еще один ящик яблок, не считая инжира, картошки, брокколи, но торговать было нечем. Я уже два месяца твержу отцу, что нужно купить еще одну тележку и отделить фрукты от овощей, но он ничего не хочет слышать.
— Почему? Это имеет смысл.
— Он говорит, что нам и так хорошо. Мол, на жизнь хватает, поэтому рисковать нет резона. Рано или поздно везение кончается. Господи, какой же он тормоз! За деревьями не видит леса. Зарабатывать себе на жизнь мне мало. Нужно получать прибыль и расширять дело.
— Джо, не расстраивайся из-за отца, — ответила Фиона. — Еще годик, и он потеряет над тобой власть. Мы освободимся, заведем собственный магазин и будем управлять им так, как считаем нужным. Так что махни на отца рукой. Его уже не переделаешь.
— Ты права, — мрачно ответил Джо.
Махнуть рукой? Это вряд ли. Их отношения становились все хуже. Он не хотел говорить и без того расстроенной Фионе, что они с отцом чуть не подрались.
И что сразу после ссоры, когда отец ушел заливать горе пивом, к ним явился Томми Питерсон. Он заметил, как ловко Джо ведет дело, и пригласил юношу завтра заглянуть в его контору на Спитлфилдс[9]. Джо был уверен, что Томми хочет посоветовать им купить еще одну тележку и даже предложить лучшую оптовую цену на товар. Что ему ответить? Что отец против? И как он после этого будет выглядеть?
Дальше они шли молча. Солнце не могло одолеть вечернюю прохладу. Скоро осень. Холод и дождь положат конец их вечерним прогулкам. Господи, где взять денег, чтобы они могли поскорее пожениться и открыть собственный магазин? Внезапно Фиона сказала:
— Давай срежем.
— Что?
Она лукаво улыбнулась:
— Срежем дорогу. — Девушка показала на узкий проход между пивной и лавкой угольщика. — Держу пари, так можно выйти на Монтегью-стрит.
Джо поднял бровь.
— А что? Я просто хочу пораньше вернуться домой, — невинно ответила Фиона и потянула его за собой.
Когда они вошли в проход, из-за пустых пивных бочонков выскочила какая-то тварь на крошечных когтистых лапках. Фиона взвизгнула и остановилась как вкопанная.
— Это просто кошка, — сказал Джо. — Э-э… карликовой породы.
Фиона фыркнула, прижала его к стене и поцеловала. Такая дерзость была ей несвойственна. Обычно Джо сам проявлял инициативу, но ему и в голову не пришло возражать. Наоборот, понравилось.
— К чему бы это? — в шутку спросил он. — Хочешь командовать мной?
— Если не нравится, можешь уйти, — ответила Фиона и снова поцеловала его. — Когда угодно. — За этим последовал новый поцелуй. — Стоит только сказать.
Джо сделал вид, что задумался.
— Да нет, пожалуй, нравится, — сказал он и обнял Фиону. Ответный поцелуй был долгим и страстным. Ладони девушки прижимались к его груди, и он сквозь рубашку ощущал их тепло. Джо осторожно погладил ее грудь, ожидая, что Фиона остановит его, но она этого не сделала. Он чувствовал, как бьется ее сердце. Девушка была беззащитна. Ощущение стало таким острым, что Джо чуть не задохнулся. Фиона была готова отдаться ему не только душой, но и телом. Она была с ним, в нем и во всем, что он делал. Была воплощением всего, о чем он мечтал и хотел от жизни.
Изнывая от желания, Джо выпростал из-под ее юбки блузку и нижнюю сорочку и запустил под них руку. Грудь, оказавшаяся в его ладони, была нежной и тяжелой, как спелая гроздь. Он слегка сжал ее, и у Фионы вырвался слабый стон. Этот негромкий звук заставил его плоть напрячься. Он желал ее. Нуждался в ней. Сейчас. Немедленно. Джо мучительно хотелось прижать Фиону к стене, задрать ей юбку и овладеть девушкой. Держать себя в руках было неимоверно трудно. Запах и вкус ее нежной кожи сводили Джо с ума. Но он не мог себе этого позволить. Не хотел, чтобы в первый раз это случилось в каком-то грязном проулке, быстро и впопыхах. Но что-то должно было случиться, иначе боль в паху стала бы настоящим мучением.
Он взял руку Фионы и направил ее. Сначала эта рука ласкала его сквозь брюки, а потом проникла внутрь. Джо показал ей, как нужно двигать ладонью, и девушка подчинилась. Так продолжалось до тех пор, пока его дыхание не участилось. Джо уткнулся ей в шею, застонал и затрепетал всем телом, ощутив облегчение. Потом он прижался спиной к стене и закрыл глаза, пытаясь справиться с дыханием.
— Джо, — услышал он тревожный шепот. — Ты в порядке?
Он хмыкнул.
— О да, Фи. Никогда не чувствовал себя лучше.
— Правда? Я… По-моему, у тебя кровь…
— Да ну? Это твоих рук дело.
— Черт побери! — воскликнула она.
Джо невольно рассмеялся:
— Успокойся, я пошутил. — Он вытерся платком и выбросил его. — Не отдавать же его матери в стирку…
— Почему?
— Ох, Фиона, ты ничего об этом не знаешь, верно?
— Ты тоже, — упрямо ответила она.
— Ну, во всяком случае, больше твоего. — Джо наклонился и поцеловал ее в шею. — Я знаю, как доставить тебе такое же удовольствие.
— Значит, это приятно?
— Угу.
— И на что это похоже?
Джо задрал ей юбки, несколько секунд возился с завязкой трусов, потом проник внутрь и начал ласкать ее ляжки, удивляясь, что кожа может быть такой шелковистой. Когда его пальцы нащупали нежную расщелину, девушка напряглась и уставилась на Джо, широко раскрыв глаза.
Он слышал ее участившееся дыхание и собственный шепот в темноте… И вдруг зазвонил колокол церкви, находившейся в двух улицах отсюда.
— Ох, нет… Чтоб мне провалиться! — отпрянув, воскликнула Фиона. — Я забыла о времени! Уже девять! Мать спустит с меня шкуру. Она подумает, что меня убили. Бежим скорее!
Они возились в темноте, застегивая пуговицы и оправляя одежду. «Вот так всегда, думал Джо. — Долго еще нам украдкой обмениваться поцелуями в грязных переулках или на берегу реки?»
Фиона ломала голову, пытаясь придумать причину опоздания. Обратный путь до Монтегью-стрит они проделали бегом.
— Ну вот, тебя еще не успели хватиться, — сказал Джо, целуя ее на крыльце.
— Надеюсь. По крайней мере, отца нет дома. До завтра. — Фиона хотела уйти, но обернулась, чтобы посмотреть на Джо в последний раз. Он стоял и ждал, когда за ней закроется дверь.
— Двенадцать и шесть, — напомнила Фиона.
Джо улыбнулся в ответ:
— Ага, моя радость. Двенадцать и шесть.
Кейт Финнеган посмотрела на лежавшую перед ней груду белья и застонала. Простыни, скатерти, салфетки, блузки, тонкие ночные рубашки, лифчики, нижние юбки… Потребуется немалое искусство, чтобы рассортировать это добро и положить его в корзину. И как тащить такую тяжесть домой на плече?
— Лилли, скажи своей хозяйке, что за такую кучу ей придется заплатить вдвое! — крикнула она из чулана миссис Брэнстон.
В чулан заглянула жилистая рыжая ирландка, работавшая у миссис Брэнстон горничной.
— Конечно скажу, миссис Финнеган, но дай вам Бог удачи. Вы же знаете, какая она прижимистая. Зимой снегу не выпросишь. Не выпьете чаю перед уходом?
— Я бы с удовольствием, но не хочу причинять лишние хлопоты.
— Пустяки, — весело ответила девушка. — Хозяйка ушла на Оксфорд-стрит за покупками. И теперь не вернется целую вечность.
— Тогда ставь чайник, детка.
Закончив укладывать белье, Кейт села за кухонный стол. Лилли заварила чай и поставила на стол тарелку с печеньем. Они разговаривали, пока чайник не опустел. Кейт рассказывала о детях, а Лилли — о своем молодом человеке. Его звали Мэтт, и он работал докером.
— Вы часто видитесь? — спросила Кейт. — Ты целый день здесь, а он — на реке…
— Ага, миссис Финнеган. В последнее время он от меня не отходит. Все из-за этих убийств. Забегает утром по дороге на работу, а вечером приходит снова. Сказать вам по правде, я ужасно рада. Боюсь выбираться из дома после наступления темноты.
— Я тебя не осуждаю. Жуть берет, когда думаешь об этих женщинах, которым приходится выходить на улицу, правда? Но Падди говорит, что они все равно выходят.
— У них нет выбора. Если они бросят свое ремесло, то умрут с голоду.
— В воскресенье отец Диген говорил об этих убийствах, — сказала Кейт. — Мол, смерть — это наказание за грех, и все тут. Я помалкивала — как-никак он священник, — но мне жаль этих женщин. Честное слово. Я иногда вижу их. Все они пьяные, опустившиеся, кричат, ругаются, но вряд ли кто-нибудь из них сам выбрал такую жизнь. Они занялись этим, потому что пили или попали в беду.
— Слышали бы вы, что говорит о них миссис Брэнстон! — злобно ответила Лилли. — Называет этих бедолаг служанками сатаны. Думает, что они заслужили такую смерть. Ей легко говорить. Живет в уютном доме, где денег куры не клюют. — Лилли сделала глоток чая и немного остыла. — Что толку сердиться на хозяйку? Как говорила моя бабушка, осуждает других только тот, кто может себе это позволить… Честно говоря, миссис Финнеган, меня волнуют не столько убийства, сколько то, что происходит на пристанях.
— Я тебя понимаю.
— Я знаю, они поступают правильно, но если дело дойдет до стачки, одному богу известно, когда мы с Мэттом сможем пожениться, — тревожно сказала Лилли. — Может быть, через год.
Кейт похлопала ее по руке:
— Не волнуйся, детка, этого не случится. А если и случится, тоже невелика беда. Твой Мэтт — хороший парень. Его стоит ждать.
Как говорится, чужую беду руками разведу… При мысли о стачке Кейт ощущала холодок под ложечкой. Падди говорил, что без стачки не обойтись; весь вопрос в том, когда она начнется. На прошлой неделе Кейт сидела с карандашом и бумагой и пыталась вычислить, сколько они протянут, если Падди останется без жалованья. Несколько дней. В лучшем случае неделю.
Обычно он получал около двадцати шести шиллингов за шестидесятичасовую рабочую неделю. Во время аврала немного больше, в затишье — немного меньше. Кроме того, он часто приносил еще три шиллинга, подрабатывая ночным сторожем, смоля ящики или сгребая в кучи чайные листья. В общей сложности это составляло около двадцати девяти шиллингов. Два шиллинга Падди оставлял себе на пиво, табак и газеты, еще один — на уплату профсоюзных взносов, а остальное отдавал Кейт, которой предстояло растянуть эти деньги на всю неделю, бесконечную, как Шотландский тракт.
Она добавляла к жалованью мужа заработок прачки, за вычетом расходов на мыло и крахмал составлявший четыре шиллинга. Еще пять шиллингов Родди платил за жилье и кормежку. Чарли зарабатывал одиннадцать шиллингов, Фиона — семь. За вычетом того, что Чарли оставлял себе на пиво и развлечения с дружками, а Фиона — на собственный магазин, это составляло еще пятнадцать. Итого два фунта десять шиллингов плюс-минус один. В еженедельные расходы входили восемнадцать шиллингов, которые приходилось платить за жилье. Домик был очень симпатичный; многие семьи снимали только один этаж за восемь-десять шиллингов. Но дом был теплый, сухой, без клопов, а Кейт не сомневалась, что теснота себя не оправдывает: то, что сэкономишь на квартирной плате, уйдет на врачей и нетрудоспособность по болезни. Плюс уголь. Летом он стоил шиллинг, но зимой будет два. Керосин для лампы — еще шесть пенсов.
Оставался фунт и девять. Все это уходило на еду, причем не слишком шикарную. На покупку мяса, рыбы, картошки, фруктов и овощей, муки, хлеба, овсянки, нутряного сала, молока, яиц, чая, сахара, масла, джема и патоки, необходимых для трехразового питания шести человек (не считая грудного ребенка), Кейт отводила двадцать шиллингов. Шиллинг откладывался на похороны, еще один — на одежду. У Кейт была копилка, куда она всеми правдами и неправдами раз в неделю опускала шиллинг на непредвиденный ремонт одежды или обуви и два — на случай стачки. Она завела этот порядок два месяца назад и теперь откладывала деньги каждую неделю, не стыдясь экономить на еде. На все остальные расходы оставалось не более четырех шиллингов. Сюда входили оплата счетов врача, траты на гуталин, сухари, мятные лепешки, спички, иголки с нитками, воротнички, мыло, тоник, марки и крем для рук. Часто к очередной субботе у них оставалось всего несколько пенни.
Чтобы обеспечить семье такой уровень жизни, они с Падди трудились не покладая рук. Теперь он считался в Уайтчепле солидным человеком, мужчиной с твердым заработком. Ничего общего с поденщиком, которым был Падди, когда они поженились. На рассвете он приходил на пристань, где мастер выбирал самых сильных и платил им по три пенса за час работы. Теперь Фиона и Чарли работали, и их жалованье играло очень большую роль. Да, они были бедняками, но уважаемыми работающими бедняками, а это огромная разница. На еду им хватало. Дети были чистыми, аккуратно одетыми и ходили в целой обуви.
Постоянная борьба за возможность оплачивать, счета утомляла Кейт, но выбора не было. Либо это, либо полная нищета. Если не сможешь платить за квартиру, твою мебель выбросят на улицу, а ты сам отправишься в ночлежку, где подхватишь вшей. Твои дети будут ходить оборванными, а муж уйдет, потому что не сможет смотреть на своих худых, голодных отпрысков. Кейт видела, что случалось с семьями, жившими на их улице, когда муж терял работу или заболевал. С такими же семьями, как ее собственная, у которых не было никаких сбережений, если не считать нескольких монет, лежавших в жестяной банке. Нищета была пропастью, в которую легче упасть, чем из нее выбраться, и Кейт хотела, чтобы расстояние между этой пропастью и ее семьей было как можно больше. В случае стачки они оказались бы на самом ее краю.
— Я знаю, что нам делать, миссис Финнеган, — хихикнув, сказала Лилли. — Я прочитала в газете, что человек, который поймает Уайтчеплского Убийцу, получит награду. Сто фунтов — это целая куча денег. Мы с вами можем сцапать его.
Кейт тоже засмеялась:
— О да, Лилли, мы с тобой — парочка хоть куда! Выйдем ночью в переулок, я с метлой, а ты с молочной бутылкой, обе перепуганные насмерть!
Женщины поговорили еще немного, потом Кейт допила чай, поблагодарила подругу и сказала, что ей пора. Лилли открыла ей дверь кухни. Нужно было добраться до задней калитки, а потом пройти по узкому проулку, который огибал дом и вел на улицу. Сколько раз она в кровь стирала костяшки о кирпичную стену? Кейт предпочла бы пройти через дом и выйти в переднюю дверь, но соседи могли увидеть ее и рассказать об этом миссис Брэнстон. Дом принадлежал представителям среднего класса и стоял на приличной улице, поэтому приходить и уходить через переднюю дверь прислуге не полагалось.
— Пока, миссис Финнеган.
— Пока, Лилли. Не забудь запереть за мной, — негромко предупредила Кейт. Ее голос заглушала большая корзина с бельем, стоявшая на плече.
«Вот и осень пришла», — подумала Фиона, закутавшись в шаль. Ее признаки читались безошибочно: листья опадали, дни стали короче, а угольщик, ездивший в фургоне, громко предлагал свой товар. Стояло хмурое сентябрьское воскресенье; сырой воздух становился все более прохладным. «МЕРТВЫЙ СЕЗОН, — гласил газетный заголовок. — УАЙТЧЕПЛСКИЙ УБИЙЦА ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ».
Фиона сидела на крыльце, присматривая за игравшим рядом Сими, читала газету и гадала, как кто-то рискует выходить в переулок, зная, что рядом бродит убийца. «Дьявол умеет очаровывать», — говорила ее мать. Наверное, она была права. Иначе как можно заставить женщину пойти с ним в темное, туманное и безлюдное место?
Люди, жившие на ее улице и во всем Уайтчепле, не могли поверить, что кто-то может совершить подобное дело, а потом бесследно исчезнуть. Полицейские выглядели шутами гороховыми. Их ругали парламент и пресса. Фиона понимала, что это камни в огород дяди Родди. После обнаружения трупа Полли Николс он так и не пришел в себя. Бедняге до сих пор снились кошмары.
Убийца был чудовищем. Пресса называла его символом всех грехов общества — как стремления к насилию и неуважения к закону, характерных для рабочих, так и распутства привилегированных классов. Богатые считали его злобным мерзавцем из простонародья, а бедные — человеком из высшего общества, джентльменом, который получает извращенное удовольствие от охоты на уличных проституток. Для католиков он был протестантом, для протестантов — католиком. Иммигранты, жившие в Восточном Лондоне, считали его чокнутым англичанином, спятившим от пьянства и схватившимся за нож. А коренные англичане — грязным и безбожным иностранцем.
Фиона не пыталась представить себе убийцу. Ей не хотелось знать, как он выглядит. Ей не было до этого дела. Девушке хотелось только одного: чтобы его поскорее поймали. После этого можно будет снова гулять вечерами с Джо и не бояться, что мать из-за пятиминутного опоздания решит, что ее дочь лежит в переулке мертвая.
Прозвучавший рядом стук рухнувших кубиков заставил ее вздрогнуть.
— Сволочь! — выругался Сими.
— Это тебя Чарли научил? — спросила Фиона.
Брат гордо кивнул.
— Не вздумай повторить это при па, малыш.
— А где Чарли? — подняв лицо, спросил ее Сими.
— На пивоварне.
— А почему не дома? Он обещал принести мне лакрицу.
— Скоро придет, милый. — Фиона почувствовала угрызения совести. Чарли был не на пивоварне, а в «Лебеде», пивной на берегу реки. Там он устраивал взбучку какому-то парню, но сказать об этом Сими было нельзя. Братишка был слишком мал для того, чтобы хранить секреты, и мог проболтаться матери. Чарли дрался за деньги. Фиона слышала это от Джо, а тот — от какого-то приятеля, который поставил на Чарли и выиграл. Это полностью объясняло новую привычку Чарли являться домой с фонарем под глазом, который он неизменно приписывал «потасовке с приятелем».
Фионе не полагалось знать про бои, поэтому она не могла спросить Чарли, что он собирается делать со своим выигрышем. Впрочем, догадаться было несложно: дядя Майкл и Америка. Она видела, как загорелись глаза брата, когда мать распечатала конверт и вслух прочитала, как дядя описывал свой магазин и Нью-Йорк. Позже она застала Чарли за кухонным столом. Он перечитывал письмо и даже не поднял головы, когда сестра очутилась рядом. Только промолвил:
— Фи, я уеду.
— Это невозможно. Мама будет плакать, — ответила она. — Да и денег на билет у тебя все равно нет.
Но брат пропустил ее слова мимо ушей.
— Держу пари, дядя сумеет найти для меня местечко в своем бизнесе. Тем более сейчас, когда у тети Молли родится ребенок. Почему бы не обратиться к родному племяннику? Я не собираюсь всю жизнь вкалывать за гроши на этой проклятой пивоварне.
— Ты сможешь работать в магазине, который откроем мы с Джо, — ответила она.
Чарли возвел глаза к небу.
— Перестань корчить рожи! У нас будет свой магазин, вот увидишь!
— Как-нибудь сам справлюсь. Уплыву в Нью-Йорк.
Фиона забыла этот разговор и вспомнила о нем только тогда, когда узнала, что Чарли дерется за деньги. Выходило, что брат не шутил. В Америке улицы вымощены золотом. Если он уедет туда, сразу станет богачом. Конечно, она будет за него рада, но ведь это так далеко… Да, верно, Чарли был настоящим обормотом, но Фиона любила брата, а люди, уезжавшие в Америку, никогда не возвращались оттуда. Если человек садился на пароход, от него не оставалось ничего, кроме воспоминаний и случайных писем.
Если бы Чарли уехал, Фиона скучала бы по нему, но она понимала его стремление сменить место. Он тоже не желал мириться с будущим, в котором не было ничего, кроме работы на износ. Почему такой должна быть ее судьба? И судьба Чарли? Потому что они бедные? Бедность — не порок; сам Господь был бедным и принадлежал к рабочему классу, всегда напоминал отец. Отец Диген тоже говорил, что бедность — не грех, но считал, что с этим нужно смириться. Если ты беден — значит, так пожелал Бог, а с Ним не поспоришь. Каждый сверчок знай свой шесток.
Фиона обвела взглядом Монтегью-стрит. Неказистые, закопченные домики с тесными комнатами, тонкими стенами и перекошенными оконными рамами. Она знала, как живут почти все местные обитатели. Номер пять, Макдонохи: девять детей, вечно голодных. Номер семь, Смиты: отец игрок, мать не вылезает из ломбарда, а дети бегают без присмотра. Номер девять, Филлипсы: бедные, но уважаемые. Миссис Филлипс никогда не улыбается и всегда моет крыльцо.
Неужели это ее шесток? Черта с два! Она об этом не просила. Пусть свой шесток знают другие. Она найдет себе другой, получше. Точнее, они с Джо.
Джо… Воспоминание о том, чем они занимались в переулке вчера вечером, заставило ее улыбнуться. Когда девушка думала об этом, ей становилось тепло, а думала она об этом постоянно. Фиона пошла в церковь, собираясь во всем признаться отцу Дигену, но по дороге решила, что это его не касается. Ничего плохого они не сделали. Конечно, священник скажет, что это грех, но она-то знает, что это не так. Ведь это же Джо…
«Что это со мной?» — думала она. Так поступать было нельзя; о таком даже думать не следовало. Но через минуту снова представляла себя наедине с Джо, вспоминала его поцелуи и запретные прикосновения. Неужели так всегда поступают перед
Представление о дальнейшем у нее было самое смутное. Она слышала, что в это время мужчина сильно толкает, но почему? Потому что не лезет? А если не лезет, значит, это больно? Ах, если бы кто-нибудь рассказал! Подруги знали не больше ее, а она скорее умерла бы, чем спросила об этом Чарли.
Подошел Сими, привалился к ней и зевнул, глаза у него были сонные. Наступил мертвый час. Фиона собрала кубики, отвела брата в дом и уложила в гостиной. Мальчик уснул раньше, чем сестра успела снять с него ботинки. Фиона на цыпочках вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Чарли не было. Дядя Родди ушел в пивную. Эйлин спала наверху. Даже мать с отцом легли подремать, как делали каждое воскресенье. Чарли с Фионой прекрасно знали, что в это время им мешать не следует.
У нее был по крайней мере час. Можно было выпить чаю и почитать. Прогуляться по Коммершл-стрит и полюбоваться витринами. Навестить подруг. Фиона стояла в коридоре, гадая, как ей поступить, но услышала стук в дверь и открыла.
— Добрый день, миссис, — сказал молодой человек, стоявший на крыльце. — Фрукты-овощи нужны? Репа? Лук? Брюссельская капуста?
— Тише, балбес! Разбудишь брата и весь дом, — ответила обрадованная Фиона. — Ты сегодня рано. Что, плохо торгуется?
— Плохо? Нет, просто… просто закончил пораньше. Закончил и решил немного прогуляться. Вдоль реки, — широко улыбнувшись, ответил Джо.
«Слишком широко, — подумала Фиона. — Никогда он не заканчивает пораньше. И не ходит на реку. Тем более по воскресеньям, когда после трудового уик-энда язык на плече. Тут что-то не так».
— Пошли, — сказал Джо, потянув ее за руку.
Он шел быстро и молчал. Фиона не сомневалась, что у него что-то на уме. Что случилось? Очередная ссора с отцом? Она волновалась, но не хотела начинать разговор первой. Всему свое время.
У Старой лестницы было тихо. На реке тоже. Стоял отлив. Было видно всего несколько барж и лодок. Краны простаивали, грузовые люки на пристани были задраены. Река соблюдала Божью заповедь так же примерно, как и весь остальной Лондон.
Они примостились в середине лестницы. Джо сидел молча, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. Фиона посмотрела на его профиль, потом на реку, сделала глубокий вдох и ощутила запах чая. Чай, вечный чай… Просыпавшийся из ящиков и лежащий кучками на полу. Фиона представила себе коричневую пыль, просачивающуюся сквозь половицы и трещины в люках, закрыла глаза и сделала еще один вдох. Запах нежный и крепкий. Дарджилинг.
Спустя минуту-другую Джо сказал:
— Я слышал, Чарли создал себе в «Лебеде» неплохую репутацию.
Фиона знала, что Джо пошел на реку не для разговоров о Чарли. Это лишь присказка. Сказка будет впереди.
— Будем надеяться, что мама об этом не узнает, — сказала девушка. — Иначе она вытащит его оттуда за волосы.
— Что он делает со своим выигрышем?
— Похоже, копит на билет в Америку. Хочет работать в Нью-Йорке у папиного брата.
— Фиона… — Джо взял ее за руку.
— Да?
— Я позвал тебя на прогулку, потому что хотел сказать… Я могу… — Он осекся. — Наверное, я… Понимаешь, у меня есть возможность получить работу… — Джо снова умолк и принялся скрести каблуком ступеньку. Он посмотрел на реку, сделал глубокий вдох и выпалил: — Ладно, тянуть нет смысла! Какие бы слова я ни выбрал, тебе это все равно не понравится. Так что уж лучше сказать прямо: Томми Питерсон предложил мне работу, и я согласился.
— Что? — переспросила ошеломленная Фиона.
— Я согласился. — Он быстро продолжил: — Фи, деньги хорошие. Я буду там зарабатывать намного больше, чем с отцом на рынке…
— Ты будешь работать у Томми Питерсона? Отца Милли?
— Да, но…
— Значит, на нашем магазине можно поставить крест? — гневно сказала Фиона и оттолкнула его руку. — Ты
— Нет, вовсе нет! Проклятье, Фиона! Я знал, что ты только затруднишь мне задачу. Молчи и слушай.
Фиона отвернулась и уставилась на реку. Она не сомневалась: тут не обошлось без Милли Питерсон. Когда Джо взял девушку за подбородок и попытался повернуть лицом к себе, она оттолкнула его руку.
— Я буду делать почти то же самое, что делаю сейчас, — объяснил он. — Томми видел, как я работаю у отца, и ему понравилось. Только теперь я буду продавать товар не покупателям, а другим розничным торговцам…
Фиона смотрела на него и молчала.
— Правда, мне придется учиться коммерции. Учиться иметь дело с фермерами из Кента и с острова Джерси. С французами. Я смогу следить за тем, как ведут дела на самом большом лондонском рынке, и…
— Где? На Спитлфилдс? — прервала его Фиона.
— Я должен сказать тебе еще кое-что. Мне предстоит работать не на Спитлфилдс, а в Ковент-Гардене.
— Значит, ты уедешь с Монтегью-стрит, — мрачно сказала она.
— Фи, у меня нет выбора. Мы начинаем в четыре утра. Чтобы успеть туда вовремя, мне придется выходить из Уайтчепл а в два. А поскольку товар привозят в любое время суток, спать мне придется только урывками.
— Где?
— В комнате, которую Питерсон устроил на рынке. Как раз над его конторой.
— С кроватью, умывальником и дочерью.
— Я буду жить там с его
Фиона молчала и смотрела на реку.
— Фи, это хорошая работа. Почему ты так к этому относишься?
«Почему? — думала Фиона, уставившись на баржу. — Потому что ты всю жизнь провел на Монтегью-стрит, рядом со мной. Потому что стоит мне тебя увидеть, как у меня начинается сердцебиение, потому что этот квартал скрашивают только твое лицо, улыбка, голос, потому что наши мечты дарят мне надежду и делают это место более-менее сносным. Вот почему».
Она проглотила комок в горле, пытаясь справиться со слезами, пришедшими на смену гневу.
— Потому что еще не привыкла. Все произошло так неожиданно. Ты получаешь новую работу и переезжаешь. Тебя больше не будет ни на этой улице, ни на рынке. Кто будет сидеть здесь со мной по субботам после работы и… и… — У нее сорвался голос.
— Фиона, посмотри на меня. — Джо стер слезу с ее щеки. Девушка повернулась к нему, но в глаза смотреть не стала. — Я все обдумал. Питерсон сделал мне предложение два дня назад. Все это время я ворочал мозгами, пытаясь найти лучший выход. Не для меня, для нас. Эта работа — просто дар Небес. Я не могу тут жить, Фи. Все время ссорюсь с отцом. И отделиться нельзя. Это значило бы стать конкурентом отца и лишить куска хлеба собственную семью. У Питерсона я буду получать вдвое больше того, что имел у отца. Смогу быстрее скопить деньги на наш магазин. И научиться тому, что можно будет использовать в нашем бизнесе. — Он крепко сжал ее руку. — Неужели ты этого не понимаешь?
Фиона кивнула. Да, она понимала. Несмотря на гнев, она понимала, что Джо прав. Шаг был трудный, но верный. Верно все, что позволит им открыть магазин как можно раньше. И все же ей было грустно. Мозг признавал правоту Джо, но сердце не хотело с этим мириться.
— Когда ты переезжаешь?
— Завтра.
— О господи, Джо…
— Ну, не строй из себя сироту, — изо всех сил пытаясь ее развеселить, сказал Джо. — Это ведь не навсегда. Я буду приезжать при первой возможности. И что-нибудь приносить тебе, идет?
— Себя самого. Ничего другого мне не нужно. Только поклянись, что не будешь крутить с Милли. Я уверена, что она найдет причину то и дело наведываться в Ковент-Гарден, флиртовать и кокетничать.
— Не мели ерунду.
Фиона сбежала по ступенькам и пошла в сторону пристани «Ориент». Потом нагнулась, зачерпнула пригоршню камней и решила, что дуться не стоит. Она эгоистка, думает только о своих чувствах. А думать нужно о Джо. Ему придется нелегко. Работа в Ковент-Гардене — вещь интересная, но трудная. По слухам, Томми Питерсон работал двадцать четыре часа в сутки.
Джо присоединился к ней и тоже начал собирать камни. Кучка быстро росла, но он не останавливался. Когда он вытащил из глины очередной камень, что-то чмокнуло. Лунку начала заливать вода, но он успел увидеть необычный блеск. Джо бросил кусок гальки, нащупал в ямке что-то твердое и через секунду вынул его.
— Глянь-ка, Фи, — сказал он, промыв находку в воде. Фиона наклонилась и увидела гладкий овальный камень, плоский снизу и выпуклый сверху. От верхнего края к центру тянулся узор в форме подковы, который затем разделялся на две подковы меньшего размера, направленные в разные стороны. Камень был темно-синим и имел в длину около дюйма. Когда он высох, на поверхности появились трещинки — свидетельство долгого действия воды и песка.
— Какой красивый синий цвет… — пробормотала Фиона.
— Не знаю, что это такое. Скорее всего, донышко старинного аптечного пузырька. — Джо зажал кусок стекла между большим и указательным пальцем, повертел его и внимательно рассмотрел. Потом положил его на ладонь Фионы и сжал пальцы девушки. — Держи. Драгоценный камень из реки. Пока ничего лучшего подарить не могу, но скоро исправлюсь… Обещаю.
Фиона раскрыла ладонь и пристально рассмотрела свое сокровище. Камень был довольно тяжелый. Когда Джо уедет, она будет всюду носить его с собой. Если почувствует одиночество, то сунет руку в карман и подарок напомнит о нем.
— Фиона…
— Мммм? — спросила она, глядя на камень как зачарованная.
— Я люблю тебя.
Девушка посмотрела на него с изумлением. Джо никогда не говорил этого раньше. Конечно, они знали о чувствах друг друга, но не поминали их вслух. У кокни не принято носить сердце в рукаве и говорить о своих потаенных чувствах. Он любит ее. Она всегда знала это и никогда не сомневалась, но слышать такие слова из его уст…
— Я люблю тебя! — снова, но на сей раз более пылко сказал он. — Поэтому береги себя, ладно? Ведь меня рядом не будет. Никаких проходов дворами при возвращении от Бертона. Никаких закоулков. Иди прямо по Кэннон-стрит, через перекресток. Ходи на реку только для того, чтобы встретиться с отцом. И пока этого ублюдка не поймают, с наступлением темноты не высовывайся из дома.
Внезапно печаль стала невыносимой. На ее глазах снова проступили слезы. Он уезжал всего-навсего в Вест-Энд, другую часть Лондона, но с таким же успехом это мог быть Китай. Фиона не могла к нему приехать; ей бы не хватило денег на омнибус. При мысли о предстоящих днях у нее защемило сердце. Дни без Джо будут тащиться как черепахи, такие мрачные и безжизненные… Она не будет видеть, как по утрам он катит тележку на рынок, а по вечерам выходит на крыльцо…
— Джо… — тихо сказала она.
— Что?
Девушка взяла его лицо в ладони и поцеловала.
— Я тоже люблю тебя.
— Конечно любишь, — проворчал польщенный Джо. — Разве можно не любить такого симпатичного парня, как я?
При взгляде на него Фиону охватил безотчетный страх. У девушки возникло чувство, что у нее отнимают любимого. Она снова поцеловала Джо, на этот раз более страстно, и вцепилась в его рубашку, ощутив слепое и непреодолимое желание. Хотелось прижать его к себе и не отпускать. Овладеть им, поставить на нем свое клеймо. Чувство было опасное; девушка знала, чем это может кончиться, но ей было все равно. Ему придется уйти. Но она удостоверится, что Джо взял с собой ее частичку и оставил ей на память частичку себя.
От того места, где они находились, до пристани «Ориент» было совсем близко. Фиона взяла любимого за руку и потянула к сваям, поддерживавшим утлый причал. Под ним было темно и тихо, если не считать негромкого плеска реки. Там их никто не увидит: ни матросы, ни улюлюкающие и свистящие грузчики с барж.
Фиона снова привлекла Джо к себе и стала целовать его губы и шею. Когда рука Джо потянулась к ее груди, девушка крепко прижала к ней его ладонь. Ее девичьи страхи исчезли. Она всегда любила его прикосновения, но боялась. Теперь же казалось, что у ее тела появилась собственная цель, настойчивая и неистовая; сердце колотилось, в паху возникла тянущая боль, а струившийся по жилам жар заглушал сигналы тревоги, звучавшие в мозгу. Она все крепче прижимала Джо к себе, целовала, прикасалась к нему и ощущала прикосновения его рук, но это не утоляло желание, а только усиливало его. Фиона задыхалась и знала, что умрет, если не заполнит возникшую внутри зияющую пустоту.
Она стала стаскивать с него куртку. Джо повел плечами, и куртка упала на землю. Ее пальцы нащупали пуговицы рубашки и стали быстро расстегивать их одну за другой. Затем руки скользнули внутрь, и Фиона стала водить ладонями по его груди и спине. Она прижалась губами к его обнаженной коже и вдохнула ее запах. Казалось, ее вкус, осязание и обоняние хотели узнать каждый дюйм его тела, а память — сохранить эти ощущения. И все же этого было мало.
Она расстегнула блузку и стала неловко развязывать тесемки лифчика. Наконец кусок белого хлопка разошелся в стороны и упал наземь, оставив ее обнаженной до пояса. Фиона подняла взгляд. В его глазах горело желание, но девушка не могла понять, насколько оно сильно. Джо видел Фиону почти каждый день, знал наизусть каждый жест, но никогда не видел ее такой. На ее плечи цвета слоновой кости ниспадали пряди иссиня-черных волос. Обнаженные груди были полными и круглыми. А глаза — глубокими и синими, как океан.
— Боже, милая, какая ты красивая… — прошептал Джо.
Он бережно обхватил ладонями ее груди, начал нежно целовать их, прижался губами к ложбинке между ними, а закончил тем, что поцеловал прямо в сердце. Потом наклонился, подобрал одежду и протянул ей.
— Почему? — спросила ошеломленная девушка. — Ты не хочешь меня?
Он коротко хмыкнул:
— Не хочу?
Потом взял ее руку и прижал к своему паху.
— Теперь убедилась?
Фиона отдернула ладонь и вспыхнула.
— Фиона, я никого не хотел так, как хочу тебя. Секунду назад я был готов овладеть тобой прямо на земле. Один Бог знает, где у меня взялись силы остановиться.
— Зачем? Я не хотела, чтобы ты останавливался.
— И чем бы это кончилось? Я в Ковент-Гардене, а ты здесь с пузом. Твой отец убил бы нас обоих.
Фиона закусила губу. Она хотела его так, что была готова на все, но говорить об этом Джо не имело смысла.
— Фи, если бы это случилось, я женился бы на тебе в ту же секунду. Ты знаешь это, но разве сейчас мы можем позволить себе ребенка? Нет, не можем. Нам нужно придерживаться своего плана. Сначала сбережения, потом магазин, потом свадьба. А когда появятся дети, у нас будут деньги на то, чтобы обеспечить им все необходимое. Верно?
— Верно, — тихо ответила Фиона. Она надела сначала лифчик, потом блузку, заплела волосы в косу и попыталась успокоиться. Мозг соглашался со словами Джо, но тело — нет. Оно пылало, ныло, протестовало и требовало своего, не обращая внимания на уговоры.
— Тогда пошли. — Джо протянул ей руку и привлек девушку к себе. Они долго стояли обнявшись, прежде чем вышли наружу. Потом вернулись к Старой лестнице, поднялись наверх и немного постояли на площадке. Джо в последний раз обвел взглядом баржи, чайные пристани и реку. Теперь он долго их не увидит.
На обратном пути Джо, как обычно, захотелось подшутить над девушкой. Он смотрел на нее и улыбался. Когда Фиона наконец обернулась и спросила, в чем дело, он засмеялся и покачал головой.
— Вот уж не думал…
— Чего не думал?
— Что моя стыдливая фиалка, боявшаяся, чтобы я не зашел слишком далеко у стены пивоварни, на самом деле похотлива как коза.
— Ох, Джо! — воскликнула покрасневшая Фиона. — Не смей дразниться!
— По-моему, это здорово. Честное слово. Если ты не будешь такой же в нашу первую ночь, я верну тебя отцу. Как ящик гнилых яблок.
— Говори тише! Нас могут услышать.
Увидев шедшую навстречу пожилую пару, Джо сказал нарочито деловым тоном:
— Ну что ж, если я не смог закончить дело, то, по крайней мере, посмотрел на товар. А товар что надо, детка.
Всю оставшуюся дорогу Фиона хохотала так, что едва не забыла про предстоявшую разлуку. Но едва они свернули на Монтегью-стрит, как память вернулась к ней. Завтра Джо уедет. Когда она придет с фабрики, его уже здесь не будет.
Словно поняв ее чувства, Джо взял Фиону за руку и сказал:
— Не забудь мои слова. Это не навсегда. Я вернусь раньше, чем ты успеешь опомниться.
Она кивнула.
— Береги себя, — промолвил Джо, целуя ее на прощание.
— А ты — себя, — пробормотала Фиона, следя за тем, как Джо шел по улице. За тем, как он уходил от нее.
Родди О’Меара стоял, согнувшись пополам, и стонал. Его желудок одним махом изверг съеденную на ужин запеканку с мясом и луком. Он прислонился к выщербленной кирпичной стене дома номер двадцать девять по Хэнбери-стрит и заставил себя глубоко дышать в надежде, что тошнота, от которой выворачивало внутренности, пройдет. Потом провел рукой по потному лбу и понял, что потерял шлем.
— О господи, неужели он испачкался?
Родди украдкой осмотрелся, нашел шлем, поднял его, быстро проверил, водрузил на место, подтянул ремешок и заставил себя снова вернуться к трупу. Слабый желудок не должен был мешать работе.
— Ну что, полегчало? — спросил его полицейский врач Джордж Филлипс.
Родди кивнул и поднял фонарь, оставленный им около тела.
— Вот и молодец, — сказал доктор Филлипс, нагнувшись к трупу. — Посвети-ка сюда.
О’Меара направил луч на голову женщины. Пока доктор чиркал в блокноте, записывая рассказы и ответы старшего офицера, инспектора Джозефа Чандлера, и других сыщиков, Родди рассматривал тело. Еще несколько часов эта женщина жила и дышала, а теперь превратилась в труп. Она лежала на спине, бесстыдно раскинув ноги, с распоротым животом. Убийца освежевал жертву и положил рядом блестевшие в темноте кишки. А потом вогнал ей нож между ног. Шрам, пересекавший горло, напоминал гранатовое ожерелье; в свете фонаря запекшаяся кровь казалась почти черной.
— Господи Иисусе, — сказал один из сыщиков. — Все кишки наружу. Только подумать, что об этом напишут газетчики…
— Никаких газетчиков! — оторвавшись от осмотра трупа, крикнул Чандлер. — Дэвидсон, возьми десяток людей, оцепи дом и проследи, чтобы здесь не было никого, кроме полицейских!
Ничего худшего нельзя было себе представить. Несмотря на усиление патрулей после убийства Полли Николс на Бакс-роу девять дней назад, убийца зарезал еще одну проститутку.
Родди уже доводилось видеть мертвых. Женщин, забитых до смерти пьяными мужьями. Беспризорных детей, умерших от голода. Жертв пожаров и несчастных случаев. Но все это были цветочки. Здесь присутствовали ненависть и безумие. Тот, кто убил всех этих женщин, люто ненавидел их. Но за что?
О’Меара отложил в памяти еще одно злодеяние убийцы. Нет, на этот раз ничто не отвлечет его от дела; ужас и гнев должны прибавить ему сил. Рано или поздно они поймают его. А когда это будет сделано, его повесят. Даже сейчас, пока доктор Филлипс осматривает тело, десятки констеблей и детективов обшаривают окрестности, ищут следы, стучатся в дома и будят жителей: может быть, кто-нибудь из них что-то видел или слышал.
— Теперь сюда, — сказал доктор Филлипс, переходя от шеи женщины к ее животу.
Родди сделал шаг в сторону, переступив при этом лужу крови, и направил луч фонаря в рану. Его желудок снова сжался, став размером с грецкий орех. Сладкий запах крови, отдававший медью, вонь человеческих органов и их содержимого делали свое дело.
— Горло перерезано слева направо. Она умерла с полчаса назад и еще не успела окоченеть, — сказал Филлипс инспектору, продолжая что-то писать в блокноте. — Брюшная полость изуродована сильнее, чем у предыдущей жертвы. Похоже, что…
Где-то с шумом распахнулось окно. Доктор Филлипс поднял глаза; Родди и остальные полицейские последовали его примеру. Изо всех окон верхних этажей домов, окружавших крошечный двор, торчали головы и указательные пальцы.
— Пожалуйста, вернитесь в комнаты! — крикнул доктор. — Это неподходящее зрелище для порядочных людей!
Несколько голов исчезло, но большинство осталось.
— Вы слышали этого человека? Вернитесь в комнаты, иначе схлопочете обвинение в препятствовании следствию! — прорычал Чандлер.
— Черта с два, начальник! — злобно ответили ему. — Я заплатил живущему здесь хмырю два пенса за зрелище!
— О господи, — простонал Филлипс. Он повернулся к трупу спиной и нахмурился. — Все, хватит. Давайте накроем ее. Чем меньше увидят эти шакалы, тем лучше.
Доктор закончил осмотр, отпустил Родди, и тот присоединился к остальным констеблям, стоявшим у фасада здания. Пока инспектор и детективы осматривали землю вокруг тела в поисках улик, Родди и его товарищи сдерживали возмущенную толпу.
На О’Меару уставилась женщина в мужском пальто, надетом поверх ночной рубашки; в ее глазах горели страх и гнев.
— Констебль! — крикнула она, сделав несколько шагов. — Это он, верно? Уайтчеплский Убийца! Опять кого-то зарезал, да? Почему вы, копперы[10], не можете его поймать?
Соблюдая приказ, Родди молчал и смотрел на дом напротив.
— Вы ничего не делаете! — пронзительно завопила женщина. — Потому что все эти женщины — бедные, да? Никому нет до нас дела. Ждете, пока он пойдет на запад и начнет угрожать тамошним леди? Вот тогда вы его схватите!
— Ах, миссис, — крикнул ей в ответ какой-то мужчина, — эти раздолбай не смогут схватить даже триппер в борделе!
Толпа, сыпавшая насмешками и оскорблениями, росла с каждой минутой. Инспектор Чандлер протиснулся между полицейскими, пытаясь понять причину шума. Он посмотрел на толпу, потом повернулся к подчиненным и велел немедленно прислать карету скорой помощи.
— Как только тело увезут, толпа рассосется, — сказал он.
— Скольких еще он убьет? — взвизгнула женщина. — Скольких?
Чандлер смерил толпу уничтожающим взглядом, отвернулся и пошел к своим сыщикам. Но уйти ему не дали.
— Да, инспектор, скольких еще? — закричали люди.
Чандлер скорчил гримасу.
— Скольких, сэр? Публика имеет право знать!
Родди посмотрел на говорившего. Этот высокий, возбужденный, почти веселый голос был ему знаком. Он принадлежал лохматому жилистому человечку, торопившемуся к Чандлеру.
— Мне нечего тебе сказать, Девлин, — проворчал инспектор.
— Горло перерезано?
— Без комментариев.
— Тело освежевано?
— Я сказал, без комментариев! — бросил Чандлер. Он приказал подчиненным никого не пропускать и присоединился к Филлипсу.
Тогда неугомонный репортер начал приставать к стоявшим перед ним констеблям.
— А вы что скажете, ребята? Наш малыш ущучил еще одну жертву, верно? А полиции, как обычно, рядом не было. Я слышал, ее убили только что. Может, была бы жива, если бы вы быстрее поворачивались. Эх вы, недотепы…
Уловка Девлина сработала. Один молодой констебль, обиженный его словами, клюнул на крючок.
— Мы не недотепы! Ей перерезали горло. Она умерла…
Девлин вцепился в него мертвой хваткой.
— В котором часу? Кто ее обнаружил?
Тычок локтем в бок заставил парня замолчать, и Девлин с блокнотом в руках отправился удить рыбку в другое место.
Родди вздохнул. Он был взбудоражен и не находил себе места. Стоять здесь не хотелось. Он предпочел бы обходить дома. Предпочел бы двигаться и что-то делать; только так можно было стереть воспоминания о том, что не давало ему покоя. Распотрошенное тело, раскинутые ноги, маленький красный цветок, приколотый к жакету… Когда эта ночь кончится, сможет ли он уснуть? Он закрыл глаза, убедился, что страшная картина не исчезла, и услышал беспощадно насмешливый голос Девлина, эхом отдававшийся в его голове: «Скольких еще он убьет? Скольких еще?»
Горячая вода прямо из крана. Стоки, которые никогда не засоряются. Это было просто удивительно. Чертовски удивительно! Джо окунул бритву в раковину с теплой мыльной водой и снова поразился неслыханным современным удобствам. Раковина.
Ванна. Туалет со спуском. Все внутри! Он посмотрел на себя в зеркало ванной, надул щеку и стал соскребать с нее светлую щетину.
Когда Питерсон сказал, что Джо будет жить в комнате над конторой, Джо ожидал, что это будет темная крысиная нора с сортиром на заднем дворе. Нельзя было ошибиться сильнее. Комната — точнее, квартира на верхнем этаже трехэтажного кирпичного здания — использовалась сначала как склад, а потом как место ночлега фермеров, приезжавших из деревни. Когда из Брайтона приехал племянник Гарри, Питерсон переделал ее в холостяцкую квартиру. Она была скудно меблированной, но светлой и чистой. Стены выкрасили в молочный цвет. Тут имелась чугунная печь для отопления помещения, разогревания обеда и кипячения чая. Перед печью лежала старая плетеная циновка, а по бокам стояли два потертых кожаных кресла с высокими спинками, принесенные с чердака дома Питерсона. У каждого молодого человека была койка и узкий гардероб; тумбочку заменял ящик для фруктов, на котором стояла керосиновая лампа.
«До сих пор Томми меня не обижал, — думал Джо. — Плата хорошая, квартира первоклассная». Но Питерсон дал ему нечто большее и гораздо более ценное, чем кров и жалованье. Он его слушал. Дел у этого человека было выше головы. Он командовал целой армией работников — закупщиков, приказчиков, грузчиков, возчиков, — но все же находил время выслушивать идеи своих служащих, от последнего грузчика до главного закупщика. Когда Джо сказал, что лущильщицы гороха могли бы делать больше, если бы не вставали с мест, а получали новые партии товара от подносящего их мальчика, такого мальчика тут же взяли на работу. Производительность труда выросла; в результате Джо назвали молодцом и похлопали по спине. Когда он заметил, что шеф-повара ресторанов при больших отелях — публика обидчивая и нетерпеливая — ходят от приказчика к приказчику, покупая тут яблоки, а там брокколи, то попросил разрешения устроить для них чай. Томми согласился, и шефы, благодарные за горячий напиток в четыре часа утра, перестали торопиться уйти и начали покупать больше товара.
Деньги и жилье доставляли Джо большое удовольствие, но похвала Томми делала его счастливейшим человеком на свете. Отца никогда не интересовали его идеи; он сопротивлялся всему. А теперь Джо видел, что его предложения принимают и даже приветствуют.
В первую свободную минуту он написал Фионе и сообщил о своей новой жизни. «Горячая ванна в любое время суток, собственная кровать и вдоволь угля для обогрева комнаты, — писал он. — В один прекрасный день у нас с тобой будет то же самое и даже большее». Джо рассказал ей о своей работе, о соседе, о фермерах из Девона и Корнуолла и невероятных удобствах Ковент-Гардена.
На это ушло четыре страницы, а на пятой сообщалось, что через две недели, когда у него будет полновесный уик-энд (Томми давал такой лишь раз в месяц), он покажет Фионе магазины на Риджент-стрит и Бонд-стрит. И это только начало. Он сможет откладывать больше денег — в точности так, как говорил. Их магазин откроется раньше, чем они рассчитывали, а когда они разбогатеют, то купят хороший дом с современной ванной. Письмо заканчивалось выражением надежды на то, что Фиона скучает по нему, потому что сам Джо очень по ней соскучился.
И это было правдой. Соскучился он ужасно. Соскучился по своему дому, по родным, но главным образом по ней. Каждый день происходили вещи, о которых не терпелось рассказать. Новые люди, новый опыт… Ему хотелось рассказывать об этом Фионе по вечерам и выслушивать ее мнение. Он тосковал по ее голосу и взгляду. Думал о ней каждую ночь перед сном, представлял себе лицо и улыбку любимой. А чаще всего думал о том, как она выглядела у реки под причалом, когда хотела отдаться ему. Джо знал, что поступил правильно, но внутренний голос нашептывал ему, что он дурак. Как мог парень в здравом уме отвергнуть красивую полуобнаженную девушку? Ясно было одно: когда они останутся наедине в следующий раз и она снимет с себя блузку, Джо не протянет ее Фионе. После переезда в Ковент-Гарден Джо научился у своего соседа паре вещей, не имевших отношения к торговле.
Его мысли о Фионе прервал дождь, застучавший в окно ванной. День был отвратительный. Джо собирался прогуляться с Гарри, задремавшим у печки, но в такую погоду об этом нечего и думать. А жаль. Воскресенье было их единственным выходным в неделю; они собирались размять ноги и, может быть, выпить по кружке пива. Но посидеть дома и почитать газету тоже неплохо. В конце концов, у них обоих язык на плече, Питерсон — работодатель требовательный и гоняет их в хвост и в гриву. Особенно по субботам, когда нужно очистить склады. К концу дня Джо терял голос, тело начинало ныть. После этого они с Гарри отсыпались до полудня. Их не мог разбудить ни звон церковных колоколов, ни голоса мальчишек-газетчиков, ни крики булочника, предлагавшего свой товар под их окном.
Джо вытер лицо. В желудке урчало. Интересно, рискнет ли Гарри выйти куда-нибудь пообедать? Он хотел задать соседу вопрос, но в этот момент снизу донесся громкий стук. Джо надел рубашку, застегнул подтяжки и вышел из ванной. Гарри сидел в кресле и моргал.
— Кто там? — спросил Джо.
— Понятия не имею, — зевнув, ответил тот. — Сходи посмотри, тебе ближе.
Джо открыл дверь на лестницу и спустился по ступенькам.
— Гарри, открой! Я чуть не утонула! — прозвучал женский голос. Он распахнул дверь настежь и столкнулся с промокшей насквозь Милли Питерсон. — Джо, милый! — воскликнула она, протягивая ему плетеную корзину. — Возьми, ладно? Есть еще одна. Харрис тебе поможет. — Улыбавшаяся девушка протиснулась мимо него и побежала наверх. Джо и кучер вынули из кареты вторую корзину. Джо поблагодарил его и понес по лестнице обе корзины.
— Милли, глупышка! — послышался голос Гарри. — Зачем ты приехала?
— Да, это я. Я хотела сделать тебе сюрприз и устроить пикник. Надеялась, что мы сможем пойти в парк, но придется есть в доме.
Запыхавшийся Джо закрыл дверь на лестничную площадку, поставил корзины на пол и улыбнулся, наблюдая за тем, как Гарри облапил двоюродную сестру и поднял ее в воздух.
— Гарри, отпусти! Ты меня сломаешь!
Но Гарри кружил Милли до тех пор, пока она не запросила пощады. Когда он наконец поставил девушку на пол, оба чуть не упали. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.
— Ох, Гарри Итон, ты у меня получишь! Как только голова перестанет кружиться.
— Почему? Тебе же нравилось, когда я тебя кружил.
— Дурачок, тогда мне было пять лет!
— Рад видеть тебя, Милли, — глядя на нее с любовью, сказал Гарри. — Нам здесь скучно. Тоска зеленая. Ты просто луч света во тьме.
— Скучно? Тоска зеленая? Ну, спасибо, приятель, — сказал Джо.
— Извини, дружище, сосед ты хороший, но моя кузина намного красивее.
При Милли в комнате и впрямь стало светлее. Она сняла мокрый плащ, прикрывавший белую вязаную юбку и жилет с кружевным воротником и манжетами цвета слоновой кости. Цвет был теплый и очень подходил к ее ореховым глазам и волосам оттенка светлого меда. Ее уши украшали топазовые сережки, а на запястье красовался такой же браслет. Волосы, собранные в хитрый узел, скрепляли черепаховые гребни. Спорить не приходилось, девушка была хороша как картинка. Решив, что Милли хочет пообедать с Гарри, Джо счел себя третьим лишним и пошел к гардеробу за курткой.
— Ты куда? — спросила Милли, смотревшая в корзину.
— Хочу прогуляться.
— В такой день? Под дождем? И думать не смей. Простудишься насмерть. Ты обедаешь с нами. Я надеялась… Думала, что ты будешь дома, и на этот случай привезла с собой гору еды. Ты ведь не станешь меня разочаровывать, правда? — Она повернулась к кузену. — Гарри, уговори его!
— Боюсь, сэр, вам действительно придется остаться. Милли ясно сказала, чего она хочет. Она не отвяжется, пока ты не согласишься.
Джо понял, что отказ будет выглядеть невежливо. Милли уже начала распаковывать корзину, а он действительно ужасно проголодался.
— Ну, если я вам не помешаю..
— Ничуть, — ответила Милли. — Возьми мой плащ и положи его к печке. А ты, Гарри, разведи огонь пожарче, ладно?
Вскоре Джо и Гарри, подчиняясь указаниям Милли, соорудили подобие пикника. Гарри шевелил уголь до тех пор, пока огонь не заполыхал. Дверца оставалась открытой, чтобы в комнате стало теплее. Джо накрыл циновку белой скатертью и открыл бутылки с имбирным пивом. Милли поставила на скатерть распакованные продукты, пригласила друзей за импровизированный стол, дала им салфетки и приборы, а потом накрыла обед.
— О боже, Милли, этим можно накормить целый полк! — воскликнул Джо.
— Полк по имени Гарри, — ответила она, разрезая пирог со свининой. — Моя тетя Марта — она же мама Гарри — забыла предупредить меня заранее и прислала вдогонку письмо с просьбой позаботиться, чтобы ее мальчик не голодал, и перечнем его любимых блюд.
— Но она не имела в виду, что я съем их все сразу. Даже мне такое не по зубам, — сказал Гарри.
Кроме пирога со свининой тут были яйца по-шотландски[11], сосиски в тесте, мясные тефтели, жареная курица, холодный ягненок, копченая селедка, сыры стилтон и чеддер; имбирные пряники и лимонное печенье. Джо и Гарри были голодны; как только Милли протянула им тарелки, они с радостью налегли на еду.
— Спасибо, Милли. Это потрясающе, — сказал Джо.
— Ага, — с полным ртом подтвердил Гарри. — Намного вкуснее, чем в какой-нибудь харчевне.
Пока Джо и Гарри ели, Милли тараторила без умолку. Спрашивала, как им работается, рассказывала смешные случаи, происходившие в детстве с ней и Гарри, и заставляла молодых людей смеяться. Джо узнал, что мать Гарри была единственной сестрой покойной матери Милли, что Гарри всего на шесть месяцев старше своей двоюродной сестры и что они дружат чуть ли не с рождения, но в последние годы виделись редко, потому что семья Гарри переехала в Брайтон.
Джо смотрел то на Милли, то на Гарри. Оба светловолосые, веселые… Между ними существовало большое фамильное сходство, но, конечно, Гарри был крупнее и сильнее. Он любил спорт, лошадей и красивых девушек. А вот торговля была ему не по вкусу, о чем он рассказал Джо, взяв с него клятву не говорить об этом дяде. Гарри хотелось стать путешественником. Отправиться в Индию и Африку. И он непременно это сделает. В декабре, когда ему исполнится двадцать.
Не успел Джо очистить тарелку, как Милли снова наполнила ее. Он сделал глоток имбирного пива и откинулся на спинку высокого кресла, решив, что вторую порцию съест медленнее. Им овладела приятная истома. Вкусная еда, тепло и присутствие Милли заставили Джо забыть про плохую погоду и чувство одиночества. Он был сыт и доволен. Таких выходных у него еще не было. Ни забот ни хлопот. Сиди с друзьями, грейся у печки, радуйся жизни и забудь про остальной мир.
Он смотрел на весело болтавшую Милли и гадал, есть ли у этой девушки какие-нибудь заботы. Ну хоть одна… Милли смотрела на Гарри, но сидела так близко от Джо, что он чувствовал запах ее духов. Сирень. Ее щеки разрумянились, светлые волосы сверкали, отражая пламя печи. Он закрыл глаза и подумал о том, как бы радовалась Фиона всей этой маленькой роскоши — имбирному пиву, стилтону и лимонному печенью. Жаль, что ее здесь нет. Он напишет ей об этом. Но стоит ли? Фионе не понравится, что он провел с Милли почти всю вторую половину дня. Даже если, не погрешив против истины, скажет, что Милли приезжала к своему кузену, Фиона все равно будет ревновать. Она не понимает, что Милли всего-навсего славная и милая девушка. Нет, лучше промолчать.
Джо почувствовал, что его слегка ущипнули за ногу, и услышал смех. Смеялись над ним.
— Эй, Бристоу, ты что, заснул? — спросил Гарри.
Джо открыл глаза, улыбнулся и потер ногу.
— Ничуть, — улыбнулся он. — Просто решил дать отдых глазам.
— Который час, Гарри? — спросила Милли.
— Начало шестого.
— Тогда мне пора. — Она начала собирать остатки еды. — Я просила Харриса заехать за мной к пяти. Наверное, он уже прибыл.
Гарри схватил ее за руку:
— Никуда ты не уйдешь. Ты останешься с нами навсегда.
— По-твоему, это будет прилично? Пусти, Гарри. Не мешай заворачивать еду… — Она хихикнула и попыталась освободиться.
— Пущу, если ты пообещаешь приехать еще раз. Скоро. Обещай, Милли!
— Ладно. Но только если Джо тоже хочет этого.
— Конечно хочу, Милли, — покраснев, ответил Джо. — Это будет просто чудесно. — Он говорил правду; с Милли день пролетел незаметно.
Девушка улыбнулась ему и продолжила уборку. Гарри и Джо помогли ей.
— Я не возьму еду с собой, — сказала Милли. — Оставлю на лестничной площадке. Там прохладно, и она не испортится.
— Потрясающе! Мы сможем продержаться несколько дней, — ответил Гарри.
— И вторую корзину тоже оставлю. Там шерстяные одеяла. Становится холодновато, а папа заботится только о том, как бы не замерзли его яблоки и апельсины.
Убрав еду и сложив скатерть, Гарри помог Милли надеть плащ, поднял ей капюшон и завязал под подбородком.
— Осторожнее по дороге, — предупредил он. — Мы с Джо проводим тебя до кареты.
Гарри начал спускаться по лестнице; Джо и Милли пошли следом. Дождь прекратился, но вечер был темный и слякотный. Газовые фонари мигали, их свет отражался в мокрой мостовой. Фонари горели и по обе стороны кареты Милли.
— Добрый вечер, Харрис, — сказал кучеру Гарри.
— Добрый вечер, сэр, — приподняв шляпу, ответил тот. Гарри открыл дверь кареты.
— Счастливо, глупышка Милли. Жалко, что ты уезжаешь.
— Я приеду еще. В более удачный день. И мы все пойдем пить чай или прогуляемся в парке. — Она встала на цыпочки, чмокнула Гарри в щеку, потом повернулась к Джо и поцеловала его тоже. Когда девушка прижалась к нему, он снова ощутил запах ее духов. Милли коснулась губами его щеки и сжала руку. Потом Гарри подсадил ее в карету, хлопнул по борту, и она уехала.
Молодые люди смотрели ей вслед, пока карета не скрылась из виду, а потом поднялись наверх. Теперь комната выглядела серой и унылой.
— Она молодец, правда?
— О да, — ответил Джо. — Без нее тут пусто.
— Отличная девчонка, — сказал Гарри, садясь у печки. — Вот что я тебе скажу, тот, кому она достанется, будет счастливчиком. Хорошенькая мордочка, отец богатый и сиськи что надо.
— Я не заметил, — ответил Джо. Он взял ведро с углем и бросил в огонь несколько кусков.
Гарри хмыкнул:
— Ага, как же… — Он вытянул ноги, погладил себя по животу и довольно вздохнул. — Мало кто из женского пола может дать ей фору. Не будь она моей кузиной, я бы сам на ней женился.
Внезапно Джо стало не по себе. Тон Гарри был слишком серьезным.
— Старик, может, ты так и сделаешь? Лучшей пары тебе не найти.
Гарри состроил гримасу.
— К несчастью, ты ошибаешься. Есть эта ужасная Кэролайн Торнтон.
— Кто? — Джо закрыл дверцу и сел по другую сторону печки.
— Девушка, которую для меня нашла дорогая матушка. В Брайтоне. Глаза навыкате, грудь плоская, зубы как старый штакетник, но денег куры не клюют. И влюблена в меня как кошка.
Джо засмеялся:
— Да она просто ангел!
— Скорее дьявол, — фыркнул Гарри. — Но ей не удастся вонзить в меня свои когти. Нет, сэр. Джо, я же говорил, что уплыву. Поклянись, что не скажешь дяде…
— Я уже поклялся.
— Поклянись еще раз.
— Клянусь, — подняв глаза к небу, ответил Джо.
— Это случится еще до Рождества. Подальше от Лондона, Брайтона и мисс Кэролайн Торнтон. А заодно и от яблок с апельсинами. Я не могу заниматься этим бизнесом. Не хочу и не буду.
— Может быть, тебе все же следует предупредить дядю, — предложил Джо. — Может быть, он поймет.
— Ни за что. Когда все обнаружится, дядя Томми убьет меня, но не успеет. В это время я буду на пароходе, плывущем на восток. — Гарри немного помолчал, глядя в огонь. — Дядя хочет, чтобы я заменил ему сына, которого у него никогда не было… которого он потерял… но это не для меня.
— Он не может рассчитывать на это. Гарри, ты имеешь право жить по-своему. Дядя это переживет. Найдет кого-нибудь другого, верно?
Гарри задумчиво кивнул, потом повернулся к Джо и улыбнулся.
— Может быть, уже нашел.
В Лондоне не было более волнующего, захватывающего и шумного места, чем продуктовый отдел универсального магазина «Харродс» в субботу вечером. Это был настоящий храм кулинарии. Роскошные дамы выбирали здесь пирожные и печенье, властные экономки совали сверток за свертком в руки запыхавшихся кучеров, приказчицы упаковывали покупки со скоростью света, а пареньки в фартуках сновали взад и вперед, наполняя товаром быстро пустевшие полки.
У Фионы кружилась голова. Девушка бродила по проходам, держась за руку Джо, чтобы не упасть. У бедняжки разбегались глаза.
— Посмотри-ка! — говорила она, показывая на мозаику из рыбы, сложенную на горе крошеного льда. Дальше со стальных крючьев свисали кролики, фазаны, гуси, утки и куропатки. Слева находился мясной ряд, где торговали только толстыми кусками нежного филея и румяного окорока. Это была еда богатых людей. Они прошли мимо секции пряностей и винного отдела с полками, уставленными лучшим портвейном и мадерой, в овощной отдел, где Джо с гордостью показал на горы алых яблок «бромли» и золотистых «боск» от Питерсона с Ковент-Гардена.
Последним на их пути оказался кондитерский отдел, где Фиона во все глаза уставилась на свадебный торт из сливочной помадки, украшенный каскадами красных сахарных роз, неотличимых от настоящих. Карточка у его основания извещала, что торт является копией изготовленного для свадьбы Лилиан Прайс-Хаммерсли из Нью-Йорка и Джорджа Чарльза Спенсера-Черчилля, восьмого герцога Мальборо. Сообщалось также, что образцом для сахарных цветов стал новый сорт североамериканских роз под названием «америкен бьюти»[12].
— Когда-нибудь у нас тоже будет такой, — сказал Джо. — Только его розы будут называться «уайтчепл бьюти».
— «Уайтчепл бьюти»? Никогда о таких не слышала.
— Они более известны как маргаритки[13].
— Интересно было бы посмотреть, как «Харродс» доставит его в Уайтчепл! — засмеялась Фиона.
— Да уж, зрелище было бы хоть куда! — со смехом ответил Джо. — В Уайтчепл въезжает карета с надписью «Харродс»! Вряд ли там знают, что в Лондоне вообще есть такое место.
Выйдя из кондитерского отдела, они расхохотались. Только представить себе, что по их ухабистым улицам скачет и прыгает зеленая карета «Харродс», которой правит величественный кучер в белых перчатках, а следом бегут уличные мальчишки и беспризорные собаки!
— Ну, куда дальше? — спросила Фиона, синие глаза которой еще слезились от смеха.
— Мимо Гайд-парка на Бонд-стрит и Риджент-стрит. Там тебя ждет сюрприз. Пошли.
Перед тем как Джо прибыл на Монтегью-стрит и постучал в дверь ее дома, Фиону ждало множество сюрпризов. Девушка побежала открывать, зная, что это ее возлюбленный. Не зря же Джо еще две недели назад письменно пригласил ее на экскурсию!
Она заранее спросила разрешения у матери. Та отослала ее к отцу. Отец немного поворчал, но все же разрешил. Затем девушка сбегала к мистеру Минтону и попросила дать ей полдня отгула. Тот слегка попыхтел, но в конце концов согласился — естественно, за свой счет.
Сначала Фиона так обрадовалась, что не могла дождаться этого дня. Но вскоре поняла, что ей нечего надеть, кроме одной из двух вязаных юбок и гладкой белой блузки. Заметив, что дочь помрачнела, Кейт задумалась. Но она была мастерицей варить суп из топора и вскоре нашла решение. Мать привела Фиону в свою спальню, пошарила в сундуке и вскоре нашла то, что искала: прямой синий жакет в белую полоску, который был на ней в день свадьбы. Теперь он был Кейт мал (четверо детей не идут на пользу бедрам и талии), но Фионе оказался в самый раз и выгодно подчеркивал ее стройную фигурку. Кроме того, Фиона попросила у подруги Бриджет маленькую эмалированную брошь в виде анютиных глазок, а подруга дяди Родди по имени Грейс дала красивую вышитую сумочку.
Последний штрих нанесли отец и дядя Родди, вручив девушке бархатную темно-синюю шляпку с широкими полями и две искусственные красные розы. При этом, как всегда, отец прикрывал лицо газетой, а дядя Родди пригубливал портер. Чарли и Сими сидели за столом, Кейт стояла у плиты. Фиона оторвала взгляд от шляпки и во все глаза уставилась на мать.
— Это от отца, — сказала Кейт. — И от дяди Родди.
Девушка взяла шляпку. Та была подержанная, с одного края слегка обтрепанная, но чего нельзя скрыть с помощью искусственных цветов? Она поняла, что розы выбрала мать, а отец и дядя Родди заплатили за них. Нужно было сказать им спасибо, но у Фионы пересохло в горле и защипало глаза.
— Что, детка, нравится? — довольно спросил Родди.
— О да, дядя Родди, — обретя голос, ответила девушка. — Ужасно нравится! Большое спасибо. И тебе тоже, папа.
Родди улыбнулся.
— Я сам выбирал цветы, — сказал он.
Падди только фыркнул.
Фиона крепко обняла Родди, потом отвела в сторону газету и обняла отца тоже.
— Не нужно было этого делать, па. Спасибо тебе.
— Пустяки, — притворно проворчал Падди. — Желаю приятно провести завтрашний день. И скажи своему Бристоу, чтобы он как следует приглядывал за тобой, иначе ему не поздоровится.
Не выпуская из рук шляпку, Фиона бережно провела ладонью по мягкому бархату. Когда из ее глаз снова чуть не брызнули слезы, Чарли достал пару синих лайковых перчаток, и тут девушка не удержалась.
— Ну, перестань, — смутился брат. — Ничего особенного. Они подержанные. Просто мне не хотелось, чтобы ты выглядела как обитательница ночлежки.
Вечером Фиона искупалась, а мать помогла ей вымыть голову. Пока она гладила юбку, блузку и жакет, Кейт пришивала к шляпке розы.
Девушка думала, что не уснет, но все же уснула. Проснувшись рано утром, она умылась, расчесала волосы и с помощью матери уложила их. Потом оделась, примерила шляпку, сняла ее и надела снова. Мать сказала, что если она не перестанет, то испортит прическу. Наконец Фиона собралась.
— Падди, ты только посмотри на нее, — грустно сказала Кейт, прикрепив к лацкану жакета дочери взятую взаймы брошь. — Наша первенькая стала совсем взрослой. И красивой, как июньская роза.
Чарли, сидевший за столом и с волчьим аппетитом поглощавший завтрак, издал какой-то неразборчивый звук. Падди, застегивавший рубашку, посмотрел на дочь и улыбнулся.
— Ага, красотка хоть куда. Вся в мать.
Фиона украдкой посмотрела в маленькое зеркало, стоявшее на каминной полке, и осталась довольна собой. Мать хорошо потрудилась над ее прической, а аккуратно выглаженный жакет выглядел нарядно.
Но долго восхищаться собой девушке не пришлось: раздался стук в дверь, и она побежала встречать Джо. При виде Фионы он широко открыл глаза и был вынужден поцеловать ее в щеку.
— Потрясающе выглядишь, — прошептал он. — Как никогда в жизни.
Фиона очень обрадовалась ему. После отъезда Джо прошло всего две недели, но они показались ей месяцами. Джо тоже изменился — лицо осунулось, а волосы стали длиннее. Девушка не могла дождаться возможности остаться с ним наедине, но сначала Джо должен был перекинуться парой слов с ее родителями. Он прошел на кухню, выпил чаю и рассказал всем о своей новой работе.
Когда отец начал разглагольствовать о своем тред-юнионе, Фиона решила, что пора уходить. Они направились в сторону Коммершл-стрит, чтобы сесть на городской омнибус. Но в конце Монтегью-стрит Джо увлек девушку в переулок и крепко поцеловал.
— Господи, как я соскучился! — сказал он, слегка отстранившись и глядя ей в лицо. Не успела Фиона ответить, что тоже соскучилась, как Джо привлек ее к себе и поцеловал снова. Наконец взял ее за руку и пробормотал: — Пошли. Перестань меня соблазнять. Кончится тем, что мы пропустим омнибус.
По дороге к остановке Джо рассказывал ей о Ковент-Гардене, шеф-поварах «Клариджа» и «Кафе Рояль», джентльменах из клубов Сент-Джеймса[14], вечно морщивших носы, рыночных носильщиках, таскавших корзины на голове, и крикливых торговках, зарабатывавших себе на жизнь лущением гороха и грецких орехов. Пришел омнибус, запряженный несколькими лошадьми. Джо помог Фионе сесть, заплатил за проезд, и они поднялись на второй этаж. Стоял погожий сентябрьский день, не слишком холодный, и сверху можно было видеть весь Лондон.
Фиона, никогда не ездившая на омнибусе, затаила дыхание.
— А это не слишком дорого? — испуганно прошептала она. — Ты уверен, что можешь себе такое позволить? — Джо цыкнул на нее. Омнибус вез их к Сити, деловому центру города, и Джо показывал ей конторы известных купцов. Девушка, взволнованная невиданным зрелищем, крепко сжимала его руку. Ее внимание привлекло здание, которое было выше и наряднее других.
— Это контора Бертона, — ответил Джо. — Мне говорили, что на перестройку ушла уйма денег. Твой отец напрасно рассчитывает на то, что тред-юнион сумеет в ближайшее время выжать у этого сквалыги прибавку к жалованью.
Теперь они шли от «Харродс» по Бромптон-роуд, и Фиона не могла отвести от Джо глаз. Он снова рассказывал о Питерсоне, но внезапно остановился, поняв, что Фиона смотрит на него, улыбается, но не слышит из его рассказа ни слова.
— Что?
— Ничего.
— Не морочь мне голову.
— Мне просто нравится смотреть на тебя, вот и все. Ты уезжал. А теперь вернулся, прежний и в то же время другой. С жаром рассказывающий о новых местах и новых людях.
— Перестань. Ты меня смущаешь. Если я чему-то и радуюсь, то радуюсь за нас. За наш магазин. Фи, я многому научился. Гораздо большему, чем мог бы научиться, оставшись с отцом. И платят неплохо. Помнишь нашу консервную банку?
— Ага. У меня тоже есть что в нее положить.
— Подожди, скоро увидишь, сколько там.
— Сколько?
— Увидишь.
— Скажи!
— Нет.
— Почему?
— Потому что я должен чем-то заманить тебя ко мне, — лукаво улыбаясь, ответил Джо. — Заставить подняться в мою берлогу.
— Чтобы познакомить со своим соседом? Как его, Гарри? — спросила Фиона, притворяясь, что не поняла его.
— Он ушел на весь день.
— Серьезно? Надо же, какое совпадение!
— В самом деле.
— Если так, то зачем мне подниматься к тебе? — стараясь не рассмеяться, спросила девушка.
— Затем, что там нужно убраться, а платить уборщице я не могу.
— Кровопийца!
Фиона и Джо постояли у Гайд-парка и полюбовались на красивых леди и джентльменов, катавшихся верхом. Добравшись до Найтсбриджа, они бросили взгляд на Букингемский дворец (Фионе очень хотелось увидеть, где живет королева), а потом пошли по Пикадилли к Бонд-стрит.
Там они рассматривали витрины магазина придворного ювелира Гаррарда, серебряных и золотых дел мастеров Маппина и Уэбба и «Либерти», где покупали одежду все модники. Проходили мимо магазинов тканей, в витринах которых красовались отрезы шелка, атласа и бархата, и обувных магазинов, любуясь обувью из тончайшей кожи. Фиону восхищали цвета — красный, розовый, бледно-голубой. Раньше она видела обувь только черную и коричневую. Здесь были кружева, ленты, шелковые цветы для шляпок, тонкие носовые платки, кружевные перчатки и сумочки, расшитые бисером. Мыло и парфюмерия, книги, цветы из оранжерей, роскошные пирожные, печенье и конфеты в красивых коробках…
Фиона мечтала приобрести какую-нибудь мелочь для родных и мучительно раздумывала, что выбрать. У нее был всего шиллинг. Ей хотелось купить матери красивый носовой платок, но тогда не хватило бы на подарки отцу, братьям и дяде Родди. А если подарить отцу коробочку сигар, то как быть с матерью? Принять решение помог Джо: нужно купить красивую банку сливочной помадки. Конфеты доставят удовольствие всем, кроме младшей сестры, но она еще мала и ничего не поймет, так что все в порядке.
Они жадно рассматривали витрины и всё запоминали на будущее. Проходя мимо витрины дорогого овощного магазина, молодые люди замечали, что каждое яблоко в горке завернуто в синюю салфетку. Читали рекламные объявления на зданиях и омнибусах. Спорили, в какую коробку лучше класть конфеты — белую с розовой шелковой лентой или синюю с кремовой.
А когда Фиона решила, что она уже видела все самое красивое в городе и больше никаких сюрпризов не будет, они оказались рядом с гастрономом «Фортнам и Мейсон».
У открытой двери стоял швейцар в ливрее. Джо жестом предложил девушке войти.
— Что? Сюда? — не веря своим глазам, прошептала Фиона.
— Да. Входи же.
— Джо, но здесь так шикарно…
Швейцар откашлялся.
— Проходи, Фи. Ты загораживаешь дверь. — Джо слегка подтолкнул ее в спину.
— Черт побери, это же дорогой магазин… — прошептала она, глядя на высокие сводчатые потолки, стеклянные витрины и мозаичный пол. — Что нам здесь делать?
— Пить чай. Я угощаю. Это и есть мой сюрприз. Пошли.
Джо провел Фиону через всю роскошную кулинарию к чайной. Хозяйка усадила гостей в парчовые кресла у низкого столика, стоявшие друг напротив друга. Красота помещения и наряды сидевших в нем людей подействовали на Фиону так, что она и думать забыла о деньгах. Чайная стала для нее настоящим откровением. Она не представляла себе, что существует идеальный мир, в котором люди только и делают, что пьют чай и едят пирожные. Глаза девушки сияли; она осматривалась по сторонам, укладывая в память каждый образ так же тщательно, как другие укладывают драгоценности в шкатулку: зал, оформленный в бледно-розовых и зеленых тонах; белоснежные скатерти и настоящие розы на столах; красивых мужчин и модно одетых женщин. Негромкие звуки пианино, обрывки бесед, серебристый смех. Но лучше всех был Джо, сидевший в кресле напротив. Этот день — чудесный сон; ей хочется остаться здесь навсегда и не возвращаться в Уайтчепл, превратившийся без Джо в настоящую пустыню. Но зачем думать о плохом? Это только испортит все впечатление. Понедельник еще не наступил. Конец дня она проведет с ним. И завтрашний день тоже: он ведь переночует у родителей…
Они вышли из «Фортнама» только в половине пятого, набив животы крошечными сандвичами, ячменными лепешками и пирожными. Приближался вечер, и воздух становился прохладным. Они немного прошлись, а потом сели на омнибус. Фиона положила голову на плечо возлюбленного и закрыла глаза. Вскоре они добрались до Ковент-Гардена; квартира Джо находилась всего в двух улицах от остановки. Он несколько секунд рылся в карманах, разыскивая ключ, а потом открыл дверь. Когда молодые люди прошли внутрь, Джо зажег керосиновые лампы и затопил печь. Пока помещение нагревалось, Фиона осматривала квартиру.
— Это все твое? — спросила она, закончив обход.
— Ага. Мое и Гарри. У каждого своя кровать. Сначала я не мог к этому привыкнуть. Слишком удобно, слишком просторно. Никакого младшего брата, который брыкается всю ночь.
— И что, уборная здесь тоже есть? Прямо внутри?
Джо засмеялся:
— Ага. Взгляни сама. Это настоящее чудо.
Когда Фиона вернулась, Джо усадил ее перед печкой. Дверца была открыта настежь, внутри ярко горел огонь. Девушка подняла глаза и посмотрела на каминную полку. Там лежали разные мужские мелочи — бритвы, складной нож, фляжка для виски с монограммой «Г. И.» — и красивая шелковая сумочка.
— Эта сумочка тоже принадлежит Гарри? — весело спросила Фиона.
— Что? — переспросил Джо и проследил за ее взглядом. — Ах, это… Наверное, ее оставила Милли.
— Милли? Милли Питерсон?
— Да, — ответил Джо и принялся орудовать кочергой.
— И что здесь делает сумочка Милли? — злобно поинтересовалась Фиона.
— Ну… Милли приходит навещать Гарри…
— Как часто?
— Не знаю! Она приходила в прошлое воскресенье. Несколько раз на неделе. И сегодня, наверное, придет тоже.
— Понятно.
— Что тебе понятно? — продолжая размешивать угли, спросил Джо.
— Она приходит навещать не Гарри, а тебя.
— Ох, Фиона! — простонал он. — Ты опять за свое?
Девушка окаменела. Милли Питерсон приходит сюда каждый выходной! И на неделе тоже. Эта маленькая сучка видит Джо почти ежедневно, в то время как она, Фиона, провела в разлуке с любимым две недели!
— И что ты делаешь, когда она приходит?
— Не знаю. Ничего.
Она подняла бровь.
— Ну, мы разговариваем. Иногда гуляем. Фиона, не смотри на меня так! Милли — очень славная, общительная девушка. Я подыхаю от одиночества. А несколько часов, проведенных вместе с Гарри и Милли, позволяют мне отвлечься, ясно? Гарри — отличный парень, а Милли — его кузина. Она приходит к
— Почему ты не сказал мне, что она все время тут вертится? — с укоризной спросила Фиона.
— Потому что знал, что ты опять начнешь делать из мухи слона. Я возил в город не Милли. И сейчас сижу тоже не с Милли, верно?
— Верно, — признала она. Фиона понимала, что опять ведет себя глупо, давая волю ревности. Осуждать Джо не за что, потому что Милли приходит сюда сама. Просто он не понимает, что ради него эта дрянь продаст душу дьяволу. Впрочем, затевать ссору не следует. Во всяком случае, не сегодня; сегодняшний день слишком хорош, чтобы его портить. Она промолчит. Но не собирается закрывать таза на происки Милли. Сумочка выдала эту чертовку с головой. Она продолжает преследовать Джо.
Несколько минут они сидели молча и смотрели на огонь — Фиона в кресле, Джо на полу рядом. В знак примирения девушка погладила его по волосам. Джо прислонился к ее ногам и закрыл глаза.
— Ну что, понравилось тебе в городе? — спросил он.
— Понравилось? Это был лучший день в моей жизни! Настоящий сон. Я еще не все успела переварить. Хочется побыстрее рассказать маме. Это Лондон, мой родной город, и в то же время совсем другой мир. «Харродс», магазины, чай у «Фортнама»… Не успеваешь перевести дух, как происходит что-то еще. Столько сюрпризов!
— Есть еще один, — поднявшись на ноги, сказал Джо.
Фиона следила за тем, как он пересек комнату, подошел к кровати, поднял матрас и достал старую банку из-под какао.
— Наша банка! — воскликнула она, выпрямившись в кресле. — Дай посмотреть! Сколько там сейчас? Вот, держи мой шиллинг!
Джо снова сел на пол, расправил юбку Фионы и высыпал ей на колени содержимое банки. Увидев, что девушка начала торопливо считать монеты, он улыбнулся.
— Ты похожа на жадную белку, перебирающую свои орехи…
— Не мешай, Джо! Двенадцать фунтов двенадцать шиллингов, четыре пенса… двенадцать и пятнадцать… двенадцать и восемнадцать… девятнадцать… — бормотала она. А потом с удивлением подняла глаза.
— Тринадцать фунтов?
— Считай дальше. Это еще не все.
— Тринадцать и шесть… четырнадцать и десять… четырнадцать и пятнадцать… Боже мой! Здесь почти пятнадцать фунтов! — воскликнула она. — Откуда это? Когда ты уехал, у нас было всего двенадцать и шесть!
— Фиона, Питерсон платит мне шестнадцать шиллингов в неделю. Столько же, сколько собственному племяннику, — сказал Джо. — А если мне доверяют доставить что-нибудь в отель или ресторан, я получаю чаевые. Жилье бесплатное. Я немного трачу на еду, бумагу и время от времени на пинту пива. А все остальное идет в банку.
— Джо, это намного больше того, на что мы надеялись… ты скопил так много… может быть, мы сумеем открыть магазин быстрее, чем планировали. — задыхаясь, сказала Фиона. — Ты говорил про год, но с такой скоростью… — затараторила девушка. Мысль о собственном магазине помешала ей заметить, что Джо вынул из внутреннего кармашка брюк кусочек ткани, взял ее левую руку и надел на безымянный палец тонкое золотое колечко.
— Еще один маленький сюрприз. На этот раз последний, — нежно сказал он.
Фиона посмотрела на кольцо и ахнула.
— Это мне? — прошептала она.
— Нет. Твоей маме.
— Ох, Джо! — Она обвила руками его шею и поцеловала. — Боже мой, какое красивое! У меня никогда не было вещи красивее. А что за камень?
— Сапфир. В тон твоим глазам. Помнишь тот синий камень, который мы нашли на реке? Я обещал тебе подарить кое-что получше и сдержал слово. Конечно, оно подержанное, но в один прекрасный день ты получишь новенькое. От лучшего ювелира, с камнем величиной с шиллинг.
— Оно никогда не понравится мне больше, чем это. — Колечко было совсем тоненькое, сапфир крошечный — словом, дешевка. Но при его виде у Фионы захватило дух.
Джо молча взял ее руку и стал изучать кольцо, поворачивая его из стороны в сторону. Спустя минуту он откашлялся.
— Насчет сбережений ты права. Теперь я получаю больше, и они вырастут быстрее. Похоже, мы откроем магазин раньше, чем рассчитывали. Поэтому… — подняв глаза, продолжил он, — я хочу, чтобы мы стали женихом и невестой. Официально.
Фиона широко улыбнулась:
— Официально? Значит, я должна сказать об этом па? Чтобы все было по правилам?
— Да, по правилам, — улыбнувшись ее реакции, ответил Джо. — Конечно, если ты согласна, глупышка.
— И заявить, что у других моих ухажеров нет никаких шансов?
— О да, — подняв глаза к небу, ответил Джо. — Ты разобьешь им сердце.
— Ты все придумал заранее, верно? — спросила Фиона, не в силах оторваться от кольца. — Весь день знал это, а я ни о чем не догадывалась.
Джо кивнул, довольный собой.
— А я еще ничего не решила, — поддразнила его Фиона. Пусть не думает, что полностью одержал над ней верх. — Зачем тебе нужно, чтобы нас считали женихом и невестой?
— Как это зачем?
— Ну… почему?
— Потому что мне тебя жалко. Таким простушкам, как ты, лучшего мужа все равно не найти.
— Нет, Джо.
— Нет?
— Нет. Это потому что…
— Потому что твой отец заплатил мне.
Фиона волей-неволей хихикнула:
— Потому что ты любишь меня. Так и скажи.
Джо фыркнул:
— Кто тебе это сказал?
— Ты сам, забыл? У реки. Ты сказал, что любишь меня. Я слышала.
— Никогда я этого не говорил.
— Говорил. Я знаю, ты меня любишь. Скажи это еще раз, и тогда я, может быть, отвечу «да»…
Джо, сидевший рядом, встал на колени, прижал ее к себе и поцеловал.
Фиона отстранилась.
— Скажи, Джо! — упрямо заявила она. Он снова поцеловал ее. — Скажи…
Еще один поцелуй заставил ее замолчать. За ним последовали третий, четвертый, и наконец Фиона сдалась. Они находились одни в теплой комнате, и это было чудесно. Ей хотелось прикоснуться к Джо и не выпускать его из объятий весь день. А сейчас их никто не видел — ни родители, ни посторонние. Мешать было некому. Фиона дала себе волю, страстно поцеловала его в ответ и начала водить ладонями по плечам и груди Джо, возбуждая его. Руки Джо коснулись ее груди, а потом двинулись к шее. Он стал одну за другой расстегивать пуговицы. Когда с жакетом было покончено, Фиона пристально посмотрела на Джо и спросила:
— Если я сниму лифчик, ты опять отдашь его мне? Как тогда, на реке?
— Ни за что.
Фиона развязала тесемки, и лифчик повис у нее на талии.
— Теперь ты, — сказала она, прикрыв грудь скрещенными руками.
Джо в мгновение ока сбросил сюртук и рубашку. Глядя на него, Фиона чувствовала, как внутри разгоралось знакомое желание. «Можно ли сказать мужчине, что он прекрасен?» — думала она. Потому что Джо действительно был прекрасен. Не красив, а именно прекрасен. От подбородка до сильных плеч и рельефных мышц живота.
— Куда ты смотришь? — смущенно спросил он.
— На тебя. — Фиона прижала ладонь к его груди, ошеломленная тем, что здесь его волосы были темнее, чем на голове. И под мышками тоже. И ниже, под пупком. Вид его обнаженной кожи возбуждал девушку; в животе становилось все теплее. Она поцеловала сначала впадинку у горла, а затем ложбинку в середине его груди. Потом прижалась к его груди ухом и прислушалась к сердцебиению. Когда Фиона поцеловала Джо прямо в сердце, послышался слабый стон, и мужские пальцы стиснули ее талию.
Он снова поцеловал ее в губы, крепко и настойчиво. Потом пришла очередь шеи. Затем Джо отвел в сторону длинные темные кудри Фионы и уткнулся лицом в ее грудь. Девушка закрыла глаза и быстро попросила Небеса, чтобы на этот раз он не остановился. А потом чуть не фыркнула. Вряд ли в такой момент имело смысл обращаться за помощью к Господу. Она знала, чего хочет, прикосновений и поцелуев Джо. Хотела его любви. Когда Джо поднял голову и прервал поцелуй, она тяжело вздохнула.
— Фи, я хочу тебя… хочу любить тебя…
Она кивнула, не в силах дождаться продолжения.
— Я знаю, как это делается… ничего не случится…
Джо подхватил ее с кресла и понес к кровати. Девушка следила за тем, как он повернулся к ней спиной, расстегнул ремень, снял брюки, а за ними и трусы. Когда Джо внезапно повернулся, от страха у нее похолодело под ложечкой. «Боже милостивый, — подумала Фиона. — Какой огромный!»
Джо начал раздевать ее. Он быстро и настойчиво снимал с Фионы юбку, ботинки и чулки. Все это время девушка не могла отвести глаз от предмета, вызывавшего у нее неловкость. Она никогда не видела ничего подобного, не представляла себе, что он может быть таким большим и… э-э… торчащим. Когда Джо снимал с нее трусики, Фиона почувствовала себя как пьяница, из которого выветрился хмель. Желание, которое она испытывала несколько минут назад, исчезло. Остался только страх. Они собирались не целоваться и обниматься, а заниматься любовью, но она имела лишь самое смутное представление о том, что и как нужно делать.
Когда девушка осталась обнаженной, Джо уложил ее на кровать, лег рядом и привлек к себе. При этом упругий предмет прижался к ее бедру. Как ни странно, Джо молчал; ей хотелось, чтобы он сказал что-нибудь. Нервничает ли он? Похоже, нет. Минуту назад ей было очень хорошо; может быть, все вернется, если она немного успокоится.
Джо поцеловал ее в шею, погладил спину, живот, а потом перешел к бедрам. Мужская рука очутилась между ее ногами, пальцы бережно растянули влагалище… а потом там появилось что-то еще, начало рваться внутрь, и ее тело напряглось.
— Фи, что-то не так?
Фиона молча смотрела куда-то в сторону.
— В чем дело? Ты не хочешь? Ладно, мы вовсе не обязаны…
— Нет, я… я хочу подумать… просто…
— Что, милая?
— Ну… Джо! — выпалила она, показав пальцем на предмет, вызвавший ее страх. — Он такой огромный! Черт побери, куда его вставлять?
Джо посмотрел на себя и прыснул со смеху. Потом лег на спину и хохотал до тех пор, пока на глазах не проступили слезы.
— Проклятие, что в этом смешного? — сев, спросила Фиона.
Джо отдышался и ответил:
— Я не знаю, куда его вставлять. Надеялся, что ты знаешь.
— Понятия не имею. — Фиона рассмеялась и тут же успокоилась. Когда смех утих, Джо обнял девушку и снова сказал, что она не обязана делать то, чего не хочет; они могут сейчас же остановиться, одеться, и все будет в порядке. Но она ответила, что действительно хочет этого. Тогда Джо поцеловал ее в губы и сказал «слава богу». Он очень хочет ее, а чему быть, того не миновать.
После нескольких неудачных попыток у них наконец получилось. На секунду Фиона почувствовала острую боль, но Джо поцеловал ее и сказал, что все правильно. Девушка успокоилась, а потом боль прошла, и он оказался внутри нее. Обладать им оказалось приятно. Фиона чувствовала, как Джо двигался в ней, шептал ее имя, и вновь ощущала желание. Но не прошло и нескольких секунд, как все кончилось. Джо застонал, отстранился от нее, лег на спину и закрыл глаза; его грудь ходила ходуном. С ним что-то произошло; на ее животе осталась какая-то горячая жидкость. Что-то должно было случиться и с ней самой, но что именно?
— Все было так? — прошептала Фиона.
Джо открыл глаза, повернулся лицом к ней и улыбнулся.
— Еще лучше, чем так. Я едва успел уйти. Плохо соображал.
Фиона улыбнулась, радуясь тому, что он остался доволен. Когда он справится с дыханием, то, может быть, снова поцелует ее. Она была возбуждена и не находила себе места. Через минуту Джо встал с кровати, порылся в кармане брюк, вынул носовой платок, вытер лужицу на ее животе, затем сложил платок и прижал к ее влагалищу.
— Совсем чуть-чуть, — сказал он, осмотрев ткань.
— Чуть-чуть чего?
— Крови.
—
— Фи, в этом нет ничего особенного. Так в первый раз бывает со всеми девушками, — авторитетно заявил он.
— Серьезно? Откуда ты знаешь?
— Слышал от приятелей. Здешние парни в этом собаку съели. — Джо подмигнул ей и снова залез в кровать. — За время работы в Ковент-Гардене меня научили не только капустой торговать.
Он снова обнял Фиону, поцеловал ее губы, уши, шею и соски, напоминавшие розовые бутоны. Когда они стали твердыми и горячими, он спустился ниже.
Фиона порывисто села и прикрыла лоно.
— Джо, не надо… — прошептала она.
Он бережно отодвинул ее руки и поцеловал ладони.
— Не бойся, Фи. Это будет приятно.
Девушка пыталась освободить руки, но тщетно. Он сделал именно то, чего боялась Фиона: сначала поцеловал влагалище, а потом лизнул его. Его язык изучал ее, дразнил и учил, для чего создана эта часть ее тела. Постепенно возражения девушки сменились слабыми стонами. Фиона рухнула навзничь, не в силах справиться с собственными ощущениями; ее тело сотрясала сладостная дрожь, исходившая откуда-то изнутри. А потом случилось что-то невероятное: она крепко стискивала руки Джо, шептала его имя, выгибалась дугой, подавалась ему навстречу, пока пылавшее внутри пламя не достигло предела. Затем произошел взрыв, и девушку накрыла теплая волна наслаждения, которого она еще никогда не испытывала.
Она лежала с закрытыми глазами и не могла отдышаться. Губы Джо коснулись ее живота, груди, шеи и устремились к губам. Джо оперся на локоть и целовал возлюбленную до тех пор, пока Фиона не открыла глаза и не улыбнулась ему.
— Я люблю тебя, Фи, — нежно сказал он. — Всегда любил и всегда буду.
— Я тоже люблю тебя, Джо, — пробормотала Фиона. — Всегда…
Девушка закрыла глаза. Так вот в чем дело… Теперь она знает. Ничего странного, что все так к этому стремятся… Как хорошо… Как тепло… Только очень хочется спать.
Джо отвел в сторону волосы, падавшие на ее лицо.
— Милая, поспи пять минут. А потом начнем собираться. Я сказал твоему отцу, что привезу тебя к восьми. Уже пора.
— Угу… — пробормотала Фиона и уткнулась лицом в подушку. Она слышала, как Джо встал, разобрал их одежду, снова сел на кровать и натянул носки. Потом начал наводить порядок, расхаживая взад и вперед, и вдруг застыл на месте. Так продолжалось несколько секунд; затем он метнулся к окну, выглянул на улицу и воскликнул:
— О боже! Фиона, вставай! Быстрее! Это Гарри, мой сосед!
Фиона с трудом села и заморгала. С улицы доносился смех и голоса — мужской и женский.
— Я думала, он ушел на весь день…
— День уже прошел. — Джо помог ей подняться. — Бери свои вещи и иди в уборную, — велел он, сунув ей одежду. — Оденешься там. Он ничего не узнает. Решит, что тебе захотелось по-маленькому.
Голая Фиона шатаясь побрела к ванной, но на пороге остановилась.
— Джо! Мой лифчик… его здесь нет…
Джо, лихорадочно застилавший кровать, перерыл постельное белье, но ничего не нашел. Он поднял матрас; лифчика не было и там. Тогда он побежал к креслу; злополучная деталь женского туалета лежала на полу. Джо поднял ее, сунул Фионе, и тут внизу открылась дверь. Фиона схватила лифчик, а Джо пулей помчался к кровати. Когда Гарри и Милли вошли в комнату, дверь в туалет была закрыта, а Джо сидел перед печью и читал газету.
— Привет, старик! — воскликнул Гарри.
— Здравствуй, Джо, — тепло улыбнувшись, сказала Милли.
— Не ожидал встретить тебя, — продолжил Гарри. — Думал, ты гуляешь по городу с какой-нибудь подружкой.
— С кем? — быстро прервала его Милли.
— С подружкой, — повторил Гарри. Милли молча уставилась на кузена. Гарри, решивший, что его не расслышали или не поняли, добавил: — С сеньоритой. С мадемуазелью. С девушкой.
— Я поняла. — Милли смерила его испепеляющим взглядом. Ее любезность тут же исчезла. — Гарри, ты говорил про друга. Говорил, что Джо пошел гулять с другом.
Наступило неловкое молчание. Гарри переминался с ноги на ногу. Джо притворился поглощенным чтением.
— Ну да, — пожал плечами Гарри. — Так и было.
— Но ты говорил…
— Какая разница? — Гарри улыбался, но его тон и выражение лица были кислыми.
Милли взяла себя в руки. Грозный тон и мрачное выражение лица тут же исчезли, и она снова улыбнулась.
— Ну что ж, — весело сказала она и потерла руки. — Вечер выдался прохладный. Лично я выпила бы чаю. Кто со мной?
— Я, — сказал Гарри. Джо отказался: в выпитой им жидкости можно было бы утопить корабль.
— Серьезно? — спросила Милли, по-хозяйски взявшаяся за чайник. — Это какие же дела требуют такого количества чая?
Джо рассказал Милли и Гарри, как провел день. Ни Милли, ни Джо, ни Гарри не слышали, как открылась дверь ванной; никто из них не догадывался, что Фиона стоит на пороге. Она закончила одеваться и, сцепив зубы, следила за тем, как Милли болтала с Джо. Эта наглая сучка Милли Питерсон не знает, когда нужно остановиться. Что ж, придется ее проучить. Но только без сцен, без ссор, безо всего, что сможет причинить вред Джо. Есть другие способы. Девушка отцепила свою брошь от лацкана жакета и опустила ее в карман юбки.
Когда Джо закончил рассказ о своих приключениях, Милли спросила:
— А какая счастливица имела честь сопровождать тебя?
— Я, — сказала Фиона.
Гарри вскочил на ноги.
— Ну я же говорил! — воскликнул он. — Прошу прощения за свои ужасные манеры. Я не знал, что вы здесь. Джо ничего нам не сказал. Но мы сами не дали ему такой возможности, правда? Позвольте представиться: Гарри Итон. Очень рад познакомиться. Пожалуйста, садитесь в кресло. Это моя кузина, Милли Питерсон.
— Я тоже рада знакомству с вами, Гарри Итон. Меня зовут Фиона Финнеган. А с Милли мы уже знакомы.
— Неужели? Это просто замечательно! — воскликнул Гарри. Он повернулся к Милли и застыл на месте. Кузина улыбалась, но в глазах стоял лютый гнев, который мог заставить побледнеть кого угодно.
— Очень приятно, — сказала Милли.
— Садитесь и выпейте с нами чаю.
— Спасибо, но не могу, — отказалась Фиона. — Нам с Джо пора возвращаться в Уайтчепл. Нас уже ждут.
Гарри и Милли продолжили беседу, а Джо взял куртку и кепку. Милли смотрела на Фиону и молчала. Когда Джо собрался, молодые люди попрощались и пошли к двери. На пороге Фиона обернулась и воскликнула:
— Ох, нет! Моя брошка! Я ее потеряла!
— Она была на тебе, когда мы пришли сюда? — спросил Джо.
— Уверена, что да. Она должна быть где-то здесь.
— Где вы сидели? — спросил Гарри. — Наверное, она там.
Но Милли и глазом не моргнула.
— Какая брошка? — выгнув бровь, спросила она. — С рубином? С изумрудом?
— Медная, — ответила Фиона.
Когда Гарри опустился на четвереньки, а Джо отправился искать в ванной, Фиона, видевшая, что Милли следит за ней, подошла к кровати Джо, откинула подушку и сказала:
— Нашла!
Она улыбнулась, прицепила брошь к лацкану и пошла к двери. Когда Фиона шла мимо печки, Милли ядовито промолвила:
— Странно, как она туда попала…
Фиона подмигнула ей:
— Ничего странного.
Гарри, отряхивавший коленки, и вышедший из ванной Джо пропустили этот обмен репликами.
— Где она была? — спросил Джо.
— Просто завалилась за… Черт возьми, который час? — воскликнула Фиона и посмотрела на настольные часы. — Джо, нам пора. Отец убьет нас.
Выйдя наружу, Джо хлопнул Фиону по спине и сказал:
— Фи, я горжусь тобой. Ты была вежлива с Милли и не поссорилась с ней. Вела себя как леди.
«Скорее как портовая шлюха», — подумала Фиона и любезно улыбнулась.
— Надеюсь, ты сама это понимаешь. Теперь Милли будет знать тебе цену.
«Да уж», — подумала про себя Фиона.
Выйдя на главную улицу, они услышали топот копыт. Джо схватил девушку за руку.
— Бежим! Это омнибус! Если мы успеем на него, то приедем в Уайтчепл к восьми и твой отец не спустит с меня шкуру.
— Нет, он спустит шкуру с меня, когда узнает, что я обручилась с каким-то обормотом.
— Неправда. Он будет гордиться тобой, Фи. Ты совершила хорошую сделку. — Увидев, что омнибус подъезжает к остановке, Джо прибавил шагу.
— Какую сделку? — спросила запыхавшаяся Фиона.
Джо улыбнулся ей:
— Хорошую… продала одну вишенку за то, чтобы потом всю жизнь есть яблоки и апельсины.
Фиона густо покраснела. Кучер щелкнул поводьями, и в этот момент они добежали до омнибуса. Джо подсадил девушку и сам прыгнул следом. Смеясь и пытаясь отдышаться, они затопали по проходу.
Какая-то чопорная матрона удостоила их неодобрительным взглядом, но они не обратили на это внимания, заняли свои места, и лошади повезли омнибус на восток, к реке и Уайтчеплу.
Милли Питерсон бежала по лестнице, преследуемая своей горничной, неказистой Оливией. Она ворвалась в спальню, схватила стоявший на туалетном столике флакон с духами и швырнула его в стену. Флакон разбился вдребезги, и в комнате запахло сиренью.
— Ох, мисс! — расстроилась Оливия.
— Ну и что? — рявкнула на нее Милли. — Помоги мне снять ботинки! — Она села на кровать. Оливия взяла крючок для расстегивания пуговиц и опустилась на колени. — Я
— Мисс, это вполне приличное приглашение, — сняв один ботинок, сказала Оливия.
— Неправда! Он просто хотел убрать меня из квартиры, чтобы Джо мог остаться там наедине со своей маленькой потаскушкой!
— Мисс, но если вы ездили в Ричмонд, то как узнали, что она была в квартире?
— Перед уходом Гарри повернулся ко мне спиной, и я оставила на каминной полке свою сумочку. После ленча я сказала ему, что забыла ее, и притворилась расстроенной. Мы вернулись в ресторан. Когда ее там не оказалось, Гарри подумал, что я оставила ее в поезде или на квартире. Мы навели справки на вокзале. Конечно, сумочку никто не вернул, и он предложил поехать к нему. А когда мы туда приехали… — глаза Милли сузились, — там оказалась она. Оливия, они
— Не может быть! — широко раскрыв глаза, воскликнула горничная.
— Занимались. Я в этом уверена. — Милли чихнула и состроила гримасу. — О господи, какой сильный запах… Уберись здесь, ладно? И открой окно. Задохнуться можно…
Оливия бросила на хозяйку красноречивый взгляд.
Милли рухнула на кровать и застонала от злости. После ухода Джо и Фионы она сидела молча, смотрела на кровать Джо и представляла их в объятиях друг друга. Теперь в ней снова проснулся гнев.
— Оливия, я не понимаю, что он в ней нашел. Честное слово.
— Мисс, наверное, вы посылали ему не те знаки.
— Я посылала ему все знаки, которые приходили мне в голову. Не заметить их мог только слепой.
— Если хотите знать мое мнение, — ответила Оливия, подбирая куски стекла, — то дело вовсе не в его слепоте.
Милли порывисто села:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ну… он же работает у вашего отца, верно?
— И что из этого?
— Это
Милли посмотрела на Оливию с удивлением. Горничная была права. Конечно, дело не в том, что она, Милли, безразлична Джо. Просто он думает, что недостаточно хорош для нее! Наследница богатого отца может выбрать себе в мужья кого угодно; зачем ей нужен какой-то нищий разносчик? Теперь все ясно. Джо восхищается ее отцом, смотрит на него снизу вверх и считает, что знаки внимания к его дочери примут за неуважение к хозяину. Боже, какая же она дура!
— Оливия, ты умница! Так оно и есть! — Милли села за туалетный столик. Если так, то ей понадобится время и благоприятная возможность. Джо считает ее недотрогой? Ладно, она покажет ему, что это не так. Еще как покажет! Чувства у мужчин сильные. С ними просто невозможно справиться. Именно это сказала ей тетя, когда у Милли начались месячные. — Оливия, я стану более дерзкой, — сказала девушка, глядя на себя в зеркало. — Покажу, что готова отдаться ему. Стоит только попросить. — Она закусила губу. — Ах, если бы я смогла остаться с ним наедине, без отца и Гарри!
— Может быть, вам подойдет день Гая Фокса?
Каждую осень отец Милли устраивал для своих служащих и покупателей грандиозный праздник в честь раскрытия «порохового заговора»[15]. До пятого ноября оставалось всего полтора месяца. Как обычно, в этот вечер будет огромный костер, куча еды и реки пива. Джо просто не сможет не прийти на праздник. А там она сумеет увести его в темноту, подальше от собравшейся у костра беспечной толпы, и остаться с ним наедине. Спросит, не хочет ли он посмотреть дом или что-нибудь в этом роде. К тому времени он как следует выпьет и перестанет сдерживаться. Некоторых мужчин нужно подтолкнуть; вот она его и подтолкнет.
Все, кто работал у Томми Питерсона, с нетерпением ждали пятого ноября. В этот вечер хозяин раздавал им премии. В большинстве компаний это делали на Рождество, но тогда торговля шла слишком бойко, и у Томми не было ни одной свободной минуты. Кроме того, в этот вечер он повышал сотрудников в должности. Джо тоже должны были повысить несмотря на то, что он работал в фирме совсем недавно. Милли знала об этом, потому что как-то во время ужина успела побеседовать с отцом. Он то и дело говорил о таланте и честолюбии Джо. Благодаря этому молодому человеку торговля в Ковент-Гардене процветала. Милли догадывалась, что отец видит в Джо самого себя. Сказать то же самое о Гарри было нельзя; бедняга проработал у дяди уже три месяца, но ничему не научился. Она знала, что у кузена не лежит к этому душа; мало-помалу это становилось ясно и Томми. Он имел на Гарри большие виды, однако теперь все его надежды были связаны с Джо. Милли не обсуждала эту тему с отцом, но знала, что когда в один прекрасный день Джо посватается за нее, Томми будет доволен. Джо предстояло стать тем самым сыном, о котором всегда мечтал ее отец.
— Оливия, мое выходное платье уже прислали?
— Да, мисс, оно у вас в шкафу. Как всегда, очень красивое.
Милли попросила принести его и внимательно осмотрела. Длинное платье с рукавами фонариком, сшитое из голубой тафты, было миленьким, но недостаточно нарядным. Ей требовалось что-то ослепительное. Она не пойдет к портнихе, а купит наряд в Найтсбридже. Конечно, это обойдется недешево, но если повезет, к моменту поступления счета отец узнает, что она обручилась, обрадуется и не будет ее ругать.
— Ты уже убрала осколки? Тогда ступай вниз и скажи Харрису, что завтра утром мне понадобится карета. Я поеду по магазинам.
— По магазинам? Зачем, мисс?
— Ну, во-первых, мне нужен новый флакон духов, — ответила Милли. — А во-вторых, платье. Совершенно особенное.
— Еще одно платье? Для какого случая, мисс?
— Если повезет, Оливия, то для моего обручения.
Стоя у окна гостиной, Фиона слышала шорох палых листьев, которые гнал по улице сильный ветер. Она быстро задернула шторы, вздрогнув при мысли об одиноком прохожем, который шел в темноте по своим делам.
Теперь у Уайтчеплского Убийцы было новое имя. Этот человек написал письмо в полицию, в котором похвалялся учиненной им резней. Его послание было опубликовано во всех газетах. Убийца объяснил, что собрал для этого кровь одной из жертв, но она засохла во флаконе, поэтому пришлось писать красными чернилами. Письмо заканчивалось словами: «Искренне ваш Джек-потрошитель»[16].
«Проклятый призрак», — думала Фиона. Ей больше не разрешали после наступления темноты сидеть на крыльце с подругами или одной ходить к реке. Теперь все вечера девушка проводила дома, а ей это ни капельки не нравилось. Она встала на колени рядом с диванчиком и достала коробку из-под сигар. В коробке лежали несколько листков бумаги и два конверта, предназначенные для писем Джо и дяде Майклу. Она вернулась на кухню. В камине горел огонь; там собралась вся семья, кроме отца, который был на работе.
Каррен, мастер пристани Оливера, попросил его заменить ночного сторожа, заболевшего гриппом. Фионе хотелось, чтобы отец сидел на своем привычном месте у камина, но она утешала себя мыслью, что увидит его утром. Услышит, как он придет. Фионе нравились его посвистывание и стук каблуков по мостовой. Эти звуки вселяли в нее спокойствие и уверенность в собственной безопасности.
Она достала из буфета ручку, чернила и села за стол. Мать дремала в кресле-качалке. Чарли сидел в отцовском кресле и читал книгу об Америке, взятую у мистера Долана, жившего по соседству. Обычно он проводил вечера с приятелями, но в отсутствие отца и дяди Родди оставался дома, чтобы составить компанию матери и удостовериться, что Джек не пролез в дымоход и не убил их всех. Сими играл со своими солдатиками, а Эйлин лежала в корзине.
Фиона на мгновение задумалась. Что написать Джо? Новостей практически не было. С тех пор как они виделись в последний раз, на Монтегью-стрит ничего не случилось. Самой громкой новостью было их обручение. Она с улыбкой вспомнила тот вечер. Глаза у матери были на мокром месте. Она радовалась тому, что мужем ее дочери станет хороший работящий парень, что желание Фионы сбылось и она выходит за друга своего детства. Кейт сказала, что каждая мать может о таком только мечтать. Если все ее дети найдут себе такую же хорошую пару, она будет счастлива.
Однако отец повел себя по-другому. Когда Фиона влетела в дом, показала кольцо и похвасталась новостью, Падди нахохлился в кресле и промолчал. После ухода Джо он сказал, что выходить замуж в семнадцать лет слишком рано. Он надеется, что Джо и Фиона не станут торопиться со свадьбой, потому что, по его разумению, обзаводиться семьей девушке следует минимум в девятнадцать. Мать прижала палец к губам, показывая Фионе, что спорить не следует. Позже, когда отец пошел в пивную, она убедила дочь, что Падди просто еще не готов расстаться со своей девочкой.
— Дай ему привыкнуть к этой мысли, — сказала она. И Фиона впервые в жизни послушалась материнского совета. Она не стала спорить, зная, что в этом случае минимальный возраст составит лет тридцать. На следующий день отец пригласил Джо выпить по кружке пива. Фиона не знала, что случилось, но домой Падди вернулся в приподнятом настроении. Через день возраст для вступления в брак снизился с девятнадцати до восемнадцати.
«Может, так и надо обращаться с мужчинами? — думала Фиона. — Кивать, соглашаться, поддакивать, говорить только то, что им хочется слышать, а самим делать свое дело?» Именно так ее мать вела себя с отцом. Девушка взяла ручку и стала писать Джо, что отец передумал.
— Фи, кому ты пишешь? — спросил Чарли.
— Сначала Джо, а потом дяде Майклу.
— Когда закончишь письмо в Америку, дашь мне написать несколько строчек, ладно?
— Угу, — ответила она, склонившись над бумагой и стараясь не насажать клякс.
— Ах, если бы твои дядя и тетя жили здесь… — вздохнула Кейт. — Особенно сейчас, когда роды не за горами. Мальчик будет твоим кузеном. А девочка — кузиной. Брат твоего отца — хороший человек. Когда-то он был изрядным повесой, но сейчас наверняка остепенился…
Ее слова прервал громкий стук в дверь.
— Черт побери! — вскочив, воскликнул Чарли.
— Миссис! Миссис! — кричал какой-то мужчина. — Откройте!
— Мама, оставайся на месте, — сказал Чарли и вышел в коридор. Через несколько секунд он вернулся на кухню в сопровождении полицейского.
— Миссис Финнеган? — с трудом переводя дух, спросил тот. — Констебль Коллинз.
— Да? — Кейт поднялась на ноги.
— Мэм, пойдемте скорее… там ваш муж…
— О боже! Что с ним?
— Несчастный случай на пристани. Его отвезли в больницу. Вы можете пойти со мной?
— Что случилось? — крикнула Фиона. Ручка покатилась по столу и забрызгала письмо чернилами. На странице расплылась уродливая клякса.
— Он упал, мисс. В открытый люк… — сказал констебль.
Фиона посмотрела ему в глаза, ожидая продолжения. Пристань Оливера была высоким зданием в шесть этажей. «Господи, пусть это будет первый этаж!» — взмолилась девушка.
Бобби[17] отвернулся.
— С пятого этажа.
— Нет! — вскрикнула Кейт, закрыла лицо руками и потеряла сознание. Фиона успела подбежать к матери и подхватить ее.
Полисмен посмотрел на Чарли:
— Пожалуйста, сынок… Времени у нас не так много…
Чарли тут же очнулся.
— Ма… Ма! — крикнул он. — Надевай шаль. Фиона, заверни Эйлин в одеяло. Сими, иди сюда… — Пока он надевал на Сими ботинки, Фиона повязывала матери шаль. Потом она взяла Эйлин, закутала ее в одеяло, задула лампу и разгребла угли в камине. Констебль Коллинз вывел Кейт из дома. Чарли побежал к Бристоу. Через несколько минут мистер Бристоу уже запрягал свою лошадь, стойло которой находилось в конце улицы.
Шум и суета привлекли внимание соседей. Прибежала Энн Долан.
— Фиона, в чем дело? Что случилось? — спросила она.
— С папой произошел несчастный случай. Мы… мы едем в больницу…
— Держи. — Миссис Долан полезла в карман юбки. — Это вам на кеб.
— Спасибо, миссис Долан, но сейчас за нами приедет мистер Бристоу на своей повозке.
В конце улицы послышался стук копыт, а затем к их дверям подъехал Питер Бристоу. Роза Бристоу приехала с ним и попыталась утешить Кейт.
— Милая, садись с Питером, да побыстрее. Я приеду следом. Как только договорюсь с кем-нибудь, чтобы он приглядел за детьми. Все будет в порядке. Твой Падди — тертый калач.
Констебль Коллинз помог Кейт сесть на облучок, а сам примостился сзади с Фионой, Чарли и малышами.
— Но! — крикнул мистер Бристоу, громко щелкнул поводьями, и повозку тряхнуло.
Пока они трусили по темным улицам, Фиона баюкала хныкавшую Эйлин и смотрела на Чарли, который держал на коленях испуганного Сими. Она не смела высказывать вслух свои мысли, боясь еще сильнее расстроить мать, но Чарли видел, что сестра в ужасе. Девушка слышала, как мистер Бристоу подгонял лошадь, слышала его слова, обращенные к матери, слышала шум уличного движения, видела, что газовых фонарей прибавилось, и понимала, что они подъезжают к Уайтчепл-роуд. Ее мысли обгоняли друг друга. Почему отец упал? Он знал пристань Оливера как свои пять пальцев. Падают только дураки или пьяные. Может быть, он приземлился на кучу мешков, бухту троса или что-нибудь, смягчившее удар. Может быть, все не так плохо, как сказал констебль. Она снова начала яростно молиться Иисусу, Деве Марии, святому Иосифу, святому Франциску и всем святым, которых могла вспомнить, уговаривая их помочь ее отцу.
Наконец повозка остановилась перед больницей. Чарли соскочил с нее раньше, чем это случилось. Констебль Коллинз поставил наземь Сими. Следом спрыгнула Фиона, державшая в руках Эйлин. Кейт тут же побежала к крыльцу. Мистер Бристоу крикнул, что придет следом, только привяжет лошадь. Одна из двух монахинь, сидевших за столом у входа, остановила их и спросила Кейт, к кому она идет.
— К Падди Финнегану. Это мой муж. С ним произошел несчастный случай… — У нее сорвался голос.
— Финнеган… повторила монахиня, провела пальцем по списку и посмотрела на Кейт. — С пристани?
— Да, — ответил Чарли.
— Второй этаж. Вверх по лестнице и налево. Там уже есть мужчина. Констебль. Сказал, что он ваш жилец.
Кейт кивнула и пошла к лестнице.
— Минутку, — чопорно сказала вторая монахиня. — Она не может идти туда со всеми детьми. Это больничная палата…
— Сестра Агата! — резко одернула ее первая. — Не обращайте внимания, миссис Финнеган. Ступайте, милая. Скорее!
Кейт бегом поднялась по ступенькам. Фиона следовала за ней, но ей мешал младенец. Она была ближе к сестрам, чем те думали, и услышала их разговор:
— Сестра Агата, иногда милосердие заставляет нас пренебрегать правилами… у детей есть последняя возможность увидеть отца…
— Ох, нет… нет! — зарыдала Фиона. Ее голос эхом отдался от стен вестибюля. Она сунула Эйлин констеблю Коллинзу и понеслась догонять мать. Дверь палаты они толкнули одновременно и увидели душераздирающее зрелище.
Падди лежал на койке у входа в голую длинную комнату, называвшуюся мужской палатой. Его глаза были закрыты. Он что-то мычал и мотал головой из стороны в сторону. Его дыхание было мелким и частым; лицо, покрытое синяками всех цветов радуги, заливал пот. Когда они подошли ближе, Падди снова ощутил приступ боли и скорчился, моля Бога, чтобы все поскорее закончилось. Фиона заметила, что его руки сильно ободраны, а на месте правой ноги ничего нет. Абсолютно ничего.
Рядом с его кроватью сидел Родди в синей форме. Услышав шаги, он обернулся. Лицо бедняги было мокрым от слез.
— Ох, Кейт… — сказал он.
Кейт, спотыкаясь, подошла к койке.
— Падди… — прошептала она. — Ты слышишь меня?
Финнеган открыл глаза, но не узнал жену. Его снова скрутила боль. На этот раз он выгнулся дугой и вскрикнул.
Фиона закрыла глаза; видеть это было выше ее сил.
— Помогите моему папе, — взмолилась она. — Кто-нибудь, помогите, пожалуйста! — Испуганная Эйлин верещала в руках у констебля. Сими уткнулся головой в колени Чарли. Вскоре у койки отца появились врач и две сестры. Сестры придержали больного, а врач вколол ему в руку морфий. Через несколько секунд, показавшихся Финнеганам вечностью, боль утихла.
— Миссис Финнеган? — спросил высокий седовласый врач.
— Да…
— К сожалению, должен сказать… ваш муж — не жилец. При падении он сломал обе ноги. Мы были вынуждены тут же ампутировать правую, иначе он умер бы от потери крови. — Врач сделал паузу. — У него есть и другие повреждения, вызвавшие внутреннее кровотечение… Мы пытаемся избавить его от боли, но этого надолго не хватает… Мне очень жаль.
Кейт закрыла лицо руками и зарыдала. Фиона подошла к отцу и взяла его за руку. Голова кружилась от шока. Случившееся не укладывалось в сознании. Еще совсем недавно она попрощалась с отцом, когда тот шел на работу. А теперь он лежал на больничной койке, разбившийся насмерть. «Этого не может быть, — думала она, глядя на отцовскую руку, казавшуюся такой большой по сравнению с ее собственной. — Это невозможно…»
— Фи…
— Да, папа. Что?
Он проглотил слюну.
— Воды.
Она схватила кувшин, стоявший на тумбочке другого больного, наполнила стакан, позвала мать, подняла отцу голову и поднесла стакан к его губам.
Кейт тут же оказалась рядом.
— Падди… — улыбаясь сквозь слезы, промолвила она. — О боже… Падди…
— Кейт… — прохрипел отец. Его грудь вздымалась и опадала. — Посади меня. — Его отсутствующий взгляд исчез; Падди узнал родных.
Кейт и Фиона бережно приподняли его, остановились, когда он вскрикнул, и подложили ему под спину подушку. Его дыхание стало пугающе частым; на секунду Падди закрыл глаза, пока боль в груди не утихла. Собрав остатки сил, он жестом подозвал к себе детей.
Падди потянулся к Эйлин. Констебль Коллинз передал малышку Кейт, и та бережно посадила ее на кровать. Падди обнял ее изувеченными руками, поцеловал в ручку и в лобик, а потом отдал жене. Услышав голос отца, Сими перевел дух и устремился к нему. Фиона успела схватить брата за руку и срывающимся голосом велела ему быть осторожнее.
— Почему? — попятившись, обиженно спросил мальчик.
— Потому что папе очень больно.
— Что у него болит?
— Нога, Сими.
Сими обвел взглядом нижнюю часть тела отца, закусил губу, посмотрел на Фиону и сказал:
— Но у папы нет ноги.
Хотя шок Фионы еще не прошел, она сумела справиться с собой и негромко ответила брату:
— Сими, одной ноги у него действительно нет. Болит другая.
Сими кивнул. Затем он тихо, как мышка, подошел к отцу, поцеловал его колено и погладил; его маленькие пальчики были легкими и бережными.
— Папа, так лучше? — спросил он.
— Да, Сими, — прошептал Падди. Он потянулся к сыну, обнял, поцеловал в щеку и отпустил.
Потом отец позвал Чарли, сказал, что теперь он глава семьи, а потому должен заботиться о матери, брате и сестрах.
— Нет, па, ты поправишься…
Отец цыкнул на него, а потом попросил достать часы из кармана жилетки, висевшей на стуле в изножье кровати.
Когда Чарли сделал это, Падди сказал сыну, что когда-то они принадлежали его деду, а теперь принадлежат ему.
— Ты хороший парень, Чарли. Береги эти часы. Следи за ними.
Чарли кивнул и отвернулся. У него затряслись плечи.
Падди повернулся к Фионе, по-прежнему стоявшей у койки. Она плакала.
— Фи…
Девушка подняла голову. На нее смотрели синие глаза отца.
— Обещай мне, детка, — с усилием сказал он, — что исполнишь свою мечту, чего бы это ни стоило. Вы с Джо сможете открыть свой магазин, что бы там ни говорили люди… Обещай…
— Обещаю, па, — ответила Фиона, проглотив слезы.
— Вот и молодец. Я буду следить за тобой. Я люблю тебя, Фиона.
— Я тоже люблю тебя, папа.
Падди повернулся к Родди и взял его за руку. Мужчины молча посмотрели друг на друга; слова им не требовались. Потом Падди отпустил руку, и Родди отошел в сторону. У Падди снова началась одышка. Какое-то мгновение он лежал молча и смотрел на Кейт. Жена плакала и не могла поднять голову, чтобы посмотреть на него.
Восстановив дар речи, Падди погладил ее по щеке.
— Не плачь, милая, не плачь, — мягко сказал он. — Помнишь тот день в церкви, много лет назад? День, когда я впервые обратил на тебя внимание? Тогда ты была совсем девчушкой. Худенькой девчушкой. Бежала по сугробам, потому что опаздывала на мессу. Я возвращался из кондитерской, но пошел за тобой. В кармане у меня лежал сандвич с ветчиной и пах на всю церковь. Ты была самой красивой девушкой, которую мне доводилось видеть.
Кейт улыбнулась сквозь слезы:
— А потом пожалел, что увидел. Я помешала тебе уехать. Уплыть в Америку. Заставила тебя остаться в Лондоне.
— Ты украла мое сердце. Но я никогда не хотел вернуть его. Благодаря тебе я узнал, что такое счастье. В тот день у Святого Патрика я полюбил тебя и буду любить вечно.
Кейт наклонила голову и заплакала.
В груди Падди снова заклокотало. В уголке рта проступила кровь и потекла по подбородку. Фиона вытерла ее краем простыни.
— Кейт, — снова сказал он, на этот раз еле слышно. — Послушай меня… под подкладкой моего старого чемодана лежат два фунта. Парни с «Оливера» соберут кое-что; не отказывайся. Деньги тебе понадобятся. — Кейт, боровшаяся со слезами, кивнула. — Напиши Майклу и сообщи ему… — Очередной приступ боли заставил его замолчать. Падди застонал и стиснул ее руку. — Сообщи ему о случившемся. Он пришлет денег. И проверь, чтобы меня не похоронили с обручальным кольцом. Оно лежит в блюдечке на каминной полке. Возьми его и заложи.
— Нет.
— Сделай так. Это всего лишь кольцо… — с силой сказал он.
Кейт кивнула, и Падди опустился на подушку. Она порылась в кармане, нашла платок, вытерла глаза и снова повернулась к мужу. Грудь Падди перестала вздыматься, лицо было спокойным. Он умер.
— Ох, Падди, нет! — крикнула она и упала на тело мужа. — Не бросай нас! Пожалуйста, пожалуйста, не бросай нас!
Фиона видела лицо отца, слышала плач матери и понимала, что ее мир рухнул.
— Фиона, милая, съешь хоть что-нибудь, — взмолилась Роза Бристоу. — Немного тушенки или сандвич…
Фиона, сидевшая за кухонным столом, слабо улыбнулась.
— Не могу, тетя Роза.
— Детка, тебе нужно поесть. На тебе одежда мешком висит. Хоть кусочек. Давай, девочка. Джо рассердится на меня, если увидит, что от тебя остались кожа да кости.
Фиона сдалась и разрешила Розе дать ей тарелку мясной тушенки — только для того, чтобы доставить удовольствие будущей свекрови. Девушка не испытывала чувства голода и сомневалась, что когда-нибудь испытает его снова. Кухня была полна еды. Соседи приносили запеканку, булочки с сосисками, похлебку, холодное мясо, картошку, вареную капусту и содовый хлеб, поэтому продуктов для семьи покойного и оплакивающих его хватило на все три дня поминок. Видя, что Роза не сводит с нее глаз, Фиона поднесла ко рту кусочек тушенки, прожевала и проглотила.
— Вот и умница. Доедай, а я наведаюсь к твоей матери. Он — в смысле Джо — скоро будет здесь. Я отправила ему письмо два дня назад. Не волнуйся, милая, он приедет.
Миссис Бристоу ушла с кухни в гостиную, чтобы позаботиться о людях, пришедших с Фионой и ее родными с церковного кладбища, чтобы помянуть покойного. Фиона положила вилку и закрыла лицо руками. Она снова вспомнила отцовские похороны. Долгий путь к могиле, гроб, опускающийся в яму, ноги матери, подогнувшиеся в тот момент, когда священник бросил на крышку горсть земли. Ее отец провел свою последнюю ночь под крышей церкви, а теперь упокоился в холодной земле.
Эти картины плыли перед ее глазами, но Фиона не проронила ни слезинки; она слишком устала. В больнице она плакала, пока не распухли глаза, а потом плакала снова. Жгучее отчаяние, которое девушка ощущала после сообщения о несчастном случае, превратилось в тупую ноющую боль, овладевшую душой и телом и позволявшую думать только об одном: отец ушел и больше никогда не вернется. Спасения от нее не было. Забота об Эйлин или Сими отвлекала на секунду-другую, но потом Фиона все вспоминала, и у нее перехватывало дыхание. Глубокая рана вскрывалась и вновь начинала кровоточить. Все напоминало ей об отце: его кресло у камина, кисет, крюк грузчика, в просторечии «кошка»… Зачем эти вещи здесь, если их хозяина нет? Она подошла к каминной полке и взяла «кошку», деревянная рукоятка которой за долгие годы отполировалась до блеска.
Что с ними будет? Мама… Два дня она никого не замечала. Отказывалась кормить Эйлин. Младенца кормила миссис Фаррелл из дома напротив, сама недавно родившая. Кейт, вне себя от горя, лежала в постели, плакала и звала Падди. В канун второго дня она спустилась и села у гроба мужа. Лицо Кейт было бледным, глаза, обведенные темными кругами, ввалились, длинные рыжие волосы свалялись. Ее плач присоединился к громким воплям, которыми ирландцы провожают своих покойников: мертвые должны слышать живых и знать, что по ним скорбят. Страшно думать, что человеческая душа будет терпеть мучения по дороге к небесам.
После этого Кейт позволила Розе искупать ее, приложить теплый компресс к набухшей от молока груди и расчесать волосы. Потом плохо соображавшая женщина спросила о детях, настояла на том, чтобы ей принесли Эйлин, поговорила с Родди о предстоящих похоронах, вернулась в постель и уснула — впервые за несколько дней.
Чарли изо всех сил старался выполнять обязанности главы семьи. Договаривался о похоронах и заупокойной службе. Ему предстояло нести гроб. Мальчик не плакал, но Фиона видела, как он один сидел на кухне, смотрел в огонь и держал в руке отцовские часы.
Сими вел себя так, как и положено четырехлетнему. Временами был сбит с толку, испуган и плакал, а временами сидел у камина и играл, ни на что не обращая внимания. При мысли о том, что малыши никогда не узнают об отце самого главного, не услышат в его исполнении ирландские сказки и истории о призраках, которые рассказывают в Хеллоуин, не будут гулять с ним у реки, сердце Фионы обливалось кровью. Теперь это придется делать ей самой…
Кто-то бережно тронул ее за плечо и заставил очнуться.
— Фиона, поставь чайник, ладно? — попросила Роза Бристоу. — Пришел Бен Тиллет со своими парнями. Они могут захотеть чаю.
— Да, — сказала девушка, кладя «кошку» на место.
Роза исчезла, и Фиона принялась заваривать чай. Наконец-то можно было заняться делом. Принеся поднос в гостиную, она обнаружила, что там полно народу. Толпа не оскудевала три дня: это говорило об уважении, которое местные жители испытывали к покойному. Фиона заставляла себя говорить с соседями и друзьями. Старушки сжимали ее руку, другие люди выражали сочувствие и говорили, что она копия отца. Время от времени она разыскивала взглядом Джо. Почему его нет? Миссис Бристоу отправила в Ковент-Гарден письмо, в котором сообщала о случившемся. Если бы Роза могла, то сама съездила бы за сыном, но у нее не было денег на омнибус, да и Кейт требовала присмотра. Мистер Бристоу тоже не мог отправиться за Джо. Он потратил целый рабочий день на приготовления к похоронам. Еще один день, и его место на рынке займет другой торговец. Фиона скрывала усталость и вежливо слушала миссис Макколлум. Старушка рассказывала о том, сколько услуг ей оказал покойный Падди, но девушку гораздо больше интересовал другой разговор.
Стоявшие в углу соседи и коллеги покойного мистер Долан и мистер Фаррелл тоже говорили об ее отце.
— Пятнадцать лет проработал на пристанях и ни разу не поскользнулся, — говорил мистер Долан. — Все пальцы на месте, руки-ноги целы, и вдруг упал в люк. Альф, тут что-то не так.
— Я слышал, что копперы нашли у люка какой-то жир, — ответил Альфред Фаррелл. — Они думают, что это смазка накапала с лебедки и послужила причиной падения.
— Чушь! Ни один докер никогда не поскользнется на смазке. Так не бывает. Докеры даже обручальные кольца не носят, потому что это опасно. Стоит его надеть, как останешься без пальца. То же самое со смазкой. Если прольется хоть капля, ее тут же вытрут, а место присыплют песком. Каждый работающий на «Оливере» знает это назубок.
Услышанное ошеломило Фиону. «Они правы, — подумала девушка. — Тут действительно что-то не так». Она знала работу отца и понимала, что ни один докер не поскользнется на смазке. Это было так же невозможно, как поставить ящик с мускатным орехом на крышку ящика с чаем; ведь чайный лист впитывает в себя любой запах. Девушка слышала рассказ дяди Родди о расследовании. Полиция обнаружила, что дверь грузового люка была не заперта, а на полу рядом с ней разлили какой-то черный жир. Мастер Томас Каррен предположил, что кто-то из рабочих плохо запер люк. Ночь была ветреная; должно быть, сторож услышал, как дверь стучит в стену, и пошел ее закрыть. Фонарь был слабенький, поэтому в темноте мистер Финнеган не заметил лужу. Каррен сказал, что днем велел одному из рабочих — Дэви О’Нилу — смазать лебедку. Дэви мог перестараться. Ужасная трагедия. Конечно, докеры кое-что соберут; он уверен, что мистер Бертон тоже выплатит семье какую-то сумму в порядке компенсации. Удовлетворенный этим объяснением, коронер подписал вердикт: «Смерть в результате несчастного случая».
Все это Фиона слышала, но не обращала внимания: потрясение от смерти отца было слишком велико. Па упал в люк. Подробности не имели значения; имело значение только то, что он умер. Однако теперь, когда она немного пришла в себя…
— Извините, миссис Макколлум, — сказала Фиона, оставила сбитую с толку старушку и вернулась на кухню. Ей требовалось побыть минутку в одиночестве и подумать.
Она села в отцовское кресло. Ясно как день: кто-то нарочно разлил смазку, чтобы ее отец упал. Почему этого никто не понимает? Мозги ворочаются туго; нужно записать свои мысли черным по белому. Потом она поговорит с дядей Родди, тот расскажет своему начальству, и начнется новое дознание. Да нет, все проще некуда… это… это… нелепо.
«Зачем кому-то причинять зло моему па? — спросила она себя. — Тем более его сослуживцам. Может быть, я схожу с ума? Скорее всего, так оно и есть. Я ищу причину смерти отца и хватаюсь за соломинку».
Фиона уперлась локтями в колени, наклонилась и положила голову на руки. Поверить в случившееся было невозможно: казалось, что отец вернется с минуты на минуту, сядет у камина, начнет читать газету, и весь этот кошмар кончится. В детстве Фиона считала отца центром вселенной и думала, что так будет всегда: отец будет заботиться о них, добывать еду и защищать от всего мира. А теперь его не было. У их матери не осталось мужа. Он умер. Кто позаботится о них? Что они будут делать?
Фиона снова вспомнила все случившееся за последние три дня, и боль обрушилась на нее как лавина. Она попыталась взять себя в руки, но ощущение было слишком сильным. Она горько заплакала и не заметила, как на кухню вошел Джо.
— Фи… — негромко сказал он, опустившись на колени рядом с ней.
Фиона подняла голову и прошептала:
— Ох, Джо… — Во взгляде девушки стояла такая боль, что на глазах Джо выступили слезы. Он обнял ее и привлек к себе. Фиона плакала, а он нежно качал ее и гладил по голове, помогая справиться с горем.
Когда слезы кончились, Джо взял в ладони ее лицо и вытер глаза кончиками пальцев.
— Моя бедная девочка…
— Почему, Джо? Почему именно мой па? — Синие глаза Фионы ярко блестели.
— Не знаю, Фиона. Я бы сам хотел получить ответ на этот вопрос.
— Боже, как мне его не хватает… — прошептала она.
— Знаю, милая. Мне тоже его не хватает. Твой отец был очень хорошим человеком.
Несколько минут они сидели молча. Джо держал Фиону за руку, а она шмыгала носом. Ни цветистых слов, ни банальностей. Джо сделал бы все, чтобы облегчить ее страдания, но не знал, как это сделать. Скорбь — та же лихорадка, которая не поддается лечению и проходит сама собой. Какой смысл говорить, что такова господня воля и что на небесах ее отцу будет лучше? Все это чушь несусветная. «Когда случается что-то непоправимое, лучше помалкивать. Все равно утешения нет», — думал Джо, ссутулившись в качалке Кейт.
Фиона подняла взгляд и увидела его усталое лицо и грязные волосы.
— Что, Питерсон выпил из тебя все соки?
— Ага. Пришли фургоны с овощами нового урожая, и пришлось их разгружать. Иначе я давно был бы здесь. Получил мамино письмо еще вчера утром, но не мог уйти. Если бы я бросил работу, меня бы выгнали. Томми Питерсону плевать на похороны, даже на его собственные. Я не спал с тех пор, как узнал о случившемся. Извини, Фи. Я просто не мог приехать раньше.
Фиона кивнула. Она все понимала. Спасибо и на том, что вырвался.
— Когда тебе нужно вернуться?
— Вечером. Но не сию минуту. Сегодня Гарри закончит, но завтра утром придут другие фургоны.
Фиона была разочарована. Она надеялась, что Джо останется на ночь. Господи, если бы он по-прежнему жил в доме родителей, а не на другом конце Лондона! Сейчас его слова и утешения требовались ей как никогда прежде. Потом они потребуются тоже. Но Джо здесь не будет.
Словно прочитав мысли любимой, Джо достал шиллинг и сунул ей в руку.
— Вот. На бумагу и марки. Можешь писать мне каждый вечер. Если больше не сможешь выдержать, напишешь письмо, и все будет выглядеть так, словно мы разговариваем друг с другом, верно?
— Верно.
— Мы можем прогуляться. — Джо встал. — Давай уйдем отсюда. Слезами горю не поможешь. Пойдем на реку и посмотрим на суда. До заката еще час с лишним.
Фиона встала и сняла с крючка шаль, висевшую на задней двери. Джо был прав: ей давно следовало выйти на улицу. Внезапно девушку охватило странное чувство. У реки она найдет отца — во всем, что он любил: в серых волнах и кучевых облаках, в парящих над рекой крикливых чайках, в пароходе, прокладывающем путь к морю. Он не здесь, в этой юдоли скорби, а там, у реки; Фиона в этом не сомневалась. Когда Джо взял ее за руку и вывел из дома, эта уверенность помогла девушке частично восстановить душевный покой.
Кейт достала листок бумаги и еще раз проверила номер: Стюарт-стрит, 65. Именно этот номер был написан на двери. Но если так, почему никто не отвечает? Она постучала снова.
— Минутку! — крикнули изнутри. — Я вас прекрасно слышала.
Дверь распахнулась. На пороге стояла растрепанная толстая женщина. Судя по всему, она спала и была недовольна тем, что ее разбудили.
— Вы — миссис Колмен?
— Я.
— А я миссис Финнеган. Насчет комнаты.
— Раз так, входите. — Женщина провела ее в темную прихожую, где воняло капустой. — Комната наверху. Последний этаж. Дверь открыта. Комната хорошая, миссис Фланаган, — сказала женщина. Зубы у нее были черные, изо рта несло перегаром.
— Финнеган.
— Фланаган, Финнеган, какая разница? Поднимайтесь.
— Спасибо, миссис Колмен, — Кейт начала подниматься по лестнице. Перила ходили ходуном, ступеньки скрипели и потрескивали. Она увидела в открытую дверь зевавшую молодую женщину, которая кормила ребенка грудью. В другой комнате храпел на койке какой-то мужчина.
Кейт поднялась на следующий этаж. Одна из трех дверей была открыта настежь. Кейт вошла. Что-то захрустело под ногами. «Наверное, кусок штукатурки», — подумала она. В комнате было темно; единственное окно прикрывали ставни. Кейт распахнула их и вскрикнула.
Комната была полна черных тараканов. Они бежали по полу и потолку, спасаясь от света. Скользили по жирным обоям, висевшим лохмотьями. Прыгали в камин и носились по грязному матрасу. Кейт тут же слетела по лестнице и толкнула входную дверь.
— Ну что, понравилась комната? — крикнула миссис Колмен, пустившись за ней вдогонку.
— Там тараканы!
— Ну и что? Они не кусаются. Послушайте, я сдам ее вам по дешевке. За те же деньги можно будет пользоваться кухней. — Она придвинулась к Кейт. — У этой комнаты есть еще одно достоинство. Можно принимать в ней клиентов. — Она сально улыбнулась. — Например, мистера Дэниелса со второго этажа. Мне говорили, что он хорошо платит.
Кейт распахнула дверь и бросилась бежать. Ее тошнило от тараканов, грязи и вони. «Черт бы побрал эту суку с ее гнусными предложениями! — злобно подумала она. — Если бы это услышал Падди, то выбил бы ей все гнилые зубы!»
Падди… При мысли о нем к горлу Кейт подступил комок. Она достала из кармана платок и вытерла глаза. Плакать было нельзя. Требовалось найти жилье. Деньги кончались; снимать дом на Монтегью-стрит больше не на что.
Для этого было бы достаточно одной потери жалованья Падди, но беда не приходит одна. Сразу после похорон Кейт прислали счет из больницы, счет за гроб, катафалк, рытье могилы и заупокойную службу. Она нашла два фунта, о которых говорил муж. Докеры с «Оливера» пустили шапку по кругу и собрали еще три фунта. К этому добавились фунт от тред-юниона и страховой полис. Фиона и Чарли отдавали матери все, что зарабатывали. Кейт снова начала стирать белье, но денег все равно не хватало.
Она надеялась, что «Чай Бертона» заплатит семье фунтов десять-двадцать в порядке компенсации. Прошло две недели, но фирма молчала. Кейт набралась смелости и пошла в контору. После трех часов ожидания ее принял младший клерк и сказал, что нужно прийти завтра и поговорить со старшим клерком. На следующий день снова пришлось ждать. Потом другой клерк дал ей какие-то анкеты, которые требовалось заполнить. Кейт хотела взять их домой и посоветоваться с Родди, но клерк сказал, что так нельзя. Поэтому она заполнила их в конторе, после чего ей велели прийти через месяц; мол, им нужно все проверить.
— Через месяц! Сэр, деньги нужны мне сейчас, — попыталась возразить Кейт.
Клерк — суровый мужчина с густыми бакенбардами — ответил, что, подписав документы, Кейт взяла на себя обязательство соблюдать правила, принятые в фирме относительно выплаты компенсаций. Если она не будет соблюдать эти правила, ее права будут аннулированы. Выбора у Кейт не было; требовалось запастись терпением.
Время, потраченное на Бертона, отняло у нее последние силы. Этих сил хватало только на то, чтобы держаться. Просыпаясь по утрам, Кейт снова ощущала боль и начинала плакать, Горе горем, но жизнь требовала своего. Кейт заставляла себя встать, накормить детей, взяться за стирку и не распускаться. Она не носила траура, не надевала агатовые бусы и броши, не сидела в гостиной, перебирая вещи, напоминавшие о дорогом усопшем. Это было ей не по чину. Такие женщины, как она сама, могли сходить с ума от горя, но были вынуждены вставать и идти работать, чтобы их дети не умерли с голоду.
Думая о детях, Кейт изнывала от страха за их будущее. Чем их кормить? Когда семья переедет, можно будет продать часть мебели; это принесет им несколько шиллингов. Потом заложит обручальное кольцо Падди, но только если без этого нельзя будет обойтись. Продаст медный котел и каток для белья. Если придется жить в одной комнате, для них все равно не хватит места. Без котла и катка она не сможет стирать. Тогда их скудные доходы уменьшатся еще сильнее. Может быть, ей удастся стирать и гладить на дому у клиентов, но кто в это время присмотрит за Сими и Эйлин?
«Я не смогу с этим справиться, думала она. — Не смогу. Я убила два дня на „Чай Бертона“, а что толку? Потратила вчерашний и сегодняшний день на поиски жилья, но ничего не нашла. Все либо слишком дорогое, либо слишком маленькое, либо слишком ужасное». На глаза снова навернулись слезы. Теперь это были слезы отчаяния, и бороться с ними у Кейт уже не было сил.
— Кончай, Бристоу. Пойдем с нами. Будет весело, — сказал Гарри Итон, поправляя галстук перед зеркалом.
— Нет, дружище, спасибо. Сил нет. — Джо закрыл глаза и зевнул.
— Брось. Это не усталость. Я знаю, в чем настоящая причина.
Джо открыл один глаз:
— В чем же?
— В твоей красотке. В Фионе. Ей это не понравится. Скажи ей, что твой петушок — не кусок мыла. Если он время от времени отсыреет, то меньше не станет.
Джо засмеялся. Гарри соблюдал свой субботний ритуал. Усталость не мешала ему шляться и высмеивать друга за то, что он не следует его примеру.
— Сэр, вы сами не знаете, от чего отказываетесь, — хихикал он. — Представьте себе хорошенькую потаскушку с большими титьками и крепкой задницей всего за три шиллинга. Блондинку или брюнетку, кого пожелаете. Я знаю одну рыжую, которая умеет все. Может ссосать краску с фонарного столба.
— Последи за своим языком.
Но Гарри Итон никогда не следил за языком. Он платил за секс, а недостатка продажных женщин в Лондоне не было. По его мнению, все женщины делились на две категории. С первыми можно было весело проводить время, а на вторых требовалось жениться. Гарри предпочитал первых.
У Джо действительно были свои причины не присоединяться к Гарри. Во-первых, Фиона. Во-вторых, боязнь подхватить триппер. Он слышал, как по утрам Гарри стонал в туалете, не в силах помочиться от боли. Приятель говорил, что лечение еще более болезненно — как для члена, так и для кошелька. Но это Гарри не останавливало. Он продолжал в компании друзей с рынка «искать ножны для своего меча» (так это у них называлось) и грубо подшучивать над другом перед уходом. Мол, пусть Джо займется делом собственных рук и проведет вечер в компании хорошенькой мисс О’Кулак.
— Ладно, я пошел.
— Меньше народу — больше кислороду.
— Очень смешно. Можешь не ждать. Да, Джо, давно хотел спросить…
— О чем?
— Ты давно не проверял зрение?
— Давно, а что?
— А следовало бы. — Он сделал непристойный жест. — Это приводит к слепоте.
— Спасибо за заботу. А теперь отвали и оставь меня в покое.
Гарри, насвистывая, сбежал по лестнице.
«Жаль бедную девчонку, которая сегодня ему попадется», — подумал Джо и зевнул. Нужно лечь, но у него не было сил встать со стула. Дверца печки была открыта, ступни окутывало приятное тепло. Он ощущал удовольствие… и чувство вины.
Сегодня они с Гарри вышли на работу в четыре часа утра. Уборка урожая давно закончилась, однако фургоны продолжали прибывать. Фермерам не терпелось продать остатки. Выходных не было целую вечность. Конечно, он мог бы потребовать отгул, но это было бы глупо. Не сейчас. Питерсон намекал ему на повышение. Мартин Уилсон — человек, определявший конечную цену, которую они платили за товар, — увольнялся. Джо и в голову не приходило, что он может занять место Мартина; он слишком недавно работал у Питерсона, но ошибиться было невозможно. Томми пользовался любой возможностью, чтобы похвалить его. А сегодня поручил ему работу Мартина, потому что сам Мартин якобы был нужен в конторе. Но Джо видел, что Томми и Мартин наблюдали за ним. После окончания работы Томми просмотрел ведомость, указал два случая, где Джо переплатил за товар, четыре случая, где он недоплатил, и жизнерадостно констатировал: «Как всегда, выше всякой критики!» Джо чуть не лопнул от гордости. Похвала Питерсона значила для него все больше и больше.
Они с Гарри закончили поздно, уже после семи, но Томми домой не торопился. Рядом с ним была Милли. Когда хозяин пригласил молодых людей на ужин, у Джо сжалось сердце. Он собирался съездить в Уайтчепл и встретиться с Фионой. Они не виделись уже две недели. Джо волновался за нее, но отвергнуть приглашение Питерсона было нельзя. Томми попросил их привести себя в порядок и прийти в «Сардини» — итальянский ресторан в двух кварталах от Ковент-Гардена. Бедный Джо, который ни разу не был в ресторане, ударился в панику. Наверное, он не пойдет: у него есть только рабочая одежда. Гарри дал другу сюртук, который стал мал ему самому, рубашку и галстук. Из двух собственных брюк Джо выбрал те, что понаряднее.
Слава богу, зал ресторана освещался только свечами, подсвечниками для которых служили винные бутылки, поэтому никто не заметил, что сюртук и брюки Джо не сочетаются друг с другом. С бульоном и закусками Джо справился прекрасно и споткнулся лишь тогда, когда принесли пасту. Томми и Гарри смеялись, следя за его попытками справиться с этим блюдом, но потом Милли показала Джо, как следует накручивать макароны на вилку. Она посыпала его спагетти пармезаном и стирала с его подбородка томатный соус. У девушки было хорошее настроение; она рассказывала, как продвигается подготовка к празднованию годовщины раскрытия «порохового заговора». Покончив с ужином, они вместе вернулись Ковент-Гарден, а потом Томми и Милли уехали.
Джо получил громадное удовольствие, но совесть мучила его ужасно. Сегодняшний вечер он должен был провести в Уайтчепле. Фиона побледнела, похудела и тосковала по отцу. Он вел себя как последняя свинья. Любимая нуждалась в нем, а где он был? Пировал в «Сардини». Джо помнил, как провожал Фиону домой после прогулки у реки в день похорон ее отца. Помнил, как Фиона вцепилась в него перед уходом. У него разрывалось сердце. Оставить ее в такую минуту было преступлением, но что он мог сделать? Пару дней Джо хотелось бросить все, приехать на Монтегью-стрит и остаться с любимой. Но чём бы это кончилось? Он вернулся бы к отцу и клал в их жестяную банку пенни вместо фунтов. А на должности Мартина Уилсона ему будут платить еще больше — конечно, если он ее получит. Нет, бросать работу нельзя. Его присутствие Фиону не излечит; может быть, девушке станет немного легче, но боль не пройдет.
Джо встал со стула, разворошил угли и пошел умываться. Пора спать. Вытирая лицо, он посмотрел в окно. Лондонское небо было удивительно ясным. Звезды сияли вовсю. Одна из них часто подмигивала ему. Может быть, та же звезда подмигивает и Фионе? Может быть, Фиона тоже смотрит на нее из окна и думает о своем любимом? Джо сказал звезде, что любит Фиону, и попросил ее хранить девушку.
Потом разделся, лег в постель, задремал и увидел во сне возлюбленную. Скоро он накопит сумму, нужную для открытия их магазина, уйдет от Питерсона, и они с Фионой всегда будут вместе. Поженятся, и это трудное время, которое они провели в разлуке, закончится. Скоро. Очень скоро.
Фиона рассматривала копченую селедку, лежавшую на прилавке в рыбном ряду. Была пятница, но на рынок она пришла одна. Мать не могла справиться с жутким кашлем, и Фиона не хотела, чтобы та выходила на сырой октябрьский воздух. Призывы торговцев девушку не радовали; она равнодушно смотрела на их красивые витрины и ломала себе голову, как купить чаю на четверых всего за шесть пенсов.
— Почем селедка? — спросила она торговца.
— Большие — по два пенса штука. — Он показал на рыбу помельче. — А эти — две за три пенса.
— Я возьму две маленькие. — Она положила пакет с рыбой в сумку, поверх картошки, купленной у Бристоу, и груш, которыми ее угостила Роза.
Груши Фиона любила, но доброта тети Розы сильно отдавала благотворительностью. И все же она приняла подарок; Сими обожал груши, и ей хотелось порадовать брата. Она немного поболтала с миссис Бристоу о Джо и его долгожданном повышении. Обе получали от него письма каждую неделю, но не видели уже месяц. Фиона ужасно скучала по жениху. Хотелось написать ему; так было бы легче перенести разлуку. Но стоило ей отложить несколько пенни на бумагу и марки, как срочно требовалось что-то купить: хлеб, носки Сими, а матери — полоскание для горла.
Фиона не сомневалась, что кашель матери вызван сырыми стенами их нового жилья в Адамс-Корте. Дом стоял рядом с единственной колонкой, которая текла днем и ночью. Двор был вечно залит водой, а в комнатах было сыро и холодно.
Адамс-Корт представлял собой короткий мрачный тупик, отделенный узким проходом от Варден-стрит. Друг напротив друга стояли приземистые двухэтажные дома, разделенные семью футами брусчатки. Финнеганы занимали переднюю комнату на первом этаже дома номер двенадцать. Накануне переезда мать взяла Фиону с собой и показала ей новое жилье. Кейт узнала о нем от подруги Лилли. Раньше там жил жених Лилли, но после свадьбы они переехали в комнату побольше, на другом берегу реки. Здесь не было ни раковины, ни платяного шкафа. Одежду придется вешать на гвозди. Площадь комнаты составляла около двадцати квадратных ярдов. Они будут вынуждены продать почти всю мебель. Комната Фионе ужасно не понравилась, но когда мать с надеждой и тревогой спросила, что она думает об этом, девушка ответила, что, когда они привыкнут к тесноте, здесь будет вполне терпимо. Точнее, очень неплохо.
Старые друзья и соседи делали все, чтобы Финнеганы остались на Монтегью-стрит. Предлагали им место в битком набитых домах, но эти предложения диктовались добротой, а не практичностью, и мать не могла их принять. Родди тоже пытался помочь.
Фионе не полагалось об этом знать, но она знала. Однажды вечером он пришел после дежурства, и Кейт заварила ему чай. Дверь в детскую была открыта, и Фиона слышала, как они обсуждали тяжбу Кейт с «Чаем Бертона». А потом Родди ни с того ни с сего предложил маме выйти за него замуж.
— Кейт, я знаю, ты меня не любишь, — сказал он. — И я этого не жду. Куда мне до Падди… Я знаю, как вы любили друг друга. Речь не о том. Просто… ну… я мог бы позаботиться о тебе и детях. Продолжал бы жить в своей комнате, ты в своей, и все шло бы как прежде. Не нужно уезжать.
Потом Фиона услышала плач матери и тревожный голос Родди:
— Ради бога, извини. Я не собирался тебя расстраивать. Просто хотел помочь. Господи, какая же я бестолочь…
— Нет, Родди, ты не бестолочь, — ответила мать. — Ты очень хороший человек. Любая женщина была бы рада выйти за тебя. Я заплакала, потому что это очень трогательно. На свете мало людей, готовых отказаться от собственного счастья ради счастья других. Но ты не должен сажать себе на шею чужую семью. Тебе следует жениться на Грейс. Все знают, что она тебе нравится, вот и женись на ней. А мы как-нибудь справимся.
Ой ли? Фиона в этом сомневалась. В последнее время внутренний голос постоянно напоминал девушке, что денег у них совсем мало. Жалованья, которое получали она и Чарли, едва хватало на оплату жилья; на еду оставалось совсем чуть-чуть. Где взять деньги на все остальное? Что они будут делать, когда Эйлин понадобится одежда или у кого-нибудь прохудится обувь? Этот внутренний голос парализовывал. Он кричал и вопил, а ответов у Фионы не было. Она молила Бога о помощи. Просила дать ей силы справиться с потерями и смелость, необходимую для того, чтобы смотреть в будущее. Но ответа не получила. Казалось, Бог ее не слушал.
Когда на Фирну нападало уныние, она лезла в карман, нащупывала синий камень, подаренный Джо, крепко сжимала его, представляла любимое лицо и напоминала себе об их магазине, их мечтах и совместной жизни. В один прекрасный день. Уже скоро. Их сбережения в жестяной банке продолжали расти. С каждым письмом сумма становилась все больше. В последнем письме Джо написал, что, если дела и дальше будут идти так же хорошо, вскоре они смогут пожениться. Прочитав это, Фиона обрадовалась, но ее радость оказалась недолгой. Нет, со свадьбой придется подождать. Семья нуждалась в ее жалованье. Мать все еще ждала компенсации от «Чая Бертона» за смерть отца. Речь шла о двадцати фунтах, которые позволили бы ей снять жилье получше и создать более прочную основу для себя и малышей. Фиона понимала, что пока деньги не поступят, уйти ей не удастся.
Она прошла мимо мясного ряда, не поднимая глаз. Ах, если бы можно было купить хороший кусок мяса, который мать приготовила бы с картошкой и соусом! Но денег на мясо не хватало. А даже если бы и хватило, готовить все равно было не на чем. Плиты в комнате не имелось, только камин с узкой решеткой, на которую можно было поставить одну кастрюлю. Фиона тосковала по еде, которую прежде готовила мать. Иногда единственным горячим блюдом в их осиротевшей семье был чай.
Сегодняшний ужин будет скудным. Они с Сими станут есть вареную картошку с хлебом и маргарином. Масло слишком дорого. Чарли и мать будут есть то же самое и копченую селедку, Чарли нужны силы, чтобы работать на пивоварне, а Кейт необходимо поправиться. Кашель ее изнуряет. Иногда она кашляет так сильно, что краснеет от удушья. Может быть, завтра Чарли принесет несколько лишних пенсов. Если это случится, она купит кусок баранины подешевле и сварит его с морковью и картошкой. Может быть, это добавит матери сил.
Фиона купила буханку хлеба, четверть фунта маргарина и пошла домой. Жадные пальцы тумана тянулись к жаркому оранжевому пламени газовых фонарей, отбрасывавших на улицы зловещий мигающий свет. Туман двигался как живое существо, обволакивал прилавки, приглушал звуки и закрывал видимость.
Девушка дрожала. Идти сквозь туман — то же, что кутаться в мокрое одеяло. Сумка была тяжелой, Фиона проголодалась, а ноги ныли. После того как она дала необдуманный совет мистеру Бертону, мистер Минтон, чувствовавший себя обойденным, стал нагружать Фиону еще сильнее. Требовал, чтобы по вечерам девушка мыла чайные совки, вытирала столы и подметала пол. Желая вернуться домой как можно раньше, усталая Фиона поддалась искушению и решила сократить путь.
Она свернула с Хай-стрит на затянутую туманом Барроу-стрит, где стояли разрушенные доходные дома с пустыми оконными и дверными проемами. Все фонари здесь были разбиты. Улица была темной и пустынной; пройдя по ней ярдов двадцать, Фиона пожалела о своем решении. Девушка помнила страх, испытанный в тот момент, когда ее схватил Сид Мэлоун. А вдруг он видел ее на рынке и пошел следом? И этот Джек-потрошитель… Три недели назад, в конце сентября, он убил еще двух женщин за одну ночь — Элизабет Страйд на Бернер-стрит и Кэтрин Эддоус на Митр-сквер. Все только об этом и говорили. Тогда Фиона, еще оплакивавшая отца, не обращала на это внимания, но теперь задумалась. И Бернер-стрит, и Митр-сквер находились неподалеку от Барроу-стрит. Джека еще не поймали. Он может быть где угодно. Если Фиона закричит, никто ее не услышит… «Прекрати! — прикрикнула она на себя. — Все это глупости. Ты будешь дома не через двадцать минут, а через десять!»
Нужно было как-то отвлечься. Девушка заставила себя думать о новых соседях. Справа от них жила Фрэнсис Сойер; Чарли говорил, что эта женщина… э-э… принимает гостей. Слева — мистер Хэнсон, которого Фиона называла мистером Рукоблудом. Он всегда ходил с расстегнутой ширинкой и подсматривал за ней и другими женщинами через трещины в двери сортира. Слава богу, в их доме жили люди приличные. Каменщик мистер Дженсен, занимавший заднюю комнату верхнего этажа, был человеком необщительным. Вдова миссис Кокс, жившая в передней комнате второго этажа, часто кричала на двух своих сыновей. Самыми симпатичными из всех оказались Джим и Люси Брэди из задней комнаты на первом этаже. Джим всегда находил время поиграть с Сими, а Люси, ждавшая первенца, ежедневно пила чай с Кейт и расспрашивала ее о родах и уходе за младенцами.
Жить бок о бок с таким количеством незнакомых людей было тяжело. Со временем они найдут место получше, но для этого нужны деньги. Фиона, не желавшая сидеть сложа руки и ждать чека от «Чая Бертона», обходила местные магазины, где можно было бы работать по выходным. Пока ей не везло, но кое-кто из владельцев записал ее имя. Мать начала мастерить шелковые цветы для отделки рождественских нарядов. Чарли помогал тоже. Когда Фиона думала, что денег хватит только на хлеб и маргарин, он приносил несколько шиллингов, выигранных в кулачных боях, и тогда они ели мясную запеканку или рыбу с жареной картошкой.
Фиона погрузилась в свои мысли и услышала позади шаги только тогда, когда добралась до середины Барроу-стрит. «Это пустяки, — быстро сказала она себе. Просто еще одна девушка идет с рынка домой». Но внутренний голос негромко ответил, что поступь слишком тяжелая для девушки. Фиона возразила ему, что, судя по звуку, человек находится не так уж близко. «Это из-за тумана, — ответил внутренний голос. — Он приглушает звуки и создает впечатление, что все находится дальше, чем на самом деле». Фиона прижала к себе сумку и прибавила шагу. Человек тоже пошел быстрее. Сомнений больше не оставалось: ее преследовали. Фиона бросилась бежать.
Туман мешал видеть конец улицы, но девушка знала, что до него недалеко. «Там будут люди, — сказала она себе. — Они помогут». Фиона бежала во весь опор, но чувствовала, что ее догоняют. Шаги становились все слышнее, и постепенно до нее дошло, что убежать не удастся. Испуганная девушка повернулась и крикнула:
— Кто здесь?
— Тсс, не бойтесь, — ответил ей мужской голос. — Я не причиню вам вреда. Меня зовут Дэви О’Нил. Я должен поговорить с вами.
— Я… я вас не знаю. Не подходите ко мне, — заикаясь, выдавила Фиона. Девушка хотела убежать, но мужчина схватил ее за руку. Она уронила сумку и попыталась закричать, однако незнакомец успел зажать ей рот.
— Не надо! — прошипел он. — Я же сказал, что должен поговорить с вами.
Фиона посмотрела ему в глаза. В них стояло отчаяние. Это был сумасшедший. Джек-потрошитель собственной персоной. И он собирался убить ее не сходя с места. Девушка издала сдавленный вопль и закрыла глаза, не желая видеть его ужасный нож.
— Я отпущу вас, но только не убегайте. — Она кивнула. Когда руки незнакомца разжались, Фиона открыла глаза. — Прошу прощения, что напугал вас, — продолжил он. — Я хотел поговорить с вами на рынке, но боялся, что за нами наблюдают.
Она кивнула снова, пытаясь сохранять спокойствие. Точнее, пытаясь успокоить безумца. Фиона не прислушивалась к его словам; это не имело смысла. Перед ней стоял сумасшедший, а сумасшедшие — люди опасные. Злить их нельзя.
Человек обвел взглядом ее лицо, на котором застыл испуг.
— Вы действительно не знаете меня? Я — Дэви О’Нил… Неужели не помните?
Внезапно Фиона вспомнила, что знает его. Во всяком случае, по имени. О’Нил, дознание… Именно он пролил смазку, на которой поскользнулся ее отец.
— Д-да, помню. Но…
— Меня обвинили в несчастном случае с Падди, но я тут ни при чем. Да, Каррен велел мне смазать лебедку, но я ничего не пролил. Вытер все механизмы, как положено. Когда я закончил работу, нигде не было ни капли жира. Клянусь вам!
— Но если вы не… то как…
— Я должен был сказать кому-то, что это не моя вина. Некоторые со мной вообще не разговаривают. Вы — дочь Падди, я должен был вам об этом сказать. — Он оглянулся по сторонам. — Мне пора.
— Подождите! — Фиона схватила его за рукав. — О чем вы говорите? Если вы не проливали смазку, то как она там оказалась? Я не понимаю…
О’Нил освободился:
— Я больше ничего не могу вам сказать. Мне надо идти.
— Нет, подождите! Пожалуйста!
— Не могу! — О’Нил выглядел затравленным. Он сделал шаг в сторону, но вдруг повернулся и сказал: — Вы работаете на чаеразвесочной фабрике, так?
— Да…
— Держитесь подальше от тред-юнионов. Вы слышите меня? — хрипло спросил он. — Без вашего отца ячейка Уоппинга рассыпалась, но Тиллет пытается ее восстановить. Ходят слухи, что в нее хотят принять и девушек с фабрики. Не делайте этого. Обещайте мне…
— При чем здесь тред-юнионы?
— Обещайте!
— Ладно, обещаю! Но хотя бы скажите почему!
Не сказав больше ни слова, О’Нил исчез в тумане. Фиона хотела побежать за ним, но ноги не слушались. Боже, как он ее напугал! Нужно держать себя в руках, иначе мама увидит, что она расстроена, спросит, в чем дело, а у Фионы не хватит духу рассказать о случившемся. Девушка была озадачена и не знала, как относиться к словам О’Нила. Должно быть, он выжил из ума. Шел за ней по улице. Выскочил из тумана, как привидение. Наверное, его мучит совесть.
А вдруг он сказал правду? Если это так, то почему поскользнулся отец? Фиона ощущала неловкость. Она уже думала об этом после похорон, когда мистер Фаррелл и мистер Долан удивлялись тому, что ее отец, с которым никогда ничего не случалось, вдруг разбился насмерть. Тогда эта беседа и собственные мысли показались ей абсурдными. Во всем было виновато отчаяние. Но теперь…
Что означали слова Дэви О’Нила? Что он не проливал смазку или что смазки не было вообще? Но ведь полицейские, проводившие дознание, обнаружили пятно. Дядя Родди сам читал отчет и сказал, что какой-то жир там был. Что еще говорил этот О’Нил? «Некоторые со мной вообще не разговаривают…» На смену страху пришел гнев. Все ясно: докеры сердятся на Дэви и обвиняют его в смерти отца. Бойкотируют его; наверное, ему трудно найти работу. О’Нил хочет, чтобы Фиона заступилась за него. Сказала людям, что он не виноват в смерти Падди. Эгоистичный ублюдок! Ее отец мертв, семья голодает, а он думает только о том, как бы вернуть уважение товарищей. Ну и черт с ним. У нее других забот хватает… Проклятый недоумок! Крался за ней и что-то бормотал о тред-юнионах. Уговаривал не вступать. Как будто у нее есть деньги на взносы!
Она провела дрожащей рукой по лбу и пригладила волосы. Нужно поскорее убраться с Барроу-стрит. Встречи с одним чокнутым вполне достаточно, второго она ждать не собирается. Фиона продолжала злиться. Хотелось кому-нибудь рассказать о происшедшем. Чарли ее поймет, но станет отчитывать за попытку срезать путь, а она не в том настроении, чтобы отругиваться. Нет, она ничего никому не скажет. Просто забудет эту историю. Фиона подняла сумку. Покупки из нее не высыпались, но груши наверняка побились. Она пощупала рыбу. Слава богу, селедки были целы. Девушка пошла дальше, что-то бормоча себе под нос. Если она еще раз случайно встретит этого болвана, то скажет ему пару теплых слов…
Несколько оборванных беспризорников рылись в мягкой глине под Старой лестницей на манер птичек, выкапывая из нее куски меди, угля и пустые бутылки. Фиона следила за тем, как они шли вдоль берега, набивали карманы и быстро убегали, торопясь продать свои сокровища старьевщику.
Они с Джо сидели на своем обычном месте. Фиона знала эту часть реки как свои пять пальцев. Все здесь было ей знакомо — пенистые волны, пристань Батлера на другом берегу, сильный запах чая. Все знакомо и в то же время казалось чужим.
С самого утра, когда на пороге их дома неожиданно появился Джо, она не могла избавиться от чувства, что ее любимый как-то изменился. Фиона не могла понять, в чем заключается это изменение, но Джо стал другим. На нем были красивый светло-зеленый твидовый сюртук, подаренный Гарри, крахмальная белая рубашка и новые шерстяные брюки, купленные для поездки в Корнуолл с Томми Питерсоном. В этом наряде он выглядел не неряшливым помощником рыночного торговца, а уверенным в себе молодым человеком, подающим большие надежды.
Фиона надела темно-синюю юбку, белую блузку и серую шаль. Осеннее воскресенье выдалось ветреным, и она была рада предлогу накинуть шаль, прикрывавшую неумело заштопанную дыру в рукаве. Новая одежда Джо подчеркивала убожество ее собственной. Фиона испытывала неловкость, которой раньше рядом с ним никогда не чувствовала.
Джо пребывал в хорошем настроении; он доволен работой, Питерсоном и самим собой. «Так и должно быть, — думала Фиона. — Он не проработал на новом месте и двух месяцев, а уже подумывает о повышении». Имя Питерсона не сходило у него с языка — Томми то, Томми сё… Когда Джо говорил о возможности занять пост главного закупщика, его лицо сияло. Он рассказывал о поездке в Корнуолл и жизни в шикарной гостинице. Сыпал торговыми терминами, смысла которых она не понимала. Фиона пыталась радоваться за него, но ничего не получалось.
— …рад сообщить, что теперь в нашей банке восемнадцать фунтов и шесть пенсов, — сказал Джо, заставив Фиону отвлечься от грустных мыслей.
Она почувствовала себя пристыженной:
— А у меня ничего нет. Может быть, на следующей неделе…
— Не переживай. Я кладу туда деньги за нас двоих.
Фиона помрачнела. В том, что он клал деньги за них двоих, не было ничего хорошего. Это их
Джо взял ее руку в ладони и погладил.
— Милая, у тебя руки огрубели, — сказал он, посмотрев на кисть Фионы. — Нужно будет купить тебе крем.
— Спасибо, у меня есть, — лаконично ответила девушка и сунула обе руки в карманы юбки. Конечно, никакого крема у нее не было. Но она не хотела его подачек. Казалось, Джо критиковал ее. Ее руки всегда были грубыми. Как и у всех остальных. За исключением леди. Нежные руки бывают у леди, а не у таких упаковщиц чая, как она. «Конечно, у Милли руки белее», — мрачно подумала она.
— Фи, что случилось? — спросил Джо, заметив хмурое выражение лица девушки.
Фиона чувствовала себя несчастной. Джо пытался заботиться о ней. Сделал ее родным сюрприз, явившись с огромной корзиной фруктов и овощей. Выдал корзину за подарок, хотя прекрасно знал, что для Финнеганов это предмет первой необходимости. Принес ее матери конфеты, а Сими — раскрашенного деревянного солдатика. При виде игрушки лицо мальчика засветилось как лампа. А Фионе Джо подарил шесть красных роз. Он был добр к ней; с какой стати она расстраивается и чувствует себя обиженной?
— Ничего, — солгала девушка и заставила себя улыбнуться. Не стоило портить первый день, который они проводили вместе после долгой разлуки.
— Извини, Фи. Я слишком много говорю о работе. Наверное, тебе надоело. — Он обнял любимую, привлек к себе и поцеловал.
Страхи Фионы тут же рассеялись. Они снова вместе. Сидят вдвоем, обнимаются и целуются. На мгновение можно забыть о Питерсоне, болезни матери, тесной комнате и отсутствии денег.
— Фи, мне хочется проводить с тобой больше времени. Я не могу бёз тебя.
— Но ведь сейчас мы вместе, — весело ответила она. — А пятого ноября ты приедешь снова. До Дня Гая Фокса осталось недолго — всего две недели. — Разговоры о Празднике поднимали ей настроение. — Мы все придем на костер, который устроят на Монтегью-стрит. Не могу представить себе, что можно отмечать День Гая Фокса в другом месте. — Фиона сжала его руку. — Ты приедешь на весь день или только на вечер?
Он отвернулся.
— Джо…
— Фиона, я не смогу приехать.
— Не сможешь? — горестно воскликнула она. — Но почему? Неужели Питерсон хочет заставить тебя работать даже в праздник?
— Дело не в этом. Томми устраивает большой прием, и я должен на нем присутствовать.
— Зачем? Неужели ты не можешь вежливо отказаться и уехать домой?
— Не могу. Там соберутся все служащие. В этот вечер Томми раздает премии и повышает людей в должности. Фиона, если я не пойду, это станет для него пощечиной. Пожалуйста, не злись. Тут я ничего не могу поделать.
А Фиона ничего не могла поделать со своей обидой и разочарованием. День Гая Фокса был для обитателей Монтегью-стрит большим событием. Все дети делали собственные чучела Фокса, все соседи собирались на костер и пускали ракеты. В это время влюбленных официально объявляли женихом и невестой, и Фиона надеялась во всеуслышание сообщить, что они с Джо обручились. Ей хотелось немного повеселиться, но теперь эта мечта рассеялась как дым.
— Милли там будет?
— Думаю, да. Прием устраивают в их доме.
Фиона немного помолчала, а потом спросила:
— Ты за ней ухаживаешь?
— Что?
— Ты влюбился в нее?
— Нет! Черт побери, Фиона, ты опять за свое?
— Извини, я ошиблась, — язвительно ответила девушка. — Ты любишь не Милли, а Томми, верно? Должно быть, так. Все время проводишь с ним.
Джо вспыхнул.
— Фиона, чего ты от меня хочешь? — воскликнул он. — Хочешь, чтобы я уволился? — Он продолжил, не дав ей ответить: — Я думал об этом, потому что хотел быть с тобой. Но не уволился, поскольку это пошло бы нам во вред. Я хочу получить повышение и заработать побольше. Тогда мы откроем магазин, и я смогу позаботиться о тебе.
— Я не прошу заботиться обо мне! — крикнула в ответ Фиона. — Просто хочу чаще тебя видеть! — У нее задрожали губы. Но плакать Фиона не собиралась; ею владел гнев. — Думаешь, мне было легко после смерти папы? Если бы ты хоть изредка появлялся здесь. Только для того, чтобы поговорить…
— Фи, ты знаешь, что я не мог. Так будет не всегда. Потерпи еще немного. Я чувствую себя ужасно, но ничего поделать не могу. Невозможно быть в двух местах одновременно. Пожалуйста, не заставляй меня испытывать чувство вины.
Фиона хотела ответить, но прикусила язык. Чувство вины. Она заставляет Джо испытывать чувство вины… У нее похолодело в животе и затошнило от стыда. Она закрыла глаза и представила себе Джо рядом с Гарри и Милли. Они гуляют, смеются, непринужденно болтают о Томми, шутят, рассматривают ярко освещенные витрины, заходят в магазины и пьют там чай. Зачем Джо возвращаться сюда, в унылый Уайтчепл, если он может быть с ними? Зачем Джо выслушивать ее жалобы, если он может слышать смех Милли? С Милли ей не тягаться; Фиона выглядит нищенкой и оборванкой. Старая шаль, огрубевшие руки. «Все сравнения не в мою пользу, — с ужасом думала девушка. Я даже не в состоянии положить шесть пенсов в банку из-под какао». Теперь все стало ясно: у Джо появилась новая жизнь, он встречается с интересными людьми и занимается интересной работой. Двигается вперед и не хочет, чтобы ему мешали. Она стала для него обузой. Он так не сказал, но этого и не требуется. Вот и ладно. Она слишком горда, чтобы быть кому-то обузой… Фиона несколько раз моргнула, а потом встала.
— Ты куда?
— Домой.
— Продолжаешь злиться?
— Нет, все в порядке, — спокойно сказала она, не желая давать воли гневу и повышать голос. Милли наверняка этого не делает. — Тебе пора возвращаться к Питерсону. А мне — домой. Сегодня у реки холодновато.
Джо тоже встал:
— Я провожу.
— Спасибо, не надо.
— Не говори ерунды. Путь неблизкий. Если ты действительно хочешь домой, тогда пошли.
Фиона повернулась к нему:
— Нет, я сказала! Оставь меня в покое! Езжай в свой чертов Ковент-Гарден! Я не хочу слышать, что у меня грубые руки, что нужно потерпеть и что ты проведешь День Гая Фокса с Милли Питерсон!
— Я проведу его не с Милли! Просто пойду на прием! Какая вожжа попала тебе под хвост? Что ни делаю, все не так! — сердито воскликнул Джо. — Сама говоришь, что хочешь чаще видеть меня, но когда я приезжаю, ты торопишься домой. Почему ты такая злая?
— Без всякой причины. Просто так. Я потеряла отца, потеряла дом, а теперь теряю своего парня. Лучше некуда!
— Фиона, мне действительно очень жаль, что так вышло. Но меня ты не теряешь. Я стараюсь ради нашей общей пользы. Какого черта? Чего ты от меня хочешь?
— Хочу, чтобы ты стал прежним Джо, — ответила Фиона, стремительно поднялась по лестнице и исчезла. Девушка бежала по Хай-стрит мимо пристаней и складов по направлению к Гравел-лейн и Уайтчеплу. Она больше ничего не понимала. Все потеряло смысл. Джо сказал, что старается ради их общей пользы. Ради того, чтобы они могли открыть магазин. Его слова должны были ее утешить, но этого не случилось.
Если Джо действительно хочет скорее открыть магазин, то почему так стремится к повышению по службе? Разве не он сам сказал, что у них уже восемнадцать фунтов и шесть пенсов? Иными словами, до желанных двадцати пяти фунтов не хватает еще семи. Джо вовсе не нужно становиться главным закупщиком, для этого достаточно жалованья за несколько месяцев. Потом он сможет уйти, и они откроют свой магазин. Что он делает? Зачем ему эта работа?
Добравшись до Гравел-лейн, Фиона побежала еще быстрее. Девушка тяжело дышала, ноги налились свинцом, но она продолжала бежать, чтобы не слышать звучавший в мозгу голос, отвечавший на ее вопросы: «Затем, что магазин ему больше не нужен. И ты не нужна тоже».
На глазах у разгоряченных зрителей Чарли Финнеган снял рубашку и повесил ее на спинку стула. Потом завел локти за спину, расправил плечи и выпятил грудь. Люди жадно разглядывали его напрягшиеся мускулы, обращая внимание на сильные предплечья и мощные кулаки. Толпа одобрительно загудела. Ставки увеличились, монеты переходили из рук в руки.
Чарли бесстрастно осмотрел помещение. В «Тадж-Махале» он выступал впервые. Этот старый концертный зал переделали в спортивный совсем недавно. Его владелец, Денни Куинн, перестроил здание, убрал сцену и ряды стульев, но сохранил красивые люстры, бра и цветастые обои. В результате возникло большое, хорошо освещенное пространство, идеально подходящее для собачьих, петушиных и кулачных боев.
Публика тоже понравилась ему. В основном это были рабочие, но попадались и джентльмены. Он заметил в толпе Томаса Шихана по кличке Котелок. Этот человек, никогда не снимавший черной шляпы, был самым знаменитым бандитом Восточного Лондона. У него имелась доля во всех местных публичных домах и игорных притонах. Владельцы пристаней платили ему за «защиту», трактирщики — за охрану витрин. А дураки, отказывавшиеся отрезать Котелку кусок пирога, вскоре плыли по Темзе лицом вниз.
Присутствие Шихана было свидетельством того, что здесь идет крупная игра. На второстепенные бои этот человек время не тратил. Чарли был доволен: выходило, что им интересуются. Он знал, что парни, понравившиеся Куинну и выступавшие в «Тадж-Махале» постоянно, получали не только призовые, но и часть вечерней выручки. Однако сегодня он дрался бесплатно: прежде чем взять к себе нового парня, Куинн устраивал ему проверку. Чарли решил произвести на него впечатление.
Когда ударили в колокол, Чарли и его противник вышли на середину зала и протянули руки судье. Тот повернул их ладонями вверх, убедился, что там ничего не зажато, а потом жестом отправил каждого в свой угол — противоположные концы круга, образованного зрителями.
Чарли обвел взглядом соперника. Парень был знакомый — Сид Мэлоун из той же пивоварни, в которой работал Чарли. Он жил в Лэмбете, на другом берегу реки. Сид не был лондонцем. По словам их мастера Билли Хьюсона, после смерти матери он приехал в город из деревни. У Сида не имелось ни родных, ни друзей. Он был задирой и вечно лез в драку, но раньше Чарли с ним не сталкивался. Пока несколько месяцев назад Сид не решил приударить за Фионой. Пригласил ее в пивную, а когда Фиона отказалась, попытался затащить ее в переулок. Она сломала ему нос одним ударом; не сильным, но удачно направленным. Конечно, ей просто повезло, но Мэлоун затаил на нее зло. Он хотел восстановите свою гордость и не придумал лучшего способа, чем избить до полусмерти ее брата. Они с Чарли оказались одного рост и возраста. Волосы у Мэлоуна тоже были рыжие, но он был не так крепко сбит. Чарли думал, что одолеет его, однако Сид говорил, что каждый дерется лучше, если у него есть для этого повод.
Некоторым боксерам приходилось специально заводить себя. Им нужно было разозлиться. Поводом для этого могло послужить что угодно, даже насмешливые замечания зрителей. От Чарли требовалось только одно: возбудить в себе злобу. Он всегда выступал хорошо, но после смерти отца стал драться еще лучше.
Драка помогала ему избавиться от гнева, чувства вины и безнадежности. Во время боя Чарли забывал о тревожной сестре и бледной усталой матери. Забывал о грустных глазах Сими, жаловавшегося на то, что старший брат вечно где-то бродит. Забывал про Нью-Йорк, в котором мечтал оказаться. В круге он забывал обо всем. Оставались только звуки ударов в челюсть, дым, пот и вспышки ослепительной боли.
Судья вышел в центр круга и поднял руку. Воздух потрескивал от напряжения. Волоски на предплечьях Чарли встали дыбом. Толпа стала гуще и начала подначивать бойцов. Прозвонил колокол, и схватка началась. Сид напоминал марионетку. Оскорбленная гордость и гнев заставили его броситься на Чарли и нанести ему несколько размашистых ударов. Чарли перешел в защиту и легко отбил наскок Мэлоуна. Так было легче следить за противником, сберегать силы и решать, когда врезать этому ублюдку по первое число.
— Давай, трус! — прошипел Сид. — Ударь меня!
Толпе бой не нравился; она ждала большей агрессивности. Люди шикали и качали головами, однако Чарли не обращал на них внимания. Можно было нанести противнику дюжину ударов, разбить ему губу, расквасить нос, но он хотел, чтобы бой запомнился публике надолго. Поэтому он сдерживался, дразнил толпу и растягивал процесс как искусный любовник, знающий, что неторопливость только усиливает наслаждение.
Но тут Сид неожиданно ударил Чарли в левый глаз. Кулак угодил прямо в глазницу и повредил кожу. Брызнувшая кровь заставила толпу зареветь от восторга. Чарли тряхнул головой, избавляясь от красного тумана. Слава богу, ссадина пришлась под глазом, и кровь его не ослепляла. Сид самоуверенно выпрямился. Чарли следил за его кулаками. Расстояние между ними увеличилось; этим можно было воспользоваться.
Сид нанес еще несколько безобидных ударов. Чарли позволил ему это сделать, но продолжал следить за соперником как ястреб. Когда Мэлоун бил правой, его левый кулак опускался ниже. Чарли держал кулаки ближе к лицу, уклонялся и берег дыхание. Нельзя было позволить Сиду снова попасть ему в глаз. Он глубоко дышал и продолжал следить за рисунком боя, которого придерживался Сид. Правой, правой, правой. После удара левый кулак опускается, а потом следует передышка. Еще одна серия. Правой, левой, правой. Повтор. Потом снова серия правой, опускание левой и передышка. Он ждал. Сид в очередной раз нанес удар правой, опустил левый кулак, и тут Чарли изо всех сил врезал ему прямо в висок.
Сид рухнул на пол как мешок с картошкой, издал один-единственный стон, закрыл глаза и отключился. Воцарилась мертвая тишина. Досчитав до десяти, судья подбежал к Чарли, поднял его руку и провозгласил победителем. Толпа разразилась восторженными криками; кое-кто говорил, что еще не видел ничего подобного. Люди, которые всего несколько минут назад освистывали Чарли, теперь хвалили его за сдержанность и умение правильно выбрать время для решающего удара.
Сида подтащили к столу, и болельщики начали его откачивать. Чарли выплюнул кровь, скопившуюся во рту. Поклонники тут же принесли ему стул, пинту портера, чистые полотенца и воду. Он вытер лицо. Коренастый человек в жилетке без сюртука, представившийся доктором Уоллесом, личным хирургом Денни Куинна, открыл потертый черный саквояж и занялся глазом Чарли. Он промыл глаз сначала водой, а потом чистым виски, заставив Чарли поморщиться. Когда Уоллес достал иголку с ниткой, Чарли спросил, какого черта он собирается делать.
— Рана глубокая, — ответил Уоллес. — Если не наложить шов, она не зарастет целую вечность. И вскроется во время следующего боя.
Чарли кивнул и напрягся, когда Уоллес проткнул кожу иголкой.
— Сиди тихо, малый. Мы сохраним твою красоту для дам. — Он сделал пять стежков и завязал нитку. — Ты славно угостил того парня. Давно не видел такого удара, хотя повидал их немало. Все, штопка закончена. Сейчас тебе принесут отбивную. Премия от мистера Куинна. — Уоллес посмотрел в сторону Сида, все еще навзничь лежавшего на столе. — Постараюсь разбудить эту спящую красавицу. Держи рану в чистоте.
Чарли поблагодарил доктора и жадно припал к пинте. Когда кружка опустела, ее сменила другая. А потом ему принесли целую тарелку свиных отбивных. Мальчик обрадовался: он уже несколько дней не ел ничего, кроме хлеба с маргарином. Какой-то мужчина протянул ему рубашку. Чарли надел ее, но застегивать не стал; ему было жарко. Подошли люди, получившие выигрыш, и стали его хвалить.
— За время боя некоторые успели дважды поменять ставки. — Один из них потрепал парня по голове. — Но я ставил на тебя и получил целую кучу денег. Ты будешь чемпионом!
Счастливый победитель дал Чарли два шиллинга. Финнеган сунул деньги в карман и улыбнулся. Бой прошел именно так, как он надеялся; на него обратили внимание. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Возбуждение выдохлось, и он чувствовал усталость. Чарли втянул в себя затхлый воздух. «Тадж-Махал» ничем не отличался от других заведений того же сорта: здесь пахло потом, дымом, пролитым пивом, жирными отбивными и… духами. Духами? Изумленный Чарли открыл глаза.
Рядом стояла хорошенькая белокожая блондинка. На ней были туго зашнурованный розовый корсет, белая нижняя юбка и больше ничего. Длинные волосы собраны в свободный узел, из которого выбилось несколько локонов. У девушки были теплые карие глаза, веснушки и очаровательная улыбка. Чарли не мог отвести взгляда от ее обнаженных рук и выдававшейся наружу веснушчатой груди. Столько женской кожи ему еще видеть не доводилось.
— Мистер Куинн сказал, что вам может понадобиться компания, — улыбнулась девушка. — Меня зовут Люси.
Чарли потерял дар речи. Боже, какая красавица! Он начал сверлить взглядом ее корсет.
— Хотите, чтобы я ушла? — Девушка нахмурилась. — Я вам не понравилась?
Тут он спохватился:
— Нет! Ни в коем случае. Садитесь, пожалуйста. Извините, я немного устал. Бокс — дело серьезное. — Внезапно до Чарли дошло, что он вовсе не устал. Ни чуточки.
— Я ничего не видела. Ден разрешает нам спускаться только после окончания боя. Говорит, что мы отвлекаем людей и мешаем делать ставки. Но мне сказали, что вы были великолепны!
Значит, Люси — одна из девушек Дена… У Чарли язык прилип к гортани. Он не находил нужных слов, но что-то сказать было необходимо. Требовалось удержать эту красотку во что бы то ни стало. Пусть все видят, что она сидит с ним. Он начал рассказывать о поединке, о Сиде Мэлоуне и о том, как его сестра сломала Сиду нос. Люси засмеялась и не ушла. Наоборот, наклонилась ближе и позволила Чарли заглянуть в вырез ее корсета.
Кто-то положил ладонь на его плечо, и Чарли поднял голову. Перед ним стоял жилистый мужчина в шикарном сюртуке. Куинн. Чарли хотел встать, но Ден жестом велел ему остаться на месте.
— Отличная работа, парень, — сказал он. — Не ожидал. Ставки были высокие. Мне понравилось. Я беру тебя. Подлечи глаз, а потом устроим следующий бой. Согласен?
— Да, сэр. Спасибо, мистер Куинн.
— Я плачу щедро, — продолжил Куинн, пристально осматривая зал. — Призовые плюс доля от вечерней выручки. А теперь послушай меня. Ты хорошо дерешься. Тебя будут переманивать другие, но я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Если будешь держаться меня, не прогадаешь. — Он достал из кармана бумажник, вынул из него пятифунтовую банкноту и протянул Чарли. Юноша хотел поблагодарить его, но Куинн поднял руку. — Если ты не слишком устал, то можешь воспользоваться услугами красотки Люси. Она приготовит тебе горячую ванну. А если ты с ней поладишь, то сделает и кое-что еще. Правда, милая?
Не успел побагровевший Чарли вымолвить слово, как Куинн устремился в толпу и подошел к девушке, которая стояла одна.
— Найди себе мужчину и иди наверх! — услышал Чарли его голос. — Тут тебе не церковь!
Люси обняла Чарли и притянула к себе. У него заколотилось сердце.
— Похоже, ты действительно нужен ему. Не так уж часто Денни Куинн расстается с пятеркой.
Чарли не верил своему счастью. Сегодня он хотел только одного: чтобы Куинн взял его к себе. А получил пять фунтов, два шиллинга, обещание заплатить еще больше.
И Люси. У него есть Люси. Они поднимутся наверх, он снимет с девушки корсет и сможет посмотреть на нее. Сможет ее поцеловать. Сможет снять с нее нижнюю юбку, лечь рядом и… и так далее.
Чарли нервничал. Хотя парни с Монтегью-стрит хвастались, что спали с женщинами за четыре пенни, его опыт ограничивался общением с подругой сестры Бриджет, с которой он целовался и тискал ее маленькие груди. Мальчик осушил пинту. Это была третья. Еще кружки четыре, и тогда он, возможно, будет готов к тому, что ему предстоит.
— Пойдем, — прошептала Люси и взяла его за руку. Они поднялись по лестнице в узкий коридор с дверьми по бокам. У одной двери Люси остановилась, обняла Чарли, поцеловала, провела ладонями по спине, сжала ягодицы и начала мять их как тесто.
— Сделать тебе ванну сейчас или потом? — шепнула она и потянулась к его ширинке.
— Какую ванну? — хрипло спросил Чарли, стараясь думать о Денни Куинне, пятифунтовой бумажке, лежавшей в кармане, и о чем угодно, только не о том, что делали с ним ее руки. Иначе он просто не дошел бы до кровати. Когда Люси остановилась и начала выуживать из корсета ключ, он перевел дух. Девушка хихикнула, открыла дверь и провела его в комнату. После чего Чарли Финнеган, барахтавшийся на пухлой перине в объятиях нежных веснушчатых ручек, открыл для себя новый способ забывать обо всем на свете.
После завтрака, состоявшего из тоста и чая, Фиона, лицо которой светилось от счастья, в пятый раз перечитала письмо Джо.
«Дорогая Фиона!
Посылаю тебе два шиллинга. Приезжай в воскресенье утром в Ковент-Гарден. Сядешь на омнибус номер четыре на Коммершл-стрит, где мы садились в тот день, когда я возил тебя к себе. Сойдешь на Расселл-стрит; там я буду тебя ждать. У меня будет только полдня — в час мне придется отправиться с Томми на остров Джерси. Но если ты приедешь к девяти, мы проведем вместе все утро. Прости за тот день и Гая Фокса. Я знаю, что сейчас у тебя трудные времена. Скучаю по тебе и надеюсь, что все будет хорошо.
С любовью, Джо».
Письмо пришло вчера днем. Точнее, это была посылка: маленькая коробочка в бурой бумаге, где лежали письмо и два шиллинга, завернутые в обрывки газеты по отдельности, чтобы они не гремели и не вводили в соблазн почтальона.
Фиона чуть не сошла с ума от радости. Шесть дней, прошедших после их ужасной ссоры, о Джо не было ни слуху ни духу, и ей представлялось самое худшее. Он разлюбил ее. Не хочет открывать с ней магазин. Проводит время с Милли. Эти мысли не давали ей покоя днем и мешали спать по ночам. Она смотрела в потолок, одинокая, несчастная и изнывающая от сердечной боли. Зачем она его прогнала? Зачем затеяла ссору, не проведя с ним и часа? Во всем была виновата она сама; Джо только рассказывал ей о своей работе. Она снова дала волю ревности. Фионе хотелось попросить прощения, но поехать к Джо она не могла. Не могла даже написать, потому что не было денег на бумагу. Но он написал сам, и в ней снова проснулась надежда. Она увидит его. Они поговорят, и все наладится. Господи, как ей нужна его любовь!
Джо был прав: времена у нее действительно были трудные. Точнее, ужасные. Неприятности сыпались на Фиону каждый день: Сими требовались перчатки и свитер, а Чарли — куртка. Из-за наступивших холодов возросли расходы на уголь. Маленькая мастерская, в которой работала мать, закрылась. В поисках приработка Фиона обошла все соседние пивные, магазины и харчевни, но ее так никуда и не взяли.
А хуже всего оказалось то, что маленькая Эйлин заразилась от матери кашлем. Однажды вечером девочка начала кашлять кровью и едва не задохнулась. Малышку понесли к доктору. Тот сказал, что не может поставить точный диагноз. Он пропишет лекарство, а родные будут следить, поможет оно или нет. Фиона видела в этом надежду, но мать почему-то молчала. Когда они вернулись домой, Кейт села у камина и заплакала. Слезы матери напугали Фиону сильнее, чем кашель малышки. Она спросила, в чем дело.
— Это я виновата. Заразила Эйлин кашлем, а кашель перешел в чахотку. Доктор этого не сказал, но я знаю.
— Нет, мама, это не так! — возразила Фиона с таким жаром, словно ее слова могли прогнать страшную болезнь. — Доктор сказал, что, скорее всего, у нее просто воспалилось горло. Велел проследить за действием лекарства и прийти через неделю. Так он и сказал, а этот человек разбирается в болезнях лучше, чем ты.
Мать вытерла глаза и кивнула, но было видно, что слова дочери ее не убедили. С тех пор Кейт следила за Эйлин во все глаза, мало спала, стала рассеянной и впала в депрессию. Не считая потери веса. Впрочем, худели они все: на еду денег не хватало. Несколько дней семья питалась только хлебом и чаем, пока Чарли не пришел домой с подбитым глазом и бумажкой в пять фунтов. Сказал, что подработал. Счет от врача, лекарство для Эйлин, возврат трехнедельного долга за жилье и поход на рынок съели большую часть свалившегося на них богатства, но сегодня случилось что-то действительно хорошее. Пришло письмо от Джо, с которым они увидятся всего через несколько часов. Если она будет уверена в его любви и преданности их общей мечте, то справится со всеми трудностями, которые выпадут на ее долю.
Когда Фиона накинула на плечи шаль и стала вспоминать, сколько времени идет до Ковент-Гардена омнибус номер четыре, в окно заглянул какой-то мальчик и постучал в стекло.
— Здесь живут Финнеганы? — крикнул он.
— Да. Кто ты?
— Меня послал мистер Джексон из «Быка». Велел передать Фионе Финнеган, что хочет видеть ее насчет работы. Сказал, что если она не передумала, то пусть приходит немедленно.
— Что… прямо сию минуту?
— Так он сказал. — Мальчик не сводил глаз с лежавшей на столе буханки.
Фиона отрезала кусок хлеба, намазала его маргарином и протянула мальчику. Он с жадностью съел угощение и пошел искать другое грошовое поручение.
— Пока, ма. — Она наклонилась к кровати и поцеловала мать. Та не спала. Просто лежала с закрытыми глазами.
— Пока, милая.
Фиона вздохнула. Раньше мать засыпала бы ее вопросами о новой работе — особенно о работе в пивной. Но теперь ей ни до чего не было дела. Ее не интересовал ни подбитый глаз Чарли, ни то, что в лексиконе Сими появились слова «проклятый» и «ублюдок». «Нужно уезжать отсюда, — подумала Фиона. — В Адамс-Корте живут одни горемыки. Это заразно».
Девушка закрыла за собой дверь, скрестила пальцы на счастье и побежала в сторону «Быка». Если она поторопится, то успеет поговорить с мистером Джексоном и к девяти доехать до Ковент-Гардена. Несколько дней назад у него не было ничего подходящего. Наверное, кто-то ушел. «Не мог выбрать другого времени! — думала она. — Именно сегодня!» Но делать было нечего. Джо поймет, если она немного опоздает. Дополнительная работа позволит ей положить в карман несколько лишних шиллингов, купить что-нибудь к чаю и бутылочку тоника для матери. Может быть, она получит работу. Может быть, ей повезет дважды подряд. Неужели она не заслужила немного счастья?
Девушка постучала в дверь, и через несколько секунд ей открыл коренастый краснолицый мужчина с усами как у моржа.
— Быстро ты, — сказал Ральф Джексон. — Я отправил к тебе мальчишку всего десять минут назад.
— Да, сэр. — Фиона улыбнулась, стараясь произвести на него хорошее впечатление. — Я не хотела заставлять вас ждать. — На самом деле она не хотела заставлять ждать Джо, но мистер Джексон этого не знал.
— Хорошо. Это мне нравится. Значит, готова? — спросил он. — Предупреждаю, работа нелегкая и не слишком приятная. Пока отмоешь здешнюю грязь, сама испачкаешься по уши.
— Ничего, мистер Джексон, я справлюсь. Останетесь довольны. — «Буду протирать окна, пока они не засияют. И драить пол до блеска, — думала она. — Мыть стаканы, полировать стойку и целовать твою волосатую задницу. Только дай мне работу, дьявол тебя побери!»
— Три вечера в неделю плюс субботний вечер и воскресное утро. Буду платить два с половиной пенса за час. Плюс кормежка, а по окончании работы — пинта того напитка, который тебе нравится.
— Да, сэр.
Мистер Джексон пожевал губу, осмотрел ее как ломовую лошадь и кивнул.
— Раз так, ладно. Ведро и щетка за дверью. Стойку тоже надо вытереть, но сначала убрать грязные стаканы.
Фиона часто заморгала.
— Как, прямо сейчас?
— Да, конечно. А в чем дело? Я же сказал про воскресное утро, а сегодня как раз воскресенье.
Она не сможет увидеться с Джо. Он будет ее ждать. Он прислал ей деньги на билет. Они собирались поговорить и помириться. Ей представилось, как Джо стоит на остановке, смотрит в окна очередного омнибуса, ищет ее среди пассажиров, но не находит. Потом машет рукой и идет домой.
— Просто… я собиралась… я не думала, что придется приступить к работе сразу… — пробормотала Фиона.
— Послушай, девушка, у меня ушла уборщица. Она ждала ребенка, но роды начались преждевременно. Я хочу, чтобы в пивной было чисто. Мне все равно, кто будет это делать. Если работа тебе не нужна, я возьму на это место кого-нибудь другого.
— Нет, нужна, — быстро ответила Фиона и заставила себя улыбнуться. — Большое спасибо, что вспомнили обо мне. Сейчас я возьмусь за уборку.
Едва девушка вышла за дверь, как ее натужная улыбка исчезла. Глаза защипало. По щекам покатились слезы, и она не смогла с ними справиться. Ей так хотелось увидеть Джо и помириться с ним! А теперь надежда исчезла. Почему ей предложили работу именно сегодня? Именно в этот день? Она не сможет предупредить Джо. Он будет ждать ее на остановке, а она не приедет…
Но выбора нет. На поиски приработка ушло несколько недель. Если она откажется, до следующего предложения может пройти несколько веков; таким временем она не располагает. Ей нужен Джо, а ее семье нужны деньги. Она напишет ему и подробно объяснит, что случилось. Воспользуется деньгами, которые он прислал. Сообщит, что тоже просит прощения за тот день. Что она любит его и хочет увидеть при первой возможности. Он поймет.
Фиона наполнила деревянное ведро водой и развела мыло, радуясь, что в пивной никого нет. У мистера Джексона были дела в конторе. Девушка засучила рукава, завязала юбку на талии, опустилась на четвереньки, окунула щетку в ведро и взялась за работу. Ее слезы капали на грязный, залитый пивом пол и смешивались с мыльной водой.
— Еще стакан пунша, сэр?
— Спасибо, нет, — быстро ответил Джо. У него начинала кружиться голова. — Пожалуй, я бы выпил лимонаду.
— Хорошо, сэр, — сказал официант и побежал выполнять заказ.
С пуншем было покончено. Джо не привык к крепким напиткам; две порции пунша заставили молодого человека захмелеть, а ему требовалось оставаться трезвым. Томми не отходил от него весь вечер и то и дело представлял важным персонам. Джо познакомился с главными закупщиками «Фортнама» и «Харродса», шеф-поварами и метрдотелями нескольких крупных отелей, рестораторами, их бесчисленными женами, сыновьями, дочерьми и изо всех сил старался правильно запомнить имена.
Вечеринка оказалась веселая и шумная, а вовсе не чопорная, как он боялся. Настроение у всех было отличное. Казалось, гости получали искреннее удовольствие. А как же иначе? Все здесь было по высшему разряду — обильная еда, выпивка, музыка; дом украшен цветами, а двор ярко освещен факелами и свечами. Зрелище было впечатляющее, и Джо отчаянно хотелось, чтобы здесь была Фиона. Фиона… При мысли о ней у него заныло сердце.
Господи, ну почему все так сложилось? Он нашел себе хорошую работу в надежде открыть собственный магазин раньше, чем они собирались. Чтобы они могли быть вместе. А теперь они врозь…
Неделю назад он отправил Фионе деньги на дорогу до Ковент-Гардена, но она не приехала. Без всяких объяснений. Могла хотя бы написать и сообщить, в чем дело. Может быть, она все еще сердится. Может быть, разлюбила и больше не хочет видеть. Может быть, нашла себе другого.
В тот день, когда они поссорились, Фиона была рассеянной и не слушала его. А потом Джо сдуру ляпнул, что она заставляет его чувствовать себя виноватым. Так говорить не следовало. Фиона очень гордая, и его слова ранили ее. Но он
Часть вины заключалась в том, что у Старой лестницы он обидел ее. Но за Джо числилась и другая вина, более серьезная. С этим чувством он отчаянно боролся. Оно объяснялось тем, что Джо не смог быть рядом с Фионой после смёрти ее отца. Не смог позаботиться о ней. Он хотел увезти ее, но как? Фиона не могла бросить семью; она говорила это много раз. А забрать всех ее родных Джо не имел возможности. Если бы он это сделал, они не смогли бы открыть магазин.
Неужели нежелание принимать на себя лишнее бремя — это эгоизм? Джо не был готов к заботам женатого мужчины, но вел себя именно как женатый. Он каждую минуту думал о Фионе. Не слишком ли поздно она возвращается по вечерам? Хватает ли ей еды? Есть ли у них деньги? Когда он был у Финнеганов в последний раз, то принес им корзину продуктов. И, улучив минуту, незаметно сунул в их копилку четыре шиллинга. Конечно, этого было недостаточно, но ничего другого он придумать не смог.
Он был молод и хотел сделать карьеру. Босс ценил и уважал его. Лишние заботы были Джо ни к чему. Он хотел того, чего хочет каждый молодой человек: возможности заниматься любимым делом, изучать его и добиваться успеха. Слышать похвалы таких людей, как Томми, и получать от этого удовольствие. Хотя бы небольшое. Но даже это скромное желание заставляло его испытывать чувство вины. О господи, какое тяжелое, невыносимо тяжелое бремя! Он думал об этом постоянно, но ничего не мог придумать.
Официант вернулся. Джо взял у него стакан и вышел из гостиной на балкон подышать свежим воздухом. Ноябрьский вечер — ясный и холодный. С высоты был хорошо виден костер, горевший в огромном заднем дворе Томми. Внимание Джо привлек девичий смех. Смех Милли. У этой девушки не было бремени и никогда не будет. Она всегда смеется и не знает печали. Он внимательно рассмотрел группу, собравшуюся у костра, и нашел Милли. Не заметить Милли было невозможно; ее наряд бросался в глаза.
В нарядах Джо не разбирался, но мог отличить дорогое платье от дешевого. Переливающийся темно-синий шелк, низкий вырез, фасон, подчеркивающий фигуру… Но больше всего Джо поразил его узор. Тысячи мерцавших бисерин составляли огромный костер, окруженный несколькими кострами меньшего размера. Платье напоминало фейерверк, взорвавшийся в ночном небе. Все гости только о нем и говорили; Милли была в центре внимания.
Она стояла рядом с отцом и парнем, работавшим в Спитлфилдс. Похоже, парень рассказывал что-то смешное: Милли и Томми хохотали в голос. Внезапно Джо ощутил приступ ревности. Но к кому? К Томми? К Милли? Рука Томми лежала на плече парня, и Джо это не нравилось. «Неужели он лучше меня?» — подумал юноша. Он смотрел на Милли и понимал, что человек, получивший руку этой девушки, унаследует дело ее отца. Официальным преемником Томми считался его племянник, но Джо знал, что Гарри уже купил билет в Индию и через месяц отправится туда. Если этот малый со Спитлфилдс завоюет сердце Милли и женится на ней, то станет Питерсону сыном. «Ну и что? — спросил себя Джо, следя за Питерсоном, который отошел от группы и направился к дому. — Какое мне до этого дело? Я работаю здесь только для того, чтобы основать собственный бизнес». Он отвернулся и взял с подноса проходившего мимо официанта тост с копченой устрицей.
— Бристоу, вот ты где! Ты-то мне и нужен. — Томми оперся о перила балкона и улыбнулся. — Отличная вечеринка, верно? — сказал он, осматривая гостей. Подошедший официант спросил, что им принести. — Шотландского. Двойную порцию. И моему юному другу тоже.
«Ого!» — подумал Джо. Он и без того окосел. Когда Томми отвернется, придется незаметно вылить виски куда-нибудь, иначе его развезет окончательно. Через секунду официант вернулся и протянул ему стакан. Джо сделал глоток и поморщился. Горло обожгло.
— У меня есть новости, — облизнув губы, сказал Питерсон. — Сегодня перед уходом из конторы я получил приглашение в Букингемский дворец. Джо, ты можешь в это поверить? Я и надеяться не смел. — Томми небрежно махнул рукой, но глаза у него блестели. — Если им понравятся наши товары, то вскоре на нашей вывеске можно будет написать «Питерсон, поставщик двора Ее Величества». Мне такое и во сне не снилось. Здорово, правда?
— Не сомневаюсь, что так и будет, — ответил Джо, обрадовавшийся не меньше босса. Если Томми получит свидетельство, то сможет изобразить на вывеске корону и сообщить всему миру, что он поставляет товар самой королеве. Мозг юноши лихорадочно заработал. — Мы можем послать им образцы нашей лучшей продукции. Поставим корзины в самый нарядный фургон — тот, который недавно покрасили. Наденем на Билла Невинса ливрею. Он парень симпатичный, чистый и аккуратный. В смысле еще до того, как они сами попросят. Пошлем потребителю товар на дом, чтобы ему не нужно было идти на рынок.
— Хорошая мысль… — сказал Питерсон, допил виски, жестом велел официанту принести еще порцию и посмотрел на Джо, не успевшего одолеть и половину. — Ты готов?
Джо залпом допил остатки и сказал, что готов.
— Мы назовем им смешную цену. Специально занизим… — продолжил он, взяв у официанта еще один стакан. — Деньги здесь не главное. Расширение дела позволит получить прибыль, которая с лихвой возместит убыток… — Питерсон нахмурился, и Джо решил, что хватил через край. В конце концов, речь шла о деньгах хозяина. — Конечно, если вы не против, сэр…
— Не против, — ответил Томми. — Я просто подумал, почему мне это не предложил кто-нибудь из старших служащих. Наверное, только молодому могла прийти в голову мысль потерять деньги на одном, чтобы наверстать на другом… Давай обсудим это завтра утром. Сейчас я искал тебя вот зачем… — Питерсон полез в карман сюртука, достал конверт и вручил его Джо. — Хотел первым поздравить моего нового главного закупщика.
Джо остолбенел. Он надеялся на повышение, думал, что достоин его, но в глубине души не верил, что его назначат на столь высокий пост. Однако это случилось. Он стал главным закупщиком Питерсона. На его лице появилась широкая улыбка.
— Спасибо, мистер Питерсон, сэр. Я… Я не знаю, что сказать.
— Можешь не говорить ничего. Ты заслужил это. — Томми поднял стакан. — За твое будущее в нашей фирме. Ты толковый парень. Всегда думаешь о том, что на пользу бизнесу. Это дорогого стоит.
Джо чокнулся с Томми и сделал еще один глоток. Изрядно окосевший Питерсон обнял Джо и стал рассказывать, как он начинал дело. Джо улыбался, кивал и делал вид, что поглощен рассказом, но на самом деле не слышал ни слова.
Он просто не мог поверить своему счастью. В свое время ему не удалось убедить даже собственного отца купить еще одну тележку и положить на одну фрукты, а на другую — овощи. А теперь он стал главным закупщиком одной из крупнейших лондонских фирм. У него есть талант и дар предвидения. Он доказал это. Теперь он самый главный. Ну, не самый, но один из главных. А ему всего девятнадцать. Ему повысили жалованье; кроме того, в его заднем кармане лежала изрядная сумма. Джо сделал еще один глоток; теперь это оказалось намного легче. Он был на седьмом небе. Все было потрясающе. Вечеринка, угощение, виски. Просто потрясающе!
— Папа, ты еще не надоел бедному Джо своими рассказами?
К ним присоединилась Милли. Питерсон обнял ее свободной рукой.
— Конечно нет, — покачиваясь, ответил он, — Джо любит слушать истории о биж… бизнесе. Правда, сынок?
— Да, шэр, — честно ответил Джо.
Милли посмотрела на них и захихикала. «Мы что, пьяные? — подумал Джо. — Во всяком случае, я точно пьян».
— А я не люблю истории о бизнесе, — покачав головой, сказала Милли. — Давайте говорить о кострах. И чучелах Гая Фокса. Вроде того, которое твои верные служащие сейчас несут во двор. И это чучело — вылитый ты, папа!
Она снова засмеялась. «Глупышка Милли, — подумал Джо. — Всегда смеется. Глаза блестят. Большие круглые груди так и рвутся наружу. Красивая, веселая девушка…»
— Что ж, посмотрим, — притворившись обиженным, ответил Томми. Он допил виски и поправил галстук. — Разберемся. А ты, молодой человек… — добавил он, показав пальцем на Джо, — больше не должен говорить о фруктах и овощах. Милли права. На вечеринке молодежи следует отдыхать, а не говорить о работе. — Он помахал руками, гоня их с балкона в дом. — Милли, займись Джо. Пусть он что-нибудь съест. И выпьет.
— Да, папа, — ответила Милли. Когда отец спустился по лестнице во двор, она повернулась к Джо и промолвила: — Надеюсь, он не свернет себе шею. Пьян как сапожник. — Потом девушка взяла Джо под руку и вывела из гостиной. — Пойдем, я покажу тебе дом.
Джо послушался. Так было проще. Напился не только Томми. Нужно было держать себя в руках. Похоже, Милли не заметила, в каком он состоянии. Джо не хотелось, чтобы она рассказала отцу, что его главный закупщик наклюкался как зюзя.
При виде молодой пары люди улыбались. Джо улыбался в ответ: он любил внимание. «Наверное, они уже знают, что я стал главным закупщиком», — самодовольно думал он. Женщины шептались и одобрительно кивали. Гарри, стоявший в углу, помахал им рукой. Все были такие славные… Дом славный. И Милли тоже. Он споткнулся о ковер и чуть не упал, заставив девушку расхохотаться. Почему его не слушаются ноги? Милли протянула ему еще один стакан шотландского, и он сделал глоток. Просто из вежливости.
Милли показала ему малую гостиную и сказала, что хочет оформить ее в японском стиле. Японский стиль… Интересно, что это значит… Показала отцовский кабинет с огромным письменным столом красного дерева, дорогими коврами и плотными шторами. Просторную кухню, битком набитую поварами и официантами. А потом повела его к лестнице. На полпути у Джо закружилась голова.
Милли это заметила, но не рассердилась.
— Бедняжка, — сказала она. — Ладно, не переживай. Сейчас ты отдохнешь, и все пройдет.
Они шли по коридору со множеством дверей, но Милли больше ничего ему не показывала. Она вела Джо к комнате, находившейся в самом конце. Джо было очень плохо. Он качался из стороны в сторону, как моряк, сошедший на берег. Девушка открыла последнюю дверь и провела его в комнату. Там стояла большая кровать с соблазнительной мягкой периной. Джо сел, ожидая, что сейчас Милли уйдет и предоставит его самому себе. Но девушка села рядом и начала снимать с него сюртук. Джо пытался протестовать, говорил, что прекрасно себя чувствует, просто хочет немного посидеть. Но Милли ответила, что так ему будет намного удобнее. Сняла с него сюртук, развязала галстук, заставила лечь навзничь и закрыть глаза. Ее голос звучал мягко и нежно.
Джо подчинился. Он сделал глубокий вдох и попытался справиться с головокружением. Вскоре ему полегчало. Он еще не протрезвел, но голова кружиться перестала. Тем временем Милли ходила по комнате; он слышал шелест ее юбок. Джо открыл глаза. В комнате было темно; должно быть, она погасила лампу. Слева лежала груда подушек. Кружева. Вышивка. Запах сирени. От Милли всегда пахнет сиренью… Он снова закрыл глаза. Должно быть, это ее спальня. Джо стало не по себе, но лежать было легко, а встать трудно.
— Милли…
— Что?
— Пойду-ка я вниз. Твоему отцу это не понравится.
— А как он об этом узнает? — Ее голос звучал совсем близко. — Я ему не скажу. — Милли села на кровать. Запах сирени усилился. Что-то коснулось его губ. Джо резко открыл глаза. Девушка подняла голову, улыбнулась, и Джо увидел, что на ней нет ничего, кроме лифчика и нижней юбки. Заметив его взгляд, Милли начала расстегивать лифчик. Он не мог отвести глаз от ее пышных грудей с маленькими розовыми сосками, затвердевшими от холода. Ноющая боль, внезапно возникшая в паху, заставила его застонать. Милли спустила лифчик, взяла его руку и прижала ее к своей груди. Потом наклонилась и снова поцеловала Джо, просунув язык в его губы.
«Не делай этого, — твердил себе Джо. — Не надо». Он отстранил девушку и попытался встать. Милли улыбалась, ее глаза блестели как у кошки, которая отпускает мышку только для того, чтобы посмотреть на нее в последний раз.
— Я твоя, Джо, — прошептала она. — Я хочу тебя. И знаю, что ты хочешь меня. Вижу это. Я всегда видела это в твоих глазах. Делай со мной все, что хочешь…
Нужно было уйти. Немедленно. Но Джо действительно хотел ее. Хотел так, что не мог дышать. Уступить легче. Здесь все было легко. В отличие от других мест. Ему было легко в доме Питерсонов, где горничные и официанты подавали еду и виски. Легко в широкой кровати Милли. Легко с самой Милли, у которой были нежные губы и чудесные большие груди. Все в порядке. Он может овладеть ею. Может делать с ней что хочет. Она сама так сказала, верно?
Милли встала, расстегнула нижнюю юбку, и та упала на пол. Девушка осталась совершенно обнаженной. Джо видел в полумраке ее тонкую талию, бедра и треугольник светлых волос между ними. Милли прижалась к нему, поцеловала, протянула руку и начала расстегивать его брюки. Ладони Джо нащупали ее груди. Он должен овладеть ею. Сию минуту. Джо опрокинул Милли навзничь, раздвинул ей ноги, рванулся вперед и начал раз за разом вонзаться в ее нежную плоть. Она принадлежала ему. Так же, как должность главного закупщика. И бизнес Питерсона. Все принадлежало ему. Он еще раз глубоко вонзился в Милли и укусил ее плечо.
Когда все кончилось, Джо застыл на месте и попытался отдышаться. Виски снова ударило ему в голову. Где он?
Странно… Ах да, конечно, он с Фионой. В их большом доме. В их большой кровати. У них свой магазин… нет, целая сеть магазинов. Они богаты, и все хорошо. Он спокоен, счастлив и лежит, уткнувшись лицом в нежную шею Фи.
И все же что-то не так. У него кружится голова, его тошнит. Снова этот приторный запах. Запах сирени… Джо поднял голову, с трудом открыл глаза и посмотрел на женщину, лежавшую под ним. «Это не Фиона, — прозвучало у него в мозгу. — О боже, что я наделал?» Он перекатился на бок и спрыгнул с кровати. Его отчаянно тошнило. Придерживая брюки одной рукой, Джо открыл дверь ванной и скрылся там.
Милли, лежавшая в постели, потерла укушенное плечо. Между ногами было горячо и мокро. Хорошо, что она заранее накрыла покрывало старой простыней. Девушка согнула колени, уперлась ступнями в перину и высоко подняла бедра, как было написано в книге, взятой взаймы у замужней подруги Сары. Потом закрыла глаза, вспомнила вкус губ Джо и улыбнулась.
— Не хочешь чипс, Фи? Они вкусные. Соленые. — Чарли протянул сестре бумажный кулек. — Бери.
— Нет, спасибо.
Что-то случилось. Фиона ничего ему не говорила, однако это было написано у нее на лбу. Что-то ее печалило. Чарли надеялся, что воскресная прогулка к реке поднимет ей настроение, но то, что раньше заставляло ее улыбаться несущиеся по ветру матросские песни, чайки, клюющие крошки, — теперь не помогало. Похоже, здесь она выглядела еще более грустной, чем в Адамс-Корте.
Он проследил за ее взглядом. Пенные волны бороздили две баржи. «Плавучие сортиры, — подумал Чарли. — Хоть убей, не понимаю, что хорошего в этой паршивой реке». Он доел чипсы и стал искать взглядом Сими. Тот гонялся за чайками.
— Эй! Не подходи близко к реке! — крикнул старший брат. Но Сими не обратил на его слова никакого внимания. Преследуя птицу, он забежал в воду, промочил ботинки и засмеялся. Чарли чертыхнулся. Парню четыре года, а ума как у грудного младенца…
Быть главой семьи оказалось нелегко. Он весь день вкалывал на пивоварне, сражался как тигр в «Тадж-Махале», но денег на оплату счетов все равно не хватало. Стремление заработать лишний пенни гнало его из дома. Сегодня за обедом он наконец-то поговорил с матерью. Впервые за несколько дней. Посмотрел ей в лицо, когда Кейт наливала чай, и поразился его бледности. Потом перевел взгляд на сестру; казалось, она постоянно боролась со слезами. Брат ныл и капризничал; ему надоело сидеть в четырех стенах. Даже Эйлин — и та хандрила.
«Как ему это удавалось? — подумал он. — Как па умудрялся кормить и одевать нас? Почему при нем мы чувствовали себя в безопасности? Ведь жалованье у докеров нищенское». Он обещал отцу заботиться о семье и старался изо всех сил, но все было тщетно. Будь у Чарли несколько лишних фунтов, он увез бы мать, сестер и брата из Адамс-Корта в более приличное место; может быть, снял бы целый этаж в доме. Недавно Денни Куинн предложил ему заработать несколько лишних шиллингов. Сказал, что один человек должен ему солидную сумму. Пусть Чарли и Сид Мэлоун поговорят с этим малым и убедят его вернуть долг. Чарли отказался. У него не было желания стучать в чью-то дверь в разгар ночи и выбивать из незнакомого человека карточный долг. Но это случилось еще до того, как мать стала белой словно мел, а малышка заболела. Наверное, сейчас ему бы не хватило духу отвергнуть предложение.
Вздох Фионы заставил его отвлечься от мыслей о Куинне. Посмотрев на сестру, Чарли решил сменить тактику. Если удастся заставить ее говорить — неважно о чем, — со временем она все расскажет сама.
— Как дела в «Быке»? — спросил он.
— Нормально.
— Тяжелая работа, верно?
— Ага.
Наступила долгая пауза. Он сделал еще одну попытку:
— Вчера я встретил дядю Родди.
— Правда?
— Мы говорили об убийствах. Он сказал, что последнее было самым жутким. Труп этой Келли, найденный на Дорсет-стрит, даже не напоминал женский.
— Серьезно?
— Да. Но хуже всего то, что они так и не могут поймать этого подонка.
— Угу…
Опять неудача. Что ж, делать нечего. Придется спросить прямо. Девчонки — существа чувствительные. Любят хныкать и молоть языком. Ладно, была не была…
— Фиона… что случилось?
Она не повернула головы:
— Ничего.
— Слушай, не морочь мне голову. Ты сама не своя. Если бы па был жив, ты бы с ним поделилась. Так поделись со мной. Сейчас главный в доме я, забыла? Отец оставил меня вместо себя.
Фиона сначала истерически расхохоталась, а потом заплакала. Чарли сунул ей носовой платок, а потом неловко обнял, надеясь, что этого не видят его приятели.
— Между нами все кончено… между мной и Джо… — рыдала сестра.
— Он порвал с тобой?
— Еще нет, но непременно порвет. Я уверена.
Фиона рассказала Чарли о письме Джо.
— С тех пор прошло сто лет. Я хочу увидеть его, но стоит мне сберечь два пенса, как что-то случается и их приходится тратить. Я знаю, он меня больше не любит… если бы любил, то давно приехал бы… — Из глаз Фионы снова полились слезы, и она прижала к лицу платок.
— Только и всего? — Чарли с облегчением вздохнул. А он-то боялся… — Джо любит тебя. И будет любить всегда. Вам просто нужно встретиться. Тогда вы помиритесь.
— Чарли, у меня нет денег. Ты что, не слышал?
— Я дам. Мне предстоит одно небольшое дельце. Пока ничего не могу сказать, но…
— Я все знаю.
Чарли посмотрел на нее с удивлением:
— Что ты знаешь?
Фиона потрогала шрам под его глазом.
— Знаю, как ты его получил.
— Я поднимал пивной бочонок, а он выскользнул и ка-ак врежет мне по морде!
Фиона фыркнула, расстегнула воротник его рубашки и ткнула пальцем в засос на шее.
— Это тоже сделал пивной бочонок, да?
Чарли шлепнул ее по руке и надулся.
— Ладно, я действительно дерусь. Только не говори ма. В следующую субботу у меня будет встреча. Если выиграю, то дам тебе денег на билет до Ковент-Гардена.
— Ох, Чарли… Честно?
— Ага.
Сестра крепко обняла его.
— Спасибо тебе… Большое спасибо.
— Не за что, — освободившись, пробормотал Чарли. Фиона высморкалась и протянула ему платок.
— Не надо. Оставь себе.
— Где Сими? — внезапно встревожившись, спросила она.
Чарли кивком показал на берег.
— Этот оболтус уже на полпути к Лаймхаусу. Давай сходим за ним, а потом выпьем по пинте в «Черном псе».
— На какие деньги?
Чарли снисходительно улыбнулся:
— Такому красивому парню, как я, деньги не нужны. Тамошняя барменша от меня без ума. Нальет нам пару кружек бесплатно.
— Засосы на шее — ее работа? Она кто, девушка или вампир?
— Нет, это сделала другая подружка.
— Чарли, будь осторожнее.
Чарли поднял глаза к небу. В нотациях сестры он не нуждался.
— Я не шучу. Нам не хватает только того, чтобы в дверь постучала девица с отвратительным рыжеволосым младенцем на руках.
Он покачал головой:
— Этого не будет.
— Потому что ты… — Фиона слегка покраснела. — Потому что ты соблюдал осторожность?
Чарли хмыкнул:
— Да, соблюдал. Не сказал ей, где я живу.
— Повернитесь, — велела Милли портниха Ада Паркер, держа в зубах булавки.
Милли повернулась, и Ада ловко подколола последние несколько дюймов малиновой шелковой юбки. Закончив работу, она села на корточки, осмотрела дело своих рук и нахмурилась.
— В чем дело? — спросила Милли.
— Не знаю. Юбка болтается на талии. Ничего не понимаю. В прошлый раз все было нормально. Я
Ада расстегнула юбку и заставила Милли снять ее. Потом вынула из кармана дюймовую ленту и измерила талию девушки.
— Вот и ответ, — хлопнув Милли по заду, сказала она. — Вы похудели! Что случилось? Вы плохо едите?
— Ничего не случилось. Просто нет аппетита, вот и все.
— Вам нужно показаться врачу. Не вздумайте худеть, иначе испортите свою чудесную фигуру и не сможете найти мужа.
Милли улыбнулась:
— Уже нашла. Со дня на день жду предложения руки и сердца.
— Замечательно! Поздравляю, моя милая. — Ада обняла девушку, а потом погрозила ей пальцем. — Но если вы будете продолжать худеть, то мужа не удержите!
Милли легко погладила себя по животу.
— Думаю, удержу, — сказала она. — Знаете, Ада, пожалуй, перед уходом я посмотрю образцы вашей тафты. Цвета слоновой кости. Или кремовой. Белое мне не идет. Ни чуточки.
Фиона вымазала корочкой остатки соуса и запила еду глотком слабого пива.
— Что, вкусно? — спросил Ральф Джексон.
— Очень. Жаркое у миссис Джексон просто потрясающее.
— А то я не знаю! — воскликнул он и похлопал себя по объемистому животу. — Рад, что тебе понравилось, детка. Тебе нужно слегка поправиться.
Фиона улыбнулась. По мнению мистера Джексона, поправиться следовало каждой девушке, которая весила меньше центнера. Она вымыла посуду, взяла шаль и попрощалась с хозяином. На улице было холодно, но сытный ужин согрел девушку. По телу разлилось тепло, которое дает только хорошая еда. Был субботний вечер, и она бодро шла по направлению к дому. Настроение улучшилось. Если сегодня Чарли выиграет — а она горячо молилась за это; — то завтра после работы она поедет в Ковент-Гарден и увидит Джо. Конечно, жаль, что за ее билет брату придется заплатить ссадинами и синяками, но делать нечего. Она с ним как-нибудь рассчитается. Когда у них с Джо будет свой магазин, начнет откладывать деньги на его билет до Нью-Йорка.
Не успела девушка сделать несколько шагов, как ее кто-то окликнул. Она обернулась. Это был Джо. Он стоял ярдах в десяти за ее спиной. Джо посмотрел на нее и отвел взгляд. Фиона чуть не задохнулась от радости. Джо, ее Джо! Слава богу, он здесь, он приехал! Он все еще любит ее. Да, любит! Она широко улыбнулась и побежала к нему. Но вскоре ее шаги замедлились, а улыбка потускнела. Что-то случилось. Джо похудел, осунулся и был небрит.
— Джо… — Он поднял глаза, и Фиона пришла в ужас. — Что? Что стряслось?
— Пойдем, Фи. Пойдем к реке. — Голос Джо звучал так безжизненно и безнадежно, что Фиона с трудом узнала его. Он повернулся в сторону Темзы и сделал несколько шагов.
Девушка схватила его за руку:
— В чем дело? Почему ты здесь, а не на работе?
Джо не ответил.
— Пошли, — лаконично повторил он, и Фионе не оставалось ничего другого, как последовать за ним.
Добравшись до Старой лестницы, они спустились до середины и сели на свое обычное место. Джо взял руку девушки и сжал так, что стало больно. Попытался что-то сказать, но язык не слушался. Тогда он опустил голову и заплакал. Фиона так испугалась, что потеряла дар речи. При ней Джо плакал только однажды — когда умерла его бабушка. Что случилось? Кто-то умер?
— Милый, что с тобой? — дрожащим голосом спросила она. — Что случилось? Мама? Отец?
Он посмотрел на нее сквозь слезы:
— Фиона… Я сделал что-то ужасное…
— Что? Что ты сделал? Неужели так плохо? Что бы это ни было, я помогу тебе. Мы все уладим. — Она попыталась улыбнуться. — Ты что, убил кого-то?
— Я сделал Милли Питерсон ребенка и теперь должен жениться на ней.
Позже Фиона вспоминала, что после этих слов наступила мертвая тишина. Она не слышала ни голоса Джо, ни плеска реки, ни шума, доносившегося из ближайшей пивной. Казалось, эти слова заткнули ей уши. Девушка сидела прямо, обхватив колени, раскачивалась взад и вперед и ничего не слышала. Абсолютно ничего. Джо сказал что-то плохое, но если она не будет думать об этом, все будет в порядке. Он продолжал шевелить губами, но она не слушала. Потому что иначе Джо скажет ей про… скажет, что он… Милли… что они…
Она негромко вскрикнула, как животное, страдающее от невыносимой боли, и согнулась пополам, словно получила удар в солнечное сплетение. Слух вернулся: Фиона услышала, как Джо произнес ее имя, ощутила, что он обнял ее и прижал к себе. Он переспал с Милли Питерсон. Сделал то же, что делал с ней, Фионой. Только они с Джо любили друг друга… Несколько секунд назад ее мозг отказывался признавать случившееся, но теперь Фиона с ужасом представила себе, как он обнимал и целовал Милли. Девушка оттолкнула Джо, шатаясь спустилась к реке, и ее вырвало.
Когда желудок опустел, она окунула в воду подол и вытерла им лицо. Потом выпрямилась и хотела вернуться на лестницу, но тут до нее дошло остальное. Милли беременна. Он собирается жениться на ней. Стать ее мужем. Спать с ней и просыпаться тоже. Прожить с ней до конца жизни. Сердце Фионы разлетелось на куски, как стеклянная ваза, упавшая на твердый каменный пол. Она закрыла лицо руками и осела на землю.
Джо сбежал со ступенек, поднял ее и прижал к себе.
— Фиона, я страшно виноват перед тобой. Прости меня. Прости, пожалуйста… — срывающимся голосом сказал он. Фиона вырвалась, отшатнулась и кулаками ударила его в грудь. Ею овладел убийственный гнев.
— Ублюдок! — крикнула она. — Сколько раз ты упрекал меня в ревности, сколько раз говорил, что у меня нет для этого причины! А причина была! Сколько это продолжалось, Джо? Сколько раз ты ее трахал?
— Один. Я был пьян.
— Только один? И ты был пьян… Что ж, если так, то все в порядке. Это тебя полностью оправдывает… — Тут Фионе изменил голос. Она проглотила комок в горле и продолжила: — Значит, ты целовал ее так же, как целовал меня? В губы? В грудь? Между ног?
— Фиона, перестань. Пожалуйста. Все было совсем не так.
Она шагнула к Джо, дрожа от гнева. Хотелось дать ему пощечину, пнуть в пах, причинить хотя бы часть боли и унижения, которые испытывала она сама. Но вместо этого Фиона разразилась слезами.
— Почему ты это сделал, Джо, почему? — жалобно проскулила она. Ее красивые синие глаза покраснели и распухли.
— Не знаю, Фиона. — Джо тоже заплакал. — Я думаю об этом все время, но так и не могу понять.
Слова полились из него рекой. Он был на вечеринке, тосковал по Фионе и думал, что она его разлюбила. Мечтал о повышении, а когда получил его, почувствовал себя королем. На радостях напился, а потом Милли стала показывать ему дом. У него закружилась голова, и они очутились в ее спальне. А когда Джо понял, что он наделал, его вырвало кровью.
— Я был вдребезги пьян… Казалось, я получил все, о чем мечтал: почет, деньги, уважение… Но все оказалось не так. То, о чем я мечтал на самом деле, было у меня под носом. Фиона, я думал, что потерял тебя. Ждал на остановке омнибуса, а ты так и не приехала. Думал, что между нами все кончено, что ты меня ненавидишь. Почему ты не приехала?
— Я пыталась, — хмуро ответила она. — Уже собралась, но тут за мной прислал владелец пивной мистер Джексон. Я просила работу. Он сказал, что может взять меня, но начать следует немедленно. Хотела написать тебе, но деньги, которые ты прислал, ушли на лекарство для Эйлин. Ужасно жаль… — По ее лицу снова потекли слезы. — Если бы я приехала… — Ее тело сотрясали рыдания. Наконец овладев собой, Фиона спросила: — Ты… ты ее любишь?
— Нет! Богом клянусь! — воскликнул Джо. — Я люблю только тебя. Я сделал ошибку, дурацкую ошибку и отдал бы все, чтобы ее исправить. Все на свете! Я люблю тебя, Фи. Хочу быть с тобой, хочу, чтобы все было так, как прежде. Я не могу… не могу примириться… не могу… О господи! — Он отвернулся и заплакал.
«Примиришься, — подумала Фиона. — Придется. Когда родится ребенок. Твой ребенок». Она смотрела на плакавшего Джо и ощущала, что к буре владевших ею чувств — горю, гневу, страху — примешивается новое. Чувство жалости. Ей хотелось не жалеть Джо, а ненавидеть. Если бы она возненавидела его, то смогла бы уйти. Но это было невозможно. Она инстинктивно подняла руку и погладила его по спине. Почувствовав прикосновение, Джо повернулся, обнял Фиону и уткнулся ей в плечо. У девушки сжалось сердце.
— Знаешь, что ты сделал? — прошептала она. — От чего отказался? От нашей мечты. От нашей жизни, прошлой и будущей. От всего, на что мы надеялись. От нашей любви…
— Нет, Фи. — Джо взял в ладони ее лицо. — Не говори так. Пожалуйста, не говори, что ты больше меня не любишь. Я знаю, что не имею на это права, но пожалуйста, пожалуйста, люби меня…
Фиона смотрела на мальчика, которого любила всю жизнь и в котором нуждалась больше всего на свете.
— Да, я люблю тебя, Джо, — сказала она. — Люблю, а ты собираешься жениться на Милли Питерсон.
На Лондон опустился закат, небо потемнело, стало холодно, а Фиона и Джо по-прежнему сидели у реки, не в силах разомкнуть объятия. Фиона понимала, что они видятся в последний раз. Когда они уйдут с берега, все кончится. Она больше никогда не почувствует его прикосновений и запаха. Никогда не будет сидеть с ним на Старой лестнице, не услышит его голоса, не увидит, как щурятся от смеха его веселые голубые глаза. У них никогда не будет общего магазина, общего дома и общих детей. Ее мечты пропали, оказались мертворожденными. Лучший друг нежданно-негаданно ушел от нее и унес с собой ее надежду, любовь и жизнь.
Фиона не могла вынести этой боли. Без Джо ее жизнь ничего не стоит. Она ей не нужна. Внезапно в мозгу прояснилось, и девушка поняла, что ей делать. Она попрощается с Джо, а потом вернется к Темзе и утопится. Все произойдет быстро. Уже почти декабрь, вода в реке холодная. Что угодно, лишь бы поскорее избавиться от этой невыносимой боли.
— Когда… когда свадьба? — спросила она, сама не веря, что смогла выговорить эти слова.
— Через неделю.
Так скоро? Боже мой, неужели так скоро?
— Мне от тебя кое-что нужно, — сказала она.
— Что угодно.
— Деньги. Моя часть сбережений.
— Забирай все. Я принесу.
— Если меня не будет… в смысле не будет дома, отдашь их моей маме. — Фиона посмотрела на него в последний раз, а потом уставилась на реку. — Теперь ступай. Пожалуйста.
— Фиона, не прогоняй меня. Я не могу уйти.
— Ступай, Джо. Пожалуйста. Прошу тебя.
Джо встал, посмотрел на нее, заплакал, ушел, и Фиона осталась одна. «Самоубийство — смертный грех», — шептал внутренний голос, но ей было все равно. Она вспомнила своего деда по отцовской линии, который спрыгнул со скалы после смерти жены. Люди говорят, время лечит. Наверное, эти люди никогда никого не любили. Время не излечило бы ее деда; Фиона в этом не сомневалась. И ее не излечит тоже.
Она подошла к воде и в последний раз посмотрела на любимую реку, пристани, баржи и звезды, появившиеся на лондонском небе. Когда воды стало по щиколотку, с лестницы донесся крик:
— Идиотка проклятая!
Она обернулась. Это был Чарли. Он стоял на лестничной площадке и был вне себя.
— Где тебя черти носят? — завопил он, спускаясь по ступенькам. — Я ищу тебя с семи часов, а уже девять! Ты что, с ума сошла? Ма вся извелась от беспокойства. Мы думали, что тебя убили. Что до тебя добрался Потрошитель. Из-за тебя я пропустил бой в «Тадж-Махале». Куинн меня убьет… — Внезапно брат умолк, посмотрел на ее бледное лицо, распухшие глаза и растрепанные волосы. — Что случилось? — Его гнев сменился лихорадочной тревогой. — На тебя снова напали? — Он взял ее за плечи. — Кто это был? Сид Мэлоун?
Фиона покачала головой.
— Тогда в чем дело?
— Ох, Чарли… — Она заплакала и упала в объятия брата. — Я потеряла моего Джо!
Джо, которому очень шел темно-серый костюм, стоял у алтаря и смотрел на вход в церковь, дожидаясь невесты. Рядом с ним пристроился Гарри Итон.
— Старик, ты в порядке? — шепнул Гарри, увидев его зеленое лицо.
Джо кивнул, но до «порядка» ему было как до Китая пешком. Окружающее казалось ему кошмаром, от которого невозможно избавиться. Он был загнан в угол. Отец привил ему чувство долга! Теперь Джо взрослый и обязан нести ответственность за свои поступки. Он сделал роковую ошибку и будет расплачиваться за нее до конца жизни. Вся жизнь за один трах. Цена неимоверная. А Гарри считает, что шлюхи берут с него слишком дорого… Наружу рвался истерический смешок; пришлось прикусить язык, чтобы не дать ему воли.
— Что, хочется удрать? — с любопытством спросил Гарри.
Джо покачал головой.
— Не переживай. Это же не смертный приговор. Всегда можно гульнуть налево.
Джо уныло улыбнулся. Гарри уверен, что все мужчины разделяют его страх моногамии. «Ох, Гарри, если бы все было так просто…» — подумал он. Новая высокая должность и деньги Питерсона позволяли Джо иметь столько женщин, сколько ему захочется. Но он не мог получить ту единственную, которую любил.
Джо обвел взглядом лица сидевших в зале. Тут были его родители, брат Джимми, сестры Эллен и Кэти, принарядившиеся за счет Джо. Отец сидел плотно сжав губы, а мать то и дело вытирала слезы. Оба вели себя так с того дня, когда Джо сообщил им новость. Он видел сослуживцев, важных клиентов Томми, друзей и родственников Милли. По меркам Томми, гостей было маловато — всего около сотни. Но свадьба была скоропалительной, поэтому времени на подготовку более пышной церемонии не хватило.
Узнав о случившемся, Томми разозлился, но быстро успокоился, когда выяснилось, что Джо собирается жениться на его дочери. Позже Милли сказала, что это был блеф. Он мечтал, чтобы Джо стал его зятем, и играл роль разгневанного отца только для вида.
Ее беременность перестала быть тайной. Люди толкали друг друга локтями и шутили, что этот дьявол Бристоу даром времени не терял. Женщины улыбались друг другу и говорили, что роды не за горами. Впрочем, говорилось это без злобы; пара была красивая, и люди радовались, что Милли выходит замуж за любимчика своего отца. Не успеешь оглянуться, как фирмой будет руководить Питерсон-внук. Не из рода, а в род…
Зазвучал орган. Гости встали и повернулись ко входу. Джо последовал их примеру. Первой вошла девочка с букетом. За ней проследовали посаженая мать невесты и сама Милли, сопровождаемая отцом. Но в глазах Джо вместо радости был страх. Так смотрят на приближающегося палача. На Милли было платье из тафты цвета слоновой кости, с пышными рукавами и длинным шлейфом, дополнявшееся фатой и огромным букетом белых лилий. «Вся в белом, с головы до пят. Как привидение в саване, — подумал он. — Привидение из „Рождественских историй“ Диккенса. Призрак Будущего Рождества».
Венчание запомнилось ему плохо. Джо бормотал обеты, обменивался с невестой кольцами, целовал ее в щеку, вел по проходу туда, где их торжественно провозгласили «мистером и миссис Джозеф Бристоу», и ухитрялся улыбаться при этом направо и налево. Все это нереально. Кошмар продолжается. Сейчас он проснется, вытрет потный лоб и обрадуется, что это ему только приснилось.
Нет, не приснилось. Они с Милли ехали в карете в отель «Кларидж» праздновать свадьбу. Он танцевал с Милли, выслушивал тосты, пил, ел, послушно целовал новобрачную и улыбался незнакомым людям. Однажды ему удалось улизнуть на балкон и выпить с Гарри. Тот сказал, что уплывет через неделю. Джо старался радоваться за него, но не хотел видеть его отъезд. Он будет скучать по другу. И завидовать ему.
Наконец пришло время уходить. Под грубые шутки и сальные смешки Джо и Милли отправились в шикарный номер, снятый для них Томми. Они должны были провести там ночь, а утром отправиться в свадебное путешествие в Париж, где им предстояло провести два месяца. Милли настаивала на трех, но Томми сказал, что Джо нужен ему в Лондоне. Новоиспеченный муж поспешно согласился. Он понятия не имел, как сумеет провести с Милли два месяца. Даже два часа казались ему невыносимыми.
Очутившись в номере, Милли пошла переодеваться. Джо снял сюртук, ослабил узел галстука, налил себе стаканчик виски, через французскую дверь вышел на балкон и посмотрел на восток. Туда, где находилась Фиона.
К нему присоединилась Милли в кружевном пеньюаре.
— Пойдем в постель, — обняв мужа, прошептала она.
Джо напрягся.
— Мне и здесь хорошо.
— Что-то не так? — спросила Милли, глядя ему в глаза.
— Нет, все в порядке. Просто я устал. День был длинный.
— Сейчас отдохнешь. — Милли крепко прижалась к нему.
Джо закрыл глаза, чтобы жена не увидела в них отвращения.
— Милли, я хочу немного подышать. Ложись, ладно? Ты тоже устала. Я скоро приду.
— Обещаешь?
— Да.
Ложь в первую брачную ночь. Господи, как он это выдержит? Что скажет, когда ссылки на желание подышать свежим воздухом станет недостаточно? Что он не может ее видеть? Что его тошнит от ее улыбки, голоса и всего остального? Что он не любил ее и никогда не полюбит? Джо смотрел в стакан, но ответа там не было. Пришлось напомнить себе, что Милли забеременела по его вине. Скоро она станет матерью его ребенка; он не имеет права быть жестоким. Если бы время можно было вернуть назад, он убежал бы из спальни Милли еще до того, как лег с ней в постель.
На месте Милли должна была быть Фиона. Сердце Джо обливалось кровью. То, что их обвенчали и Милли стала его женой, ничего не изменило. Фиона по-прежнему принадлежит ему, а он ей. Даже если ему больше не суждено заглянуть в любимое лицо. Увидеть свет ее глаз, услышать ее взволнованный голос, прикоснуться к ней, любить ее. Что с ней будет? Он знал ответ. Со временем Фиона забудет его и полюбит другого. И этот другой, кем бы он ни был, будет видеть ее улыбку, разговаривать с ней днем и обнимать ночью. От этой мысли у Джо заболели зубы.
Он должен уйти. Уйти из этой комнаты, уйти от Милли.
В отеле есть бар. Сегодня он напьется в стельку и будет делать это каждый день их проклятого медового месяца. Потом Милли станет не до того. А когда родится ребенок, он придумает еще что-нибудь. Будет ездить в деловые поездки, работать по двадцать четыре часа в сутки. Что угодно, лишь бы больше не прикасаться к ней! Джо вышел в гостиную, закрыл балконную дверь, поправил галстук, надел сюртук и сунул в карман ключи от номера.
— Джо… — сонно окликнули его из спальни. Ответом Милли стал стук захлопнувшейся двери.
Дыхание Эйлин было частым и хриплым. Кейт внимательно прислушалась к нему, ожидая внезапного приступа кашля, но этого не случилось. Она надеялась, что бедная девочка проспит всю ночь. Сейчас десять часов вечера; если Эйлин не закашляется в ближайшие полчаса, то, даст Бог, все обойдется. Кейт сидела в качалке и пила чай, не сводя глаз с малышки. Последние месяцы дались ей нелегко. Под глазами залегли темные круги, лицо покрылось морщинами. Она несколько недель волновалась за здоровье Эйлин, но младшая дочь была не единственной, кто внушал ей тревогу. Кейт посмотрела на кровать. Фиона снова плакала перед сном. С тех пор как Чарли привел ее с реки, прошла неделя, но Фионе не полегчало. Высокая температура продолжала держаться несмотря на лекарства. Она была бледной и отказывалась есть. Кейт с трудом уговорила ее выпить немного бульона.
Кейт тревожила не столько высокая температура, сколько моральное состояние дочери. Фиона не боролась с болезнью; она не делала для этого никаких усилий. Веселая, жизнерадостная девочка исчезла, и ее место заняла какая-то незнакомка с мертвыми глазами. Кейт всегда пугала целеустремленность дочери и ее желание непременно открыть собственный магазин. Но сейчас ей хотелось, чтобы в Фионе воскресла хотя бы искра былой энергии.
Кейт лечила детей от многих болезней, но ничего подобного раньше не видела. Для жара не было никакой причины: Фиона не кашляла, и легкие у нее были в порядке. Живот не болел, ее не тошнило. Когда Чарли привел сестру домой, ее ботинки и чулки были мокрыми, но простуда была тут ни при чем. Ни один врач этого не подтвердил бы, однако Кейт не сомневалась, что причина болезни ее дочери — разбитое сердце.
Когда Кейт узнала о случившемся, ей захотелось свернуть Джо Бристоу шею. Но со временем ее гнев сменился скорбью. Не только по дочери, но и по Джо. К ним пришла Роза Бристоу и принесла от сына почти двадцать фунтов. Эти деньги должны были пойти на осуществление мечты Фионы. Теперь их можно было потратить на оплату счетов врача, лекарства, еду и новое жилье. На этом настояла сама Фиона. Кейт спорила с ней, уговаривала приберечь, но дочь была непреклонна.
Увидев Фиону, Роза залилась слезами. Она не хотела, чтобы ее сын женился на Милли; она знала, как Джо любил Фиону.
— Дурак набитый! — с горечью сказала она. — Сам испортил себе жизнь. Фиона, тебе повезло больше, чем ему. Ты еще встретишь человека, которого сможешь полюбить. А он — нет.
Кейт откинулась на спинку качалки и закрыла глаза. Она отдала бы все на свете, чтобы избавить дочь от горя. Фиона любила Джо чуть ли не с рождения. Джо и их общую мечту. Как пережить такую потерю? Может быть, со временем рана заживет, но шрам останется навсегда. Кейт не могла смириться со смертью Падди и не надеялась на это. Как можно смириться с потерей того, кого ты любила всем сердцем? Ты продолжаешь жить, хотя мир стал серым и тусклым. Ничего другого тебе не остается.
За стеной негромко пели. «Наверное, Фрэнсис дома», — подумала Кейт. Стены между их домами были такими тонкими, что она часто слышала не только пение и звон посуды, но даже сопение очередного гостя. И все же она была рада, что Фрэнсис рядом. В последние дни Чарли где-то пропадал, а Люси Брэди увезли в родильный дом. Слава богу, есть человек, который посидит с Сими и Фионой, если понадобится бежать за доктором для Эйлин.
Она зевнула и подумала: «Господи, как я устала. Надо лечь в постель». Но вместо этого задремала. Через несколько часов Кейт послышался чей-то крик. Она рывком открыла глаза, решила, что ей это приснилось, опять задремала, но тут же проснулась снова. Девочка кашляла; ее лицо было красным. Кейт взяла ее на руки и попыталась успокоить. Только без паники! Решив бежать к врачу немедленно, не дожидаясь нового приступа удушья, она положила Эйлин в корзину и схватила шаль.
— Что, ма? Что случилось? — сонно спросила Фиона.
— Эйлин плохо. Я иду к доктору.
— Я сама схожу за ним. — Фиона встала, держась рукой за спинку кровати.
— Марш в постель. Немедленно. Я попрошу Фрэнсис посидеть с тобой.
Кейт взяла корзину с ребенком, побежала к Фрэнсис и постучала в дверь. Ответа не было. Придя в отчаяние, она протерла рукавом маленькое грязное окошко и заглянула в комнату. В камине горел огонь. Он освещал лежавшую на кровати Фрэнсис и склонившегося над ней мужчину без сюртука. У Фрэнсис был клиент; судя по всему, визит подходил к концу. Отступать Кейт было некуда. Она поставила корзину, громко окликнула соседку и забарабанила в стекло. Фрэнсис не двигалась, но мужчина выпрямился. «Слава богу, он меня услышал!» — подумала Кейт.
Человек шел к двери медленно, как в трансе. Когда Кейт увидела в его руке нож, ее облегчение сменилось ужасом. Лезвие было темным и мокрым. Та же жидкость покрывала его руки, манишку и ручейком бежала по щеке.
— Это кровь, — прошептала она. — О боже, что делается…
Женщина с криком отпрянула от окна, наступила на подол юбки и упала. Дверь распахнулась, и мужчина бросился на нее. Она подняла руки, пытаясь защититься, но это не помогло. За мгновение до того, как нож вонзился ей в ребра, Кейт увидела безумные, нечеловеческие глаза и узнала его. Это был Джек-потрошитель.
Фиона смотрела на голые деревянные кресты, торчавшие из занесенной снегом земли. Слева был крест отца, уже пострадавший от непогоды. Рядом находились кресты ее матери и сестры, успевшие потемнеть. А справа стоял новенький деревянный крест, светлый и невыцветший. Крест ее брата Чарли.
Три дня назад к ней пришел Родди и сообщил новость. Речная полиция выловила из Темзы труп юноши лет шестнадцати. Родди вызвали в морг опознать тело. Он сказал, что задача была почти невыполнимой, учитывая время пребывания трупа в воде. Лица не было. Остатки волос рыжие. Установить личность покойника удалось только после осмотра одежды. В одном из карманов лежали старые серебряные часы с надписью «Шон Джозеф Финнеган, Корк, 1850». Так звали деда Фионы. Часы ее брата. Когда Родди протянул ей часы, она тут же поняла, что это значит.
Фионой овладело отчаяние. Почему она не лежит рядом с ними? Шел день за днем, но горе продолжало окутывать девушку черной пеленой. Тоска по родным и Джо была невыносимой. По утрам Фиона садилась, смотрела в пространство и гадала, как ей дожить до вечера. В тот день, когда Джо сказал ей, что собирается жениться на Милли, она хотела покончить с собой. Так же, как в день смерти матери. Фиона не могла перенести потерю Кейт, погибшей от ножа убийцы. Девушка пыталась держать себя в руках ради Сими, но даже сейчас бывали моменты, когда ей хотелось лишить себя жизни, потому что боль не проходила.
Она попыталась утешиться, вспомнив улыбку и смех матери, но не смогла. Фиона помнила только то, как Кейт лежала на мостовой и боролась за жизнь, а из ее бока ручьем текла кровь. Фиона услышала ее крики, шатаясь вышла из комнаты, опустилась на колени, прижала ладони к ране и стала звать на помощь. Прибежавшие люди пытались спасти Кейт, но нож Джека пронзил ей сердце. Слава богу, умерла она быстро. Напоследок мать успела дрожащей рукой погладить Фиону по лицу и испачкать кровью щеку. Потом ее тело обмякло, а глаза стали тусклыми и пустыми.
Фиона не хотела вспоминать ту ночь, но делала это снова и снова. У нее перед глазами стояли улица, тело матери, плачущая сестра, Сими, вырывающийся из рук констебля.
И Чарли… Фиона помнила, как он прибежал в Адамс-Корт, крича и расталкивая людей. Видела безумные глаза, которыми он смотрел на мать. Фиона окликнула его. Чарли повернулся к ней, но, похоже, не узнал. Потом поднял с земли тело матери, прижал его к себе и протяжно застонал. Констебли хотели забрать ее, но он не отдавал. Боролся до тех пор, пока его не одолели три полисмена. Когда Чарли отпустили, он попытался вытащить тело из фургона коронера.
— Прекрати, Чарли! — крикнула ему Фиона. — Прекрати, пожалуйста! — Но он не послушался. Когда фургон тронулся, Чарли побежал за ним и исчез в ночи. Никто не знал, где он. Родди искал его несколько недель. А потом нашли тело. Без денег, с проломленным черепом. Родди решил, что отчаявшийся Чарли забрел в бандитский район и стал жертвой воров. Его оглушили, ограбили и бросили в реку. Фиона была рада, что они не нашли часы; теперь у нее останется память о брате.
Пока тело не обнаружили, Фиону поддерживала надежда на то, что ее брат жив. Она горевала по нему. С тоской вспоминала его походку вразвалку, улыбку, дурацкие шутки и сильные руки. Ей больше не на кого было опереться. От всей семьи остались только она и Сими. Бедная маленькая Эйлин пережила мать всего на пять дней и умерла от воспаления легких.
Они с Сими выжили только благодаря дяде Родди. Он забрал их к себе сразу после убийства Кейт. Солгал руководству общины, что является их кровным родственником, двоюродным братом матери, и потребовал, чтобы всех детей отдали под его опеку. Фиона была не в том состоянии, чтобы ухаживать за Сими и Эйлин, а он боялся, что община отправит их в работный дом.
Родди предоставил им кров, кормил, заботился, изо всех сил пытался утешить. Когда Фиона не могла встать с постели, он брал ее за руку и говорил: «Детка, всему свое время. Держись. Другого способа нет». Вот так она и жила. Точнее, существовала, не в состоянии решить, хочется ей умереть или нет.
Фиона прожила на свете семнадцать лет, не задумываясь о смерти. Жизнь была трудной, но в ней было и хорошее: семейные вечера у камина, прогулки с Джо, их совместные планы. А теперь любовь и надежда на будущее исчезли. Теперь она жила между небом и землей и дрейфовала по ветру. Не могла умереть, потому что от нее зависел младший брат, и не могла жить, потому что тяжесть потерь была слишком велика.
В ее жизни больше не было цели, мечта умерла. Слова отца, которые не раз поддерживали Фиону в трудную минуту, теперь ничего для нее не значили. «Держись за свои мечты, детка. Когда человек перестает мечтать, толку от него становится как от покойника. Можно сразу идти к гробовщику…» Она обвела взглядом могилы, вспомнила свои тщетные мечты и поняла, что ничем не отличается от мертвой.
На кладбище свистел холодный ветер и трепал голые деревья. Осень сменилась зимой. Рождество и Новый год прошли, а она и не заметила. Стояла середина января 1889-го. Во всех газетах появилась новость: Джек-потрошитель умер. Покончил с собой. В конце декабря из реки выловили труп. Этого молодого лондонского адвоката звали Монтегью Дритт. В его семье были душевнобольные, и люди, хорошо его знавшие, говорили, что замечали в нем признаки безумия. Дритт оставил записку, в которой сообщал, что ему лучше умереть. Квартирная хозяйка сказала полиции, что ее жилец вел себя странно, часто отсутствовал по ночам и возвращался только на рассвете. В газетах писали, что после жуткого двойного убийства в Адамс-Корте Дритт, охваченный страхом и угрызениями совести, утопился. Его смерть не доставила Фионе никакой радости. Девушке хотелось только одного: чтобы этот человек вместо матери убил ее самое.
Пошел снег. Фиона встала. Воздух становился ледяным. Оттепель, которая помогла могильщикам похоронить ее брата, оказалась недолгой. Она подумала о том, что веселый озорник Чарли лежит в сырой земле, и снова чуть не заплакала. Стремясь чем-то утешиться, Фиона начала искать причину, из-за которой она потеряла своих родных, Джо и все, что у нее было. Она делала это сто раз на дню, но всегда безуспешно. Девушка ушла с кладбища и побрела к квартире Родди. Ее грустное лицо казалось особенно бледным на фоне темного зимнего неба.
В первые месяцы 1889 года Сими Финнеган рос как на дрожжах. Его ноги стали худыми и длинными, а детский жирок исчез. В декабре ему исполнилось пять, и период младенчества кончился. Мальчик обладал поразительной стойкостью очень юного существа; близость любящей Фионы позволила ему смириться с потерей матери, обожаемого брата и маленькой сестренки. Он был умным и спокойным ребенком, почти всегда жизнерадостным, преданным сестре и тонко чувствовавшим ее настроение. Когда Сими ощущал, что Фиона ускользает от него в темную пустоту, скрывавшуюся в глубине ее души, то смешил сестру, пока она не начинала улыбаться. А если Фиона не улыбалась, он забирался к ней на колени и позволял обнимать себя, пока сестре не становилось легче.
Фиона была предана ему не меньше. У нее больше никого не осталось, и она яростно опекала Сими, не спускала с брата глаз и доверяла его только заботам Родди и невесты Родди Грейс Эмметт. Веснушчатое лицо и нежный детский голос мальчика были ее единственным утешением.
Сейчас Фиона заваривала чай и смотрела на Сими, сидевшего с вилкой в кулаке. Она поставила на стол тарелку, и брат жадно накинулся на еду. Хлеб, вареная картошка и маленькая копченая селедка. «Быстро растущему ребенку этого мало, — подумала она. — Ему нужны молоко, мясо и свежие овощи». Но большего Родди дать не мог.
Бедняга содержал их двоих, а жалованье у него было небольшое. На днях он и так потратился: купил Сими теплый свитер, который должен был уберечь мальчика от мартовских холодов, а неделю назад, когда Фионе исполнилось восемнадцать, подарил ей новую шаль.
Фиона была несказанно благодарна ему и испытывала чувство вины. Она видела, как смотрели друг на друга Родди и Грейс. Если бы не Фиона с Сими, они давно поженились бы. Сестра и брат жили у Родди с ноября. В последнее время Фиона слегка набрала вес и перестала пугать людей мрачным выражением лица. Теперь она могла ходить на рынок, стирать и убирать квартиру. Пора было возвращаться на работу и искать комнату. Родди не мог заботиться о них вечно.
Но мысль о поисках собственного жилья угнетала Фиону. Денег у нее не было. Остатки двадцати фунтов, присланных Джо, ушли на оплату гробов и рытье могил. Домовладелец продал их имущество — мебель, посуду, одежду матери и даже синие перчатки, подаренные ей Чарли, — и удержал эти деньги в счет долга за квартиру. Родди сумел спасти от распродажи только одну вещь — коробку из-под сигар, в которой лежали обручальные кольца родителей Фионы, фотографии и документы. Работы у Фионы не было тоже. Она встретила на улице подругу, с которой вместе работала на «Чае Бертона», и та сказала, что ее место заняли. Ральф Джексон тоже нашел кого-то другого. Нужно было начинать поиски, но на это ушло бы несколько недель. А сумма, нужная для найма комнаты, у нее появилась бы еще через месяц.
Она надеялась на помощь дяди Майкла. После похорон отца мать написала в Нью-Йорк, но ответа не получила. Может быть, письмо не дошло. Если терялись даже письма, отправленные в другую часть Лондона, то что говорить об Америке? Нужно было написать еще раз.
Крик, донесшийся снизу, заставил ее отвлечься. Фиона вышла на лестничную площадку. Домохозяйка миссис Норман стояла на нижней ступеньке и держала письмо.
— Это тебе, милая. Забирай, — сказала она, нетерпеливо помахивая конвертом.
Фиона спустилась, взяла письмо, поблагодарила хозяйку и разочаровала ее, вернувшись в квартиру Родди, чтобы прочитать письмо вдали от посторонних глаз. Письмо от «Чая Бертона» было предназначено для ее матери. Судя по перечеркнутым адресам, его сначала отправили на Монтегью-стрит, потом в Адамс-Корт, а затем сюда. Девушка вскрыла конверт. Компания «Чай Бертона» с глубоким прискорбием извещала миссис Патрик Финнеган, что ее просьба о компенсации отвергнута. Поскольку смерть ее мужа была вызвана халатностью рабочего Дэвида О’Нила, фирма не может нести за это ответственность. За дополнительной информацией ей советовали обращаться к старшему клерку мистеру Дж. Доусону.
Фиона сложила письмо и сунула его в конверт. Она совсем забыла, что мать ходила в «Чай Бертона». Сколько она просила? Десять фунтов? Двадцать? Для такой компании, как «Чай Бертона», это пустяк. То, что Уильям Бертон отказался заплатить несколько фунтов семье человека, погибшего на его предприятии, казалось чудовищно несправедливым. На какое-то время внутри вспыхнула обида, но быстро погасла. «Плетью обуха не перешибешь», — подумала Фиона, покорно вздохнула, положила письмо в коробку из-под сигар и села пить чай.
Брат вымазывал тарелку корочкой, подбирая остатки рыбы. «Если бы не Уильям Бертон и его чертова пристань, со мной и Сими такого не случилось бы, — подумала она. — Па бы не умер, и мы по-прежнему жили бы на Монтегью-стрит. Интересно, что бы он ел сегодня? Ростбиф или отбивную? Бьюсь об заклад, это была бы не грошовая копченая селедка».
Искра негодования, тлевшая внутри, разгорелась, и в душе Фионы вспыхнуло пламя. Покорность судьбе незаметно превратилась в гнев. Эти деньги могли бы помочь им, когда семья переехала в Адамс-Корт и не имела возможности потратить лишний пенни на еду и теплую одежду. Когда ей было не на что купить бумагу, чтобы написать Джо. Сейчас эти деньги могли бы помочь ей и Сими снять жилье и уехать от Родди. Начать жизнь сначала. «Ублюдок!» — злобно подумала Фиона. Она давно не испытывала гнева и теперь почувствовала облегчение. Гнев был лучше скорби. Он добавил ей сил и позволил вернуть былую решимость.
— Допивай чай, Сими, — внезапно сказала она и поднялась из-за стола.
Брат посмотрел на нее с изумлением.
— Заканчивай поскорее. Я отведу тебя к тете Грейс. Немного побудь с ней, ладно?
Сими послушался и сунул в рот остатки хлеба. Фиона накинула жакет, одела брата и отвела его к Грейс. У нее есть срочное дело, она должна отлучиться на пару часов. Не сможет ли Грейс присмотреть за Сими? Грейс, удивленная внезапной сменой настроения Фионы, ответила, что, конечно, сможет. После этого девушка отправилась на запад, в сторону Сити. Она толком не знала, где находится Минсинг-лейн, но ничего, как-нибудь найдет. На часах было половина шестого. Наверное, Бертон уже ушел. А может быть, и нет.
«Это
Через сорок минут Фиона, несколько раз свернувшая не туда, нашла на Минсинг-лейн дом 20, в котором находилась контора «Чая Бертона». Это было величественное белокаменное здание, окруженное чугунной решеткой. Внутри стояла маленькая стеклянная будка, в которой сидел привратник, пил чай и ел пирог со свининой.
— Все закрыто, мисс, — сказал он. — Видите расписание? Прием посетителей с девяти до шести.
— Сэр, мне нужно видеть мистера Бертона, — вздернув подбородок, ответила Фиона. — По срочному делу.
— Вам назначено?
— Нет, но…
— Как вас зовут?
— Фиона Финнеган.
— По какому вопросу?
— В связи с обращением моей матери, — ответила она, вынимая конверт из кармана юбки. — Я получила письмо… письмо с отказом. Вот… видите? Сэр, так нечестно. Мой отец погиб на пристани мистера Бертона. Должно быть, это ошибка.
Привратник вздохнул с таким видом, словно давно привык к подобным вещам.
— Вам нужно встретиться с мистером Доусоном. Приходите завтра, и его секретарь запишет вас на прием.
— Сэр, но это ничего мне не даст. Если бы я могла увидеть мистера Бертона…
— Послушай, милая, с боссом не могла бы встретиться даже его родная мать. Он очень занятой человек. Будь умницей и сделай то, что я сказал. Приходи завтра. — Он снова взялся за пирог.
Фиона хотела возразить, но передумала. Спорить с этим человеком означало даром тратить время. Он не собирался ее впускать. Она спустилась по ступенькам, обернулась, чтобы бросить на привратника уничтожающий взгляд, и вдруг заметила, что он встал со стула, вышел из будки и зашагал по коридору.
«Пошел в туалет», — подумала девушка и закусила губу. Фиона не хотела встречаться с клерком. Ей был нужен сам Бертон. Она отчаянно нуждалась в этих деньгах. Поддавшись порыву, девушка поднялась по ступенькам, прошла мимо будки, устремилась к лестнице и взбежала на второй этаж. В холле было темно. Она толкнула стеклянную дверь и очутилась в еще более темном коридоре. Ее шаги по паркету эхом отдавались от стен. По обе стороны коридора тянулись узорчатые стеклянные двери. Все они выглядели одинаково. Фиона подергала ручку одной из них. Заперто. «Бертон не может здесь работать, — подумала она. — Это для него слишком скромно».
Она поднялась на третий этаж. Тут было куда шикарнее. С левой стороны коридора находились четыре солидные двери с медными табличками, все запертые, с правой — массивная двойная дверь, открытая настежь. Фиона подошла к ней на цыпочках и заглянула внутрь. Она увидела просторную комнату, в центре которой стоял огромный письменный стол. За столом тянулись от пола до потолка ряды деревянных комодов. У трех комодов вместо выдвижных ящиков были дверцы на петлях. За одной из фальшивых дверей скрывался сейф. На письменном столе стояла медная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Свет был скудный, но достаточный для того, чтобы разглядеть запечатанные пачки, лежавшие на столе. У Фионы захватило дух: она никогда не видела столько денег. Конечно, Бертон не откажет ей в десяти фунтах.
Справа от стола находилась еще одна дверь, наполовину открытая. Там кто-то был; в комнате горел свет. Фиона нерешительно шагнула вперед. Что делать? Она вторглась в чужие владения. Если сейчас Бертон выйдет и увидит ее, то решит, что она хотела украсть его деньги, и вызовет полицию. Девушка снова посмотрела на пачки и повернула обратно.
Проходя мимо стола, она услышала голоса, доносившиеся из кабинета. Бертон был не один. Может быть, постучать? Она услышала мужской смех, обрывок беседы и знакомое имя «Дэви О’Нил». Заинтригованная, Фиона подошла поближе.
— О’Нил? Он ведет себя правильно. Называет имена. В точности так, как вы ему говорили.
— Хорошо, Котелок. Рад слышать. Этому малому цены нет. Вот для него еще пять фунтов. Что он сказал тебе о Тиллете?
Котелок. Котелок Шихан. У Фионы застыла кровь в жилах. Она сразу забыла не только про Дэви О’Нила, но и про свое желание получить десять фунтов. Нужно было убираться отсюда. Немедленно. Шихан был плохим человеком. Очень плохим. Ясно, что он пришел сюда не за данью. Девушка сделала большую ошибку, пробравшись в кабинет Бертона. Если ее здесь застанут, она за это заплатит. Дорого. Фиона сделала шаг назад, потом еще один. «Тише, еще тише. Тише и медленнее. Не торопись», — твердила она себе, не сводя глаз с двери кабинета. Беседа продолжалась.
— Тиллет снова пытается собрать их, но уговорить сумел немногих. Это всего лишь кучка оборванцев.
— Да, но я его знаю. Он не успокоится, пока не создаст сильную организацию. Если бы мы могли расправиться с ним так же, как расправились с этим ублюдком Финнеганом…
Фиона окаменела.
— Ага, дельце было славное, правда? — хихикнул Шихан. — Без сучка и задоринки! Я сам пробрался туда и пролил смазку. Потом отпер дверь люка, несколько раз стукнул ею, спрятался за ящиком с чаем и увидел, как мистер Профсоюзный Организатор поскользнулся и пролетел пять этажей. А обвинили во всем О’Нила! — Он громко захохотал.
Фиона закусила губу, чтобы не вскрикнуть. В ее мозгу замелькали смутные образы и воспоминания. Похороны отца. Мистер Фаррелл и мистер Долан удивляются падению Падди, всегда такого осторожного. Несчастный случай, происшедший вскоре после того, как ее па возглавил местную ячейку тред-юниона. Дэви О’Нил, идущий за ней по Барроу-стрит…
У Фионы перехватило дыхание. Она не верила своим ушам. Ее отца убили. Потому что Бертон не хотел, чтобы его рабочие вступали в тред-юнион. Убил Котелок Шихан, сидевший в нескольких ярдах от нее и довольно смеявшийся!.. Потеряв направление и забыв, где она находится, Фиона неловко попятилась и задела каблуком ножку письменного стола.
Раздался громкий стук. Девушка зашаталась и схватилась за стол, чтобы не упасть. При этом ее рука легла на пачку банкнот.
Беседа в кабинете тут же прекратилась.
— Фред! Это ты? — Дверь распахнулась, и в комнату вышел Уильям Бертон. При виде Фионы у него глаза полезли на лоб. Он посмотрел на крышку письменного стола и увидел руку, лежавшую на его деньгах. — Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?
Фиона не ответила; ее пальцы инстинктивно стиснули пачку. В ту же секунду ее страх исчез, сменившись бешеным гневом. Она бросила пачку в Бертона; та перелетела через его плечо. Когда Бертон сделал шаг вперед, она бросила в него лампу. Лампа упала на пол перед ним и разлетелась вдребезги.
— Ублюдок! Убийца! — крикнула Фиона. — Ты убил его! Убил моего отца! — Поднос для писем угодил Бертону в грудь. За подносом последовали чернильный прибор и еще одна пачка денег.
— Шихан! — гаркнул Бертон. — Скорее сюда!
Это имя заставило Фиону опомниться. Ее снова охватил страх. Она выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь. Двойные двери, коридор, лестница… Она бежала по ступенькам, сжимая в одной руке пачку, которую не успела бросить в Бертона, а другой придерживая юбки. Добравшись до второго этажа, она услышала позади шаги.
— Держи ее, Фред! — крикнул Бертон с площадки. — Держи девчонку!
Шаги приближались. Фиона не оглядывалась; она и так знала, что это Шихан. Девушка неслась во всю прыть, понимая, что ей угрожает смертельная опасность. Показалась будка привратника. Если Фред слышал босса, то выйдет наружу и преградит ей путь. Тогда все будет кончено. Фиона замедлила шаг, собралась с силами и приготовилась к последней схватке. Но привратника на месте не оказалось. Она проскочила в парадное, спустилась с крыльца и побежала к воротам. Шихан отставал от нее всего на несколько ярдов. И тут она увидела привратника. Он стоял у ворот и возился с замком. Стоял спиной к ней.
— Фред! — завопил Шихан. Привратник обернулся; в руках у него была масленка.
— Какого черта… — начал он. Не успел Фред опомниться, как Фиона сделала отчаянный рывок, пролетела мимо него, выскочила на улицу, схватилась за перекладину и захлопнула за собой ворота. Замок щелкнул, и это спасло ей жизнь.
Фиона во всю прыть бежала по Минсинг-лейн. Позади слышался крик: Шихан требовал, чтобы Фред открыл эти чертовы ворота. Она рискнула оглянуться. Привратник нашарил ключ и уронил его. Пришедший в бешенство Шихан пнул ногой сначала Фреда, а потом ворота. Рядом с ними стоял Уильям Бертон и смотрел ей вслед. На мгновение их взгляды встретились, и Фиона поняла, что если сейчас она попадется, то убьет ее вовсе не Шихан.
Добежав до Тауэр-стрит, она увидела омнибус на восток, только что отошедший от остановки, догнала его и вскочила на ступеньку. Тяжело отдуваясь, Фиона села на место и выглянула в окно. Девушка не сомневалась, что преследователи находятся совсем рядом; они наверняка видели, как она свернула с Минсинг-лейн. И могли видеть, как она села в омнибус. А вдруг они наймут кеб и погонятся за ней? Фиону затрясло от страха; она почувствовала себя беззащитной. Омнибус спускался с Тауэрского холма. Когда он остановился, чтобы забрать пассажиров, девушка выпрыгнула наружу.
Она перешла на другую сторону улицы и нырнула в пивную. Отсюда хорошо видна улица. Было около семи, час пик уже прошел, и она замечала каждый экипаж. Мимо проехали омнибус на запад, лошадь с телегой, два старомодных четырехколесных фаэтона и трое двухколесных дрожек. Не прошло и трех минут, как мимо пивной промчалась блестящая черная карета, следовавшая на восток. Фиона спряталась в тень, но успела заметить человека, который кричал на кучера. Это был Шихан. Карета набрала скорость и свернула на Ист-Смитфилд-стрит, преследуя омнибус, на котором уехала Фиона. Девушка закрыла глаза, прижалась к стене и задрожала.
— Мисс, что с вами?
Она подняла голову и увидела водянистые глаза старика, выходившего из пивной.
— Если хотите выпить — а, судя по выражению лица, вам это не помешает, — то женская комната находится сразу за баром. Сами увидите.
Выпить? Что ж, неплохая мысль. До сих пор заказывать что-то в пивной ей не приходилось, но пора когда-то начать. Можно будет несколько минут посидеть, прийти в себя и придумать, что делать дальше.
Она вошла в пивную, миновала переполненный дымный бар, толкнула дверь с надписью «ДЛЯ ДАМ» и оказалась одна в тускло освещенной комнате с несколькими деревянными столами, бархатными табуретками, зеркалами и ворсистыми обоями. Подошел хозяин, принял у нее заказ и исчез. Когда Фиона села и пригладила волосы, он вернулся со стаканом пива. Она полезла в карман за мелочью, но нащупала что-то бумажное. «Что это?» — подумала девушка и заглянула в карман. При виде банкнот у нее сжалось сердце. Она быстро достала полшиллинга и протянула монету трактирщику. Тот отсчитал ей сдачу и ушел.
Она снова заглянула в карман. Черт побери, как они туда попали? Фиона вспомнила сцену, разыгравшуюся в кабинете Бертона. Она швыряла в него все, что попадалось под руку. Должно быть, в тот момент, когда Бертон позвал Шихана, она держала пачку в руке и машинально сунула ее в карман, когда бросилась бежать. Девушка достала деньги и пересчитала их. Двадцать пять купюр по двадцать фунтов. Получалось, что она облегчила Бертона на пятьсот фунтов.
Фиона аккуратно сложила банкноты, снова сунула их в карман, поднесла ко рту стакан, залпом выпила его содержимое и облизала губы. Потом посмотрела на свое отражение в зеркало, подмигнула ему и произнесла:
— Ты мертва.
— О господи, детка, куда ты пропала? Я чуть не заболела от беспокойства, — сказала Грейс.
Фиона пришла к ней уже после восьми, разгоряченная и запыхавшаяся.
— Извини, Грейс. Я была в «Чае Бертона». Ходила получать компенсацию за смерть отца. Они заставили меня ждать целую вечность! Я пробежала всю обратную дорогу; не хотела тебя задерживать, — сказала она, заставив себя улыбнуться.
— Неужели они сидят там допоздна? Наверное, трудятся на Бертона не покладая рук.
— Да уж. Из него получился бы хороший надсмотрщик за рабами. — Брат сидел за столом и рассматривал книжку с картинками. — Пойдем, милый, — сказала она. — Нам пора. — Фиона застегнула жакет и поблагодарила Грейс, зная, что, скорее всего, больше никогда ее не увидит. У нее возник комок в горле. Грейс и Родди были единственными, кто у нее остался, а после сегодняшнего вечера исчезнут и они. — Спасибо, Грейс, — повторила она.
Та засмеялась:
— Не за что. Твой брат — просто ангел.
— Я имею в виду не сегодняшний день, а все, что ты для нас сделала.
— Ох, перестань, — смутилась женщина. — Ничего такого я не сделала.
— Сделала, и я никогда этого не забуду. — Фиона крепко обняла ее на прощание.
Вернувшись на Уайт-Лайон-стрит, где жил Родди, Фиона внимательно осмотрела улицу, убедилась, что у дома никто не прячется, быстро взбежала по лестнице, втолкнула в квартиру Сими, закрыла дверь на замок и подперла ручку стулом. Потом она начала собирать вещи. Времени было в обрез. Шихан искал ее изо всех сил. С помощью привратника они с Бертоном поняли, что к чему, она ведь назвала Фреду свое имя. Эти люди знали, кто такая Фиона, зачем она пришла и что подслушала. На поиски уйдет день-другой, но она не даст им этого шанса. Нужно бежать из Уайтчепла. Немедленно.
Фиона понятия не имела, куда отправиться, но решила ехать на поезде. Любом поезде, лишь бы он шел как можно дальше от Лондона. Девушка надеялась, что через несколько недель Бертон решит, что она провалилась сквозь землю, и забудет о ее существовании.
Дорожной сумки у них не было, поэтому она положила их с братом одежду в мешок из-под муки, лежавший под раковиной. Что еще? Девушка сняла с каминной полки отцовскую коробку из-под сигар и высыпала ее содержимое на стол. Свидетельства о рождении… Надо взять. Рыжий локон, в детстве срезанный с головы Чарли. Тоже. Свадебная фотография родителей… Она посмотрела на хорошенькую молодую женщину, полную жизни и надежды. Слава богу, мать никогда не узнает, что стоящего с ней рядом красивого мужчину убили. По крайней мере, от этого горя она избавлена.
Ощутив приступ дрожи, Фиона закрыла глаза и оперлась о стол. Она могла думать и совершать поступки, но шок еще не прошел. В ушах звучали слова, смысла которых она пока не осознала. Ее отца убили… Потому что Уильям Бертон не хотел платить своим докерам шесть пенсов в час вместо пяти. Внутри снова вскипела ненависть. «Я не убегу! — гневно подумала она. — Останусь здесь и пойду в полицию. Там мне помогут. Непременно помогут. Выслушают меня. Я расскажу им, что сделал Бертон, и они… рассмеются мне в лицо». Если она обвинит Бертона в убийстве ее отца, этому никто не поверит. Полиция не станет заниматься такими людьми только на основании ее слов. А если и станет, Бертон ни за что не сознается. Скажет им, что она забралась в его контору, нанесла ущерб его имуществу и украла деньги. Скажет, что застал ее на месте преступления, и предъявит свидетелей. А потом ее отправят в тюрьму. Сими останется один; воспитывать его придется Родди и Грейс. Все безнадежно! Бертон убил ее па, а она ничего не сможет с этим сделать. Ей не только не удастся отомстить за смерть отца; если Фиона останется в Лондоне, с ней самой произойдет несчастный случай. Бессильные слезы катились по ее лицу и падали на фотографию родителей.
— Фиона, ты что? — спросил Сими.
Девушка не осознавала, что брат наблюдает за ней.
— Все в порядке, милый, — вытирая слезы, ответила она.
— Мы куда-то едем? — спросил он, глядя на мешок.
— Ага. Мы с тобой отправляемся в путешествие.
У мальчика загорелись глаза.
— В путешествие? Куда?
Она не знала, что ответить.
— Куда? Ну… э-э… это сюрприз. Мы сядем на поезд и поедем туда, где будет очень весело.
Пока Сими развлекал себя, подражая звукам поезда, Фиона продолжала разбирать содержимое коробки из-под сигар. Обручальные кольца родителей… Берем. Отцовский складной нож… тоже. Расписки об уплате за квартиру. Это в камин. На самом дне лежала пачка писем от ее дяди Майкла.
Она взяла верхнее. Обратный адрес гласил: «М. Финнеган, 164, Восьмая авеню, город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, США». Она ошиблась. Смертельно ошиблась. Родди и Грейс — не единственные, кто у нее есть. У нее есть дядя в Нью-Йорке. Майкл Финнеган примет их. Позаботится о ней с братом, пока они не встанут на ноги. А потом она сможет отплатить ему за помощь работой в его магазине.
— Нью-Йорк, — прошептала Фиона так, словно одно название этого места могло совершить чудо. Нью-Йорк очень далеко. На другом берегу Атлантического океана.
Там они будут в безопасности.
Решение созрело мгновенно. Они сядут на поезд до Саутгемптона, а потом на пароход до Америки. Денег Бертона на билеты хватит. Фиона схватила еще один мучной мешок и вырезала из него квадрат. Потом расстегнула блузку, сняла лифчик и с трех сторон пришила квадрат к ткани, достала из юбки деньги, отложила одну бумажку, а остальные сунула в самодельный внутренний карман. Фиона собиралась пойти на Коммершл-роуд, нанять там кеб и доехать до вокзала, но перед этим нужно было посетить ломбард и посмотреть, нет ли там дорожных сумок. Она не могла ехать в Нью-Йорк с мучным мешком.
— Фи, так мы едем или нет? — Сими уже сгорал от нетерпения.
— Еще одну минутку. Я должна написать записку дяде Родди.
— Зачем?
— Чтобы сообщить ему о нашем путешествии. — «Точнее, чтобы попрощаться. Возможно, навсегда», — подумала она. — А ты пока надевай куртку.
Фиона заметалась в поисках листка бумаги, одновременно лихорадочно обдумывая, что написать. Хотелось рассказать Родди правду, но зачем волновать человека и подвергать его опасности? Когда Шихан узнает, что она жила здесь, то наверняка придет в эту квартиру. Этот человек не так глуп, чтобы затевать ссору с полицейским, но он может залезть сюда тайком в надежде найти то, что укажет на ее след. Фиона взяла карандаш и начала писать.
«Дорогой дядя Родди!
Я получила деньги в „Чае Бертона“. Их оказалось больше, чем можно было рассчитывать. Я хочу воспользоваться ими, чтобы мы с Сими могли начать новую жизнь. Пожалуйста, не беспокойся о нас, мы не пропадем. Извини, что уезжаю внезапно, но так мне легче. Долгие проводы — лишние слезы. Я хочу уехать сегодня, пока у меня хватает духу. Спасибо за заботу о нас. Ты был нам вместо отца, и мы будем очень скучать по тебе. Напишу при первой возможности.
С любовью, Фиона и Сими».
Вот и все… ни имен, ни адресов. Фиона положила записку на стол. На душе было ужасно тяжело, но поступить по-другому она не могла. Если Шихан нападет на след, Родди не сможет ее защитить. Она в последний раз оглядела квартиру, взяла брата и мешок, открыла дверь, заперла ее за собой и сунула ключ в щель между дверью и полом.
Они уже начали спускаться по лестнице, когда внизу открылось парадное и послышались тяжелые шаги и мужские голоса. Их было трое. Сими потянул Фиону за юбку.
— Фи… — начал он. Фиона зажала мальчику рот и велела молчать. Голоса были негромкими, слова неразборчивыми, но когда один из мужчин подошел ближе к лестнице, она услышала:
— Коппер живет здесь. Стало быть, и она тоже.
Это был Шихан.
Фиона стала лихорадочно искать в кармане ключ от квартиры Родди. Нужно было вернуться туда и спрятать Сими. Где этот чертов ключ? Она вывернула карман и только тут вспомнила, что сунула ключ под дверь, чтобы никто не мог его взять. Охваченная паникой, девушка негромко постучала к соседям.
— Миссис Феррис, — прошептала она. — Миссис Феррис, вы здесь? Пожалуйста, миссис Феррис… — Ответа не последовало. Она пошла к другой двери. — Миссис Дин… Дэнни… Вы здесь? — Результат оказался прежним. Либо соседей не было дома, либо они ее не слышали.
Фиона подошла к перилам и прислушалась. До нее донеслись обрывки беседы:
— …на третьем этаже… только осторожно… не здесь… слишком много шума… — Вдруг кто-то побежал по ступенькам. Через секунду они оказались на площадке второго этажа; теперь от Фионы и Сими их отделял всего один короткий лестничный марш. Ее страх сменился ужасом. Девушка подхватила Сими, мешок и побежала на четвертый этаж, надеясь, что шум тяжелых мужских шагов заглушит звук ее собственных. Мужчины остановились у двери Родди, а потом послышался скрежет.
— Давай, поторапливайся, — сказал Шихан. — Даже моя бабушка открыла бы замок быстрее.
Когда раздался скрип двери и мужчины вошли в квартиру, Фиона бросилась к последнему пролету. Если удастся выйти на крышу, они смогут подойти к соседнему дому, спрятаться за каминными трубами и дождаться ухода Шихана. Она добралась до последней лестничной площадки, заваленной всякой рухлядью — ящиками, ведрами и рогожными мешками. К стене был приставлен старый дырявый матрас. Фиона толкнула дверь; та была заперта.
— Ну же, давай… — умоляла она, поворачивая и дергая ручку, но дверь не поддавалась. Они оказались в ловушке. Если Шихан догадается подняться сюда, они пропали.
Фиона порылась в мешке, достала отцовский нож и дрожащими руками раскрыла его. Посмотрев на испуганного брата, стоявшего рядом с матрасом, она приложила палец к губам, и Сими повторил ее жест. Потом девушка перегнулась через перила, прислушалась, но ничего не услышала; наверное, мужчины еще не вышли из квартиры. Она наклонилась еще дальше, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук, говорящий о намерениях взломщиков. И тут Сими внезапно вскрикнул.
Из дыры в матрасе вылезла огромная бурая крыса, остановилась в нескольких дюймах от его ноги, принюхалась и оскалила зубы. Фиона бросилась вперед и ударила крысу ножом. Та попыталась ее укусить. Фиона пнула матрас, и тот опрокинулся. Девушка схватила тряпку, заткнула самую большую дыру и снова вернулась к перилам. В этот момент мужчины вышли из квартиры.
— Котелок, может быть, О’Меара знает больше того, что написано в записке, но если ты захочешь это выяснить, его придется как следует прижать, — сказал один из бандитов. — Вряд ли он сообщит эти сведения по доброй воле, верно?
— Копперов я не трогаю, — ответил Шихан. — Дьявольщина, они как пчелы. Если прихлопнешь одну, на тебя набросится весь рой.
В ответ прозвучало что-то неразборчивое, а потом Шихан велел своему подручному осмотреть крышу.
— О боже, только не это! — ахнула Фиона. Он увидит их. Нужно спрятаться. Быстрее! Но где? Оставался только матрас. Девушка кинулась к нему, бросила мешок на пол и протянула руку к брату.
— Сюда, Сими, — прошептала она. Но мальчик шарахнулся в сторону и замотал головой. Кто-то поднимался по лестнице. — Все в порядке, милый, все в порядке… крыса ушла.
— Ты кого-нибудь видишь? — послышался голос Шихана.
— Нет! — Человек уже поднялся на площадку. Фиона слышала, как он дергал ручку. — Дверь заперта! — крикнул он в ответ. — Здесь нет ничего, кроме кучи мусора!
— Посмотри как следует, Рег. Убедись, что ее там нет.
Рег пинал вещи и ругался. Он подходил все ближе и ближе. Грудь Фионы сдавило от ужаса; она дышала с трудом. По лицу девушки катился холодный пот. Она сжала рукоятку ножа, решив защищать Сими до последнего. «Пожалуйста, пожалуйста, не приближайся, — молча умоляла она. — Уходи, уходи скорее…»
Что-то коснулось ее ноги. Фиона вонзила ногти в ладони, но при виде огромной жирной крысы не выдержала и ткнула ее ножом. Раздался ужасный визг. Девушка колола крысу снова и снова. Визг животного заставил встревожиться остальных. Из матраса полезли теплые извивающиеся тела.
Потом раздался крик и топот.
— Черт! Пошла вон! Проклятые ублюдки… О господи!
— Рег! В чем дело? — Кто-то стал подниматься по лестнице.
— Чертовы крысы! Тут их целое гнездо!
Раздался смех, и Фиона услышала, что Рег побежал вниз. Потом до нее донеслось шарканье и глухой стук, словно что-то шмякнулось о стену.
— Кончай смеяться, Стэн! Она ползла по моим брюкам. Здоровенная, как кошка!
— Замолчите. Оба. Вы видели следы ее пребывания?
— Никого там нет. Если не веришь, посмотри сам.
Котелок разразился ругательствами.
— Девчонка не могла далеко уйти, — сказал он. — Рег, проверишь Уайтчепл-роуд. Стэн, за тобой Коммершл-стрит. А я займусь Степни. Встретимся у Слепого Нищего. Чертова воровка! Когда я найду эту тварь, то сам проломлю ей череп!
Фиона слышала, как они уходили. Дождавшись хлопка входной двери, она вылезла из-за матраса и затопала ногами. Сими дрожал всем телом. Фиона привлекла брата к себе и сказала, что он настоящий храбрец.
— Кто это был, Фи? — спросил он.
— Очень плохие люди.
— Почему они пришли за нами?
Фиона не могла сказать ему правду.
— Они хотели украсть наши деньги.
— А мы еще можем поехать на поезде?
— Конечно можем. Прямо сейчас и поедем.
— А они не погонятся за нами?
— Нет. Больше не погонятся. Я им не позволю. — Она схватила мешок из-под муки, взяла брата за руку и начала спускаться по лестнице.
Котелок Шихан давно подозревал, что Уильям Бертон — законченный псих. Теперь, когда хозяин, бледный от ярости, расхаживал взад и вперед по своему кабинету, Шихан убедился в этом окончательно. Котелок приехал в дом Бертона полчаса назад и сообщил, что Фиона Финнеган сбежала из Уайтчепла. Он думал, что Бертон испытает облегчение, но все вышло наоборот. Эта весть только подлила масла в огонь. Бертон кричал на Шихана, упустившего девчонку, пока на его шее не набухли вены. Потом на губах босса проступила пена, а ледяные черные глаза заполыхали.
Сейчас Бертон не кричал. Только расхаживал.
— Девчонка опасна, — говорил он. — Я не могу этого допустить. Мои переговоры с «Альбион-банком» только начались. Они с подозрением относятся к слухам о том, что на пристанях может начаться стачка. А если меня обвинят в убийстве, банк вообще поставит на мне крест. Котелок, эта сучка может причинить мне вред. Она знает, что я сделал с ее отцом.
— Ну и пусть знает, — ответил Котелок, чистя ногти кончиком ножа. — Ей до вас не добраться. Даже если девчонка пойдет в полицию, ей там не поверят. У нее нет доказательств. Да и не пойдет она к копперам. Бояться следует ей, а не вам. Она украла большую сумму, причем сделала это при свидетелях.
Но доводы разума на Бертона не действовали. Он продолжал твердить, что эта подлая пронырливая сука хочет уничтожить его бизнес и что без повышения курса акций ему не удастся расширить дело.
Шихан сложил нож и подумал, что болваны вроде Бертона, придумавшие все эти акции и облигации, сильно осложнили процесс добывания денег. Грабить гораздо проще. Он по горло сыт этой ночью. Уже поздно. Сейчас бы поесть и выпить стаканчик виски. Надоело сидеть здесь и слушать всякий бред.
— Чего вы от меня хотите, черт побери? Чтобы я вышиб все двери в Лондоне?
Бертон перестал расхаживать и обратил на него взгляд бездонных черных глаз. И безжалостный Котелок, который мог убить человека голыми руками, с удивлением почувствовал, что по его спине побежали мурашки.
— Я уже говорил, чего хочу, — сказал Бертон. — Чтобы ты нашел девку как можно скорее и притащил ее сюда.
— А я уже говорил, что пытался…
Бертон с силой ударил кулаком по столу.
— Плохо пытался!
Шихан встал и ушел. Выйдя на улицу, он с отвращением плюнул и сообщил Регу и Стэну, что поедет к Куинну один, а они проведут ночь на Уайт-Лайон-стрит, сторожа квартиру Родди О’Меары. Парни тут же начали ныть. Они хотят пива… они проголодались… их ждут девушки… Котелок велел им заткнуться. Сначала ему пришлось слушать Бертона, а теперь этих двух недоумков. Если бы Бертон не платил так щедро, он давно бы порвал с ним. Этот чертов псих причинял слишком много хлопот.
Кошмар всегда был одним и тем же. Ее преследует темный человек. Бежит за ней по переулку, заканчивающемуся кирпичной стеной. Выхода нет. Она бросается к стене и пытается забраться наверх. Шаги становятся громче, на ее плечо опускается рука и…
— Мисс, через полчаса Саутгемптон.
Фиона резко открыла глаза. Ее будил проводник.
— Извините, что напугал, но мы скоро будем на месте назначения.
— С-спасибо, — заикаясь, пробормотала она и сделала глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Этот страшный сон всегда был реальным. Слишком реальным… Она посмотрела на Сими. Тот спал. Рухнул, едва в семь утра они сели в поезд. Сама Фиона, измученная свалившимся на нее испытанием, уснула мертвецким сном только после того, как проводник проверил их билеты. После ухода от Родди они переезжали с места на место почти десять часов. Первой остановкой стал ломбард, где она купила саквояж. Когда Фиона достала из кармана двадцатифунтовую бумажку, чтобы расплатиться, на прилавок упал синий камень, который ей подарил Джо. Владелец ломбарда осмотрел камень и спросил, не хочет ли она его продать.
«Зачем он мне? — подумала Фиона. — Джо больше нет; к чему хранить то, что вызывает болезненные воспоминания?»
— Сколько дадите? — спросила она.
— Фунт и шесть шиллингов.
Сумма ее удивила. Фиона не отвечала, пытаясь решить, стоит ли ей расставаться с этой вещью. Владелец ломбарда решил, что она недовольна ценой.
— Ладно, два фунта плюс саквояж. Это мое последнее слово.
Она захлопала глазами. Целых два фунта и сумка в придачу? Этот человек просто чокнутый! Нужно соглашаться, пока он не передумал.
— А больше нет? — спросил он, положив камень в карман.
— Нет, но у меня есть вот что. — Фиона сняла с пальца кольцо, подаренное Джо, и протянула ему.
— Ну, много оно не стоит. Три шиллинга.
— Договорились, — сказала Фиона, довольная сделкой.
Потом девушка уложила вещи в саквояж и отправилась на Коммершл-роуд. Она очень нервничала. Казалось, вот-вот из-за угла выйдет Шихан и положит руку на ее плечо. Когда они с Сими сели в кеб, Фиона слегка успокоилась. Кучер доставил их на вокзал Ватерлоо, после чего сестра и брат пошли к кассе. К ее огорчению, выяснилось, что последний поезд ушел двадцать минут назад. Она приобрела два билета на утро, а потом купила себе и Сими чай и сандвичи с беконом. Ночь они провели в зале ожидания для дам. Подальше от окон. Просто на всякий случай.
Фиона откинулась на спинку сиденья и стала соображать, что делать дальше. Нужно как-то добраться от вокзала до пассажирского порта. Лучше всего сделать это на кебе. Конечно, дорого, но так они не заблудятся. Сими проснулся за несколько минут до прибытия в Саутгемптон, и Фионе хватило времени, чтобы надеть на него ботинки и куртку. Едва они вышли из вагона, как брату потребовалось в уборную.
— Потерпи, — сказала Фиона. — Я не знаю, где здесь туалет.
Пока они шли по перрону, Фиона заметила рекламный плакат «Чая Бертона» и вздрогнула. Она и не догадывалась, что у Бертона такие длинные руки. Чем скорее они с Сими очутятся на пароходе, тем лучше.
Наконец она нашла дамский туалет и отвела туда брата. Когда Сими закончил, она вымыла ему руки и лицо. Потом Фиона умылась сама, достала из лифчика еще одну двадцатифунтовую банкноту и положила ее в карман. Выйдя из туалета, они увидели стрелку, указывавшую на стоянку кебов. Фиона инстинктивно подняла взгляд.
А вдруг в дальнем конце перрона стоит Шихан и смотрит на них? Но рядом не было никого, кроме мужчины, доверху нагруженного багажом. Бедняга шатался под тяжестью чемоданов и не видел пачки газет, лежавшей прямо на его пути.
— Стойте! — крикнула ему Фиона.
Но было уже поздно. Мужчина споткнулся, с грохотом рухнул на перрон, и его чемоданы разлетелись в разные стороны. Она побежала к нему.
— О черт! — Девушка взяла его за руку и помогла подняться. — Вы целы? Сильно ушиблись?
— Кажется, не очень. — Мужчина встал и осмотрел себя. — Похоже, кости целы. Чертовы носильщики, их никогда нет поблизости… — Он улыбнулся Фионе, пригладил волосы и протянул ей руку. — Никлас Сомс. Весьма обязан.
Фиона хотела принять ее, но вдруг заметила кровь.
— Вы поранились! — воскликнула она.
— О боже… Не выношу вида крови. Особенно собственной. От этого… у меня кружится голова…
— Нет! Не надо! Если вы упадете в обморок, я не смогу вас поднять!
Она отвела Сомса к скамье. Он сел и опустил голову к коленям.
— Прошу прощения…
— Молчите. Посидите спокойно, пока вам не станет легче. Я пригляжу за вашими вещами.
— Очень мило с вашей стороны, — пробормотал он.
Фиона вернулась на перрон и попыталась оценить ущерб. Шляпная картонка откатилась в сторону. Пришлось послать за ней Сими. Один из упавших чемоданов не пострадал. Содержимое двух других вывалилось на землю. Большой этюдник открылся. В нем лежали две картины, яркие и странные, словно написанные ребенком. Работа предстояла нелегкая. Фиона нетерпеливо вздохнула. Собирать чужие вещи не хотелось; она торопилась на пароход. Но бросить человека на произвол судьбы было нельзя. Он нуждался в помощи. Девушка взялась за работу.
— Что с картинами? — подняв голову, спросил Сомс. — Они не пострадали?
— Нет, — ответила Фиона. — На мой взгляд, все цело.
— Большое спасибо. В них все мое богатство. Я собираюсь продавать их.
— Что? — с досадой спросила Фиона, пытаясь впихнуть барахло в чемодан.
— Я собираюсь продавать их в Нью-Йорке.
— Да ну? — Она закрыла чемодан. О чем говорит этот мистер Сомс? Бред какой-то. У него явно с головой не в порядке. Кто их купит? Даже Сими мог бы написать такие… Справившись с одним чемоданом, Фиона взялась за другой и стала аккуратно складывать в него одежду. Тут подошел Сими, тащивший за собой картонку для шляп.
— Спасибо, дружище. — Никлас отодвинулся и похлопал рукой по скамье.
Фиона принесла сначала один чемодан, потом другой.
— Ну что, полегчало? — с тревогой спросила она, мечтая поскорее уйти.
— Да, спасибо. Вы слишком добры. Не беспокойтесь обо мне, я справлюсь.
— Но как вы понесете все эти вещи? — поинтересовалась девушка.
— Надеюсь, с минуты на минуту придет носильщик. Наверное, они занимаются багажом людей, отплывающих в Нью-Йорк.
— Вы случайно не знаете, где стоит пароход?
— Точно не знаю, но я сам тороплюсь в порт. Причал линии «Белая звезда». И вы тоже? Может быть, наймем кеб?
— Да, — ответила Фиона, довольная тем, что ей не придется искать дорогу самой.
— Вот и отлично. Ну что, идем?
Фиона кивнула, и дальше они пошли вместе. На этот раз Никлас нес всего три чемодана, Фиона — саквояж и этюдник, а замыкал шествие Сими с картонкой для шляп.
В кебе у Никласа, Фионы и Сими появилась возможность лучше узнать друг друга. Девушка начала изучать своего странного нового знакомого.
Высокий и угловатый, Никлас Сомс казался совсем мальчишкой. Фиона догадывалась, что он не намного старше ее — лет двадцати с небольшим. У него были прямые светлые волосы, падавшие на глаза, и молодому человеку приходилось постоянно поправлять их. Точеные черты лица, идеально прямой нос… Обаятельная улыбка, но самое примечательное — это глаза бирюзового цвета, опушенные длинными темными ресницами, которым позавидовала бы любая женщина. Судя по речи, изящной одежде и кожаным чемоданам, он был джентльменом. Никлас сказал, что он плывет в Нью-Йорк. Фиона ответила, что они с Сими тоже.
— Конечно, первым классом? — спросил Сомс. Она покачала головой, решив, что Никлас чересчур учтив. Бедная одежда и потертый саквояж выдавали в них пассажиров третьего, если не четвертого класса.
— А я первым. Пришлось взять страшно дорогую каюту. Когда я заказывал билет, не осталось ни одного «сингла». Только «даблы».
Внезапно Фиона заволновалась. Что значит «заказывал»? Неужели билеты на пароход нужно покупать заранее? На это она не рассчитывала. Думала, что сесть на пароход так же просто, как на поезд. Покупаешь билет и входишь. А вдруг это не так?
— Значит, вам пришлось… заказывать билет заранее? — спросила она, со страхом ожидая ответа.
— Да, конечно. Это целое дело. В Америку стремится множество людей. Но вы наверняка это знаете. Иначе бы не торопились на сегодняшний пароход, верно? — Тревожное выражение лица подсказало Никласу, что Фиона этого не знала. — Гмм… Ладно. Может быть, еще не все места проданы. Кто его знает? Может быть, кто-нибудь сдал билеты. Как только мы приедем, идите в кассу и узнайте, осталось ли что-нибудь. А я тем временем присмотрю за мастером[18] Сими.
— Серьезно?
— Это самое меньшее, что я могу для вас сделать.
Поездка оказалась недолгой. Никлас, выяснивший цену заранее, расплатился с кучером, а Фиона отдала ему свою половину. Они вместе вошли на морской вокзал и направились к кассе. Там творился настоящий бедлам. Сотни людей тащили сумки, сундуки, коробки и битком набитые чемоданы.
— Первый класс! — кричал человек в ливрее. — Пассажиры первого класса, пожалуйста, пройдите сюда!
Никлас поставил Фиону в очередь, а сам остался с Сими.
— Да? — рявкнул кассир.
— Пожалуйста, два билета до Нью-Йорка…
— Я вас не слышу, милая!
Фиона откашлялась:
— Могу я купить два самых дешевых билета на сегодняшний рейс?
— Все билеты на сегодняшний рейс проданы еще две недели назад. И на следующий, который будет через неделю, тоже. Сейчас мы продаем билеты на «Республику», которая отплывает через две недели.
— Через две недели? — У Фионы сжалось сердце. Они не могли ждать две недели. Все это время им придется жить в гостинице, которая стоит бешеных денег. Она хотела уехать сегодня, немедленно. Фиона снова вспомнила взгляд Уильяма Бертона. Неужели они не перестали искать ее? А вдруг Шихан узнал, куда она уехала? Неужели Бертон так разозлился, что станет ее выслеживать? Эта мысль привела девушку в ужас.
— Да, через две. Самые дешевые, говорите?
— Я не могу ждать так долго. Вы уверены, что на сегодняшний рейс ничего не осталось?
— Я уже сказал, что не осталось. Если не хотите покупать билеты на следующий, отойдите в сторону. Вы задерживаете очередь.
Вот и все. Они с Сими не сели на пароход. Застряли в Саутгемптоне. Она не знает города и понятия не имеет, где снять недорогое жилье. Деньги есть, но тратить их следует с умом; это их последняя надежда. Эти деньги позволят им купить билеты до Нью-Йорка и начать новую жизнь.
Фиона вернулась к Никласу за Сими и вещами. Она устала и была сбита с толку. Куда идти? Что делать? Наверное, нужно найти дешевую закусочную, выпить чаю и посидеть минутку. Тогда она сможет что-нибудь придумать.
— Как дела? — с надеждой спросил Никлас.
Она покачала головой:
— Ничего не осталось. Следующий рейс только через две недели.
— Не повезло вам. Сочувствую. Как вы устроитесь в Саутгемптоне? У вас есть где остановиться?
— Есть, — ответила она, не желая причинять Никласу новые хлопоты. — Спасибо, что присмотрели за Сими, мистер Сомс. Удачи вам в Нью-Йорке.
— И вам того же, мисс Финнеган.
Никлас Сомс смотрел вслед своим новым знакомым. Похоже, Фиона очень переживала. «Это не досада, не разочарование, а страх, — сказал он себе. — Девушка нервничает. Я обязан ей как-то помочь. А малыш устал. Может быть… нет, не пойдет. Путешествие долгое, а люди незнакомые. Кто знает, на что они способны?»
Проклятие! Он всегда жалел слабых. Может, он раскается в своем решении, а может, и нет. Если он не поможет этим бедолагам, то будет переживать из-за этого всю жизнь. Сестра и брат выглядели так, словно они остались одни на всем белом свете. Он по собственному опыту знал, как это тяжело.
— Мисс Финнеган! — крикнул Сомс. — Мисс Финнеган! — Но Фиона была слишком далеко и не слышала его. — Черт бы побрал эти чемоданы, — простонал Никлас, подхватил багаж и заковылял за ней. — Мисс Финнеган! — снова окликнул он, подойдя ближе.
Фиона обернулась:
— Мистер Сомс? Что случилось? Вам опять нехорошо?
— Нет, я в порядке, — ответил он, опустив вещи. — Пожалуйста, не подумайте обо мне плохо. В моем предложении нет ничего недостойного…
Фиона растерялась.
— Я уже говорил, что мне пришлось купить двухкомнатную каюту, а она для меня слишком велика. Если вы зарегистрируетесь как моя жена… если нас сочтут семьей, то позволят плыть вместе. Вы можете спать в моей комнате. Там стоят две отдельные кровати, а койку для мальчика мы как-нибудь найдем. Клянусь, со мной вы будете в безопасности.
На ее лице отразилось облегчение. Долго Фиона не раздумывала.
— Ох, мистер Сомс, спасибо вам! Большое спасибо! Мы не можем ждать еще две недели. Будем вести себя тихо как мышки, вы нас даже и не заметите. Мы заплатим свою долю. Сколько нужно?
Она полезла за пазуху и достала пачку банкнот по двадцать фунтов. Для бедной девушки это была слишком большая сумма. «О боже, — с ужасом подумал Никлас, — неужели она воровка?»
Фиона отделила от пачки одну бумажку.
— Я должна заплатить больше половины, — сказала она, — потому что нас с Сими двое. — Ее лицо, на котором были написаны облегчение и благодарность, было таким честным и открытым, что Никласу стало стыдно. Она не воровка, просто девушка из Восточного Лондона. Бедная, но приличная. Может быть, она их накопила.
— Уберите деньги, — сказал он. — Мы поговорим об этом позже. А сейчас вот что нужно сделать… Я пойду за посадочным талоном. Когда они дадут мне только один, я скажу, что они ошиблись. Мы едем всей семьей, поэтому я и заказал «дабл». Они поверят. Непременно поверят… — Внезапно Сомс нахмурился.
— Что? — тревожно спросила Фиона.
— Нужно будет как-то скрыть отсутствие обручальных колец. Если они заподозрят, что таким образом мы хотим сэкономить на билетах, то начнут задавать вопросы или искать доказательства того, что мы на самом деле вовсе не муж с женой. Наверное, вам придется надеть перчатки.
— Нет у меня никаких перчаток, — ответила Фиона. — Но зато есть вот что. — Она порылась в саквояже и достала два золотых колечка. — Остались от родителей.
— В самый раз! — воскликнул Сомс, надев кольцо Падди. Теперь мы точно обведем их вокруг пальца! Только не забудьте: я — мистер Сомс, вы — миссис Сомс, а Сими — наш сын. — Он пошел за посадочными талонами и через несколько минут вернулся, улыбаясь от уха до уха. — Я их одурачил. Талоны будут у меня. Я ведь глава семьи, верно?
Фиона кивнула.
— Свершилось! — Он радовался как озорной мальчишка. — Мы их провели! Я слышал, что на этой линии отличные каюты первого класса. Комнаты удобные, а еда просто замечательная.
— Мистер Сомс, это очень дорого? — спросила Фиона.
— Просто Никлас. Нет, недорого. Все включено в стоимость билета. Разве вы не знали?
— Нет. Значит, все включено? Это просто чудесно! — с улыбкой сказала Фиона.
— Нам будет очень весело! — с воодушевлением продолжил он. — Музыка, танцы, игры, общение… Можно будет людей посмотреть и себя показать.
Улыбка Фионы поблекла.
— Мистер Сомс… Никлас… вы были очень добры к нам, но я не думаю, что мы сможем ехать вместе. Нам показать нечего.
— Как? Почему?
Она обвела рукой свою одежду.
— В первом классе собирается шикарная публика верно? А у нас нет никаких нарядов. Вот и все.
— В самом деле? — с удивлением спросил Сомс, ни разу не встречавший человека, способного честно признаться, что он гол как сокол. Молодой человек нахмурился и смерил взглядом сестру и брата. Фиона была права. Им понадобится новая одежда. — Знаете, я уверен, что нам хватит времени сходить в магазин и вернуться, — сказал он.
— Вы так думаете?
— Да. Правда, придется поторопиться. До посадки в каюты первого класса еще час. Через два часа объявят посадку во второй класс, а потом дойдет очередь до третьего и четвертого. Давайте попробуем.
Когда Фиона начала рыться в саквояже, Сомс сказал:
— Как, у вас только один жакет? Вы же замерзнете! Вам с Сими понадобятся хорошие пальто, теплые перчатки и шарфы. На дворе всего лишь март. А в море еще холоднее. — Отдав багаж носильщикам, он стал загибать пальцы. — Вам нужны две-три юбки и несколько английских блузок с длинным рукавом. Пальто, пара вечерних платьев и пара шляп, согласны?
Никлас посмотрел на Фиону. Она кивнула и сказала:
— Вам лучше знать.
Выражение ее лица, на котором были написаны надежда и нерешительность, тронуло Сомса. Он протянул ей руку.
— Тогда все в порядке. Вперед, миссис Сомс. У нас мало времени.
Фиона стояла на левом борту кормовой палубы первого класса «Британника» и крепко держалась за поручни. Холодный ветер трепал ее волосы и подол, но девушка этого не ощущала. Она недоверчиво смотрела на свои руки в кожаных перчатках, новую юбку и ботинки.
За два часа, проведенные в переполненном магазине верхней одежды, Никлас полностью переделал ее. Во всяком случае, внешне. Лондонская портовая крыса превратилась в приличную молодую леди. Теперь у нее были новое шерстяное пальто, хорошие кожаные ботинки, три шерстяные юбки, четыре блузки, два платья, две шляпы и кожаный пояс. Не говоря о ночных рубашках, нижнем белье, чулках, черепаховых заколках для волос и второго саквояжа, куда пришлось сложить покупки.
Все решения принимал он. Сам выбирал для нее наряды, пальто и шляпки, составлявшие законченный ансамбль. Фиона была согласна на все; в конце концов, он знал, как нужно одеваться для путешествия. Когда все закончилось, Никлас сказал ей, что надеть в дорогу, и посоветовал упаковать старые вещи. Она нырнула в примерочную, надела кофейную юбку, полосатую бежево-белую блузку, коричневый кожаный пояс и новые ботинки табачного цвета. Завершили преображение длинное темно-синее пальто и шляпа с широкими полями. В зеркале отразилась незнакомая молодая женщина. Высокая, стройная, элегантно одетая. Когда Фиона прикоснулась к стеклу, ее пальцы встретились с пальцами незнакомки. «Неужели это я?» — подумала она.
Два дня назад у нее не было денег на то, чтобы снять однокомнатную квартиру в Уайтчепле, а теперь она плыла в Нью-Йорк первым классом, в каюте с мягкой кроватью и собственным современным туалетом. О такой роскоши нельзя было и мечтать. Час назад они пили в каюте чай с пирожными. В восемь будет ужин, за которым последует концерт. Вчера она смогла накормить Сими только копченой селедкой, а сегодня ее младший братишка, сейчас посапывающий на койке, наденет новый фланелевый жакет, такие же короткие штанишки и будет есть деликатесы. Все это казалось Фионе нереальным, как сон.
Все изменилось. Старая жизнь кончилась, осталась за бортом в буквальном смысле этого слова, и девушка стояла на пороге новой. Выглядела по-другому и чувствовала себя другой. Никлас изменил ее внешность, а остальное сделали боль, горечь и потери. Она чувствовала эти изменения, но еще не сознавала их.
Веселая девочка, сидевшая у реки и мечтавшая разделить будущее с мальчиком, которого любила, бесследно исчезла. Ее сменила строгая молодая женщина, лишившаяся иллюзий и узнавшая, что такое скорбь. Женщина, не думающая об объятиях, поцелуях и маленьком магазине в Уайтчепле. Женщина, в душе которой вместо мечты гнездятся кошмары.
Она стояла на палубе и вспоминала слова Уильяма Бертона: «…если бы мы могли расправиться с Тиллетом так же, как расправились с этим ублюдком Финнеганом». И наглый смешок Котелка Шихана, ответившего: «Да, дельце было славное, правда? Я сам пробрался туда, пролил смазку… и увидел, как мистер Профсоюзный Организатор поскользнулся и пролетел пять этажей…»
Фиона едва не вскрикнула. Она не хотела слышать эти голоса, но знала, что не сможет забыть их до конца жизни. Они навечно врезались ей в душу. Все, что случилось с ней самой и теми, кого она любила, произошло по вине Уильяма Бертона. Восстановить справедливость не удастся; она никогда не сможет доказать, что это дело его рук. Но можно отомстить. В Нью-Йорке она чего-нибудь добьется. В Америке бедные могут стать богатыми, разве не так? Разве там улицы не вымощены золотом? Она увидит, как люди делают деньги, и сделает то же самое.
— Дело не кончено, Бертон, — прошептала она, глядя на океан, воды которого в сумерках казались черными. — Оно еще и не начиналось.
Англия исчезла за горизонтом. Ее родина. Земля, в которой похоронили ее родных. Улицы, по которым ходили они с Джо. Все ушло. Она не видела ничего, кроме воды. Океан пугал ее; в отличие от Темзы, увидеть другой берег здесь было нельзя. Девушка была отчаянно одинока и боялась того, что ей предстояло. Она закрыла глаза, мечтая, чтобы кто-нибудь вразумил ее.
— Я вижу, с вами случилась беда, дитя мое, — прозвучало рядом. Фиона вздрогнула и обернулась. Справа от нее стоял добродушный мужчина в черной рясе. — Молитесь, да? Это хорошо. Облегчает душу. Всемогущему можно высказать свои тревоги, и он услышит вас. Господь все устроит.
«В самом деле? — горько усмехнувшись, подумала Фиона. — До сих пор Ему это плохо удавалось».
— Давайте помолимся вместе и попросим Его облегчить ваше бремя, — сказал священник и протянул девушке четки.
Она покачала головой:
— Нет, спасибо, отче.
Но священник не сдавался:
— Неужели вы не верите, что Всемогущий способен выручить вас из беды? Конечно, верите…
«А во что я верю?» — задумалась девушка. Когда-то она всем сердцем верила в силу любви, незыблемость дома и семьи; верила, что ее мечты станут явью и ее молитвы будут услышаны.
Теперь она верила только в деньги, зашитые в лифчике. Эти фунты спасли ей жизнь. Не Джо, не Господь, не ее бедные мертвые родители, не тред-юнион, не проповеди священников, не четки и не грошовые свечи.
Фиона вспомнила, как однажды они разговаривали с отцом у камина. Казалось, с тех пор прошли годы. Тогда его слова смутили ее. Потом Фиона часто вспоминала их, но понять до конца так и не могла. Зато теперь их смысл стал предельно ясен.
— Отче, я верю, что из трех фунтов мяса можно сварить очень хорошую похлебку, — сказала она и протянула священнику четки.
Нью-Йорк, март 1889 года
— Пошевеливайся! Шевели задницей, черт бы тебя побрал! — кричал возница. По его мнению, ехавшая впереди телега с кирпичами двигалась слишком медленно. Он натянул поводья, заставив лошадь свернуть. Колесо кеба, объезжавшего телегу, задело тротуар, и Фиону с Сими затрясло на сиденье, как игральные кости в стакане.
Финнеганы отъехали от морского вокзала всего два квартала, но вид города и его жителей успел подтвердить то, что они слышали на «Британнике»: Нью-Йорк — город шумный и суетливый. Все куда-то торопились. Люди бежали по перекресткам, не обращая внимания на приближавшиеся экипажи. Какой-то мужчина в котелке читал на ходу газету и даже успевал переворачивать страницы. Другой вез тележку и одновременно ел сандвич. Женщина в прямой юбке и жакете с круглыми фалдами бодро шла по тротуару, расправив плечи, вздернув подбородок и покачивая перьями на шляпке.
Пока двухколесный кеб вез брата и сестру по Десятой авеню, Фиона и Сими жадно рассматривали выстроившиеся в ряд товарные склады. Там кипела жизнь. Лошади везли в типографии огромные рулоны бумаги, а на ткацкие фабрики — тюки хлопка и шерсти. Мужчины принимали через грузовые люки новенькие ковры, ящики с пряжей, застекленные шкафчики, пианино и грузили их на телеги, отдавая друг другу приказания типичной американской скороговоркой. Сестра и брат видели открытые двери прачечных, из которых валил пар, и краснолицых женщин, выжимавших простыни. Ощущали аромат жареного кофе, печеного хлеба и менее аппетитные запахи, которыми тянуло от мыловаренных фабрик и скотобоен.
«Да, Нью-Йорк не чета Лондону, — думала Фиона. — Он молод и порывист. Новый город, каждая улица и здание которого говорят о скорости и современности». Она вспомнила первую реакцию Ника. Когда пароход пришвартовался, Сомс, восхищенный увиденным, остановился на сходнях, задержав всех пассажиров первого класса.
— Нью-Йорк! — воскликнул он. — Фи, ты только посмотри на него! Город торговли, город промышленности. Город будущего. Взгляни на эти здания! Это воплощенный идеал художника. Дворцы честолюбия. Гимны энергии и прогрессу!
Воспоминание заставило Фиону улыбнуться. В этом весь Ник. Разглагольствует об идеале художника, в то время как она и тысяча других пассажиров мечтают поскорее сойти с этого проклятого парохода.
Сими, сидевший с краю, повернулся к сестре и сказал:
— Фи, а они нам обрадуются? Тетя Молли и дядя Майкл?
— Конечно обрадуются, милый, — с деланой уверенностью ответила она. Внутренний голос напоминал девушке: тетя и дядя понятия не имеют, что они с Сими вот-вот появятся у них на пороге. «А вдруг не обрадуются?» — нашептывал этот внутренний голос.
Фиона заставила его замолчать. Конечно обрадуются. Майкл — брат их отца. Близкая родня; они с ним поладят. Конечно, сначала он немного удивится — а как же иначе? — но потом окажет им гостеприимство. Она надела темно-синюю юбку и белую английскую блузку. На Сими был твидовый жакет и короткие штанишки, купленные в Саутгемптоне. Это наверняка произведет на хозяев хорошее впечатление. Фиона твердила себе, что им крупно повезло. В отличие от бедняги Ника, у них тут есть родня.
Во время поездки она выяснила, что Ник поссорился с отцом; именно это и заставило его бросить Лондон. Его отец владел банком и ждал, что однажды Ник сменит его на этом посту. Но у него были другие идеалы. Он был беззаветно предан тому, что называл новым искусством — произведениям группы парижских художников. Какое-то время он торговал там картинами, а теперь решил открыть в Нью-Йорке собственную художественную галерею и выставлять там только картины этих мастеров. Сомс называл их импрессионистами. Ник продемонстрировал ей полдюжины полотен, которые вез с собой. Сначала они показались девушке странными. Эти картины ничем не напоминали изображения детей, собак, целующихся парочек или охотничьих сцен, которые она видела в витринах магазинов и пивных. Но чем больше Ник рассказывал об идеях этих картин и самих художниках, тем больше они ей нравились.
Один из холстов — натюрморт с белыми розами, яблоками, хлебом и вином — находился на тумбочке, разделявшей их кровати; там Ник всегда мог его видеть. На нем стояла подпись «А. Бессон». Почему-то Фиону влекло к этой картине; она напоминала ей о Джо. О том, что она все еще скучает и тоскует по нему. Непонятно, каким образом это маленькое полотно умудрялось вызывать в ней такие чувства. Сомс объяснял это тем, что художник писал картину не красками, а собственным сердцем.
Хотя они расстались всего полчаса назад, Фиона уже скучала по Нику. Ужасно. Сегодня четверг. Они договорились встретиться в следующий четверг в его гостинице. Всего неделя, но для Фионы это была целая вечность. Она тосковала по его энтузиазму и оптимизму, по его тяге к приключениям и смешной непрактичности. Вспомнить хотя бы их первый совместный ужин. Когда они шли в столовую, Фиона была в панике. Понятия не имела, как себя держать. Какая из нее, к черту, жена джентльмена?
— Все очень просто, — сказал ей Сомс. — Нужно быть грубой с прислугой, высмеивать каждую новую идею и говорить только о своих собаках.
Она предпочла бы более полезный совет — например, какой бокал предназначен для воды, а какой для вина. Тот первый обед стал настоящей катастрофой. Серебряные столовые приборы, фарфор и хрусталь сбили ее с толку. Пока она гадала, какая ложка предназначена для супа, Сими стал пить консоме[19] прямо из тарелки. Потом мальчик опустил ее, скорчил гримасу и заявил: «Отвратительный чай!» Фиона заставила его поставить тарелку на место, взять ложку, отщипывать от булочки кусочки и, по примеру Ника, мазать маслом их, а не всю булочку целиком. В остальном она не преуспела. Брат упрямился, капризничал и не мог понять, с чего это вдруг он должен называть сестру «матерью», а незнакомого мужчину «отцом»[20]. Салат с крабами Сими не понравился, а от перепелки он отказался, потому что птицу ему подали с головой.
Ник начал расспрашивать ее о семье. Пока Фиона искала ответ на этот трудный вопрос, Сими взял инициативу на себя.
— Наша ма умерла, — просто сказал он. — Ее зарезал человек по имени Джек. Наш па умер тоже. Упал в люк на пристани, и ему отрезали ногу. Чарли и Эйлин тоже умерли. За нами гнались плохие люди. Хотели отнять наши деньги. Мы прятались за матрасом. В нем были крысы. Я боялся. Не люблю крыс.
Когда Сими закончил, у Ника отвисла челюсть. После нескольких секунд мертвой тишины он спросил, правда ли это. Фиона кивнула и, глядя в тарелку, рассказала, что случилось с ее родными, умолчав только о роли Уильяма Бертона. Сими об этом не знал. Никто не знал, и слава богу. О таких ужасных вещах лучше помалкивать. Потом она подняла голову, ожидая увидеть на точеном аристократическом лице Ника отвращение. Но в глазах Сомса стояли слезы.
За неполные три недели, проведенные бок о бок, Фиона очень привязалась к этому невероятно доброму и обаятельному человеку. Она сама не понимала, почему так случилось. Наверное, потому, что они оба были одиноки. Она потеряла родных и была вынуждена оставить дом. И он тоже, только по-другому. Фиона не ожидала, что они станут близкими друзьями; слишком разными были их происхождение и классовая принадлежность. Но дружба возникла. Пока Сими дремал на койке, а пароход подбрасывало на волнах, они коротали бурные вечера у себя в каюте, пили чай и делились своими мечтами и надеждами. Ник заставил их повторять фразу «Гарольд громко говорил про горячую Гавану»[21] снова и снова, пока Фиона с Сими не отказались от простонародной привычки пропускать букву «г». Во время странных приступов изнеможения, которыми страдал Ник, Фиона приносила ему имбирный чай и читала отрывки из Байрона и Браунинга. Когда Фиона с криком просыпалась после очередного кошмара, Ник садился на край кровати и успокаивал ее.
А потом она нашла фотографию. Которая явно не была предназначена для ее глаз.
Однажды утром Ник отправился в свою обычную прогулку по палубе и оставил на тумбочке открытые часы. Часы были золотые, прекрасной работы и явно дорогие. Фиона, не желавшая, чтобы с ними что-нибудь случилось, взяла их и хотела убрать. И тут наружу выпала маленькая фотография. Фиона подняла ее. С карточки ей улыбался красивый темноволосый мужчина. Его лицо выражало любовь к автору снимка. Она поняла, что фотографию сделал Ник, а этот мужчина был его любовником.
Кем же еще? Мужчины не хранят под крышкой часов портреты своих друзей. Это объясняло, почему Ник никогда не говорил о своей возлюбленной. Даже после того, как Фиона рассказала ему о Джо. И почему он не проявлял интереса ни к ней, ни к какой-нибудь другой женщине на пароходе. Когда они поселились в общей каюте, Фиона боялась этого. Девушка отчаянно хотела попасть на борт, и ей просто не пришло в голову, что предложение Ника могло быть продиктовано чем-то кроме душевной доброты. В ту первую ночь, ворочаясь под одеялом и боясь спать в одной комнате с незнакомым мужчиной, находящимся всего в нескольких фугах, Фиона спрашивала себя, что она будет делать, если Сомс начнет приставать к ней. Пожаловаться капитану было нельзя; их считали мужем и женой. Но Никлас ни разу не дал ей повода для беспокойства… Она несколько секунд смотрела на красивого мужчину на фотографии, гадая, кто он такой и собирается ли приехать в Америку. О господи, что они делают друг с другом? Она никогда не встречала мужчину, который любил других мужчин. Потом Фиона выругала себя за неприличное любопытство и убрала часы…
Внезапно кеб резко остановился. Фиона больно стукнулась о деревянную дверь, и это заставило ее забыть о Нике и их совместном путешествии. Раздался еще один залп ругательств; подпрыгивая на ухабах, экипаж миновал оживленный перекресток Восьмой авеню и Четырнадцатой улицы. Фиона заметила, что фабрики сменились чистыми и ухоженными домами и магазинами. Кеб снова набрал скорость и через четыре квартала остановился у приземистого трехэтажного кирпичного здания на восточной стороне авеню, между Восемнадцатой и Девятнадцатой улицами.
Девушка, у которой от нетерпения дрожали руки, выбралась из кеба, высадила Сими и взяла вещи. Возница получил плату и стегнул лошадь; из-под колес полетели пыль и щебень. Держа в одной руке саквояжи, а в другой руку Сими, Фиона подошла к дому номер 164.
Все оказалось не так, как она ожидала.
На вывеске «БАКАЛЕЯ ФИННЕГАНА» было указано расписание, но магазин не работал. На двери висел замок, широкая витрина запылилась. За ее стеклом красовались товары в сморщившихся и выцветших упаковках, покрытые дохлыми тараканами и мышиным пометом.
В правом нижнем углу витрины висело объявление:
«Выставлено на аукцион Первым Купеческим банком:
164, Восьмая авеню: трехэтажный дом площадью 25 х 100 футов.
Назначение: помещение для жилья и розничной торговли.
Дата аукциона: суббота, 14 апреля 1889.
За дополнительной информацией обращаться к агенту по торговле недвижимостью мистеру Джозефу Бреннану, 21, Уотер-стрит, Нью-Йорк».
Фиона часто заморгала, потом поставила вещи, прикрыла глаза рукой и заглянула в витрину. На прилавке лежал белый фартук, на стене висели большие часы, стрелки которых указывали неправильное время. Медный кассовый аппарат, керосиновые лампы, полки с товарами… «Что случилось? — с тревогой подумала она. — Куда все подевались?»
— Пойдем, Фи. Пойдем к дяде Майклу.
— Минутку, Сими.
Она сделала шаг назад и посмотрела на второй этаж. Признаков жизни там не было. Подергала входную дверь; та была заперта. Фиона велела брату оставаться на месте, постучала в дверь дома 166, но там тоже было пусто. Судя по манекенам, моткам ткани и разбросанным катушкам ниток, в нем жил портной. Она пошла к дому 162, пробираясь через пустые банки из-под краски и старые малярные кисти. Там тоже не ответили. Девушка закусила нижнюю губу, стараясь не поддаваться панике, и тут на тротуаре показался какой-то подросток.
— Простите… — начала она. — Вы не знаете Майкла Финнегана? Не знаете, где он?
Мальчик ответил, не вынимая рук из карманов:
— Скорее всего, в пабе Уилана.
— Где?
— У Уилана. Один квартал на север. — Он пошел дальше.
— Подождите, пожалуйста! Он что, больше не живет здесь?
— Спит здесь, мисс, а живет у Уилана. — Подросток фыркнул и приставил к губам воображаемую бутылку. Растерянное выражение лица Фионы говорило, что его не поняли. Мальчишка поднял глаза к небу. — Что, повторить по буквам? Он пьет. Проводит дни в забегаловке, а потом приползает сюда. Мой старик делает то же самое, но только по субботам. А мистер Финнеган торчит там все время.
— Не может быть, — пробормотала Фиона. Ее дядя был не пьяницей, а солидным владельцем собственного магазина. Она видела его фотографии, читала его письма… — Вы не знаете, почему закрыт магазин?
С другого конца квартала донесся пронзительный свист.
— Иду! — Мальчишка, которому не терпелось присоединиться к приятелям, повернулся к Фионе. — Не оплатил счета. Свихнулся после смерти жены.
— Жены? — с ужасом воскликнула девушка. — Молли Финнеган
— Ага. От холеры. Как и многие другие… Все, мне пора. — Он припустил трусцой, но обернулся и крикнул: — Паб Уилана! Двенадцатая улица!
Фиона стояла на тротуаре, прижав ладони к щекам и пытаясь осмыслить масштабы катастрофы. «Этого не может быть, — твердила она себе. — Мальчик ошибся. Нужно найти Майкла. Он все объяснит, а потом мы вместе посмеемся над недоразумением».
— Пойдем, Сими, — сказала она и взялась за сумки.
— Куда, Фи? — захныкал он. — Я устал. И хочу пить.
Фиона попыталась ответить весело и непринужденно; брат не должен был почувствовать ее тревогу.
— Сими, мы идем искать дядю Майкла. Сейчас его нет дома. Мы должны выяснить, где он. Уверена, он нам очень обрадуется. А потом мы все что-нибудь съедим и выпьем, ладно?
— Ладно, — сказал мальчик и взял сестру за руку.
Паб Уилана ничем не напоминал приличное заведение, куда честные труженики заходят выпить свою законную кружку пива. Темный и запущенный, он был похож на притон, куда тайком пробираются пьяницы, сумевшие наскрести четыре пенса на порцию джина или виски. Фиона глубоко вздохнула, толкнула дверь и вошла. По крайней мере, здесь было тихо. Трое мужчин играли на бильярде; еще двое, ссутулившись, сидели у стойки.
— Дамская комната сзади, — сказал бармен, вытирая стакан грязной тряпкой.
— Я не хочу пить, — сказала ему Фиона. — Я ищу своего дядю. Майкла Финнегана.
— Эй, Майкл! — крикнул бармен. — Тебя хотят видеть!
— Скажи им, пусть отваливают, — не повернув головы, ответил мужчина, сидевший с краю.
— Стой здесь, — велела Фиона Сими, оставив его у двери. Ей уже приходилось сталкиваться с воинственно настроенными пьяными. Если дело добром не кончится, она схватит брата и убежит. Девушка шагнула к откликнувшемуся мужчине. Поношенный твидовый жакет, протертый на локтях. Длинные, давно не стриженные черные волосы…
— Простите, вы — Майкл Финнеган?
Мужчина обернулся, и Фиона ахнула. Он был точной копией ее отца. Тот же подбородок, те же скулы, те же пугающе синие глаза. Правда, на несколько лет моложе ее па и не такой широкоплечий. Чисто выбритый. Лицо нежное, не обветренное за долгие годы работы на пристани, и все же Фиона знала его как свое собственное.
— Кажется, я уже сказал… — начал он, но, увидев перед собой женщину, извинился: — Прости, детка, я думал, это кто-то из стервятников пришел за деньгами. Не хотел… — Мужчина осекся, потом прищурился и посмотрел на девушку так же внимательно, как она глядела на него. — Я тебя знаю?
— Я — ваша племянница, Фиона.
Несколько секунд Майкл молчал.
— Моя племянница? — наконец повторил он. — Дочка Падди?
Фиона кивнула и показала на Сими.
— А это мой брат Симус.
— Моя племянница! — с изумлением повторил он и вдруг расплылся в улыбке. — Дай посмотреть на тебя! Иисусе, да ты — вылитый мой брат! Просто копия! Моя племянница! — Майкл сполз с табуретки и облапил ее как медведь, чуть не задушив перегаром.
— Налить вам чего-нибудь, мисс? — спросил бармен, когда Майкл отпустил ее.
— Нет, спасибо, я не… — начала она.
— Тим! — крикнул Майкл. — Налей стаканчик моей племяннице Финоне!
— Фионе…
— Садись! — Он уступил ей свою табуретку и сел рядом. Девушка замахала руками. — Садись, я сказал! — Майкл усадил ее силой, а затем продолжил: — А теперь рассказывай, как ты здесь очутилась. Тим! Плесни моей племяннице! Налей ей порцию твоего лучшего виски!
— Вполне достаточно содовой, — быстро сказала Фиона.
— И что-нибудь мальчугану, — добавил Майкл, жестом позвав к себе Сими. — Иди сюда, малыш Симус, посиди со своим дядей Майклом. — Он подтянул еще одну табуретку, и удивленный Сими нерешительно забрался на нее. — Тим, налей виски и ему. — Майкл сел мимо табурета и упал на пол. Фиона вскочила и помогла дяде подняться.
— Как вы сюда попали? Приехали в гости? — спросил он, отряхнувшись.
— Не в гости, — ответила Фиона, водрузив его обратно на табурет. — А навсегда. Мы эмигрировали.
— Как это? А где Падди? Разве он не с вами? И Кейт?
Фиона боялась сообщить ему правду. Этот человек потерял жену и, судя по всему, сильно переживал.
— Дядя Майкл… — начала она, передав Сими один из двух стаканов содовой, наполненных барменом. — Мой отец умер. Упал в люк на пристани. — Майкл промолчал. Только проглотил комок в горле. — И мать тоже. Ее убили.
—
Фиона рассказала ему о Джеке-потрошителе. Рассказала о Чарли, младшей сестре и о том, что они с Сими выжили только благодаря заботе Родди О’Меары.
— Не могу поверить. Все умерли, — с изумлением сказал Майкл, — Мой брат… Прошло много лет, но я всегда думал, что увижу его. — Его глаза были полны боли. — Он… сильно мучился?
Фиона вспомнила последние мгновения отца. Вспомнила, как он изувеченный лежал на больничной койке. Вспомнила подслушанный разговор Бертона и Шихана, которые рассказывали о его смерти и смеялись. Майкл не должен был знать, что его брата убили из-за требования повысить почасовую оплату на один пенни. По крайней мере, от этого потрясения она могла его избавить.
— Это был несчастный случай. Он прожил недолго, — сказала девушка.
Майкл кивнул и заказал еще порцию. Бармен поставил перед ним стакан. Финнеган выпил виски одним глотком, как воду.
— Дядя Майкл, — сказала Фиона, — мы с Сими были у вашего дома. Что случилось с тетей Молли и малышом? С магазином?
— Еще порцию, Тимоти. Двойную.
После такого количества выпитого? Он и без того был пьян вдребезги. Фиона следила за тем, как он ждал виски, нетерпеливо барабаня пальцами по стойке. Мальчишка оказался прав; ее дядя горький пьяница. Появился новый стакан. Майкл осушил его так же, как и предыдущий. После этого глаза у Финнегана остекленели.
— Тетя Молли… — не отставала Фиона.
— Умерла. Холера.
— Мне очень жаль.
— Она была слаба после родов. Если бы не это — может, и выжила бы.
— А ребенок родился?
— Ага. Через две недели после начала эпидемии.
— Что случилось? Он… он…
— Она жива.
— Жива! Но где же она? — с тревогой спросила Фиона. — В квартире ее нет, верно? — Она не могла представить себе девочку одну в темном пустом доме.
— Нет, она с Мэри… подругой… — Майкл перевел дух; разговаривать ему было трудно. — С подругой Молли… Взяла ее к себе после похорон. — Он посмотрел на бармена и поднял палец.
«Черта лысого тебе, а не еще одну порцию! — злобно подумала Фиона. — Ты и так еле языком ворочаешь…»
— Где живет Мэри? — быстро спросила она. — Где девочка?
— Со мной… в доме… с Мэри…
Речь Майкла становилась все более неразборчивой. Нужно было получить ответ, пока он не отключился окончательно.
— Дядя Майкл, магазин продают с аукциона, верно? Можно ли предотвратить это? Сколько вы должны?
— Я ненавижу этот гребаный магазин! — крикнул он и ударил кулаком по стойке. Испуганный Сими сполз с табуретки и прижался к сестре. — Ноги моей в нем не будет! Пусть гребаный банк забирает его ко всем чертям! Это был наш магазин, мой и Молли. Она заботилась о нем. Украшала… — Майкл умолк и опорожнил еще один стакан, поставленный перед ним барменом. В глазах Финнегана блестели слезы. — Моя Молли! — с надрывом крикнул он. — Почему Бог не прибрал меня вместе с ней? Я не могу без нее… Не могу… — Его дрожащие руки снова потянулись к стакану.
— Магазин, Майкл, — стояла на своем Фиона. — Сколько вы должны?
— Три с чем-то сотни долларов. Это банку. И еще около сотни моим поставщикам. А у меня денег нет… Осталось всего несколько долларов, понимаешь? — Он сунул руку в карман и вынул оттуда два счета. При этом на грязный дощатый пол посыпались серебряные и медные монеты. — Гребаные деньги… — беспомощно глядя на них, пробормотал Майкл.
Фиона уперлась локтями в стойку и закрыла лицо руками. Голова болела невыносимо. Все вышло не так, как было задумано. Совсем не так. Она представляла себе теплый прием. Объятия тети. Сандвичи, чай и веселый пухлый малыш, которого она держит на коленях. А тут такое… Спустя минуту девушка встала. Нужно уйти отсюда. Приезд в Нью-Йорк был ошибкой. Здесь нет родных, которые смогут ей помочь. Она сама по себе.
Майкл посмотрел на нее с ужасом.
— Нет! — взмолился он, схватив Фиону за руку. — Ты хочешь уйти? Не уходи!
— Мы устали, — вырвав руку, ответила она. — Сими проголодался. Нам нужно где-то остановиться.
— У меня… вы можете остановиться у меня… пожалуйста. У меня никого нет, — сквозь слезы сказал Майкл, становившийся то угрюмым, то сентиментальным. — Правда, там не убрано, но я все уберу.
Фиона горько рассмеялась. Уберет? Да он не в состоянии поднять монеты с пола…
Майкл снова взял ее за руку и попросил:
— Пожалуйста…
Сама того не желая, она посмотрела дяде в глаза. В них стояло такое неподдельное, такое глубокое горе, что отказ застрял у нее в горле. День подходил к концу. Еще через час начнет смеркаться. Фиона понятия не имела, где искать ночлег.
— Ладно, мы останемся, — сказала она. — По крайней мере, на сегодняшнюю ночь.
Майкл порылся в кармане, достал ключ и протянул ей.
— Ступайте. Я приду позже и все приберу… — Он рыгнул. — Не останется ни пятнышка. Тим, дай нам еще…
Вернувшись на Восьмую авеню, Фиона отперла дверь, пропустила вперед Сими и поднялась на второй этаж. В квартире дяди воняло кислым молоком и протухшей едой. В прихожей было темно; они едва различали друг друга. Велев Сими не двигаться, Фиона ощупью пошла по узкому коридору и добралась до кухни. На окне висела старая тюлевая штора. Девушка нажала на рычаг, и висевший за шторой навес с пугающим шумом взлетел вверх. Послышался стук маленьких лапок, и Фиона громко топнула ногой, разгоняя незваных гостей. В кухню ворвался свет. Солнечные лучи пробились сквозь пыль, поднятую ее движениями, и осветили самый отчаянный беспорядок, который Фионе доводилось видеть.
В раковине громоздилась грязная посуда. Она стояла на столе и даже на полу. По тому, что оставили мыши, ползали тараканы. На дне стаканов осел кофе и недопитое пиво. Липкий пол был усеян крошками. От вони тошнило. Задыхавшаяся Фиона открыла окно.
— Фи… — позвал из коридора брат.
— Оставайся на месте, Сими! — приказала она, вышла с кухни в гостиную, открыла там окна и увидела тот же хаос. Повсюду валялись пустые бутылки из-под виски и разбросанная одежда. На полу лежала почта. Фиона подняла запечатанный конверт с грифом Первого Купеческого банка и пометкой «СРОЧНО». Сложенный лист бумаги оказался запиской от мясника с требованием немедленной оплаты счета. Ее внимание привлек еще один невскрытый конверт, густо испещренный марками. Это было письмо ее матери, посланное в Нью-Йорк после смерти отца.
В гостиной стояла тишина. Ее нарушал только мерный стук каминных часов. Но Фиона, потрясенная таким приемом, его не слышала. В ее мозгу кричало множество голосов. Тетя Молли умерла. Ее дядя окончательно спился.
В этом проклятом городе жил ее двоюродный брат, но где именно? Магазин был закрыт; работы, на которую она рассчитывала, не существовало. Дом собирались продать с молотка. Куда они пойдут, когда это случится? Что будут делать? Как она найдет жилье? И работу?
Девушка быстро обошла квартиру — всюду творилось то же самое. В ванной было отвратительно. Спальня Майкла оказалась так же завалена пустыми бутылками, как и гостиная. Свернутые жгутом простыни свисали до пола. На подушке лежала фотография в рамке. С нее улыбалась хорошенькая молодая женщина с веселыми глазами.
— Фи-и-и! — провыл Сими. — Иди сюда! Мне страшно!
— Иду, Сими! — Она бросилась к брату.
— Мне здесь не нравится. Я хочу домой, — закапризничал он.
На его лице были написаны тревога и усталость. Мальчик не должен был почувствовать, что она расстроена; требовалось собраться с силами.
— Тише, милый. Все будет хорошо, вот увидишь. Мы купим что-нибудь поесть, потом я приберусь, и тут станет намного лучше.
— Это тетя Молли? — спросил он, показав на фотографию, которую Фиона продолжала держать в руках.
— Да, милый.
— Она умерла, да, Фи? Так сказал дядя Майкл.
— Да. Боюсь, что умерла. — Она решила сменить тему. — Пойдем, Сими. Найдем какой-нибудь магазин, купим хлеб, бекон и сделаем сандвичи. Ты любишь сандвичи с беконом, правда? — Фиона потянулась к брату, но он оттолкнул ее руку.
— Умерла! Умерла! Умерла! — гневно крикнул он. — Так же, как ма, па, Чарли и Эйлин! Все умерли! Я ненавижу мертвых! И «отец» умер тоже, да? Да, Фи?
— Нет, Сими, — мягко сказала Фиона, встав перед ним на колени. — Ник не умер. Он в гостинице. Сам знаешь. Мы увидимся с ним через неделю.
— Нет, не увидимся. Он умер! — Сими злобно пнул один из их саквояжей.
— Ничего подобного! Прекрати сейчас же!
— Умер! Ты тоже умрешь! И тогда я останусь совсем один!
Глаза Сими были полны слез. Его лицо сморщилось. От этого у Фионы разрывалось сердце. «Бедный малыш! — подумала она. — Потерял всех родных, кроме меня. Потерял дом, друзей, все на свете…» Она привлекла мальчика к себе.
— Ник не умер, милый. И я тоже не собираюсь умирать. Буду жить долго-долго и заботиться о тебе. Ладно?
Он уткнулся ей в плечо:
— Честное слово?
— Да. — Девушка отпустила его и перекрестилась. — Чтоб мне пропасть!
— Нет! — заверещал он.
— Извини. Просто… просто клянусь душой. Теперь ты доволен?
Он вытер глаза тыльной стороной руки и пробормотал:
— Дедушка О’Рурк умер, бабушка О’Рурк тоже. И кот Моггс. И щенок Бриджет Берн, который не мог есть, и ребенок миссис Флинн…
Фиона застонала, достала из кармана платок и вытерла ему нос. Ах, если бы здесь была ма… Ма знала бы, что сказать Сими, чтобы он перестал плакать. Она всегда знала, что сказать самой Фионе, когда та чего-то пугалась. А Фиона этого не знала. Не знала даже того, где они купят еду и будут спать. Не знала, что им принесет завтрашний день, где искать комнату и как заработать на жизнь. Хуже того, она не знала, что заставило ее сбежать в этот проклятый город. Нужно было воспользоваться неожиданным шансом и остаться в Англии. Уехать в Лидс, в Ливерпуль или на север, в сторону Шотландии. На запад, в Девон или Корнуолл. В какой-нибудь захудалый фабричный поселок, на шахту, в забытую богом деревню. Лишь бы эта деревня была в Англии, а не на другом конце света.
Когда доктор приложил стетоскоп к его обнаженной груди, Никлас Сомс вздрогнул.
— Кошмар! Где вы держите эти штуковины? В холодильнике?
Доктор — суровый дородный немец — и бровью не повел.
— Дышите, пожалуйста, — велел он. — Вдох — выдох, вдох — выдох…
— Да. Правильно. Я знаю, как это делается. Уже двадцать два года этим занимаюсь, — проворчал Ник. Он сделал глубокий вдох, а потом выдохнул. Сомс не хотел приходить в смотровой кабинет доктора Вернера Экхардта, где отвратительно пахло карболкой и лежали зловещие колющие и режущие металлические инструменты, но у него не было выбора. На борту парохода приступы его странного утомления усилились. Фиона несколько раз хотела послать за корабельным врачом, но он не позволил ей этого.
Вчера, едва приехав в гостиницу, он написал Экхардту (которого знал как одного из лучших специалистов в этой области) письмо с просьбой записать его на прием. Доктор также письменно ответил, что у него освободилось время и он сможет принять его сегодня.
Пока Ник сосредоточенно вдыхал и выдыхал, доктор Экхардт передвинул стетоскоп с его груди на спину и начал внимательно слушать. Потом он выпрямился, вынул наушники и сказал:
— Это сердце. Есть повреждения. Я слышу, что кровь проходит через него со свистом.
«Немец есть немец, — подумал Ник. — Ни намека на стремление смягчить удар. Нет чтобы положить человеку руку на плечо. Вместо этого прямой и четкий удар в челюсть». Тут насмешливость, с помощью которой Ник защищался от мира, ему изменила, и он подумал: «О боже, это ведь сердце. Мое сердце».
— Ваша болезнь прогрессирует, мистер Сомс, — продолжил доктор. — Она коварна. Если вы хотите замедлить ее развитие, то должны беречь себя. Отдых. Правильное питание. И никаких усилий. Любого рода.
Расстроенный Ник кивал. Сердце — это только начало. Что дальше? Легкие? Мозг? Он уже представлял себе, как в его мозг вторгается армия варваров и начинает съедать по кусочку, пока он, Ник, не превратится в маразматика, способного только собирать цветочки и петь колыбельные. Нет, он этого не позволит. Лучше повеситься.
Наставления доктора заставили Сомса подумать о Фионе. Ах, если бы она была здесь! Такая милая, такая преданная, такая добрая… Она взяла бы его за руку и сказала, что все будет в порядке. Именно так она вела себя на пароходе. «А вдруг нет?» — с тревогой подумал он. У любой доброты есть свои пределы. Если Фиона узнает, что это за болезнь, он может потерять свою ненаглядную Фи, своего единственного друга. Так же, как потерял все остальное.
— Вы слушаете меня, мистер Сомс? — спросил Экхардт, внимательно глядя на него. — Это не шутка. Самое важное — сон. Не меньше десяти часов ночью. И несколько раз днем.
— Послушайте, доктор Эк, я постараюсь побольше отдыхать, — ответил Ник, — но не могу превратиться в инвалида. Понимаете, я должен открыть галерею, а в лежачем положении это невозможно. Как насчет лечения ртутью?
Экхардт небрежно махнул рукой:
— Бесполезно. От нее только зубы чернеют. И в ушах звенит.
— Очаровательно! А что вы можете посоветовать?
— Тонизирующее моего изобретения. Укрепляет организм и повышает его сопротивляемость.
— Ладно, давайте попробуем, — сказал Ник. Когда он начал одеваться, Экхардт налил в стеклянный флакон какую-то вязкую темную жидкость, закупорил его и сказал, как следует принимать лекарство. Велел прийти через месяц, а потом извинился и сказал, что его ждет другой пациент. Ник завязал шелковый галстук свободным виндзорским узлом и посмотрел на свое отражение в зеркале. «По крайней мере,
Стояло солнечное мартовское утро. Сомс надел серый костюм-тройку и сделал довольно смелый выбор в пользу коричневых, а не черных галстука, ботинок и пальто. Он шел по Парк-авеню, надеясь найти кеб. Его походка была небрежной, но, как ни странно, изящной. Свежий ветер румянил его бледное лицо с высокими скулами и глазами необычного бирюзового цвета. Сомс привлекал к себе восхищенные взгляды, но не осознавал их, потому что углубился в свои мысли.
Наконец он поймал экипаж и велел кебмену отвезти его в Грамерси-парк. По пути они проехали мимо картинной галереи на Сороковой улице. Здание с бело-золотыми навесами и дверью из полированной меди, по обе стороны которой стояли бронзовые урны, выглядело очень импозантно. При его виде настроение Сомса улучшилось. У него будет собственная галерея, и она тоже станет процветать. Он не даст воли своей болезни. Он не хлюпик и докажет это. Экхардту. Самому себе. А главное — своему отцу, который питал к нему отвращение и советовал поскорее умереть, чтобы не позорить семью. Внезапно в его памяти возник этот человек. Приземистый, энергичный, неулыбчивый. Невероятно здоровый. Сильный. Настоящее чудовище.
Ник тряхнул головой, прогоняя видение, но оно сопротивлялось. Именно так отец выглядел в тот вечер, когда узнал о его болезни. Тогда его лицо исказилось, и он изо всех сил швырнул сына в стену. Потом Ник лежал на полу, пытаясь восстановить дыхание, и видел черные полуботинки отца, расхаживавшего по комнате. Полуботинки от Лобба, начищенные до блеска. Идеально выглаженные брюки от Пула. Для этого человека внешность была главным. Одевайся и говори как джентльмен, и ты будешь им. Даже если бьешь своих лошадей, своих слуг и своего сына…
Ник отогнал от себя неприятное воспоминание и полез за часами. В одиннадцать он должен был встретиться с агентом по торговле недвижимостью и присмотреть помещение для своей галереи. По ошибке Сомс открыл заднюю крышку, и на его колени упала аккуратно обрезанная маленькая фотография. При виде улыбавшегося молодого человека у него сжалось сердце. На стене рядом было написано
— Двести пятьдесят франков за этот… этот
— Уж лучше плакат, чем детские каракули вроде твоих бретонских этюдов! — парировал Тулуз-Лотрек, вызвав смех у остальной компании.
В тот день Ник продал одну из картин Тулуз-Лотрека, красочный портрет актрисы мюзик-холла Луизы Вебер по прозвищу Ла-Гулю. Его работодатель, знаменитый торговец картинами Поль Дюран-Рюэль, сомневался, стоит ли выставлять Тулуз-Лотрека, но Ник настаивал, и он позволил показать несколько полотен. Полученные Ником комиссионные были крошечными, но юноша заслужил нечто большее: новое искусство одержало очередную победу.
Впрочем, продавать произведения художников второго поколения было куда проще, чем картины родоначальников направления Мане, Ренуара или Берты Моризо. Но Ник не терял веры. Когда в 1874-м прошла первая выставка авангардистов, их работы тоже не продавались. Некий критик, ловко воспользовавшийся названием одной из лучших картин Клода Моне — «Восход солнца. Впечатление», — презрительно обозвал этих художников «импрессионистами»[23], а их творчество — мазней и халтурой. Восстав против исторических и жанровых полотен — единственного, что ценило тогдашнее общество, — эти люди изображали не идеал, а
По требованию отца, мечтавшего в свое время передать Нику бразды правления семейным «Альбион-банком», юноша штудировал в Кембридже экономику, но все свободное время тратил на изучение искусства. Впервые произведения импрессионистов Ник увидел в Национальной галерее. Тогда ему было девятнадцать, стояло лето, он работал в отцовском банке и ненавидел каждую проведенную там минуту. Выйдя из музея, Ник нанял кеб и велел кучеру ездить по городу час в любом направлении; все это время он проплакал, укрывшись от посторонних глаз. Домой он вернулся только вечером, твердо зная, что не останется в «Альбионе» и не вернется в Кембридж. Он махнет рукой на отца и уедет в Париж. Ник ненавидел свою жизнь, состоявшую из скучных семейных обедов — во время которых отец задавал ему вопросы о банковском деле и ругал за незнание ответов — и невыносимых светских приемов, где подруги его матери выступали в роли содержательниц борделя и подсовывали ему своих дочерей, потому что он, единственный сын титулованного отца, считался выгодным женихом. Вся его жизнь была притворством. Смириться с таким будущим он не желал. На полотнах Моне, Писсарро и Дега юноша видел мир таким, каким он
Пока Гоген спорил с Тулуз-Лотреком, Ник сделал еще один глоток вина. Он был безмерно счастлив. Настроение у всех было приподнятое и даже ликующее. Вскоре в зале появилась сама Ла-Гулю, встреченная восторженными криками и аплодисментами. Сомс осмотрелся и увидел Поля Синьяка и Жоржа Сера, жарко споривших друг с другом. Эмиль Бернар подшучивал над незнакомым Нику молодым художником с длинными каштановыми волосами; мол, официантка в него влюбилась. Пришел кое-кто из его коллег. И братья Ван Гог — упрямый и взъерошенный Винсент и солидный Тео, директор монмартрского «Гупиля», вечного конкурента их галереи. Вечеринка была чудесная, ночь замечательная… И тут грянула катастрофа.
Ник, набивший рот копчеными мидиями с чесночным соусом, встал, прикрыв собой Гогена, и потянулся за остатками хлеба. Внезапно в воздухе просвистел огромный кочан тухлой капусты и попал ему в голову. Ник потерял дар речи, сел на место и захлопал глазами. Члены кружка повскакали с мест и начали искать взглядами снайпера. Но тот сам устремился к месту преступления. Это был почтовый служащий, возмущенный картинами Гогена. Нахал не только не извинился, но даже обругал Ника, дурацкая башка которого помешала ему попасть в цель.
Вонь стояла невыносимая. Ник встал, сказал, что ему нужно заехать домой и переодеться. И тут молодой человек, в которого якобы влюбилась официантка, пригласил его к себе: там найдется и вода, и чистая рубашка.
— Меня зовут Анри… Анри Бессон, — сказал он. — Я живу совсем рядом, на соседней улице.
— Раз так, пойдемте, — ответил Ник.
На пятый этаж они поднялись бегом; по дороге Ник стаскивал с себя рубашку. Оказавшись в крошечной комнате, он наклонился к заляпанной краской раковине и вылил себе на голову кувшин воды. Анри дал ему мыло и полотенце, а по окончании мытья — бокал красного вина. Ник так торопился, что даже не успел осмотреть комнату. Теперь можно было искупить промах. Он захлопал глазами. Вдоль стен, пустого камина и немногочисленной мебели стояли самые яркие и сочные картины, которые ему доводилось видеть. Танцующая девушка с разрумянившимися щеками цвета слоновой кости. Прачка в юбке, задранной выше мощных коленок. Внушающие страх вокзальные носильщики. А потом Ник увидел картину, от которой у него захватило дух: двое мужчин за завтраком. Один сидит за столом с тостом и газетой, другой пьет кофе у окна. Они одеты, даже не смотрят друг на друга, но интимная атмосфера выдает любовников. Невинно и вызывающе одновременно… Ник проглотил комок в горле.
— Будь я проклят, Анри… Вы это где-нибудь выставляли?
Анри подошел, посмотрел, на что показывал Ник, вздохнул и покачал головой.
— Никлас, наши друзья изображают правду, а в них бросают капустой. — Он засмеялся. — Точнее, в их представителей. — Анри потрогал холст и перестал улыбаться. — Они раскрывают человеческую суть, а люди этого не выносят. Кому приятно знать правду о самом себе?
Ник и Анри не вернулись к остальным. Осушили одну бутылку вина, открыли вторую, допоздна беседовали о друзьях-художниках, писателях Золя, Рембо и Уайльде, композиторах Малере и Дебюсси и о самих себе. Когда первые лучи солнца упали на спавшего Анри, Ник лежал, следил за его дыханием и едва дышал сам из-за странного нового чувства, переполнявшего душу…
В стенку кеба громко постучал полисмен и отвлек Ника от чудесных воспоминаний.
— Впереди перевернулась телега! — крикнул он кучеру. — Сворачивай на Пятую!
Ник посмотрел на фотографию, которую продолжал держать в руке. Любимый винно-красный сюртук Анри заставил его улыбнуться; Сомс вспомнил, как сам покупал его. Ник снова сунул снимок под крышку часов. Анри считал, что он слишком добр и слишком щедр. Он ошибался. Ответные подарки Анри — любовь, смех, смелость — были куда ценнее. Именно Анри убедил его восстать против отца и жить так, как хочется ему самому, Нику. Для этого потребовались немалые усилия, в том числе громкая сцена в Лувре. Слава богу, по настоянию Анри они говорили по-английски, и большинство посетителей их не понимало, но все равно…
— Анри, тише, пожалуйста!
— Скажи, что я прав! Признай это!
— Хотелось бы, но…
— Что «но»? Тебе не нужны его миллионы. Ты заработаешь бешеные деньги, открыв собственную галерею…
— Это вряд ли.
— Нет, бешеные! Ты сможешь платить за жилье, покупать еду и вино и обеспечить нам безбедную жизнь…
— Черт побери, Анри, не устраивай скандал! На нас смотрят…
— Ну и пусть!
— Наймет[25].
— Ты сможешь открыть собственную галерею с филиалами в Лондоне, Амстердаме, Риме…
— Анри, ты не понимаешь, это не так просто…
—
Воцарилась мертвая тишина. Анри сделал вид, что заинтересовался Вермеером. Он стоял, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на картину. Длинные темные волосы каскадом падали на его спину. Ник следил за Бессоном и думал: «Какой он красивый. Добрый. Отзывчивый. Талантливый. Умный. Чертовски упрямый. Я люблю его больше всех на свете. Несмотря ни на что».
Анри мрачно покосился на хранителя и прошипел:
— Ты просто
— Англичанин, Анри. Я люблю тебя. Безумно. Но я…
Бессон прервал его:
— Тогда ты не любишь самого себя. Если ты вернешься, это убьет тебя. Сам знаешь. Никлас, не приноси ему в жертву свое счастье. И жизнь тоже.
— Я чувствую, что обязан вернуться.
—
— Наверное, из чувства долга. Я — его единственный сын. Наши предки основали «Альбион» двести лет назад. Банком руководили шесть поколений. Я — седьмой.
— Никлас, ты же презираешь банки! Не имеешь счета… и даже не ходишь туда, чтобы положить на хранение свои комиссионные. Это приходится делать мне.
— Знаю, знаю…
— И ты хочешь бросить Париж ради какого-то
— Черт возьми, в том-то и дело. Я не могу расстаться с тобой.
Ник полюбил Анри с первого взгляда, и это чувство не осталось безответным. Раньше он занимался любовью, но никого не любил. Короткие интрижки не приносили ему ничего, кроме стыда и разочарования. Теперь он влюбился по-настоящему. Это было чудесно! Внезапно самые банальные вещи превратились в волшебство. Даже покупка курицы на ужин доставляла Нику неописуемое наслаждение, если он делал это вместе с Анри. Тот готовил ее с травами и вином. Самым большим достижением дня были купленные на рынке белые розы, любимые цветы Анри; шесть проданных картин не шли с этим ни в какое сравнение. Нику доставил невыразимую радость субботний поход в магазин «Тассе и Лот» за лучшими красками и кисточками, на покупку которых Анри не смел и надеяться. Потом он молча оставил их у мольберта. Через месяц они сняли себе квартиру, а затем последовал год безоблачного счастья. Ника дважды повысили в должности. Дюран-Рюэль говорил, что ни разу не видел молодого человека, у которого было бы такое же безошибочное чутье. Ник каждый вечер возвращался домой, где его ждал Анри. Они разговаривали, смеялись и рассказывали друг другу, как прошел день.
Но все это время на горизонте маячила черная туча — его отец, Сомс-старший. Он был вне себя, когда Ник уехал в Париж. Сначала не трогал его, надеясь, что интерес сына к искусству — всего лишь блажь, которая со временем пройдет. Но сейчас он требовал его возвращения. Писал, что сыну уже исполнился двадцать один год, а потому пора принимать на себя ответственность. Отец хотел открыть филиалы банка по всей Англии и в Европе. Говорил, что деловой мир меняется. Что он хочет расширить бизнес, и требовал, чтобы сын помог ему это сделать.
Когда Ник отказался вернуться, отец уменьшил ему содержание. Видя, что это не помогло, он пригрозил лишить сына наследства. Речь шла о миллионах фунтов наличными, акциями и облигациями, доме в Лондоне, имении в Оксфордшире, землях в Девоне и Корнуолле, а также о месте в палате лордов. Ник сделал отцу ответное предложение: потерпеть до осени. Лето он проведет в Париже, а в сентябре приедет в Лондон, и они поговорят. Отец согласился. Было начало июля; через два дня они с Анри поедут в Арль, а за оставшиеся недели он постарается что-нибудь придумать…
В окно кеба дул холодный ветер, но Ник, погруженный в воспоминания, этого не замечал. В Арле они с Анри сняли красивый старый каменный дом. Бродили по окрестностям, крепко спали по ночам, утром просыпались отдохнувшими и клялись никогда не возвращаться в грязный и шумный Париж. Днем Анри писал картины, а Ник общался с художниками и клиентами или читал. Иногда они ходили ужинать в кафе, но чаще Анри готовил сам. В тот вечер, когда он сообщил другу о своем решении, Анри приготовил запеканку с луком, но Ник не сумел съесть ни кусочка…
— Никлас, я очень беспокоюсь за Винсента. Ему приходится нелегко, — сказал Анри, налив себе бокал белого вина. Они ужинали в саду.
— Как и всем вам, — ответил Ник.
— Не шути. Это серьезно.
Анри стал рассказывать о Винсенте Ван Гоге, который тоже приехал на лето в Арль, но Ник его не слушал.
Друзья все лето говорили об искусстве, друзьях, еде, вине, старательно избегая того, что тяготило их сильнее всего. Но сегодня вечером срок настал. Ник сделал выбор. После полудня Анри писал картину, а Ник пошел на почту и отправил отцу письмо, в котором сообщил о своем решении. Потом сел на ближайшую скамью, дождался закрытия почты, проследил за почтальоном, вышедшим с мешком, отнесшим его на станцию и погрузившим в парижский поезд, и убедился, что обратного пути нет. Когда он вернулся домой, Анри уже вынул запеканку из духовки. Ник попытался открыть рот, но Анри бросил в него вилкой и велел садиться за стол.
— Сегодня днем я видел Винсента в городе, — продолжил Анри. — Он похудел так, что я с трудом его узнал. На нем старый жакет и поношенные брюки. Издали я принял его за бродягу. Он пригласил меня посмотреть свои работы.
— И что?
— Поразительно. Тебе следует увидеть его натюрморт с кофейником и портрет мальчика-зуава… Боже, что за цвета! Это так сильно, так оригинально…
— Иными словами, продать это нельзя.
— Ну… — протянул Анри, с надеждой глядя на друга, — может быть, если за это дело возьмется лучший парижский торговец картинами…
Ник сделал глоток вина и ответил ему красноречивым взглядом.
— Но ведь попробовать ты можешь?
— Да. — Ник опустил бокал, но рука так затряслась, что бокал разбился.
Анри вскочил и начал вытирать стол.
— Никлас, какой ты неуклюжий… Посмотри, все вино вылилось в тарелку. — Тут Бессон заметил, что Ник так и не притронулся к еде. — Почему ты не ешь? Не нравится?
Сомс не ответил. Грудь стиснуло так, что стало невозможно дышать.
— Никлас, что с тобой?
— Анри, я… — Он с трудом выдавливал слова. — О боже…
— Скажи, что случилось! Ты заболел?
Ник посмотрел на друга и потянулся к его руке.
— Сегодня я… написал отцу. — Увидев, что лицо Анри побелело, он поспешил закончить фразу. — Сообщил ему… что не вернусь домой.
Анри опустился на колени и прикоснулся к его щеке. Ник привлек друга к себе, обнял и понял, что тот плачет.
— Анри, ты что? Я думал, ты обрадуешься.
— Идиот, я плачу от радости. За самого себя. И от обиды за тебя. За все, что ты потерял. Дом, семью., все остальное.
— Успокойся. Все в порядке. Теперь мой дом — это ты. И моя семья тоже.
В тот вечер они много плакали. И смеялись тоже. Ник знал, что он еще долго будет жалеть о своем решении. Но решение было правильное. Они вернулись в Париж в середине августа. Ник снова окунулся в свой мир, решив обеспечить друзьям деньги и признание. Работы Анри начали продаваться. Два холста у Дюрана-Рюэля, три в «Гупиле». Когда на смену августу пришел сентябрь, а Ник так и не получил письма из дома, он решил, что отец выполнил свою угрозу и между ними больше не будет никаких контактов. Это причинило ему боль, но он с ней справился. Они с Анри любят друг друга, а это главное. Тогда он думал, что их счастье будет длиться вечно…
Кеб резко остановился на восточном конце Ирвинг-плейс, и толчок отвлек Ника от воспоминаний. Он вылез, достал бумажник и расплатился с кебменом. «Здесь живут местные потомственные аристократы», — подумал он, окинув взглядом соседние дома. Потомственные? Ник улыбнулся. Сколько поколений насчитывает это потомство? Два? Одно? Впрочем, какая разница? Лишь бы здешние жители покупали его картины.
А они покупали. В 86-м Дюран-Рюэль привез сюда триста полотен импрессионистов, и успех был оглушительный. Здесь было много богатых и образованных людей, ценивших новое искусство. Что ж, он сможет многое им предложить. Перед отъездом в Америку Сомс перевел на счет своей галереи тысячи фунтов — почти все, что у него имелось, — и отправил бывшим коллегам телеграмму с описанием того, что нужно прислать в арендованный им склад. Картины прибудут через неделю. А когда это случится, он встретит их словно старых друзей. Каждая из них — частичка жизни ее автора, частичка его души. И частичка его жизни тоже. Его и Анри.
Если он добьется успеха и сумеет создать рынок для новых художников, обеспечить доход, который позволит им продолжать работать, это сполна вознаградит его за перенесенные страдания.
По дороге к агенту он продолжал улыбаться. «К черту Экхардта! — думал Ник. — Я не собираюсь думать о неминуемой смерти. Ни сегодня, ни завтра. Мне предстоит важная работа, и я доживу до ее успешного завершения».
Фиона стояла в дверях дядиной спальни.
— Дядя Майкл… Дядя Майкл, вы меня слышите? Пора вставать.
Но спящий не отвечал. Он лежал на спине, закутавшись в простыни. На нем были грязная нижняя рубашка, кальсоны и дырявые носки.
— Может быть, он умер, — предположил Сими.
— Ты опять за свое? Он
Она снова окликнула дядю, а потом начала трясти Майкла. Он захрапел еще сильнее. Фиона похлопала его по щекам, потом взяла под мышки и подняла. Он повалился на спину. Разозлившаяся девушка ткнула его кулаком и пошла в ванную.
Во время первой бессонной ночи в Нью-Йорке Фиона пришла к выводу, что дядя не должен потерять свой магазин. От этого зависела его и ее жизнь. Вчера днем она уложила Сими поспать, а сама пошла за продуктами. Приличный магазин Фионе удалось обнаружить только через семь кварталов. Словоохотливый владелец спросил, кто она такая, а потом сказал, что знаком с ее дядей и знает, как тот упорно работал, чтобы купить дом.
— Майкл сделал из этого магазина картинку. И мог бы сделать снова, если бы бросил пить, — добавил он.
Вернувшись, Фиона засучила рукава, подоткнула юбки и принялась за уборку. Вскоре выяснилось, что квартира очень приличная, просторная и хорошо спланированная. Кроме спальни Майкла здесь имелась еще одна спальня, где ночевала она сама, и детская, в которой Фиона уложила Сими. В ванной стояли унитаз со сливным бачком, фаянсовая раковина и ванна. Плюс гостиная и кухня с новой плитой, двойной раковиной и большим круглым дубовым столом. Во время мойки и чистки обнаружилось множество симпатичных вещей. Зеленая стеклянная ваза с надписью «Сувенир из Кони-Айленда». Пара подсвечников из прессованного стекла стояла рядом со шкатулкой для драгоценностей, украшенной ракушками. Изображения цветов в рамках. В гостиной стояли диван и два мягких кресла, обитые фиолетовым вельветином, на полу лежал шерстяной ковер разных оттенков зеленого. Вещи были недорогие, но тщательно подобранные и говорили о вполне приличном достатке.
Действительно, когда-то ее дядя имел неплохой доход и мог бы иметь его снова. Фиона не собиралась вкалывать на чаеразвесочной фабрике или мыть полы в пивных; она хотела работать в магазине дяди. Изучить дело, а потом с помощью денег Бертона открыть собственный магазин. Из пятисот фунтов она пока истратила только сорок. Еще на пароходе она поменяла пятьдесят фунтов на двести пятьдесят американских долларов. Оставшиеся четыреста десять составляли больше двух тысяч. Это было целое состояние, от которого зависело их с Сими будущее, и его следовало беречь. Она по опыту знала, что жалованья работницы фабрики едва хватает на оплату жалкой комнаты и скудную еду. Если она начнет использовать эти деньги, чтобы как-то свести концы с концами, то скоро останется ни с чем и будет вести такую же нищенскую жизнь, как в Уайтчепле. Но нищей она больше не будет. Она станет богатой. Фиона поклялась отомстить Уильяму Бертону и Котелку Шихану. Она еще не знала, какую форму примет эта месть, но понимала, что для этого потребуются деньги. Кучи денег. Она собирается карабкаться вверх, а не скользить по наклонной плоскости, и храп, доносящийся из соседней комнаты, только подстегивал ее.
В ванной стоял стакан; она взяла его и наполнила холодной водой. Потом вернулась в спальню и вылила воду дяде на голову.
Он ахнул, фыркнул, сел, посмотрел на Фиону, захлопал глазами и сказал:
— Кто ты такая, черт побери? И почему пытаешься утопить меня?
Фиона не поверила своим ушам:
— Неужели вы ничего не помните? Мы — ваши племянники, Фиона и Сими. Вчера мы разговаривали с вами у Уилана. Вы сказали, что мы можем остановиться у вас.
— Я думал, это мне приснилось, — сказал он и потянулся за брюками, валявшимися на полу.
— Тогда подумайте еще раз, — сердито ответила Фиона. — Вам не приснилось. Так же, как чистота в квартире, застеленные кровати и свиная отбивная на кухне. Кто, по-вашему, ее зажарил? Феи?
— Скорее черти. Превратили хорошее мясо в уголь. — Он вылез из постели и начал искать ботинки.
— Ну, спасибо, — Голос Фионы стал громче. — Большое спасибо!
Майкл зажал ладонями уши и скорчил гримасу.
— У меня башка трещит. Лучше помолчи.
Тут девушка вышла из себя:
— Нет, я буду говорить, а вы слушайте! Дядя Майкл, вам нужно перестать пить. Мне очень жаль, что Молли умерла, я знаю, что для вас ее смерть была страшной потерей, но если так будет продолжаться и дальше, вы потеряете свой магазин.
— Я его уже потерял, — ответил Майкл. — Мой долг составляет сотни долларов, а у меня нет ни цента. — С этими словами он открыл верхний ящик комода и начал там рыться.
— Зато у меня есть.
Он засмеялся:
— Могу себе представить!
— Я не шучу. Я получила… возмещение за смерть отца. От его работодателя. За несчастный случай. Я могу дать вам взаймы. Вы расплатитесь с банком и всеми своими кредиторами.
— Ага, вот она! — воскликнул Майкл, найдя то, что искал. Он достал фляжку, открыл ее и сделал большой глоток.
— Прекратите сейчас же! — злобно воскликнула Фиона. — Дядя Майкл, пожалуйста, послушайте меня…
— Слушать будешь ты. — Внезапность его гнева потрясла девушку. — Мне не нужны твои деньги. И твоя помощь. Я хочу только одного. Чтобы меня оставили в покое. — Майкл сделал еще один глоток виски, натянул рубашку и вышел из спальни.
Фиона пошла за ним. По дороге к шествию присоединился Сими.
— Неужели вас не заботит судьба магазина? — спросила она. — Ваша судьба, судьба вашего ребенка и наша тоже?
Майкл фыркнул:
— Ваша судьба? Черт возьми, детка, я вас едва знаю.
Фиона отпрянула так, Словно ее ударили. «Ублюдок! — подумала она. — Если бы все сложилось по-другому, если бы
— Я вижу, вы хотите очутиться на улице! — Ее гнев вспыхнул как порох. — Стать жалким бродягой! Ночевать под забором! Добывать еду в мусорных баках! И все только потому, что вы не можете справиться с собой. Думаете, другие люди не теряют близких? Думаете, вы один такой? Я чуть не сошла с ума, когда лишилась родителей, но выжила. И Сими тоже. У пятилетнего ребенка мужества больше, чем у вас!
Эти слова заставили Майкла остановиться.
— Ты еще не успокоилась? — Он полез в карман, достал какую-то вещь и бросил в племянницу. Та со стуком упала к ногам шарахнувшейся Фионы. — Вот! — крикнул Финнеган. — Забирай. Забирай этот гребаный магазин! Он твой. Только оставь меня в покое! Вопишь тут как баньши[28]!
Он ушел, хлопнув дверью. На глаза Фионы навернулись слезы. Она уставилась в пол, не желая, чтобы их видел Сими, и только тут заметила предмет, брошенный дядей, — серебристый и ярко блестящий на фоне темного пола. Ключ! Слова Майкла эхом прозвучали в ее ушах: «Забирай его. Он твой». Девушка наклонилась, прикоснулась к ключу и тут же отдернула руку.
О чем она думает? Она что, с ума сошла? Владельцу магазина нужно многое знать — как заказывать необходимое количество товара, вести учет и сводить дебет с кредитом. Ни о чем таком она понятия не имела; это было по части Джо. «Но Джо здесь нет, верно? — спросил ее внутренний голос. Голос, который всегда напоминал то, что ей хотелось забыть. — Джо в Лондоне, с Милли Питерсон. А ты в Нью-Йорке, без работы, живешь в доме, который уведут у тебя прямо из-под носа, если ты не прекратишь распускать сопли и не найдешь способ помешать этому».
Едва пальцы Фионы сомкнулись на ключе, как на лестнице послышались шаги. Кто-то робко постучался, а затем со скрипом открыл дверь.
— Эй, Майкл! Ты здесь?
Девушка быстро сунула ключ в карман и выпрямилась.
— Эй! — В щель заглянула какая-то женщина. — Майкл? — Она вздрогнула. — О господи, как вы меня напугали… — сказала она, войдя в комнату и прижав к сердцу мокрую красную руку. Женщина была маленькая, крепко сбитая, круглолицая, с пышными каштановыми волосами и большими карими глазами. Ее рукава были засучены, на предплечьях застыла мыльная пена. — Я — Мэри Мунро. Снимаю у Майкла третий этаж.
— Я — Фиона Финнеган, а это мой брат Сими. Мы — племянники Майкла. Извините, что напугала. Я не хотела…
Мэри внимательно посмотрела в ее заплаканное лицо.
— Я слышала крик. Поэтому и спустилась, — с мурлыкающим шотландским акцентом сказала она. — Похоже, он встретил вас не слишком радушно.
Фиона слабо улыбнулась:
— Мы и не рассчитывали на теплый прием.
Мэри покачала головой:
— Пойдемте наверх. Вам не помешает чашка чаю. — По дороге она трещала не умолкая. Фиона узнала, что Мэри приехала в Нью-Йорк из Шотландии десять лет назад и живет у Финнегана уже три года с сыном и свекром. Ее муж погиб в результате несчастного случая на товарном складе. У дверей с ними поздоровался высокий мальчик лет четырнадцати. Мэри представила его как своего сына.
— Айен, вынь чашки получше и поставь чайник, — сказала она, усадив гостей за стол. — Сейчас я достираю белье, повешу его, а потом мы выпьем горяченького.
На кухне вкусно пахло хлебом, беконом и корицей. Раковина сверкала чистотой, а печь — свежей черной краской. Потрескавшийся линолеум был покрыт слоем мастики. На окнах висели тюлевые занавески. Скромно, но безупречно… Фиона вспомнила материнскую кухню, и на душе у нее сразу полегчало.
— Не хотите посмотреть на свою двоюродную сестру? — спросила Мэри, выжимая пеленки.
— Малышку? Так она здесь?
— Да. В гостиной. Славная девчушка. Я забрала ее сразу после похорон.
— Ох, слава богу… — перевела дух Фиона. — Майкл мельком упомянул, что его дочь живет у какой-то подруги, но не сказал где. И даже имени девочки не назвал.
Мэри покачала головой:
— Он и собственного-то имени не помнит… Малышку окрестили Элеонорой, в честь матери Молли. А мы зовем ее Нелл. Полюбуйтесь на нее. Я скоро закончу.
Войдя в гостиную, Фиона увидела пухлый кулачок, торчавший из корзины, и услышала веселый лепет. Она заглянула в корзину.
Девочка была просто картинка. Черные волосы и синие глаза отца и круглое лицо матери. Когда Фиона взяла маленькую ручку и заворковала, наградой ей стала широкая улыбка. Девушка вынула Нелл из корзины и понесла на кухню.
— Ну, вот и все! — Мэри повесила на веревку последнюю пеленку и улыбнулась, увидев, как Фиона и Нелл агукают друг с другом.
— Настоящая маленькая принцесса… Фиона, вы дочь Патрика Финнегана? Из Лондона?
— Ага.
— Я так и подумала. Акцент выдает. Молли рассказывала мне о брате Майкла. Кажется, она хотела вызвать в Нью-Йорк вашего брата… Чарли, да? Надеялась, что он будет работать в их магазине.
— Он сделал бы это с радостью.
— Сделал
— Нет. Он умер несколько месяцев назад.
— Боже мой! — Мэри чуть не выронила чайник. Какой ужас! Совсем мальчик… Могу представить себе горе ваших родителей.
— Наши родители умерли еще раньше, — ответила Фиона. Тут Мэри поставила чайник и рухнула на стул. Девушка коротко пересказала, что случилось с ней и Сими за последние полгода.
— А после этого ты приехала в Америку и увидела дядю в таком состоянии… Бедняжка. Это стало для тебя потрясением.
— Я не уверена, что оправилась от него. — В голосе Фионы послышалась горечь. — Судя по рассказам родителей и письмам, дядя казался мне добрым человеком. Я не думала, что он может быть таким злым.
Мэри покачала головой:
— Ты не должна так думать. Он не злой. По крайней мере, не был злым. Наоборот, самым добрым человеком на свете. Всегда улыбался и был готов помочь каждому. Злым его сделало виски. До смерти Молли он не пил. Выпивал в местном пабе пинту-другую, но пьяницей не был. Был хорошим человеком и хорошим мужем. Работящим. Сам отремонтировал свою квартиру и собирался отремонтировать мою. Хотел расширить магазин. У нашего Майкла было много планов. Если бы Молли увидела его в нынешнем состоянии, она бы этого не вынесла. Я не знаю, что делать. Уговаривала, упрашивала, грозила. Даже забрала у него Нелл. Ничто не помогает. Скоро он окажется на улице. И что тогда? Молли была моей лучшей подругой. Я люблю Нелл как родную. Что я скажу девочке, когда она вырастет? Что родной отец бросил ее? Это выше моих сил… — Она осеклась и вытерла глаза. — Извини, детка. Я не могу видеть, что он с собой делает. Это горе. Я знаю. Фиона, он ни разу не заплакал. Не пролил ни слезинки. Держит все в себе. Только пьет и кричит. Вместо того чтобы выплакаться.
Мэри наполнила чашки и отрезала несколько больших ломтей имбирной коврижки. Фиона попробовала коврижку, похвалила и пригубила чай. Он оказался ужасным. Такой же, как купленный ею вчера. Хозяин магазина назвал его «мягким», хотя для этого больше подошло бы слово «помои». Это был третьесортный «конгу», черный китайский чай, безвкусный и безжизненный, как старый соломенный матрас. Ник и Фиона подружились на пароходе с импортером чая и кофе по имени Стюарт Брайс. Этот человек ехал заведовать открывшимся в Нью-Йорке филиалом лондонской фирмы, в которой работал, и предупредил, что с чаем в Америке проблема. «Нужно будет поискать индийский листовой», — подумала девушка. Как все лондонцы, Фиона считала, что чашка крепкого чая позволяет легче справляться с трудностями.
Мэри размешала сахар в чашке и сказала:
— Наверное, ты уже знаешь, что он хочет бросить магазин. Это очень плохо кончится. Для него и для всех нас. Новые владельцы могут не захотеть, чтобы мы остались. Не знаю, что тогда будет. Майкл брал с нас не так много. И где я найду двор для Алека и его растений? Это мой свекор. Он садовник. Для настоящей работы он слишком стар, но время от времени приносит в дом несколько долларов.
— Из-за этого мы и кричали друг на друга, — ответила Фиона, все еще переживавшая свою ссору с Майклом. — Я надеялась поработать у него, а со временем открыть собственный магазин. Надеялась, что он научит меня всему необходимому.
— Будь у меня деньги, — с сердцем ответила Мэри, — я бы сама заплатила этому чертову банку! Но он должен целое состояние… сотни долларов…
— Все без толку, — глядя в чашку, сказала Фиона. — Я уже пробовала. У меня есть с собой небольшая сумма. Я предлагала заплатить его долг, но он отказался. — Она помешала ложкой в чашке, а потом промолвила: — Но он дал мне ключ. И сказал, что я могу забрать магазин себе.
Наступило молчание. Наконец Мэри переспросила:
— Он дал тебе ключ?
Фиона посмотрела на нее. Из глаз Мэри исчезла тревога; сгорая от нетерпения, собеседница села на край стула и подалась вперед.
— Точнее, швырнул.
— Господи, детка! У тебя есть ключ и деньги… Ты можешь снова открыть магазин.
После ухода разбушевавшегося дяди Фиона и сама так думала, но теперь Мэри произнесла ее мысли вслух.
— Думаете, у меня получится? — еле слышно произнесла она.
Мэри нагнулась и обхватила ладонями руки Фионы.
— Да! Ты сама сказала, что хотела открыть магазин, так? Тогда бери дядин!
— Но я понятия не имею, как руководить магазином. А вдруг не справлюсь? — Фиону бросало то в жар, то в холод.
— Справишься, Фиона. Уверена, что справишься. Я вижу, ты девочка способная. Чего не знаешь, тому научишься. Когда Майкл начинал дело, он тоже многого не знал. И тоже был вынужден учиться.
Эта идея была настоящим безумием, а риск потерять деньги — огромным. Но едва в руки Фионы попал ключ, как ей захотелось попробовать. А вдруг получится? Вдруг ее ждет успех? Она сможет спасти магазин, оставить в доме Мэри и ее семью, избавить дядю от бродяжничества, а себя — от работы на фабрике.
— Наверное… наверное, мне нужно пойти в банк и поговорить с кем-нибудь из начальства, — неуверенно сказала она. — Правда, раньше мне в таких местах бывать не приходилось. Я не знаю, что им сказать. А если бы и знала, вряд ли они станут меня слушать.
— Держу пари, что станут. Аукцион им не поможет. Они не смогут вернуть свои деньги. Наверняка предпочтут получать проценты по закладной. Мы сделаем все, что в наших силах, правда, Айен? — Мальчик с жаром закивал. — Поможем тебе. Я присмотрю за Сими и постираю занавески. Мы ведь не хотим уезжать отсюда, правда, Айен? — Айен закивал с удвоенной силой. И тут кто-то открыл и закрыл дверь. — Должно быть, это Алек, — сказала Мэри. — Он тоже поможет тебе. Сделает ящики для цветов. Молли собиралась их посадить. Чтобы выросли к весне. Ну же, Фиона, соглашайся! Скажи «да»!
Фиона улыбнулась:
— Ладно, Мэри. Я согласна.
Мэри подскочила от радости и стала уверять девушку, что она прекрасно справится. Магазин будет процветать. Когда она села на место, на кухню вошел мужчина лет шестидесяти с небольшим. Его одежда была поношенной, но чистой, выглаженной и аккуратно заштопанной. Из-под твидовой кепки торчали седые волосы. У него были седая борода и добрые серо-зеленые глаза.
— Мэри, сделай что-нибудь с этой рыбой, — сказал Алек с таким сильным шотландским акцентом, что Фиона с трудом его поняла. — Отличная рыба.
— Папа! — напустилась на него Мэри. — У нас гости, а ты тут со своей рыбой! Запах на всю кухню!
Она представила свекру Фиону и Сими и рассказала об их планах. Алек пообещал Фионе сделать красивые ящики с гиацинтами, нарциссами, тюльпанами и анютиными глазками. Потом сказал, что пойдет готовить клумбы, и попросил внука помочь ему.
— Пойдем, дедушка, — ответил Айен, засунул в рот последний кусок имбирной коврижки и взял у деда ведра. Сими с завистью следил за ними.
— Что, малыш, хочешь помочь? — спросила Мэри. — Я думаю, от лишней пары рук мои мужчины не откажутся. — Сими довольно кивнул. — Ну, коли так, ступай с богом.
Фиона с улыбкой посмотрела вслед Сими, с ведром в руках устремившимся вдогонку за Алеком и Айеном. Хорошо, что братишка нашел себе товарищей. Это помешает ему думать о смерти. Девушка помогла Мэри убрать со стола, а потом они решили навести порядок в магазине.
Пока Мэри искала в чулане мыло, тряпки и щетки, Фиона подошла к окну и стала наблюдать за Сими. Окно выходило на задний двор, и она хорошо видела брата. Он стоял у тачки и с помощью мотыги смешивал грунт и удобрение. Действовал он неумело, но Алека это не смущало. Наоборот, старик подбадривал малыша. Советовал взять мотыгу ниже, и тогда ею будет удобнее пользоваться.
Подул легкий ветерок. В понедельник начнется апрель; судя по ветру, весна не за горами. Фиона обрадовалась. Теплая погода означала, что не придется тратить много денег на отопление дома. При мысли о магазине она ощутила холодок под ложечкой, но напомнила себе, что сумела пережить потерю родных, сбежать от убийц и спасти не только себя, но и брата. Так что руководить бакалеей для нее раз плюнуть.
— А вот и я! — Мэри взяла у Фионы ребенка и сунула ей швабру, металлическое ведро и брусок мыла. — Я уложу Нелл в корзину, и мы пойдем вниз.
Когда Фиона повернула ключ в замке, Мэри сказала:
— Надо же… Ты в Нью-Йорке всего день, а уже владеешь собственным магазином. Неужели все эти разговоры о том, что Америка — земля обетованная, в которой улицы вымощены золотом, недалеки от истины?
Замок щелкнул. Девушка повернула ручку, и дверь открылась. В магазине стоял удушающий запах. Фиона задохнулась и зажала нос тряпкой. Когда глаза привыкли к темноте, она заметила источник зловония — холодильник для мяса. Его содержимое нужно было выкинуть. «Личинки, подумала она. — Жирные, белые, извивающиеся…» Фиона проглотила слюну, пытаясь удержать в желудке съеденную имбирную коврижку.
— Похоже, сказка про китайского моряка, которую как-то рассказал мне отец, верна, — сказала Фиона, ошеломленная представшим перед ней зрелищем.
— И про что она? — спросила Мэри, прижав к носу платок.
— Про то, что нужно опасаться своих желаний — они могут исполниться.
— Нелл, перестань, будь умницей, — уговаривала Мэри вопившую девочку. Но это не помогало. Крик стоял такой, что закладывало уши.
— Фи, можно взять никель[29] на пончики?
— Нет, Сими. Пончики на обед не едят.
— На ленч, Фи. Айен говорит, что здесь обед называют ленчем. А настоящий обед у них бывает вечером, когда пора ужинать. Мне нужен никель.
— Нет.
— Чарли всегда давал мне никель!
— Чарли никогда не давал тебе никель. В Лондоне не было никаких никелей.
— Ну пенни. Можно взять пенни? Точнее, пять центов?
Из погреба донесся грохот, а потом вопль:
— Смотри, что ты наделал, Робби! Я же сказал тебе держать крепко!
Фиона бросила тряпку, которой она вытирала кассовый аппарат, и побежала к двери.
— Айен! Робби! Вы целы? — спросила она, пытаясь перекричать Нелл.
Айен стоял в середине лестницы и держал в руках половину деревянного ящика. Ниже стоял его друг Робби со второй половиной, весь обляпанный какой-то бурой жидкостью.
— Мы хотели вынести ящик с гнилыми яблоками, а он сломался, — растерянно объяснил мальчик.
Кто-то дернул ее за юбку:
— Фи, я хочу
Нелл завыла как пожарная сирена. Мэри крикнула, что девочка, скорее всего, мокрая, и она отнесет ее наверх. Фиона велела мальчикам тоже подняться наверх и умыться. Потом она неохотно полезла в карман юбки и достала два квортера[30].
— Айен, когда закончишь, сходи и купи обед — в смысле ленч — на всех. И возьми с собой Сими. Пожалуйста.
Когда мальчики ушли и в магазине стало тихо, Фиона села на табуретку у кассы и прислонилась к стене. Она была потной, грязной и усталой; мышцы ныли. Оптимизм, который она ощущала в пятницу за столом Мэри, исчез, и девушка начинала подозревать, что отхватила кусок не по зубам. Они с Мэри, Айеном и Робби работали не покладая рук, а чище не становилось. Квартира Майкла по сравнению с магазином была цветочками.
Там царил настоящий хаос. Когда с протухшим мясом было покончено, они с Мэри обнаружили в чайном ящике крысиное гнездо. Другие крысы прогрызли бочонки с маринованными овощами, и рассол вытек на пол. Третьи занялись коробками сигар и полакомились табаком. В муке и овсянке завелись долгоносики. Мертвые мухи облепили банки с медом и патокой. Фрукты и овощи увяли и сморщились.
Два дня ушло только на переправку испортившихся продуктов в баки для мусора. Холодильник тоже пришлось вынести; он был безнадежно испорчен. Мэри, Айен и Робби трудились как ломовые лошади. Фиона хотела заплатить им, но Мэри отказалась от денег. Однако девушка тайком от нее сунула мальчишкам по доллару. Алек тоже принимал в этом участие; он сколачивал на заднем дворе ящики для цветов. Даже Сими внес свою лепту, вытирая пыль со всего, до чего мог дотянуться. Не было только Майкла. Он не ударил палец о палец, чтобы помочь им. Даже тогда, когда Фиона пришла к Уилану, чтобы спросить дядю, что делать с кассовым аппаратом.
— Дядя Майкл, я не могу открыть денежный ящик, — хмуро сказала девушка, недовольная тем, что он пьет с утра. — Ключ у вас?
— Ага.
— Можно взять?
— Нет. Это не твой кассовый аппарат. И не твой магазин! — завопил он и не упал с табурета только потому, что успел ухватиться за стойку.
— Вы сами сказали, что я могу его взять.
— Я передумал. Не хочу, чтобы он открывался.
— Вы просто чудовище! Немедленно отдайте этот проклятый ключ! — злобно крикнула Фиона.
— Сначала дай доллар.
— Что?
— Дай доллар, и я дам тебе ключ.
— Я не ослышалась? Вы хотите
— Стыд у меня как раз есть, моя дорогая. А вот наличных не хватает.
Фиона чуть не задымилась от гнева. Она не хотела, чтобы ее деньги перешли из рук Майкла в кассу Тима Уилана, но делать было нечего. Девушка вынула из кармана бумажку и отдала ее за ключ.
— Один доллар, — сказала она. — Больше не получите, поэтому постарайтесь растянуть его надолго.
Смерив уничтожающим взглядом сначала дядю, а потом Тима Уилана, Фиона повернулась и пошла к двери. Когда ее ладонь легла на ручку, девушка оглянулась на Майкла и сказала:
— Знаете, она настоящая красавица. — Тот смотрел на нее непонимающим взглядом. — Ваша дочь Нелл. У нее ваши синие глаза и черные волосы, а во всем остальном она — вылитая Молли.
При упоминании имени жены его лицо исказилось от боли.
— Они зовут ее Нелл? — спросил Майкл и заказал еще одну порцию виски.
«Ублюдок», — вспомнив эту сцену, пробормотала Фиона и снова взялась за тряпку. Ей отчаянно требовалась его помощь. Уборка, даже самая тяжелая, проблемы не представляла. В отличие от разговоров с банками и кредиторами. Два поставщика Майкла — мельник и торговец рыбой — уже получили свое. Увидев, что магазин открыт, они явились и потребовали денег. Фиона заплатила им и надеялась, что в благодарность эти люди восстановят дяде кредит, но они отказались. Где взять других поставщиков? А если она сумеет их найти, то как убедится, что ее не обсчитывают? Она даже не знает местных цен. И того, что едят американцы. Как выяснить, сколько товара нужно заказывать? Сколько овсянки требуется магазину такого размера на неделю? Сорокафунтовый мешок? Два? Или десять? Сколько молока на день? Сколько отбивных и сосисок? Нет, ничего у нее не выйдет. Она слишком зеленая. С ней даже в банке не станут разговаривать. Она ходила туда вчера, в понедельник, и договорилась, что президент банка примет ее в конце недели. Этот человек сразу поймет, что она ни шиша не смыслит в торговле, и прогонит в три шеи.
Фиона инстинктивно полезла в карман за синим камнем, подаренным Джо. Она всегда так поступала, когда волновалась или была напугана. Но камня не было. Ах да, она же его заложила! Девушка ощутила чувство утраты. Она так тосковала по Джо, так нуждалась в нем! Будь Джо здесь, он бы знал, что делать. Будь они вместе, ей не было бы так трудно. Когда Фиона расстраивалась, Джо шутил и целовал ее до тех пор, пока она не начинала смеяться. Так было бы и здесь. Мысли о любимом причиняли ей боль. Так щупают огромный синяк, проверяя, болит ли он или уже прошел. Синяк болел и, похоже, проходить не собирался. Никогда. Почему она не может забыть Джо так же, как он забыл ее в День Гая Фокса?
Часы на стене пробили полдень. «А в Лондоне пять, — подумала Фиона. — Вторник. Джо ушел с работы и сейчас дома пьет чай. Интересно, где теперь его дом? И какой он? Наверное, шикарный. Наверное, Джо носит нарядную одежду и ездит в экипаже. Занимает высокую должность в конторе Питерсона. Но счастлив ли он?» У Фионы разрывалось сердце при мысли о том, что Милли может каждый день смотреть ему в глаза, видеть его улыбку, прикасаться к нему. А она сама? Она больше никогда его не увидит. Где он обедает? Дома или в каком-нибудь шикарном ресторане?
«Уж во всяком случае не стоит по колено в рассоле с тряпкой в руках», — сердито ответил ей внутренний голос. Фиона пыталась сделать из этого вывод. Пыталась не грустить, а злиться; так было легче. Пыталась убедить себя, что ей все равно, где сейчас находится и чем занимается Джо, потому что она его ненавидит. Но ничего не получалось. Потому что она любила его. Все еще любила. Несмотря ни на что. И больше всего на свете хотела, чтобы он вошел в дверь, обнял ее и сказал, что все случившееся было ужасной ошибкой.
«Ага, держи карман шире», — подумала Фиона и приказала себе не думать о Джо. Ее ждет работа. На жалость к себе нет времени. Нужно покрасить магазин. Она понятия не имела, где покупают краску, но помнила, что в день приезда видела у соседнего дома пустые банки. Тот, кто жил там, недавно красил стены. Может быть, он или она подскажет, куда идти. Когда Фиона вышла наружу, подъехал экипаж, и из него выпрыгнул высокий светловолосый мужчина с корзинкой для пикника.
— Никлас! — весело воскликнула Фиона. — Как ты здесь оказался?
— Я соскучился. Помню, что мы договорились встретиться в четверг, но не смог дождаться.
Девушка обрадовалась. Достаточно было увидеть его улыбку, чтобы у нее улучшилось настроение.
— Замечательно выглядишь, — сказала она, ничуть не кривя душой. Ник был красив и изящен, как всегда. Разве что немного бледен.
— А ты выглядишь как маленькая беспризорница, — ответил Ник, стирая с ее подбородка струйку, жидкости для полировки металла. — О господи, чем ты занимаешься? — Смерив Фиону взглядом, он заметил ее закатанные рукава и подоткнутые юбки. Потом осмотрел кучу мусора на обочине, пустой магазин, объявление о продаже с аукциона, все еще висевшее в витрине, и нахмурился. — Что, старая форель, все вышло не так, как было задумано?
— Не совсем, — ответила она, улыбнувшись новому прозвищу. Ник называл ее и похуже. Старой галошей. Старой кошелкой. Старой кротихой. И даже старой вешалкой.
— Что случилось?
Она вздохнула.
— Ну… Моя тетя умерла, а дядя запил с горя и не работал несколько месяцев. Банк наложил арест на магазин и хочет продать его. Я договорилась о встрече с президентом банка. Хочу выяснить, не будет ли он возражать, чтобы я стала владелицей магазина. Я уже потратила кучу собственных денег, заплатив кредиторам. Но все может пойти прахом. Вряд ли в банке станут со мной разговаривать.
— Ясно…
— А как твои дела?
— Лучше не бывает! — весело ответил он. — Я не могу найти жилье. Не могу найти помещение для галереи. Все либо слишком маленькое и убогое, либо слишком дорогое. А час назад я получил телеграмму о том, что купленные мной картины погрузили в Гавре не на тот пароход и отправили в Йоханнесбург. Чертова Африка! Пока их доставят сюда, пройдет целая вечность. В гостинице шумно. Кормят плохо. Чай отвратительный. Я никого не понимаю. В этом городе не говорят по-английски. И грубят на каждом шагу.
Фиона улыбнулась ему.
— Ненавижу Нью-Йорк, — сказала она.
— Я тоже. Презренно место сие, — с улыбкой ответил он.
— Но когда мы сходили с парохода, ты говорил…
— Тебе следовало пропустить это мимо ушей. У меня была белая горячка. — Сомс обнял ее за плечи.
— Ох, Ник, — вздохнула она и прижалась лбом к его лбу. — Очередной провал.
— Причем с треском.
— Что будем делать? — подняв голову, спросила она.
— Заливать горе шампанским. Немедленно. Ничего другого не остается.
Фиона взяла его вещи, занесла их в магазин и сказала, что собиралась зайти к соседям и спросить, где продается краска. Ник ответил, что пойдет с ней. Подойдя к двери, они услышали разговор на повышенных тонах. Мужчина говорил с нью-йоркским акцентом, женщина — с итальянским. Казалось, они ссорились. Фиона, уже потянувшаяся к ручке двери, отпрянула, но ее успели заметить. Через несколько секунд дверь открыл веселый молодой человек в зеленых подтяжках и таком же галстуке.
— Входите, входите! Меня зовут Нат. Нат Фелдмен. А это моя жена Маддалена.
Стоявшая за чертежной доской темноглазая женщина с копной пышных черных волос помахала им рукой. На ней были темно-серая юбка и испачканная краской белая блузка.
Фиона представила себя и Ника, а потом сказала:
— Я… я хотела спросить, не знаете ли вы, где здесь можно купить краску. Для стен. Я работаю в соседнем магазине… магазине моего дяди и несколько дней назад заметила у входа пустые банки. Надеюсь, мы вам не помешали…
— Ах, так вы слышали крик? — со смехом сказал Нат. — Не волнуйтесь. Просто мы так работаем. Кричим, вопим, потом доходит до ножей и пистолетов, и тут уж чья возьмет. — Он посмотрел на сбитых с толку незваных гостей. — Эй, я пошутил! Это шутка, ясно? А теперь выслушайте мою идею и скажите, что вы об этом думаете… — Его руки нарисовали в воздухе большой плакат. — Изображение фургона, а над ним слова «СЕЛЬТЕРСКАЯ ХАДСОНА». Кучер нагибается в вашу сторону, сторону покупателя, и говорит: «Когда болит живот, попейте наших вод, и сразу все пройдет!» Посмотрите на картинку… покажи им, Мадди… видите? Что скажете? Неплохо?
— Да, очень, — ответил Ник. — Впечатляет.
— А текст? Вам нравится?
— Нат, ради бога! Предложи людям сесть! — отчитала его Маддалена.
— Прошу прощения. Садитесь, пожалуйста, сказал хозяин, показав на диван, заваленный репродукциями и плакатами. Фиона подняла один плакат и отложила его в сторону. — Извините за беспорядок, — продолжал Нат. — Тут у нас и дом, и контора. Мы только что основали собственный бизнес. Открыли рекламное агентство. Этим и объясняется хаос.
— Это чудесно, мистер Фелдмен, — сказала Фиона, не сводя глаз с плаката, который она держала в руках.
— Просто Нат.
— Нат, — повторила она. — Прекрасная картина. — Девушка прочитала вслух: — «КРЕКЕРЫ УИТОНА — ПРИКЛЮЧЕНИЕ В КАЖДОЙ КОРОБКЕ» — На плакате были изображены дети, только что открывшие коробку. Оттуда выпрыгивают крекеры, тут же превращаются в настоящих зебр, тигров, жирафов и начинают возить детей на себе верхом. Фиона знала, что стоит Сими увидеть такую коробку, как он немедленно потребует ее купить. — После такой рекламы крекеры Уитона будут рвать с руками. Наверное, он заплатил вам кучу денег, — сказала она.
— Ну… — Нат почесал в затылке. — Честно говоря, мы еще не успели ее продать.
— Мы еще
— Все это делалось наобум, — объяснил Нат. — Мы приходили в разные компании и предлагали сделать первый плакат бесплатно. Если плакат привлечет покупателей, то они заплатят за второй.
— Начало не из легких, — сказал Ник.
— Да уж. Но скоро мы получим настоящий заказ, — с оптимизмом сказал Нат. — У нас есть связи. Я работал в фирме, которая называется «Петтинджилл». А Мадди — у Дж. Уолтера Томпсона. Сначала надо проявить себя, правда, Мад?
Мадди кивнула и улыбнулась мужу, но Фиона увидела в ее глазах тревогу. Тем временем Нат повернулся к гостям.
— Я совсем забыл о хороших манерах. Можно предложить вам что-нибудь? Кофе или ленч? — спросил он.
— Ох, Нат,
Фиона поняла, что Мадди и Нат сидят без гроша.
— Не беспокойтесь, пожалуйста. Мы все равно не можем остаться, — быстро сказала она. — Мы… я… там магазин и…
Ей на выручку пришел Ник.
— Послушайте, зачем вам затрудняться, если я только что приехал к Фионе с огромной корзиной еды и двумя бутылками прекрасной «Вдовы Клико»? — галантно сказал он. — Я настаиваю, чтобы вы разделили с нами трапезу. Честное слово. Я купил слишком много и просто не вынесу, если что-то пропадет. Учитывая, что в этой… как ее… впрочем, неважно… — он махнул рукой и закончил фразу: — голодают дети.
Фиона начала уговаривать молодых супругов, и в конце концов те сдались. Вернувшись в магазин, Ник открыл корзину и достал оттуда черную икру, салат с крабами, заливную курицу, копченого лосося, хлеб, фрукты и симпатичные маленькие пирожные. В корзине лежали фарфоровые тарелки и серебряные столовые приборы на четверых, но еды хватило бы и на вдвое большее количество народа. В качестве стола они использовали прилавок и во время трапезы болтали без умолку. Ната и Мадди интересовало, что Ник и Фиона собираются делать в их городе. Потом Нат прочитал Фионе целую лекцию о значении и важности рекламы, которая заставляет публику запомнить имя производителя товаров и услуг. Когда Фиона снова откроет магазин, она не сможет обойтись без рекламы. Девушка ответила, что она будет их первым платным клиентом. А Ник заверил, что он станет вторым.
В этот момент вернулись мальчики с огромной сумкой пончиков. Фиона тут же забрала ее; сначала пусть поедят как следует. После этого Айен помчался наверх за тарелками. Сими обнял Ника и сказал:
— Как я рад, что ты не умер!
— Лучше не спрашивай, — шепнула Фиона, увидев испуганное лицо Сомса. Сими продолжал называть Ника «отцом»; пришлось объяснить Нату и Мадди, что это вовсе не так. Спустилась Мэри, накормившая Нелл и уложившая ее спать, познакомилась с Ником и приняла от него бокал шампанского. Из сада пришел Алек с готовым ящиком для цветов и изумился метаморфозе, происшедшей с магазином.
— Спасибо, Алек, — с досадой ответила Фиона, протягивая ему тарелку. — Надеюсь, я убирала его не для другого владельца.
Мэри начала ее успокаивать, а Мадди, покончив с ленчем, осмотрела белые стены и заявила, что бежево-кремовый цвет куда красивее. Она дала Фионе адрес местного хозяйственного магазина, продиктовала название нужной краски, а Айен с Робби вызвались за ней сходить. Художница сказала, что стены перед покраской нужно вымыть, взяла ведро, которое Фиона наполнила мыльной водой, засучила рукава и взялась за дело. Растроганная Фиона уговаривала ее не тратить на это время, но Мадди пожала плечами и ответила, что мыть стены приятнее, чем работать с Натом. Обиженный муж взял тряпку и стал полировать дверную ручку. Ник, заразившийся общим энтузиазмом, схватил швабру и начал шуровать ею, но только развез грязь.
Это вызвало всеобщий смех, и Фиона ощутила, что тяжесть, которую она взвалила на свои хрупкие плечи, немного уменьшилась. Впервые после прибытия в Нью-Йорк она чувствовала себя счастливой, счастливой по-настоящему. Пусть дела идут не совсем так, как было запланировано, пусть дядя не помогает ей, но зато у нее есть чудесные Мунро, особенно Мэри, которая так ее подбадривает. Рядом милый Ник и ее новые друзья, каждый из которых пытается реализовать свою мечту. Они поднимают ей настроение, вдохновляют и пробуждают смелость. Если Мадди и Нат рискнули всем и создали собственное рекламное агентство, если Ник пытается основать художественную галерею, то уж ей сам Бог велел постараться довести до ума какую-то несчастную бакалею.
— Добрый день, мистер Эллис, я Фиона Финнеган…
«Слишком льстиво», — подумала Фиона, нервно расхаживая по приемной президента банка. Эхо ее шагов отдавалось от мраморного пола. Куда ни глянь, всюду сверкающий холодный мрамор. За исключением стен, расписанных фресками с изображением старых голландских купцов. Одна группа разгружает судно. Другая открывает факторию. Третья покупает у индейцев остров Манхэттен за нечто, напоминающее пару браслетов и ожерелье. Она сделала еще одну попытку.
— Я — Фиона Финнеган. Добрый день, мистер Эллис… Нет, не так. Мистер Эллис, позвольте представиться. Меня зовут Фиона Финнеган. Добрый день…
— Мисс Финнеган, вы уверены, что не хотите присесть? — спросила секретарша мистера Эллис. Если верить табличке, ее звали мисс А. С. Майлс. — Он должен прийти с минуты на минуту.
Звук ее голоса заставил Фиону вздрогнуть.
— Нет… Нет, спасибо, — жалко улыбнувшись, ответила девушка. — Я постою. — Ее руки были холодными, в горле стоял комок.
Фиона надела свой лучший наряд — шоколадную юбку и английскую блузку в тонкую полоску. Это должно было придать ей уверенность в себе. По словам Ника, хорошая одежда именно для этого и предназначена. Сверху девушка надела длинное темно-синее пальто с розовым шелковым шарфом. Волосы были собраны в узел, от безделья придуманный для нее Ником еще на пароходе. Прическа получилась не ахти — для этого Фиона слишком волновалась, — но все же ничего.
За прошедшую неделю она вложила в дядин магазин около трехсот долларов. Часть из них ушла на покупку нового холодильника, краски и полок, часть — на уплату долгов кредиторам. Фиона надеялась, что погашение долгов произведет хорошее впечатление на шишек из Первого Купеческого и продемонстрирует серьезность ее намерений.
Она посмотрела в окно на оживленную улицу, называвшуюся Уолл-стрит, и тут раздался голос мисс Майлс:
— Мисс Финнеган, мистер Эллис готов принять вас.
Желудок Фионы свело судорогой. Она вошла в кабинет Франклина Эллиса, обитый темными деревянными панелями. Пейзажи долины Гудзона, массивная мебель красного дерева… Президент банка стоял у столика для визитных карточек спиной к ней, но черный костюм, волосы, покрытые фиксатуаром, и то, как он держал вверх указательный палец, дочитывая какой-то документ, говорили Фионе, что перед ней человек суровый и не наделенный чувством юмора.
«Если бы здесь был Майкл, — подумала струсившая девушка. — Если бы мне не пришлось делать это в одиночку…» Вчера вечером она просила — нет, умоляла дядю пойти с ней, но чертов пьяница отказался. Ну ладно, пусть Майкл поклялся не переступать порог магазина, но сходить с ней в банк он мог. Что она знает об этом? Ничего! Судя по дядиному гроссбуху, дом стоил пятнадцать тысяч долларов. Четыре года назад Майкл внес три тысячи наличными, а остальную сумму взял в банке с рассрочкой на три года. С учетом ставки в шесть процентов годовых его ежемесячные платежи составляли 72 доллара. Он перестал платить в ноябре и теперь был должен банку триста шестьдесят долларов плюс двадцать пять долларов пени. Если Эллис спросит о прибыли и процентах, если захочет узнать, на какой доход она рассчитывает и каковы ее оборотные средства, она пропала. «Нет, это мне не по зубам, — в панике подумала Фиона. — Он не примет меня всерьез. Не станет слушать. Не…»
Франклин Эллис повернулся. Фиона улыбнулась, протянула руку и сказала:
— Добрый день, мистер Фиона. Я — Финнеган Эллис. — О черт! — То есть… я имела в виду…
— Садитесь, мисс Финнеган, — без всякого выражения сказал Эллис и жестом показал на кресло у письменного стола. Ее протянутой руки он не заметил. — Я полагаю, вы пришли, чтобы поговорить о доме номер сто шестьдесят четыре на Восьмой авеню.
— Да, сэр, — пытаясь прийти в себя, ответила Фиона. — У меня достаточно денег, чтобы вернуть триста восемьдесят пять долларов, которые вам задолжал дядя. Кроме того, я хотела бы взять на себя руководство магазином.
Девушка заставила себя успокоиться, сосредоточилась и методично взялась за дело. Открыв маленький кожаный портфель, взятый взаймы у Мадди, она достала расписки кредиторов, подтверждавшие возврат долга, и предъявила их Эллису. Потом коротко обрисовала план скромной рекламной кампании: половина страницы в трех воскресных номерах местной газеты; реклама в субботних выпусках стоила дороже. Показала карандашно-перьевой эскиз магазина, сделанный Мадди и Натом. Текст превозносил выбор продававшихся в нем товаров и качество обслуживания. Цель у эскиза была двойная: помимо объявления в газете Фиона хотела напечатать листовки с купоном на бесплатное приобретение четверти фунта чая при каждой покупке стоимостью в доллар и выше.
Начав излагать свои планы, Фиона перестала нервничать. Она не видела, как Эллис посматривал на часы. Не видела, как он обводил взглядом ее грудь. И не догадывалась о том, что президент банка в это время обдумывал планы на обед. Она неправильно поняла выражение его лица. Приняла за интерес вялое любопытство, с которым человек следит за цирковой собачкой, с помощью лая называющей нужную цифру.
Эта вера вдохновила Фиону. Девушка стала рассказывать о сделанных ею усовершенствованиях. Заново окрашенных стенах, ящиках с цветами и красивых тюлевых шторах. О том, как она победит конкурентов с помощью домашней выпечки, продуктов высокого качества и свежих цветов. Создаст службу бесплатной доставки товаров на дом; если соседки смогут сэкономить время без дополнительных расходов, они будут пользоваться только бакалеей Финнегана.
— Теперь вы понимаете, мистер Эллис, — с жаром закончила раскрасневшаяся девушка, — что я смогу успешно руководить магазином моего дяди и каждый месяц выплачивать вам ссуду в полном объеме.
Эллис кивнул:
— Сколько вам лет, мисс Финнеган?
— Восемнадцать.
— Вам уже приходилось руководить магазином?
— Э-э… вообще-то… нет, сэр, не приходилось.
— Мисс Финнеган, я ценю усилия, которые вы приложили ради своего дяди, но боюсь, что вы слишком молоды и неопытны для такого дела. Я уверен, что вы меня поймете. Я должен защищать интересы банка и считаю, что в данных обстоятельствах самым безопасным способом по-прежнему является аукцион.
— Прошу прощения, сэр, но вы ошибаетесь, — начала спорить Фиона. — На аукционе вы только
— Наша беседа окончена, мисс Финнеган. До свидания, — ледяным тоном прервал ее Эллис, недовольный тем, что его учит бизнесу какая-то восемнадцатилетняя девчонка.
— Мистер Эллис, но…
— До свидания, мисс Финнеган.
Фиона собрала документы и сунула их обратно в портфель. Встала с гордостью, подобающей королеве, а не сопливой кокни из Уайтчепла, потерпевшей фиаско, снова протянула руку и заставила Эллиса ее принять. А потом вышла из кабинета, надеясь разразиться слезами только за его дверью.
Она была уничтожена. Вся работа, проделанная за прошедшую неделю, пошла прахом. И деньги тоже! О боже, она просто выбросила их на ветер. Только идиотка могла поверить, что в банке станут ее слушать. Ей было страшно возвращаться домой. Там ее ждала Мэри, надеявшаяся, что все кончится хорошо. Что она ей скажет? Мэри рассчитывала на нее. Как и все Мунро. А потом начнется то, чего она боялась больше всего. Придется искать жилье и работу. Следить за тем, как дом пойдет с молотка, как дядю выкинут на улицу и он превратится в угрюмого спившегося бродягу.
Опустив голову, Фиона застегивала портфель и не видела элегантно одетого человека, который сидел в кожаном кресле у входа в кабинет, небрежно закинув ногу на ногу. Высокий, поразительно красивый мужчина лет сорока с небольшим смотрел на нее с интересом и одобрением. Он погасил сигару, поднялся и подошел к девушке.
— Это Эллис вас расстроил?
Она, с трудом сдерживавшая слезы, кивнула.
— Иногда он ведет себя как старая баба. Присядьте.
— Простите, что?
— Сядьте. Я подслушал ваш разговор. У вас правильные идеи. С дифференциацией вы попали в самую точку.
— С чем?
— С дифференциацией. — Он улыбнулся. — Нравится слово? Я сам его придумал. Оно означает отличие от конкурентов. Предложение того, что не могут предложить другие. Постараюсь вам помочь.
Он исчез в кабинете Эллиса и захлопнул за собой дверь. Сбитая с толку Фиона продолжала стоять на месте, пока мисс Майлс не предложила ей сесть.
— Кто это? — спросила ее Фиона.
— Уильям Макклейн, — с придыханием ответила секретарша.
— Кто?
— Как это кто? Владелец рудников, лесопилок и подземки. Один из самых богатых людей в Нью-Йорке, — сказала собеседница таким тоном, словно не знать этого могла только последняя деревенщина. — Нажил состояние на серебряной руде, — по-девчоночьи зачастила она. — Потом переключился на лес. Сейчас составляет план первой нью-йоркской подземной железной дороги. Ходят слухи, что он собирается заняться телефоном и электричеством.
Фиона имела лишь самое смутное представление о том, что такое телефон, а об электричестве даже не слышала, но энергично закивала, притворившись, что понимает, о чем идет речь.
— Кроме того, он является владельцем Первого Купеческого. И… — она наклонилась вплотную к Фионе, — вдобавок вдовцом. Его жена умерла два года назад. За ним гоняются все светские леди города.
Дверь мистера Эллиса открылась, и беседу пришлось прервать. В приемную вышел мистер Макклейн.
— Вы получите свой магазин, — лаконично сказал он Фионе. — О подробностях договоритесь с Эллисом. И не жалейте затрат на рекламу. Если сможете, закажите целую страницу и опубликуйте объявление не в воскресном, а в субботнем выпуске, хотя это и дороже. Именно в субботу большинство ваших соседей получает жалованье. Если хотите, чтобы люди запомнили ваше имя, делайте это тогда, когда у них есть деньги, а не тогда, когда они уже все потратили.
Не успела Фиона вымолвить слово, как он приподнял шляпу, кивнул ей и мисс Майлс и ушел. Девушка едва успела пролепетать «спасибо» и застыла на месте, глядя ему вслед.
Все большие типовые дома из белого известняка, стоявшие вдоль Альбмарль-стрит в модном районе Пимлико, были безукоризненными. Их ставни и двери были выкрашены одинаковым черным лаком, медные почтовые ящики отполированы до блеска, и даже цветы занимали одинаковое количество места в терракотовых горшках или керамических вазах. Перед каждым зданием стоял черный газовый фонарь. В девять часов пасмурного апрельского вечера все они были включены на полную мощность.
Дома говорили о солидной похожести — качестве, которое особенно ценили их обитатели, новоявленные представители среднего класса, изо всех сил стремившиеся доказать, что они ровня старым аристократам из соседних районов Белгрейвия и Найтсбридж. В Пимлико не было ничего крикливого, ничего аляповатого, ничего необычного. Ни мусора на улицах, ни бродяг, ни бездомных псов. Тихо, как на кладбище, душно, как в гробу, и Джо Бристоу не мог его видеть.
Он тосковал по жизни на Монтегью-стрит. Тосковал по дому, где его радостными воплями встречали младший брат и сестры, скучал по язвительным шуткам приятелей, по импровизированным футбольным матчам, разыгрывавшимся на грубом булыжнике. Но больше всего тосковал по черноволосой девушке из дома восемь, которая сидела на крыльце, играя с братом или притворяясь, что занята рукоделием. Тосковал по возможности окликнуть ее, после чего девушка поднимала голову и расплывалась в улыбке. В улыбке, предназначенной только для него.
Его черная коляска, запряженная красивой чалой лошадью (то и другое было свадебным подарком тестя), остановилась перед домом. Джо не ускорил шага; его сердце не забилось чаще от ожидания встречи с женой. Он надеялся только на то, что Милли уже спит. Как и слуги, к пребыванию которых в доме он так и не сумел привыкнуть. Впрочем, как и к наличию слуг вообще. Однако при виде экономки, тревожно расхаживавшей по крыльцу, Джо понял, что его надежды оказались тщетными.
— Ох, мистер Бристоу! Слава богу, сэр, наконец-то вы дома!
— Что случилось, миссис Парриш? Что вы здесь делаете? И где Мэтисон?
— Пошел в свой чулан, сэр. Искать второй ключ от вашего кабинета.
— Зачем ему…
Джо прервал звон бьющегося стекла.
— Это миссис Бристоу, сэр. Она заперлась в вашем кабинете и не выходит оттуда! — выпалила миссис Парриш. — Я думала, она в постели. Только поднялась в свою комнату, как услышала звон и побежала обратно. Я… я не знаю, что случилось… но она словно обезумела! Разбрасывала ваши бумаги и ломала вещи. Я не смогла ее остановить. Пыталась, но она меня вытолкала. Ох, пожалуйста, поднимитесь к ней, сэр! Скорее, иначе она сделает то, что повредит ребенку!
Джо стремительно поднялся на второй этаж. Когда два месяца назад они вернулись из свадебного путешествия, Милли плохо себя чувствовала, и за это время ей лучше не стало. Беременность оказалась тяжелой. В прошлом месяце у жены началось кровотечение и чуть не случился выкидыш. Врач прописал ей постельный режим.
Когда Джо начал рыться в кармане, разыскивая ключ, из-за двери послышались рыдания и громкие удары; казалось, на пол одна за другой падали книги. Он открыл дверь и увидел, что кабинет разгромлен. Бумаги валялись на полу. Книжный шкаф был вывернут наизнанку, а стекла секретера разбиты. Посреди этого хаоса стояла Милли. Ее лицо было заплакано, ночная рубашка обтягивала выпуклый живот. Она держала в руке пачку бумаг. Джо узнал их. Это были отчеты частного сыщика, нанятого им для поисков Фионы.
— Милли, вернись в постель. Ты знаешь, что не должна вставать.
— Я не могла уснуть, — со слезами на глазах ответила она. — Встала и пришла сюда. Хотела посмотреть, вернулся ли ты. И нашла эти бумаги. Увидела их на твоем письменном столе. Ты разыскиваешь ее, верно? Она переехала… или сбежала из Лондона, а ты пытаешься ее найти.
Джо не ответил. Милли не могла увидеть отчеты на письменном столе, потому что он хранил их в запертом ящике секретера. Но затевать спор в такой момент не имело смысла. Он прекрасно знал, какова Милли в гневе.
— Пойдем, Милли. Ты знаешь, что доктор…
— Отвечай, черт бы тебя побрал! — крикнула жена, швырнув в него пачку.
— Я не собираюсь говорить с тобой об этом. Во всяком случае, сейчас, — властно ответил Джо. — Ты слишком расстроена. Тебе нужно успокоиться. Это вредно для ребенка.
— Ты спишь с ней, да? И поэтому не спишь со мной. Ни разу за пять месяцев! Все это время ты говорил мне, что каждый вечер задерживаешься на работе, но работа тут ни при чем, верно? Во всем виновата эта грязная шлюха! — Милли бросилась на Джо и ударила его кулаками в грудь. — Прекрати! — завопила она. — Прекрати встречаться с ней!
Джо схватил ее за запястья.
— Хватит! — велел он.
Милли корчилась, вырывалась и осыпала его ругательствами. А потом внезапно застыла на месте и сморщилась.
— Что? — спросил ее Джо.
Милли посмотрела на него большими испуганными глазами и прижала ладони к животу. Потом издала слабый стон и согнулась пополам. Джо обхватил жену за талию и попытался выпрямить, но Милли не выпрямилась. Она дважды вскрикнула и вонзила ногти в его предплечье.
— Тихо! Все в порядке, — попробовал успокоить ее Джо. — Дыши глубже, будь умницей. Все будет хорошо. Это всего лишь судороги. Помнишь, доктор говорил, что такое возможно? Он сказал, что волноваться не из-за чего.
Но это были не судороги. Когда Милли, старавшаяся выпрямиться, сделала два шага вперед, Джо заметил под ее ногами несколько рубиновых капель, упавших на ковер.
— Милли, послушай меня, — стараясь сохранить спокойствие, сказал он. — Я вызову доктора. Он осмотрит тебя, и все будет хорошо. А сейчас возвращайся в постель, ладно?
Милли кивнула, шагнула в сторону двери, но ее скрутил новый приступ боли. И тут она увидела на носках своих белых комнатных туфель алые пятна.
— Ох, нет… — заплакала она. — О господи, пожалуйста… — Через несколько секунд плач сменился криками.
Джо поднял ее и вынес из кабинета. В коридоре стояла испуганная миссис Парриш со свечой в руке.
— Бегите за доктором Лайонсом! — крикнул ей Джо. — Быстрее!
Джо сидел на деревянной скамье у двери комнаты Милли, обхватив голову руками. Он слышал ее крики — вскоре перешедшие в вопли — всю ночь. Слава богу, к рассвету крики прекратились.
Теперь с ней находились доктор Лайонс, две медсестры и отец. Милли не хотела, чтобы Джо был рядом, и он не осуждал ее. Это его вина. Вчера он должен был прийти домой рано, принести цветы, пообедать с ней. Как и положено мужьям. Он не должен был ссориться ней. И не должен был искать Фиону.
В их первую брачную ночь Джо ушел из номера гостиницы и напился. Проснувшись утром, он ощутил страшную головную боль, увидел плачущую жену и понял, что жить так не сможет. Он не любил Милли и не мог заставить себя спать с ней, но, по крайней мере, мог быть к ней добрым и внимательным. Днем они уехали во Францию, и Джо весь бесконечный медовый месяц терпел лицо Милли, ее голос, ее бессмысленную болтовню и постоянные поползновения заняться любовью. Терпел как мог. Днем был любезным и заботливым, сопровождал во время посещений магазинов, музеев, кафе, театров всюду, куда ей хотелось поехать. Но по ночам отступал в отдельный номер, на наличии коего настаивал в гостинице любого города, который они посещали. Там Джо находил мир, покой и место, где можно было предаться скорби по тому, что он сделал и что потерял.
Сначала Милли только обижалась на недостаток внимания, но потом начала выходить из себя. То, что муж отвергал ее, ранило ее самолюбие. Она хотела его и не привыкла к отказам. Первая из множества их ужасных ссор случилась через неделю после отъезда из Лондона. В коридоре парижского отеля «Крийон», куда они вернулись после обеда в «Кафе де ля Пэ». Милли хотела, чтобы муж пришел в ее номер. Он отказался. Снова. Она обвинила его в холодности. Разозлилась, заплакала и сказала ему, что женатые люди так себя не ведут. Джо вынес ее тираду молча, не давая воли своим подлинным чувствам и не желая быть жестоким. Милли пришла в неистовство, напомнила, что в День Гая Фокса он холодным не был, и потребовала объяснить ей причину изменения.
— Тогда ты не возражал против моих поцелуев, — с укоризной сказала Милли. — Сгорал от желания прикоснуться ко мне. Говорил, что хочешь меня. И любишь.
— Милли, я никогда не говорил, что люблю тебя, — спокойно ответил Джо. — Мы оба знаем это.
После возвращения в Лондон их отношения испортились окончательно. Джо погрузился в работу. Чтобы не встречаться с женой, он уходил из дома на рассвете, а возвращался после наступления темноты. Букингемский дворец прислал Томми Питерсону диплом поставщика двора Ее Величества. Бизнес рос как на дрожжах; оборот увеличился чуть ли не вдвое. Томми был в восторге. Он не мог нарадоваться на Джо, в то время как Милли была готова убить мужа. Но работа не приносила Джо утешения. Только отвлекала.
После возвращения мать часто писала ему. Сообщала, что хочет увидеться и поговорить. Ей было что ему сообщить. Но Джо не поехал в Уайтчепл. Он не желал встречаться с родными; те сразу поняли бы, что он несчастен. Он не мог думать о том, что вернется на Монтегью-стрит, увидит дом Фионы и места, где они обычно гуляли. Места, где обсуждали свои мечты и совместное будущее. Места, где он ее обнимал и целовал. Несколько раз мать приезжала к нему домой и в контору, но Джо всегда отсутствовал.
Он хотел только одного: увидеть Фиону. Увидеть, и все. Снова посмотреть в ее глаза. Увидеть в них себя и больше никого. Удостовериться, что она все еще любит его. Услышать, как она назовет его по имени. Но он знал, что не имеет на это права. Он дал Фионе слово не пытаться встретиться с ней и долго держал его. Вплоть до марта, когда тоска по ней стала нестерпимой. Он поехал в Уайтчепл. Воспоминание о той поездке до сих пор отдавалось болью в его душе. Если бы он знал, что случилось, если бы знал, что ей пришлось пережить… Джо помнил свое потрясение так ясно, словно это случилось вчера…
— Джо, малыш, ты еще здесь? Уже четыре часа! — сказал Томми Питерсон. — Кажется, я говорил, чтобы ты уходил домой пораньше. Проводил больше времени с женой.
— Я только хотел закончить эти счета… — начал Джо.
— Счета могут подождать. Ступай домой и отдыхай. Это приказ.
Джо заставил себя улыбнуться, поблагодарил Томми и сказал, что так и сделает. Но едва тесть вышел, как улыбка Бристоу угасла. Возвращаться домой ему хотелось меньше всего на свете. Вчера вечером он пришел поздно и обнаружил, что Милли сидит за столом, а перед ней стоят тарелки с остывшей едой. Она ждала мужа, чтобы пообедать с ним. Джо ответил, что собирался это сделать, но забыл. Она взяла тарелку с лососем и запустила ему в голову. Один бог знает, что в него полетит сегодня.
Бристоу собрал документы, вызвал свою карету и поехал на запад, гадая, что ему сулит этот долгий вечер. Джо ссутулился на сиденье и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя арестантом. Не мог видеть Альбмарль-стрит, этот дом и Милли. Джо застонал, жалея, что не может вопить, пока не охрипнет. Не может убежать и затеряться в лондонских трущобах. Он открыл глаза, распустил галстук и расстегнул воротничок. В карете было нечем дышать. Ему нужно было выйти. Глотнуть свежего воздуха. И увидеть Фиону.
Не успев подумать, он велел кучеру остановиться. Когда тот подчинился, Джо сказал:
— Я выйду здесь. Отвезите домой мои вещи и передайте миссис Бристоу, что я вернусь поздно.
— Хорошо, сэр.
Он нанял кеб, велел ехать в Уайтчепл и назвал адрес чаеразвесочной фабрики Бертона. Если повезет, он успеет туда до окончания рабочего дня и перехватит Фиону у выхода. Фиона рассердится — ни на что другое он не рассчитывал, — но, может быть, поговорит с ним.
Джо успел приехать на фабрику до шести. Он нервничал и расхаживал у ворот взад-вперед. Наконец раздался гудок, ворота открылись и стали выходить девушки. Он разглядывал их лица, но Фионы не видел. Ждал, пока не ушла последняя, а потом подождал еще немного, надеясь, что Фиона приводит в порядок свое рабочее место или собирает вещи. Но когда вышел мастер фабрики и запер за собой дверь, Бристоу понял, что ждать дальше нет смысла.
Он почувствовал тревогу, но решил, что отсутствию Фионы есть какое-то объяснение. Джо решил отправиться в пивную Джексона. Может быть, Фиона ушла к нему на полный рабочий день. Но ее там не было. Ни бармен, ни уборщица о Фионе не слышали. Девушка сказала, что Джексоны поехали навестить больную мать миссис Джексон, но через час вернутся, так что он может подождать. Но ждать Джо не стал.
Ему стало совсем неуютно. Он знал, что в день его свадьбы Фиона болела. Мать говорила, что у нее была высокая температура. А вдруг она так и не выздоровела? До сих пор болеет и не может работать? Бристоу испугался и со всех ног побежал в Адамс-Корт. Конечно, миссис Финнеган встретит его в штыки, а Чарли захочет набить морду. Ну и пусть. Зато они скажут ему, все ли у нее в порядке. Он хотел знать, что у Фионы все хорошо. «У нее остались наши сбережения, — твердил он себе. — Их хватит, чтобы семья могла свести концы с концами. Ох, пожалуйста, пожалуйста, пусть у нее все будет в порядке!» Он проскочил узкий проход, соединявший Варден-стрит с Адамс-Кортом, промчался по дорожке и уже готов был постучать в дверь, как на порог вышла испуганная молодая женщина с младенцем на руках и спросила, что нужно молодому господину.
— Мне нужно видеть Финнеганов, — отдуваясь, ответил Джо. — Точнее, Фиону. Она дома?
Женщина посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Финнеганов?
— Да. Миссис, вы можете позвать Фиону?
— Парень, ты кто?
— Меня зовут Джо Бристоу. Я… друг Фионы.
— Я… Не знаю, как сказать… В общем, Финнеганы здесь больше не живут.
У Джо сжалось сердце.
— Куда они уехали? Что-то случилось, да? С Фионой все в порядке?
— Тебе лучше войти.
— Нет, просто скажите мне, что случилось! — воскликнул он, побелев от страха.
— И все же войди. Пожалуйста. — Женщина взяла его за рукав, провела по короткому коридору в заднюю комнату, заставила сесть на единственный стул, сама опустилась на край кровати и положила ребенка на колени.
— Я — Люси Брэди, сказала она. — Была соседкой Кейт, пока… — Люси огорченно покачала головой. — Не могу поверить, что ты не слышал и не читал об этом. Про них писали все газеты.
— Слышал о чем? Миссис Брэди, вы должны мне все рассказать!
Люси проглотила комок в горле.
— Тут произошло убийство. Дело рук Потрошителя, — начала она. — Он убил женщину в доме десять, Фрэнсис Сойер. Это случилось поздно ночью, но полиция думает, что Кейт видела его. Она шла к доктору; ее малышка заболела. Джек… он… он убил и ее тоже. О боже, прости, что я рассказываю тебе такое.
Джо начало трясти. Такого ужаса он еще никогда не испытывал. От него стыла кровь в жилах.
— Он… Фиона…
— Именно она нашла свою мать. — Люси закрыла глаза. — Бедная девочка… Я буду помнить ту ночь до самой смерти.
— Где она сейчас? — переведя дух, спросил Джо.
— Судя по тому, что я слышала, она переехала к другу их семьи. Он констебль.
— Родди? Родди О’Меара?
— Да, кажется, так. Он заботился о Фионе и ее младшем брате.
— А что с Чарли? И малышкой?
— Оба умерли. Девочка сразу за матерью. А парнишка — вскоре после этого. Пришел домой после боя, увидел мать и убежал. Потом его тело нашли в реке.
Джо закрыл лицо руками.
— Боже мой, — прошептал он. — Что я наделал? Бросил ее одну в этой дыре. Оставил ее этому…
— Мистер Бристоу, что с вами? — испугалась Люси.
Но Джо ее не слышал. Он встал и с трудом сделал вдох.
— Я должен найти ее… — Бристоу шагнул к двери, но потерял сознание и рухнул на пол.
— У вас гость, мистер О’Меара. Он ждет наверху.
Джо, сидевший на ступеньках у двери, услышал доносившиеся снизу голоса Родди и его домохозяйки. Потом на лестнице зазвучали тяжелые шаги, и на площадку поднялся мужчина в форме констебля, несший сумку с продуктами. Казалось, что с тех пор, как Джо видел его в последний раз, прошла целая вечность. Потеря Падди и остальных Финнеганов сильно подействовала на него. Джо знал, что они были ему больше чем друзьями. Это была его семья. Единственная. Джо вновь ощутил скорбь, чувство вины и угрызения совести, в последнее время не оставлявшие его. После вчерашнего разговора с Люси Брэди он не ел и не спал. Во всем был виноват он. Он один.
— Привет, Родди.
— Добрый вечер, — ответил констебль. Судя по выражению лица, он был не слишком рад гостю. — Хреново выглядишь, малый. Жена тебя что, не кормит? — Он открыл дверь квартиры и впустил Бристоу. Предложил ему сесть, но Джо остался стоять.
— Родди, я… я должен увидеть Фиону. Она здесь?
— Нет. — Родди снял мундир и повесил его на спинку стула.
— Вы знаете, где она?
— Проклятье, я уже сказал, что нет!
— Не знаете? Вы же заботились о ней!
Родди повернулся и смерил его сердитым взглядом.
— Да, заботился. Это самое большее, что я могу сказать такому типу, как ты.
Джо уставился в пол.
— Послушайте, Родди… Можете не говорить, что я ублюдок. Я и сам это понимаю. Просто хочу убедиться, что с ней все в порядке. Хочу увидеть ее. Скажите, где Фиона. Пожалуйста.
— Парень, я говорю тебе правду. Не знаю.
Бристоу хотел заспорить, но увидел, что гнев Родди утих и его лицо приняло тревожное выражение. Что-то было не так.
— В чем дело? — спросил Джо. — Что происходит?
— Я бы сам хотел это знать. — Родди сел за стол, взял фаянсовый кувшин и налил себе стакан эля. — Должен сказать, парень, я очень расстроился, увидев тебя. Но не потому что ты ублюдок. Теперь мне нет до тебя дела. — О’Меара показал ему на кувшин, но Джо покачал головой. — Ты что, ждешь омнибуса? Садись. — Бристоу послушался, и Родди продолжил: — Фиона была здесь. Вместе с Сими.
Джо кивнул:
— Вчера я видел Люси Брэди. Она мне все рассказала.
— Они жили у меня после того, как их мать убили. Чтобы поставить Фиону на ноги, понадобилось время, но через несколько недель она оправилась. Стала говорить о поисках работы и собственного жилья. Однажды вечером я пришел домой и обнаружил на столе записку. Она написала, что уезжает. Срочно. Что получила у Бертона какие-то деньги — компенсацию за смерть Падди — и хочет уехать по-быстрому, без долгих прощаний. Но куда едет, не сообщила.
— Это на Фиону не похоже. Почему она не захотела вам сообщить, куда уезжает?
— Сначала я подумал, что она сбежала с тобой и не пожелала ставить меня в известность, потому что знала, что я стану ее отговаривать. Но раз ты здесь, эта версия отпадает.
— И что вы думаете теперь?
Родди сделал глоток пива и поставил стакан на стол.
— Не знаю. Проклятие, во всем этом нет никакого смысла.
— Родди, она где-то совсем одна, — с тревогой сказал Джо. — Мы обязаны ее найти.
— Я пробовал! Подключил к этому ребят с моего участка. Разослал описания ее и Сими во все районы города, но ответа не получил. Оба как в воду канули.
— А как насчет частного сыщика?
— Я думал об этом. Но денег нет.
— Зато у меня есть. Порекомендуйте, к кому обратиться. Я найму его сегодня же вечером. Фиона должна быть в Лондоне. Вряд ли она села на поезд. Она понятия не имеет, как добраться до вокзала. Пока я не свозил ее в Ковент-Гарден, она даже омнибусом не пользовалась. Так что далеко ей не уйти.
Родди написал на листке бумаги фамилию и адрес, протянул Джо и посоветовал для надежности сослаться на констебля О’Меару. Попросил сообщить ему сразу же, как только удастся что-то выяснить. Проводил гостя до дверей и хотя руки не подал, но пожелал ему удачи. На мгновение молодому человеку показалось, что в его карих глазах мелькнула искра сочувствия. Сочувствия к нему, Джо Бристоу.
В десять вечера на рынке Ковент-Гарден царила зловещая тишина. Повсюду стояли пустые телеги и громоздились круглые ивовые корзины, в которых носильщики таскали товары. Тут и там валялись сломанные цветы и раздавленные фрукты; в воздухе витал едкий залах испортившихся овощей. Джо, часто возвращавшегося сюда после позднего обеда с очередным клиентом, удивляло, что рынок, такой шумный по утрам, вечером может быть тихим и безлюдным. Бристоу миновал узкий проход и через открытую галерею прошел на большую мощеную площадь. Из недалекой конюшни пахло лошадьми. Он услышал ржание и удар копытом в стену. «Крыса», — подумал Джо. Кобыла Уинни, на которой ездил его отец, ненавидела крыс.
— Эй, Джо! Джо Бристоу! — внезапно донеслось из темноты.
Джо остановился. Когда он выходил на площадь, то не видел ни души.
— Я здесь.
Он оглянулся и увидел темную фигуру, прислонившуюся к чугунной опоре галереи. Человек выпрямился и вышел из тени. Джо узнал его. Стэн Кристи. Парень из Уайтчепла. Когда-то они были одноклассниками. До тех пор, пока учитель не решил выдрать Стэна. Мальчишка, которому тогда было всего двенадцать, вырвал у учителя трость и сам отдубасил его до бесчувствия.
— Как дела? — спросил Стэн, сделав шаг к нему.
— Лучше некуда. Что-то ты далековато забрался.
— Угу. Я приехал специально. Чтобы увидеть тебя.
— Я тронут, дружище. Не знал, что ты еще меня помнишь.
Стэн шел, сцепив руки за спиной, как священник или профессор. Поскольку он не был ни тем ни другим, Джо заподозрил, что он что-то прячет. Дубинку. Нож. Пузырек с кислотой. Этот тип был способен на все.
— Я провожу одно расследование. Для шефа. — Стэн вынул руку из-за спины, прикоснулся пальцем к кончику носа и посмотрел на него красноречивым взглядом.
— Да ну? И кто же твой шеф? Премьер-министр? Принц Уэльский?
— Попридержи язык, парень. Мистер Шихан шуток не любит.
Шихан. Котелок Шихан. О боже… Джо не знал, что Стэн работает на него.
— И чего хочет от меня Шихан? — делано небрежно спросил Бристоу.
— Хочет знать, где девчонка Финнеганов. Всем известно, что ты гулял с ней, пока не бросил палку дочке Питерсона. Вот я и решил, что ты можешь это знать.
— Зачем она ему понадобилась? — гневно спросил Джо. Ему не понравился интерес Шихана к Фионе. Очень не понравился. Стэн придвинулся ближе, и Джо пожалел, что при нем нет складного ножа. Ломика, которым он открывал ящики с фруктами. Бритвы. Связки ключей, которую можно надеть на пальцы. Или хотя бы паршивого штопора.
— Джо, мистер Шихан задает вопросы, а не отвечает на них.
— Да? Тогда передай ему мой ответ. Пусть он наложит кучу в свою шляпу. Ясно?
Стэн фыркнул и через долю секунды взмахнул залитой свинцом дубинкой, которую он прятал за спиной. Ждавший этого Джо нырнул и уклонился от удара. Вместо головы дубинка попала ему по плечу. Заревев от боли, Джо ударил Стэна головой в лицо и обрадовался, услышав тошнотворный треск. Парень завопил и схватился за сломанный нос, оставив туловище неприкрытым. Воспользовавшись этим, Бристоу врезал ему под дых. Стэн уронил дубинку. Джо поднял ее, приставил к горлу противника и крепко нажал.
— Рыпнешься — придушу. Как Бог свят…
— Ладно-ладно, — прохрипел Стэн и поднял окровавленные руки.
— Что Шихан хочет от Фионы?
Стэн не ответил. Джо нажал сильнее. Малый вцепился в дубинку, упал на колени и закашлялся. Бристоу ослабил хватку. Это было ошибкой. Стэн просто притворялся. Он схватил Джо за руки и перебросил через себя. Джо упал и ударился головой о мостовую так, что искры из глаз полетели. На несколько секунд он ослеп. Потом попытался подняться, но потерпел неудачу. Стэн стоял над ним и угрожал проломить череп, если Джо не скажет, где Фиона. Бристоу лежал на левом боку, по-прежнему сжимая в руке дубинку, и понимал, что в его распоряжении всего две секунды. Иначе утром его найдут здесь с головой, напоминающей разбитую дыню. Он с криком сел и ударил Стэна по колену. Раздался душераздирающий вопль. Этого оказалось достаточно. Стэн пообещал, что убьет его при следующей встрече, и захромал прочь.
Джо встал и хотел пуститься в погоню, но ноги не слушались. Голова гудела. Он потрогал череп и поморщился, нащупав шишку величиной с гусиное яйцо. Нужно пойти к Родди и сообщить ему обо всем. Новость скверная. Если Стэн был готов убить Джо только из-за подозрения, что он может знать, где Фиона, то что бы он сделал с девушкой, если бы нашел ее? Какого черта она связалась с Шиханом? И как сумела перейти ему дорогу? Заодно он зайдет к частному сыщику Генри Бенджамину и попросит ускорить поиски. Когда они встретились два дня назад, Генри сказал, что далеко Фиона уйти не могла, а потому он найдет ее через неделю-другую. Но так долго Бристоу ждать не мог. Девушку нужно было найти завтра же. Конечно, она умная и крутая, но Котелок Шихан куда круче.
— Знаешь, это самая трудная вещь на свете, — сказала Милли. — Найти хорошую няню для ребенка. Я уже видела десятерых и не доверила бы им даже кошку, не то что малыша. Тут нельзя перестараться. Эта последняя мне понравилась, но миссис Парриш заметила, что, когда я вышла из комнаты, она сунула в карман крекер. Не думала, что за ней наблюдают. Разве можно брать в няни воровку? Один бог знает, что она сделает за твоей спиной. Салли Эннис говорила, что видела, как няня подмешивала джин в молоко для ее ребенка. Ты можешь себе такое представить?
Джо, изучавший балансовую ведомость, поднял голову.
— Нет, не могу, — ответил он, изо всех сил притворяясь заинтересованным.
— Не знаю, что делать, — тревожно сказала Милли, опустив шитье. — В агентстве говорят, что пришлют еще кого-нибудь, но что будет, если настанут роды, а я так никого и не найду?
— Найдешь. Времени еще вдоволь. Приедет твоя тетя, поживет у нас и поможет. Если понадобится, она сама найдет няню. Так что не переживай. Лучше думай о том, что тебе нужно дошить крестильную сорочку. Ведь в пеленках детей не крестят, верно? — Джо пытался говорить разумно. Он знал, что это действительно тревожит Милли, и не хотел ее расстраивать.
— Ты прав. — Жена храбро улыбнулась, и у Джо полегчало на душе.
Четыре дня назад Милли сняла с высокой полки тяжелую вазу, и у нее внезапно началось кровотечение. Послали за доктором. Он сумел остановить кровь и спасти ребенка, но предупредил, что вероятность выкидыша еще существует. Велел Милли лежать, не предпринимать физических усилий и не расстраиваться. Увидев жену в пасмурный воскресный вечер, Джо понял, как она слаба. Лицо бледное, под глазами залегли темные круги… Ему стало жаль ее. Страдания Милли причиняли Джо боль.
Жене нездоровилось. Она послала к Джо горничную Оливию и попросила посидеть с ней перед сном. Джо принес гроссбухи, с которыми работал, и придвинул кресло к ее кровати. «Именно так должен вести себя хороший муж, правда?»
Она рассказывала о крестильной сорочке и другой одежде, которую шила для младенца. Джо пытался поддерживать беседу, но это оказалось трудно. Его волновали совсем другие вещи. Вчера вечером он снова встретился с Бенджамином. На этот раз в пивной.
— Узнаёте? — спросил Генри, положив в его руку какой-то предмет. Это был синий камень из реки. Тот самый, который Джо подарил Фионе.
Бенджамин сказал, что обнаружил его в ломбарде неподалеку от квартиры Родди. Владелец не только узнал Фиону по описанию, но и вспомнил, что она продала камень за наличные и саквояж и была с мальчиком. А еще она заложила обручальное кольцо с маленьким сапфиром, но он его уже продал. Бенджамину пришлось выложить за камень пять фунтов. Владелец ломбарда знал, что это такое: античный скарабей[32], возможно выпавший из кольца древнеримского вельможи, ведшего по Темзе свой флот.
Джо расплатился с Бенджамином и держал камень в руке, пока сыщик заканчивал рассказ. Теперь он был уверен, что Фионы больше нет в Лондоне. Что она действительно уехала. Но куда? Бенджамин тоже считал, что она оставила город. Он и сам поступил бы так же, если бы за ним охотился Шихан.
Значит, найти ее будет намного труднее, чем он думал.
За пределами Лондона у нее не было ни родственников, ни друзей. Это означало, что вычислить ее местопребывание с помощью логики невозможно. Фиона может быть где угодно. Бенджамин посоветовал Джо не терять надежду. Он уверен, что не только владелец ломбарда видел, как девушка уезжала из Уайтчепла. Он поговорит с кебменами, стоящими на Коммершл-роуд. Возможно, кто-нибудь вспомнит не только девушку с мальчиком, но и то, куда он их отвез.
Джо понимал, что Генри сбивается с ног, но ожидание убивало его. Он не мог уснуть, думая, что любимая осталась совсем одна на свете, попала в какую-то страшную беду и не знает, где приклонить голову.
Милли, обложенная валиками и подушками в кружевных наволочках, шила крестильную сорочку из белого шелка. Джо смотрел на нее и уже в который раз думал, что эта жизнь нереальна. Это не должно было случиться. Он не должен был жениться на Милли и жить в этом доме. Ему были от рождения суждены Фиона и Уайтчепл. Сейчас они уже открыли бы свой первый магазин и работали бы день и ночь, чтобы добиться успеха. Конечно, постоянная борьба за выживание трудна, но ведь именно этого он и хотел. Вечером сидеть за столом друг напротив друга и рассказывать, как прошел день. Спать в одной постели и заниматься любовью. Слышать, как люди называют Фиону «миссис Бристоу». Качать на коленях их ребенка и слушать, как их матери спорят, кого из бабушек он больше любит…
— Джо, милый, какое имя тебе больше нравится? Аннабел или Люси?
Голос Милли нарушил его мечты и заставил вернуться к действительности.
— Что, Милли? Извини, я думал о работе.
— Я спросила, какое имя ты предпочтешь, если родится девочка. Если родится мальчик, я хотела бы назвать его Томасом в честь моего отца. Томас Бристоу… По-моему, звучит неплохо. Я просто
Джо рывком выпрямился и уронил гроссбух, лежавший у него на коленях.
— Милли, что с тобой? Тебе плохо? Вызвать врача? — тревожно спросил он.
Милли подняла взгляд.
— Нет… — медленно сказала она и широко улыбнулась от радости и удивления. — Все в порядке. Младенец брыкается, Джо. Я его чувствую. Чувствую! — Она взяла руку Джо и прижала к животу. Бристоу ничего не ощутил. Милли смотрела на него, но прислушивалась к тому, что происходило у нее внутри. — Вот! — возбужденно прошептала она. — Почувствовал? — Джо покачал головой. Милли сильнее прижала его ладонь, и тут он действительно что-то ощутил. Крошечный локоток, колено или пятку. Малыш был явно чем-то недоволен. Ребенок — его ребенок — внезапно стал
Бристоу охватили противоречивые чувства. Мощный отцовский инстинкт сражался с ощущением собственного одиночества. Джо знал, что будет любить этого ребенка. И в то же время хотел, чтобы его не было вовсе. Когда он представил себя в качестве мужа Милли и отца ее ребенка, на его глазах проступили слезы. Потому что этот малыш не был малышом Фионы и потому что жизнь самого Джо оказалась безнадежно пуста. Он пытался не разрыдаться. Послышался шелест шелка. Милли придвинулась к нему и начала утешать.
— Не плачь, милый. Ты полюбишь его, — поцеловав мужа, шепнула она. — А он полюбит тебя. Уже любит. А когда он родится, может быть, ты полюбишь и меня. Тогда мы станем одной семьей, и все будет хорошо.
— Мистер Бристоу…
Голос доктора заставил Джо очнуться. Он резко поднял голову.
— Как она?
— Роды были трудные, но она поправится.
Бристоу ощутил облегчение.
— А ребенок?
— К сожалению, родился мертвым. Мы не смогли остановить схватки. Спасибо и на том, что он вышел наружу.
— Это был мальчик, — вяло сказал Джо.
Доктор кивнул и положил руку на его плечо.
— В таком возрасте ребенок не может жить вне матки. Он бы только мучился. У нее будут другие дети. В свое время.
— Я могу пройти к ней? — спросил Джо и попытался встать.
Доктор Лайонс нажал на его плечо и удержал.
— Нет-нет, — быстро сказал он. — Не стоит. Еще рано. Сейчас к вам выйдет мистер Питерсон и даст совет. — Доктор ушел, сказав, что он пойдет завтракать и вернется через час-полтора.
Джо снова опустился на скамью. Сил плакать у него не было. Ребенок оказался мертворожденным. Так же, как вся его жизнь, мечты и надежды. Он хотел быть хорошим, добрым, порядочным человеком. Любящим мужем и отцом. Почувствовав брыкание малыша, стал надеяться, что будет любить его и заботиться о нем. Казалось, эти движения обещали, что все пойдет на лад. Но ребенок родился мертвым. Из-за него.
Дверь открылась, и из спальни Милли вышел его тесть.
Джо встал и посмотрел ему в глаза.
— Она хочет видеть меня?
Томми стоял неподвижно, прижав к бокам стиснутые кулаки. На его лице был написан ледяной гнев.
— Если бы не Милли, я убил бы тебя на этом самом месте, — наконец сказал он. — Она рассказала мне все. О ваших отношениях. Об этой девушке. Фионе. Не знаю, что она имела в виду. Милли бредила от боли и хлороформа. Рассказала мне про День Гая Фокса… и про то, что она сделала. Мне хотелось заткнуть уши. — Он уставился в пол, сжал зубы, а потом снова посмотрел на Джо. — Я хочу, чтобы ты ушел из этого дома. И из нашей жизни. Забирай все, что принадлежит тебе, и уходи. Будет развод по причине супружеской неверности. Твоей. Если ты будешь оспаривать это, я…
— Не буду, — сказал Джо. «Развод, — подумал он. — Свобода». Наверное, ему следовало радоваться, но радости не было. Только стыд и чувство вины. Люди их круга не разводились. Такие дела были скандальными, уродливыми, и то, что о разводе заговорил Томми, показывало, до какой степени он презирает зятя. Он, Томми Питерсон, человек, одобрение которого когда-то значило для Джо все на свете. Джо надел сюртук и посмотрел на дверь.
— Я хотел бы сказать ей, что мне очень жаль.
Томми покачал головой:
— Оставь ее в покое.
Когда Джо пошел по коридору, Томми крикнул ему вслед:
— Почему? Почему, дурак? У тебя же было все. Все, чего ты хотел!
Джо обернулся и с горькой улыбкой ответил:
— Все, Томми. И в то же время ничего.
— Мне две бараньи отбивные… вот эти, большие, да… фунт мелкого лука, пучок петрушки и полфунта сливочного масла. А овсяные хлопья у вас есть?
— Да, миссис Оуэнс, — ответила Фиона, с трудом поспевая за покупательницей, бродившей по переполненному магазину. — Сими, милый, пожалуйста, принеси еще яблок! — крикнула она брату. Тот высыпал в банку только что принесенные лимоны и побежал обратно в погреб.
Кто-то взял ее за локоть.
— Я хочу получить ваш чай, милочка. У меня купон. Четверть фунта, да? Надеюсь, еще что-то осталось? — Это была Джулия Рейнольдс, жившая напротив.
— Мисс! Мисс! — окликнули ее. — Я хочу купить еще пирога «Мадейра», пока он не кончился!
— Сию секунду, мэм! — крикнула в ответ Фиона и повернулась к миссис Рейнольдс. — Не волнуйтесь, у меня внизу еще два ящика. Только подождите минутку, ладно?
Фиона услышала громкий стук.
— Молодой человек, мне пакет муки! — Пожилая женщина колотила по прилавку ручкой своей палки.
— Сию секунду, моя дорогая, — ответил Ник. Взвешивая фунт яблок, он наклонился к Фионе, которая рылась в корзине с луком, и они обменялись быстрыми улыбками. — Боже, да тут настоящий муравейник! У меня в кармане пачка твоих купонов, а в кассе их целая куча. Скоро придется принести из погреба еще один ящик. Сколько объявлений ты напечатала?
— Всего одно, да и то в маленькой местной газете!
— И такой бум после одного объявления? Нат прав. Реклама — действительно двигатель торговли!
Сомс побежал выбивать чек на яблоки, и Фиона благословила судьбу за его приход. Без его помощи она пропала бы. Он был любезен и словоохотлив. Женщины смотрели на него во все глаза, а ему нравилось изображать владельца магазина. Это была еще одна игра, еще одна шалость, и Ник — большой ребенок — получал от нее удовольствие.
Она взвесила и завернула бараньи отбивные, масло, лук, положила их в пакет вместе с коробкой овсяных хлопьев, а сверху добавила пучок петрушки.
— А нашу имбирную коврижку вы пробовали? — спросила она у миссис Оуэнс, вручив ей пакет. — Очень вкусная. Сими от нее за уши не оттащишь, — добавила она, зная от Мэри, что миссис Оуэнс — любящая мать пятерых детей, и надеясь, что эта дама не поскупится на лакомство.
— Домашняя? — попробовав кусочек, спросила женщина.
— Мэри Мунро испекла ее сегодня утром. Вся выпечка — ее рук дело.
— О, Мэри я знаю. Она печет отменно. Заверните полдюжины. Буду давать их детям за хорошее поведение. Мне нужна кварта молока и два фунта муки. И не забудьте про чай! Вот мой купон. Чай действительно хороший? Барахла мне не надо.
— Отличный черный байховый чай, миссис Оуэнс. Высший сорт «пеко». Ароматизированный флердоранжем, — многозначительно кивнув, сказала Фиона. Она научилась этому у Джо. Тот любил в разговоре с покупателем щегольнуть каким-нибудь редким термином. Это намекало на хорошее знание товара и льстило покупателю, заставляя его чувствовать себя знатоком.
— Я видела на ящике какие-то буквы. Что они значат?
— Они указывают на сорт чая. Что это новые крупные листья, сорванные с верхушки куста, а не грубые старые листья с нижних веток. — Она понизила голос и добавила: — Многие не чувствуют разницы, но те, кто разбирается в чае, требуют только высший сорт.
Миссис Оуэн понимающе кивнула:
— Тогда дайте мне еще четверть фунта, милая. Один бог знает, сколько лет я не пробовала хорошего чая!
Фиона широко улыбнулась. Она разделяла чувства этой женщины. Плохой чай — надругательство над благородным напитком. Недовольная дядиным поставщиком, она расторгла договор, пошла на Южную улицу, где располагался филиал «Милларда» — фирмы ее приятеля Стюарта, — и попросила его составить для покупателей смесь индийского чая с использованием ассамского листа из трех штатов. Придуманная Стюартом смесь была крепкой и бодрящей. Он сделал это с радостью. Приучить американцев к индийскому чаю оказалось нелегко. Они привыкли к китайскому. Индийский чай Стюарта был лучше, однако расшевелить этих тугодумов не удавалось. Но Фиона никакого другого чая не покупала принципиально. Она тут же определила качество смеси и поняла, что покупатели оценят ее товар по достоинству. Благодаря Мэри она сумела познакомиться со многими из них заранее.
Молодые фабричные работницы, жены докеров или фабричных рабочих, почти все они были иммигрантами и скучали по хорошему чаю. Это — единственная маленькая роскошь, которую мог себе позволить представитель рабочего класса.
Она взвесила миссис Оуэн еще четверть фунта чая и положила пакетик в сумку с остальными продуктами. Потом завернула имбирную коврижку, взвесила два фунта муки, подошла к большой фляге с двумя ручками, опустила в нее черпак размером в кварту и наполнила кувшин, принесенный с собой миссис Оуэн.
— Это все? — спросила она, начиная подсчитывать общую сумму покупок.
Женщина бросила алчный взгляд на витрину.
— Молодая картошка выглядит очень аппетитно. Взвесьте мне два фунта. И дайте пучок спаржи. Мистер Оуэнс обожает спаржу. Теперь, пожалуй, все. Больше мне просто не донести.
— Может быть, доставить вам продукты на дом?
— Доставить? У Финнегана появилась доставка?
— Да, мэм. По субботам весь день, а в будние дни во второй половине, когда мои мальчики приходят из школы.
— И сколько это стоит?
— Для вас — бесплатно, миссис Оуэнс. — Бесплатно было для всех, но почему не сделать человеку приятное?
— Раз так, пусть доставят! — ответила польщенная женщина. — И дайте мне букет этих чудесных нарциссов. Если уж ничего не нужно нести, возьму в руки цветы. Только пусть ваши мальчики не разобьют кувшин!
Миссис Оуэнс расплатилась и ушла. Не теряя ни секунды, Фиона повернулась к следующей покупательнице.
— Простите, что заставила вас так долго ждать, миссис Рейнольдс. Чем могу служить? — За миссис Рейнольдс уже выстроилась целая очередь. Фиона сбивалась с ног, но радовалась безмерно. Надо же, люди покупали! Покупали не только молоко, хлеб и муку, но и вещи, без которых вполне можно было обойтись — вроде свежих цветов, испеченной Мэри коврижки и молодых овощей с витрины!
С витриной Фиона намучилась. Оставила ее на самый конец и завершила только в шесть часов утра. Раньше она никогда ничего не оформляла и даже не знала, с чего начать. Было ясно одно: витрина должна быть красивой и такой привлекательной, чтобы никто не мог пройти мимо. Девушка стояла в центре магазина, обводила взглядом все доставленные товары — овсяные хлопья, маринованные овощи, молоко, муку — и думала: «О господи, как же их выставить?» Когда улицу осветили первые лучи солнца, Фиона ударилась в панику. И тут в ее мозгу прозвучал голос Джо: «Фи, все дело в том, как представить товар. Именно это заставляет людей покупать». Взгляд девушки остановился на спарже. Фиона не собиралась брать ее. Товар был дорогой, но зеленщик убедил ее, сказав, что за долгую зиму люди соскучились по свежим овощам и с удовольствием купят их. Молодая картошка, маленькая, розовая, в тонкой кожуре… золотистые буханки, только что доставленные из пекарни… нарциссы, срезанные Алеком… крапчатые утиные яйца в коробке с сеном… И тут ее осенило.
Фиона помчалась наверх и вынула из бельевого шкафа Мэри белую скатерть. Потом взяла в гостиной зеленую вазу, на кухне — сине-белый эмалированный бидон и побежала вниз. Достала из погреба пустой фруктовый ящик, большую круглую банку из-под печенья и несколько корзин, забралась в витрину и принялась за работу. Когда все было закончено, девушка вышла на улицу, чтобы посмотреть на дело своих рук.
За стеклом царила настоящая весна. В центре витрины стояла банка из-под печенья, накрытая белой тканью, а на ней красовалась зеленая ваза с ярко-желтыми нарциссами. За нарциссами торчали из высокой ивовой корзины длинные золотые батоны. На деревянном ящике стояла еще одна корзина, доверху наполненная молодой картошкой. Далее в сине-белом бидоне стояли связанные по два пучки спаржи. А на первом плане находилось сделанное Фионой из сена гнездо с шестью красивыми утиными яйцами. Прелестный сельский пейзаж. Витрина Фионы разительно отличалась от витрин других магазинов, битком набитых банками с черным гуталином, выцветшими пакетами мыла и надоевшими коробками конфет. Ее маленькая витрина говорила о предстоящих теплых днях. О тюльпанах, пробивающихся из влажной земли, и крошечных древесных почках. Она была веселой, сердечной и радовала глаз прохожих, по горло сытых прошлогодними фруктами и старой картошкой.
Витрина Фионы лишний раз подтверждала первое и самое главное правило розничной торговли. Правило, которому она научилась во время посещения рынка и рассматривания витрин уайтчеплских магазинов. Интуитивно понятное правило, гласившее: «Вызови у людей желание, и тогда они купят что угодно».
В магазин вошла женщина, перед этим долго любовавшаяся витриной. За ней вбежал запыхавшийся Айен. Фиона показала ему на заказ миссис Оуэнс и назвала адрес. Мальчик быстро упаковал продукты в коробку и снова исчез. Вскоре пришел освободившийся Робби, и Фиона отдала ему заказ миссис Рейнольдс. Она с досадой подумала о дяде, который мог бы работать бок о бок с ней, а не накачиваться виски у Уилана. Вчера она вытащила его из паба, заставила починить заедавший ящик кассы и показать, как опускается навес. Это стоило ей еще один доллар. А когда Майкл пришел в магазин, он раскритиковал многие ее приобретения.
Некоторые поставщики воспользовались неопытностью девушки и продали ей вдвое больше товара, чем нужно на неделю. Дядя повторял это до тех пор, пока у Фионы не запылали уши. Потом он разбил на тарелку яйцо, потыкал растекшийся желток и сказал, что оно старое. Сунул руку в бочонок, просеял муку сквозь пальцы и обнаружил в ней долгоносика. Увидев три ящика от «Милларда», заявил, что этого слишком много и что чай испортится раньше, чем она успеет его продать. Потыкал рыбу, заглянул ей в жабры и велел тут же выбросить всю партию. Фиона сердито ответила, что если бы дядя помог ей сделать закупки, ничего этого не случилось бы. Не переставая ворчать, Майкл придвинул к прилавку ящики с чаем и кофе, галеты, овсяные хлопья и другие товары, за которыми женщины приходят чаще всего, а стеклянные кувшины с какао, мускатным орехом и корицей убрал с солнца. Кроме того, велел держать спички подальше от холодильника, чтобы не отсырели.
На мгновение он снова стал прежним хозяином магазина, умелым и знающим свое дело. Но едва Фиона решила, что он останется и поможет ей, как дядя ушел: вид магазина наводил на него тоску. Напоследок он обругал все попытки племянницы украсить помещение — тюлевую штору, стеклянные тарелки для выпечки Мэри, оконные ящики и рукописную табличку «ОТКРЫТО», сделанную Мадди. Здесь рабочий район, сказал он. Здесь людей интересует только цена товара, а не всякая мишура.
Фиона была уверена, что он ошибается. Бедные любят красоту так же, как и богатые. Может быть, даже больше, потому что реже ее видят. Но слова Майкла расстроили девушку. Нику, который с готовностью пришел к Фионе на помощь, пришлось восстанавливать ее пошатнувшуюся уверенность в себе. Сомс сказал, что ее промахи являются типичными ошибками новичка и что у нее будет время их исправить. Сказал, что самое главное — это талант и способности, а их Фионе не занимать. Взял в ладони ее лицо, велел идти к рыбному торговцу и сказать, чтобы он засунул свою тухлую треску себе в задницу и во все остальные места. Фиона послушалась и вернулась обратно с отличной свежей рыбой. Таким же образом она заставила заменить товар мельника и торговца яйцами.
Только завертывая последнюю имбирную коврижку, которые расхватали еще до наступления десяти часов, Фиона поняла, что она сделала. Открыла магазин заново. Обзавелась десятками постоянных покупателей. Их было столько, что девушка сбивалась с ног. Нужно было срочно пополнять запасы. Как говаривал Джо, нельзя продать пустую повозку. Все прошло хорошо. Эта мысль не просто радовала ее, а делала счастливой. И вызывала гордость. Чай, выпечка, красивая витрина — все это придумала она сама и оказалась права. Одержанная победа заставила Фиону испытать удивительное и ранее неизвестное ей чувство — наполовину счастье, наполовину гордость.
Смакуя его, Фиона с грустью вспоминала, как они с Джо сидели на Старой лестнице и он рассказывал о своих успехах у Питерсона, имевших для него такое большое значение. Но ревность мешала ей слушать. Ах, если бы она слушала… Если бы пыталась понять, а не принимала его слова в штыки. Если бы, если бы…
Когда она придерживала дверь покупательнице, уходившей с огромной сумкой, у магазина остановилась карета. К Фионе подошел кучер, спросил, как ее зовут, и протянул какой-то ящик.
— Что это? — спросила она.
— Разве его поймешь? — туманно ответил мужчина, вернулся в повозку и щелкнул поводьями.
Фиона посмотрела на ящик. Он представлял собой ярко-синюю прямоугольную коробку размером примерно двенадцать на четырнадцать дюймов; откидная крышка была украшена кусочками разноцветного стекла. Девушка перевернула ее. На дне было выгравировано «Тиффани Студиос». Сбитая с толку Фиона открыла крышку и изумилась, обнаружив внутри экземпляр «Нью-Йорк уорлд». Над заголовком было написано «Смотри страницу 5». Сделав это, девушка увидела собственное рекламное объявление — то самое, которое составили Нат и Мадди, то самое, которое она отправила в «Голос Челси», — но занимающее целую страницу. Фиона оцепенела. Как это произошло? Она его не отправляла. Потому что не могла себе позволить. «Уорлд» — крупнейшая газета города, а не какой-то местный листок. Не этим ли объясняется такой наплыв посетителей?
Из газеты выскользнула маленькая белая карточка и упала на зёмлю. Фиона подняла ее. На карточке крупным мужским почерком было написано:
«Моя дорогая мисс Финнеган!
Надеюсь, что этот маленький подарок внесет свой вклад в ваш успех.
Уильям Макклейн спрашивал себя, не сошел ли он с ума. Он опаздывал на ужин в «Дельмонико», чего никак не мог себе позволить. Ужин устраивал мэр. На нем должны были присутствовать все крупнейшие финансисты Нью-Йорка. Лучшего места для беседы о его плане строительства общегородской подземной железной дороги нельзя было придумать. От поддержки именно этих людей зависел успех его замысла.
А что делает он? Сидит в карете напротив крошечной бакалеи в забытом богом Вест-Сайде и надеется хотя бы краешком глаза увидеть молодую женщину, лицо которой не мог забыть с тех пор, как впервые увидел его неделю назад в собственном банке. Лицо, полное противоречий — одновременно тревожное и решительное, открытое и настороженное, сильное и в то же время трогательно беззащитное. Самое неотразимое из всех, которые ему доводилось видеть.
Когда карета двигалась по Пятой авеню, Макклейн неожиданно для самого себя велел кучеру Мартину свернуть налево; мол, перед «Дельмонико» ему нужно кое-куда заехать. Выбор направления заставил Мартина поднять бровь.
— Сэр, вы уверены, что не ошиблись адресом? — спросил он. Когда Уилл ответил, что уверен, Мартин покачал головой с таким видом, словно он перестал узнавать хозяина. Уилл его понимал: он не узнавал сам себя. Что заставило его рискнуть деньгами банка ради девушки, у которой были хорошие идеи, но начисто отсутствовал опыт? Ради чего его секретарша Жанна четыре дня подряд обходила все газетные киоски города в поисках номера «Голоса Челси» с рекламным объявлением Фионы, а потом переправляла это объявление в «Уорлд»?
Макклейн не понимал, почему по сто раз на дню думает о какой-то едва знакомой девушке. И почему ему — деловому человеку, живущему полной жизнью и имеющему множество родных, друзей и знакомых, — внезапно стало так одиноко.
У сорокапятилетнего Уильяма Макклейна было достаточно времени, чтобы познать самого себя. Он понимал свои мотивы и знал свои цели. Этот проницательный и здравомыслящий человек использовал свой поразительный ум и блестящее деловое чутье для того, чтобы превратить скромное семейное достояние в бешеные деньги. Он гордился своей приверженностью фактам и логике и неспособностью поддаваться чувствам или порывам страсти.
Так какого же черта он здесь делает? Подглядывает за хорошенькой девушкой, как последний волокита?
По пути сюда Уилл убеждал себя, что им руководят чисто деловые соображения. Забота о средствах банка. Просто ему нужно убедиться, что мисс Финнеган идет в нужном направлении. В конце концов, руководство магазином — не слишком подобающее занятие для молодой женщины. Но когда стрелка его часов вплотную подошла к семи, а Фиона так и не появилась, не дававшее ему покоя чувство досады заставило Макклейна признать, что его визит не имеет к бизнесу никакого отношения и что все дело в отчаянии, которое он увидел в глазах Фионы после того, как Эллис выставил ее из кабинета, в трогательности, с которой она пыталась высоко держать голову и не дать воли слезам, и в громадном облегчении, отразившемся на лице девушки, когда Уилл сказал, что она может взять магазин себе.
Он должен был убедиться, что у нее все в порядке. Что все получилось. А если нет, то позаботиться, чтобы все получилось. Она разбудила в нем чувства. Интерес, желание защитить и другие, более глубокие и незнакомые. Чувства, которых Макклейн не понимал и не знал, как они называются.
Он посмотрел на часы. Ровно семь; пора уезжать. Он не только опаздывал в «Дельмонико», но и привлекал к себе внимание. Его «брогам»[33], сделанный на заказ в Англии, стоил вдвое больше любого из местных домов, и люди останавливались, чтобы полюбоваться на карету. И на ее пассажира в вечернем костюме. У «Дельмонико» или в опере его наряд не вызвал бы никакого интереса, но здесь, в этом рабочем квартале, он бросался в глаза. Люди его происхождения и положения сюда не заглядывали.
Он готов был сказать Мартину «трогай», но тут дверь магазина открылась и вышла молодая женщина в длинном белом фартуке. При виде ее у Макклейна сжалось сердце. Фиона! Она всунула в металлическое ушко над дверью загнутый конец длинного шеста и начала опускать навес. Не успев опомниться, Макклейн выскочил из кареты и пошел через дорогу. Когда он добрался до тротуара, из магазина вышел молодой человек, забрал у нее шест, закончил дело, а потом неожиданно подхватил девушку, поднял ее в воздух и закружил. Оба смеялись и кричали «ура». А когда Фиона вновь очутилась на земле, то поцеловала его в щеку.
Уилл остановился как вкопанный. Конечно, этот человек был ее мужем. Почему он решил, что Фиона не замужем? В банке она показалась ему беззащитной и совершенно одинокой. Он следил за молодыми людьми и удивлялся такому взрыву эмоций. Должно быть, сегодня у них был успешный день, удалось заработать. Неужели несколько долларов могут сделать человека счастливым? Покойная жена Анна никогда не обнимала его так. Даже тогда, когда он заработал свой первый миллион. Внезапно ему захотелось вернуться в карету. Он был незваным гостем, вошедшим в комнату без стука и заставшим семейную сцену. К своему изумлению, он понял, что сильно разочарован. Макклейн повернулся и хотел уйти, надеясь, что его не заметили, но тут Фиона подняла голову. Ее лицо, и без того разрумянившееся, засветилось от счастья.
— Мистер Макклейн! Посмотри, Ник, это мистер Макклейн, тот самый человек, о котором я тебе рассказывала! Человек из банка! Ох, мистер Макклейн, вы не поверите, какой у нас сегодня был день! Столько людей! Реки! Океаны! Раскупили всё. Нам больше нечем торговать, — на полках хоть шаром покати! И всё это благодаря вам!
Потом Фиона бросилась к нему, обвила руками шею и чуть не задушила. Уилл был так потрясен и так рад, что лишился дара речи. Его руки сами собой обняли девушку.
Он чувствовал сквозь блузку жар ее тела. Ее локон щекотал его, а щека, прижавшаяся к его щеке, напоминала шелк. От Фионы пахло сливочным маслом, чаем и яблоками.
Потом девушка опомнилась, отстранилась, сделала шаг назад, и тело Макклейна заныло, ощутив потерю.
— Вы так много для нас сделали! Сначала спасли магазин, а потом это рекламное объявление! — воскликнула она. — Как вы сумели опубликовать его в «Уорлд»? Неужели я оставила копию у мистера Эллиса? — Не дожидаясь ответа и избавив его от объяснений, Фиона торопливо продолжила: — Вы не знаете, что это значит для нас… для моих родных. — Девушка еще улыбалась, но в ее глазах заблестели слезы. — Теперь нам не придется переезжать, мне не придется искать работу, Мунро смогут остаться и… Ох, нет! Боже, что я наделала! — Уилл проследил за ее испуганным взглядом и увидел, что его смокинг запачкан мукой. — Ох, простите! Сейчас я вас почищу! — Девушка метнулась в магазин, оставив Уилла наедине с ее компаньоном.
— Экзальтированная старушка, правда? — сказал молодой человек, со смехом посмотрев ей вслед, и протянул руку. — Я — Никлас Сомс, друг Фионы. Счастлив познакомиться.
Всего лишь друг? Уилл обрадовался и пожал его руку.
— Взаимно, сэр.
Фиона вышла и начала чистить его смокинг. Стало еще хуже, но успокоилась она только тогда, когда Уилл заверил ее, что теперь все в порядке. В глубине души он радовался, что Чарли Дельмонико держит для постоянных клиентов запасные сюртуки и брюки на случай, если что-то брызнет или прольется. Когда Фиона сдалась и сунула тряпку в карман, Ник выключил газовые фонари, запер дверь магазина и отдал ей ключ.
— Фи, я поднимусь наверх и узнаю, не нужно ли помочь Мэри с ужином. А с этим что делать? — Он поднял футляр от Тиффани, присланный днем Уиллом.
— Дай взглянуть еще раз! — с жаром сказала Фиона. Ник открыл футляр, битком набитый кредитками и монетами. Они посмотрели сначала на деньги, потом друг на друга и разразились хохотом, как дети, получившие коробку конфет. Уилл не помнил, чтобы кто-то так радовался заработанным долларам. Может быть, ему стоит бросить рудники, лес, подземные железные дороги и открыть собственный магазин?
— Спрячь их куда-нибудь, Ник. Поставь под мою кровать. Эти деньги пойдут на уплату следующего взноса. Если Майкл найдет их, то опустошит все питейные заведения в городе. — Она посмотрела на Уилла. — У моего дяди проблема с виски. Наверное, мистер Эллис вам говорил.
Уилл кивнул. Эллис говорил, но использовал более обтекаемые выражения. Макклейна слегка шокировала прямота Фионы. О таких вещах в его кругу открыто не говорили. Конечно, это не мешало им пить, играть в азартные игры и заниматься кое-чем похуже, но правило гласило: о чем не говорят, того не существует.
— Рад был познакомиться с вами, мистер Макклейн, — еще раз сказал Ник и пошел к двери.
— И я тоже, мистер Сомс.
— Мистер Макклейн, может быть, вы поужинаете с нами? Или у вас это называется обедом? Я все время путаю. Мы были бы рады. Мы все. Будет что-то вроде праздника. Наконец-то это свершилось! Сегодня утром я ужасно волновалась. Боялась, что никто не придет. Присоединяйтесь к нам, ладно? Ник принес шампанское.
— Зовите меня просто Уилл. Я настаиваю. С удовольствием присоединился бы к вам, но опаздываю на деловой ужин.
Фиона кивнула, потупилась, снова подняла взгляд, и ее счастливая улыбка погасла.
— Догадываюсь. Наверное, этот ужин будет тихим и изысканным? Вы должны простить меня. Обычно я болтаю не так много. Просто переволновалась. Не знаю, смогу ли заснуть.
Неужели Фиона думает, что отпугнула его своим буйным поведением? Ничто не может быть дальше от истины.
— Мисс Финнеган, вы не… пожалуйста, не думайте… Мне нравится, что вы так радуетесь успеху своего магазина. Я и сам такой. Дайте мне шанс, и я уморю вас рассказами о своей подземке. Знаете, у меня еще есть немного времени. Когда я возбужден, мне часто помогает прогулка. Может быть, пройдемся немного?
— С удовольствием! Раз Ник поднялся наверх, Мэри еще не скоро закончит готовить ужин… А я вас не задерживаю?
Макклейн потрепал ее по руке.
— Нисколько. Времени у меня уйма, — ответил он.
И солгал. Уилл безбожно опаздывал. Но его это не волновало.
Фиона снова улыбнулась. Ее улыбка была щедрой, искренней, открытой и совершенно обезоруживающей. Заставил ее улыбаться он сам, и это делало Уилла счастливым. Девушка сняла фартук, положила его на ступеньку лестницы и сказала:
— Я готова. Пойдемте.
— Постойте. — Уилл достал из кармана носовой платок и вытер ей щеку. — Корица. Длинная полоса. Как у индейца, вступившего на военную тропу.
Фиона засмеялась. Ее кожа была шелковистой, как лепесток розы. Он продолжал тереть ее щеку даже тогда, когда след корицы давно исчез, но потом остановился.
А вдруг Фиона принимает это за предлог прикоснуться к ней? Если так, то она права.
Когда они пошли по тротуару, девушка сказала, что если Макклейн просит называть его Уиллом, то должен называть ее Фионой. Он согласился и посмотрел на нее, скрывая улыбку. Прическа Фионы растрепалась, одежда испачкалась и помялась. Но ее лицо разрумянилось, а великолепные кобальтовые глаза искрились. Уилл понял, что никогда в жизни не видел женщины красивее.
Пока они шли на восток по Восемнадцатой улице, Макклейн расспрашивал ее о магазине, о том, что покупали посетители и где она почерпнула свои идеи. Ее ответы были толковыми и проницательными. А потом спрашивать начала она. Точнее, засыпать его вопросами. Как богатые жители Нью-Йорка нажили свои состояния? Что они делали? Чем торговали?
— Ну, Карнеги нажил состояние на стали, — начал он. — Рокфеллер — на нефти. Морган — на железных дорогах и финансах… Но почему вас это интересует, Фиона?
— Потому, Уилл, что я хочу стать богатой. Миллионершей.
— Серьезно? — улыбнулся Макклейн. Она нарушила еще одно табу. Перекинула его через плечо и разбила, как старую молочную бутылку. Фиона явно не знала, что женщинам не положено говорить о деньгах. По крайней мере, женщинам его круга. А даже если бы и узнала, то наверняка вела бы себя так же, как сейчас.
— Да. А как вы стали тем, кто вы есть? Как вы достигли своего нынешнего положения?
Бах! Разбилась еще одна молочная бутылка. Макклейна учили: «Никогда не лезь в финансовые дела своих друзей». Но прямота Фионы казалась ему обворожительной, а просьба дать совет — лестной. Он ответил не задумываясь:
— Я начал с того, что получил в наследство небольшой участок в Колорадо, на котором рос строевой лес. А потом мне хватило ума купить землю, в которой вскоре нашли кучу серебра.
Фиона наморщила лоб.
— Ничего такого у меня нет, — сказала она. — Но я вот что подумала… если торговля пойдет хорошо, я смогу получить еще одну ссуду и открыть второй магазин. Может быть, в десяти-пятнадцати улицах к северу отсюда…
— В Адской Кухне? Не советую.
— Ну, тогда к югу, — задумчиво промолвила девушка. — Или в нескольких кварталах на восток. Может быть, на Юнион-сквер. Я видела, как там кипит жизнь. Потом открою третий, и вскоре у меня будет целая сеть…
Уилл смерил ее пристальным взглядом:
— Не слишком ли вы торопитесь? Вы только что открылись. День был удачный, но до основания второго магазина вам придется многому научиться.
— Чему, например?
— Например, учету характера клиентуры. Если вы откроете такой же магазин в Адской Кухне, через десять секунд вам разобьют витрину и ограбят дочиста. Это плохой район. Насчет Юнион-сквер вы правы. Там действительно кипит жизнь, но богатые люди приезжают туда не за продуктами, а за предметами роскоши. Фиона, последуйте совету, который дал мне отец, когда я начинал свое дело: «Расти в ту сторону, которая тебе знакома». В данный момент вы слишком плохо знаете районы города, чтобы вкладывать в них большие деньги. Не торопитесь. Начните с малого.
— Да? А с чего именно?
Уилл ненадолго задумался.
— Вы говорили, что продали всю домашнюю выпечку, верно?
Фиона кивнула.
— Вы знаете, как продавать сладкое. Теперь попробуйте закуски. Запеканка с мясом… с курицей… что-то в этом роде. Конечно, есть риск, что они не будут пользоваться спросом, но этот риск оправдан. Есть шанс, что вам повезет. Попробуйте торговать хорошими конфетами. Если люди покупают выпечку, то будут покупать и шоколад. Что еще? Спаржу тоже раскупили? На днях я ел в «Ректоре» нежнейший тушеный латук. Молодой, не достигший зрелости. Может быть, люди, которые любят свежие овощи, купят и его тоже. Может быть, и нет, но вы должны использовать любую возможность. Учитывать любую потребность. Стремиться первой дать покупателям то, чего они хотят. Даже если они сами еще не сознают этого.
Наверху открылось окно. Женщина положила пухлые руки на подоконник и с сильным ирландским акцентом крикнула:
— Шон! Джимми! Бездельники, где вас черти носят? Свиные отбивные стынут! Немедленно домой, иначе взгрею по первое число!
— Свиные отбивные, Уилл, — хмуро сказала Фиона, показав на окно. — Вот чего хотят мои покупатели. Но на отбивных не разбогатеешь.
Уилл засмеялся:
— Может быть. Во всяком случае, не сразу. Но вы научитесь. Узнаете, что продается, а что нет и почему. Это знание вам пригодится. Вы
— В самом деле?
— Да. Я никогда не купил бы серебряные рудники, если бы не приехал в Колорадо, где рос мой лес. Я бы не пытался продать городу свой план подземки, если бы не научился горному делу в своих рудниках. Поверьте мне. Растите в ту сторону, которая вам знакома.
Они шли и беседовали, не обращая внимания на время. Не было ни одной неловкой паузы; каждому было что сказать. Уилл был полностью очарован Фионой. Он еще никогда не встречал такую женщину — страстную, прямую, честную и бесхитростную. Макклейн был заинтригован и хотел узнать о ней как можно больше. Спросил ее о родных, а когда Фиона рассказала, что с ними случилось, как вкопанный остановился на Восемнадцатой улице, между Пятой авеню и Бродвеем, не в силах поверить, что Фиона могла пережить такой ужас. Это объясняло все, давало ответ на все его вопросы. Как она оказалась здесь. Почему изо всех сил старалась добиться успеха и решила стать богатой.
Уилл не только восхищался ее смелостью и стойкостью, но и переживал за нее. Не успев подумать, он взял в ладони ее руки и сказал:
— Если вам что-нибудь понадобится — помощь, совет, что угодно, — приходите ко мне. — Он не собирался этого делать, но подчинился внезапному порыву. Фиона тоже сжала его руки, поблагодарила и сказала, что так и сделает.
Когда они добрались до Юнион-сквер, Фиона опомнилась, ахнула и сказала, что ей пора возвращаться. Наверняка ужин уже готов. Но перед тем она заметила цветочницу — худенькую, неряшливо одетую девочку лет двенадцати, — торговавшую на улице алыми розами. Фиона посмотрела на них с завистью и внезапно сказала, что купит цветы, хотя они и дорогие. Как премию за удачный день. Уилл хотел заплатить за них, но девушка не позволила. Он заметил, что Фиона дала девочке больше запрошенного. Она объяснила, что любит алые розы, и подарила ему одну, чтобы вставить в петлицу.
Когда они вернулись к магазину, из окна высунулся маленький рыжеволосый мальчик — как выяснил Уилл, приходившийся Фионе братом — и крикнул, чтобы она поторапливалась. Сказал, что все умирают с голоду. Уилл поцеловал руку Фионы, задержав ее дольше, чем следовало, и наконец попрощался. Когда карета тронулась, Макклейн оглянулся и увидел, что Фиона стоит на тротуаре, держит розы и смотрит ему вслед. Уилла ждали бутылка «Шато Лафита» и обед из семи блюд, но это его нисколько не утешало.
Стэн Кристи и Рег Смит стояли у Родди О’Меары за спиной. Он их не видел, но слышал шаги и похлопывание дубинкой по ладони.
— Валяй, Котелок, скажи им, — садясь за стол, промолвил Родди. — Сам знаешь, они доберутся до меня раньше, чем я до тебя.
Шихан откинулся на спинку стула и коротко кивнул. Рег и Стэн вернулись на свои места у стойки «Тадж-Махала». Котелок подтолкнул Родди тарелку с остатками сочного бифштекса.
— Держи. Я хотел отдать его моей суке Вики… — он кивком показал на уродливого терьера, лежавшего у его ног, — но тебе он нужнее. Жалованье-то у тебя тю-тю.
— Котелок, я и не знал, что ты женат. — Родди взял с тарелки недоеденный бифштекс и бросил его собаке. — Жена у тебя просто красотка. — Животное проглотило мясо целиком, а потом раскатисто пукнуло. Родди услышал, что позади кто-то хихикнул.
— Молчать! — крикнул Котелок и уставился на Родди. — Чего ты хочешь?
— На днях твой прихвостень, который сидит у бара, схлестнулся с парнем по имени Джо Бристоу.
— Ты что, шутишь? Не говори мне, что пришел сюда из-за двух парней, которые что-то не поделили.
— Я пришел сюда из-за девушки. Фионы Финнеган. Бристоу говорит, что твоя горилла интересовалась ее местонахождением. Я хочу знать почему.
— Не знаю, о чем вы говорите, констебль, — обиженным тоном заявил Котелок. — Более того, я думаю, что вы слишком много на себя берете. Пришли сюда, испортили человеку обед и обвиняете его в преступлениях, которых он не совершал…
Родди вздохнул и собрался с силами. Котелок сначала ворчал, потом притворялся ничего не знающим, ни в чем не виноватым и даже возмущенным — все как обычно. Когда он наконец выпустил пар, Родди сказал:
— Котелок, если ты так хочешь, воля твоя. Я всегда соблюдал принцип «живи сам и давай жить другим». Если преступник вроде тебя хочет украсть деньги у другого преступника вроде Денни Куинна, мне без разницы. Пока вы не трогаете честных работяг, ваши разборки меня не волнуют. Но предупреждаю: все может измениться. Скажи мне то, что я хочу знать, иначе я устрою тебе веселую жизнь. Буду встречать каждое утро у твоего дома. Ходить за тобой повсюду — в пивную, в бордель, на собачьи, петушиные и крысиные бои. Прилипну к твоей заднице, как обосранный подгузник. Ты даже не представляешь себе…
— Ладно! Ладно! — крикнул Котелок. — Господи, как я жалею, что Потрошитель прекратил убивать! Мне нравилось, когда он заставлял вас бегать по городу с языком на плече и играл с вами в жмурки. Тогда вам было не до меня.
— Ты хотел рассказать о Фионе, — напомнил Родди.
Котелок сделал глоток пива, а потом сказал:
— Твоя мисс Финнеган украла пять сотен у моего знакомого. Он хочет получить их обратно. Не желает никому причинять неприятности. Просто хочет, чтобы я нашел ее и вернул монету.
— И кто этот знакомый, Котелок?
— Этого я сказать не могу. Достаточно того, что он — барин и не желает, чтобы кто-то знал о его бизнесе.
Родди кивнул и встал.
— Вижу, разговора не получилось. Что ж, будь по-твоему. Когда надоест врать, сообщишь.
— Ради бога, О’Меара, тебя не переспоришь! Ты хочешь слышать правду, я говорю тебе правду. Но ты мне не веришь!
— Котелок, ты не узнаешь правду даже тогда, когда она согнет тебя пополам и трахнет в задницу. Я знаю эту девочку всю жизнь. Помогал ее растить. Она так же способна украсть пятьсот фунтов, как ты — получить титул рыцаря за заслуги перед отечеством. Скоро увидимся.
Родди пошел к двери. Котелок брюзжал за его спиной, что, насколько он знает, Англия пока еще свободная страна. Никто не смеет ходить за ним повсюду. В конце концов, у него тоже есть права.
На пороге Родди обернулся и сказал:
— Котелок, где бы она ни была, держись от нее подальше. Если с ней что-нибудь случится, я тебя из-под земли достану.
— Вот это здорово! Дьявольщина, я знаю, где она, не больше твоего. Что еще ты хочешь мне пришить? Восстание в Трафальгаре? Столетнюю войну?
Выйдя из «Тадж-Махала», Родди снял шлем и провел рукой по волосам. Он был разочарован и взволнован. Как всегда. Разговор с Шиханом ничего не дал: этот тип действительно не знал, где Фиона. Нес какую-то чушь, трепал языком и рассказывал сказки. Сегодня Родди пришел к нему в неурочное время, но следующий визит будет официальным. С реки подул холодный ветер, и О’Меара вздрогнул.
Он надеялся, что Фионе сейчас тепло. И Сими тоже. Перчатки у мальчугана совсем протерлись. В тот вечер, когда они исчезли, Родди купил ему новые. Сможет ли он когда-нибудь отдать их? Родди поднял воротник, сунул руки в карманы и пошел домой.
Фиона опустила голову и заплакала. Она стояла у входа на кладбище, где лежали ее мать, отец, брат и сестра. Ворота были заперты. Она пыталась войти, трясла прутья, пока петли не заскрипели, а на ладонях не появились мозоли, но все было тщетно. Ей хотелось посидеть с родными. Хотелось поделиться с ними своими бедами и знать, что они слушают, хотя и не могут ответить. Она поднимала замок и раз за разом била им о ворота, борясь со слезами.
Вдруг чей-то голос окликнул ее. Голос с певучим ирландским акцентом.
— Фиона, детка…
Она бросила замок, и тот со звоном ударился о ворота. По другую сторону стоял отец; их разделяло всего несколько дюймов. На нем были куртка и кепка, с плеча свисала докерская «кошка». Все было как тогда, когда он приходил домой с пристани.
— Па! — крикнула Фиона, не веря своим глазам. — Ох, па… — Она просунула руку сквозь прутья. Отец взял ее в ладони и прижал к щеке.
— Па, где ты был? Я так скучала по тебе! — Она заплакала. — Теперь ты выйдешь отсюда, правда? Придешь домой и приведешь ма, Чарли и малышку…
Он покачал головой:
— Не могу, милая. Сама знаешь, что не могу.
— Но почему? Ты нужен мне, па. — Она дернула его за руку. — Пожалуйста…
— Возьми это, Фиона, — сказал он и что-то сунул ей в руку. — Ты должна использовать свои знания.
Она посмотрела на то, что он дал ей. Это было крошечное растение. Не выше четырех дюймов. Тоненький хрупкий росток с несколькими блестящими зелеными листьями. Сбитая с толку Фиона подняла глаза.
— Что это? — спросила она.
— То, что ты знаешь.
— Что я знаю? Па, в этом нет никакого смысла… Я никогда не видела такого растения…
Он отпустил ее руку и сделал шаг назад.
— Куда ты? Па, подожди! — Одной рукой она прижала растение к груди, а другой попыталась удержать отца. — Нет, не уходи! Пожалуйста, не уходи! Вернись…
— Заботься о нем, детка, и оно вырастет. Станет таким большим, что ты себе и представить не можешь. — Он помахал ей рукой, грустно улыбнулся и исчез в кладбищенской мгле.
— Нет! — зарыдала она. — Вернись! Пожалуйста, пожалуйста, вернись! — Фиона трясла ворота изо всех сил, но они были прочными. Она прислонилась к прутьям и дала волю слезам.
И тут послышался топот копыт. Фиона подняла глаза и увидела приближавшуюся карету. Карета была гладкая и черная, отполированная до зеркального блеска. В боковых фонарях полыхало пламя. Ее везли два жеребца цвета ночи. Когда они били копытами по мостовой, от их подков летели синие искры. Именно так выглядела бы карета дьявола, если бы он решил отправиться на полночный шабаш. То, что Фиона увидела позже, убедило ее в собственной правоте.
Поводья держала Фрэнсис Сойер — точнее, то, что от нее осталось. Лицо у нее отсутствовало: Джек-потрошитель срезал его. Ее череп ярко белел в свете газовых фонарей, сломанные кости были липкими от крови. С изувеченного тела свисали окровавленные лохмотья рваного платья. Фиона видела, как ее ребра расширялись и сжимались наподобие аккордеона. Наконец кости рук натянули поводья, и лошади остановились. Она повернула голову — при этом влажные края перерезанного горла скользнули в разные стороны, — посмотрела сквозь пустые черные глазницы и хриплым булькающим голосом сказала:
— Он здесь.
Прижавшаяся к воротам, потерявшая способность двигаться и кричать, Фиона перевела взгляд с кучера на пассажира кареты. Окно было открыто, но она видела только его силуэт. Высокий цилиндр, руки скрещены на рукояти трости. И все же… она его узнала. Джек. Темный человек. Его пальцы сжали подоконник, дверь распахнулась, и из кареты вихрем полетели чайные листья. Он вышел наружу, прикоснулся к цилиндру, отдавая ей насмешливый салют и обнажив в улыбке острые белые зубы, запачканные кровью. Это был не Джек, а Уильям Бертон. И он держал нож.
Он поднял правую руку и бросился на девушку. Клинок с громким
— «Ассам». Для «Дарджилинга» слишком крепко, для «Дуэрса» слишком богато. — Он снова поднял нож, но к тому времени ее паралич прошел. Она бросилась на него как безумная.
— Прекрати, Фиона! — крикнул он, отстраняясь от ее рук. — Господи Иисусе!
— Я убью тебя! — крикнула она и вцепилась ему в лицо.
— Уй! Ах ты, маленькая… Больно! — Он схватил ее за запястья и встряхнул. — Проснись, дура! Это я, Майкл, а не какой-то чертов призрак!
Фиона очнулась, открыла глаза и увидела сердитое, опухшее со сна лицо. Лицо ее дяди. Не Бертона. Девушка огляделась по сторонам; ее сердце продолжало колотиться. Она сидела в кресле в гостиной Майкла. У ее ног лежали гроссбух и экземпляр лондонской газеты «Таймс». «Я в Нью-Йорке, а не в Лондоне, живая и здоровая, и мне ничего не грозит», — сказала она себе. Но все же опустила взгляд и посмотрела на свою грудь, стремясь убедиться, что в ней не торчит нож.
— Дядя Майкл… извините… я спала… — заикаясь, пробормотала она.
Он отпустил ее:
— Какого черта? Кричишь, бросаешься на людей… Напугала меня до смерти. Я думал, кто-то тебя убивает.
— Я тоже так думала.
— Кстати, что ты здесь делаешь? Почему не в постели?
— Проверяла книги. Для магазина. И, наверное, уснула.
— Ну что, теперь оклемалась? — ворчливо спросил Майкл.
— Да, — ответила Фиона и тут же ощутила новый приступ дрожи. Заметив это, дядя велел ей оставаться на месте и зашлепал на кухню. Девушка услышала шум льющейся воды. «Проклятие, опять кошмар! — подумала она. — На сей раз худший из всех». Она закрыла лицо руками и негромко застонала. Джек. И Бертон. В кошмаре они слились, стали одним человеком, адским отражением ее величайших страхов. Да, призрак. Король призраков.
Она приказала себе забыть страшный сон и наклонилась, чтобы подобрать бумаги. При этом взгляд Фионы упал на страницу «Таймс» со статьей, которую она читала, перед тем как уснуть. Статья называлась «Выгодное предложение чаеторговца», а подзаголовок гласил: «Амбициозный план расширения „Чая Бертона“».
«Так вот в чем дело», — подумала Фиона. Как обычно, Она купила газету днем, надеясь найти новости о тред-юнионе докеров, а вместо этого увидела статью о Бертоне. Представление о рынке ценных бумаг у нее было самое смутное, но она помнила, что отец говорил об эмиссии[34], которая якобы была одной из причин упорного нежелания Бертона повышать оклады своим рабочим. Фиона знала, что объявление о продаже акций должно было стать звездным часом ее злейшего врага. Действительно, в статье указывалось, что курс распространяемых акций соответствует его ожиданиям. Далее говорилось, что Бертон собирается потратить полученные деньги на обновление своей лондонской фабрики и приобретение собственной плантации в Индии — это позволит ему более эффективно выращивать и фасовать чай. В статье цитировалась его фраза: «Моя цель — через два года значительно понизить стоимость чая для потребителя и одновременно обеспечить высокий процент прибыли для моих акционеров». Однако автор статьи указывал, что пятьдесят один процент от полутора миллионов фунтов, составлявших суммарную стоимость распространяемых акций, а следовательно, и контроль над компанией останется в руках ее нынешнего владельца. Понимание того, что Уильям Бертон процветает, в то время как ее отец и все родные за исключением Сими лежат в сырой земле, ранило Фиону так же больно и глубоко, как нож в кошмаре. Не дочитав статью, девушка бросила газету, взяла гроссбух и с радостью убедилась, что доход от магазина превысил платежи банку и начал приносить прибыль. Это позволяло ей чувствовать себя в безопасности. Но после ночного кошмара заработанная сумма показалась ей смешной мелочью. По сравнению с богатством Бертона это было ничто.
Когда «Британник» оставил Англию за горизонтом, Фиона поклялась отомстить Бертону. «Все это одни слова», — теперь подумала она. Стояла первая неделя мая; она провела в Нью-Йорке уже больше месяца, но по-прежнему не имела представления, как осуществит свою месть. Девушка понимала, что нанести ущерб такому могущественному человеку, как Бертон, можно будет только с помощью
В гостиную вошел Майкл с чашкой чая.
— На, пей, — сказал он. Этот жест удивил Фиону. Она не привыкла к знакам внимания с его стороны, но приняла чашку с благодарностью. Дядя посидел с ней еще немного, зевая и потирая лицо. Девушка в который раз поразилась его сходству с отцом. В мозгу мелькнуло беглое воспоминание о том, как отец выглядел в ее сне. Он пытался что-то дать ей… Но тут Майкл сказал, что идет спать и советует ей сделать то же самое. Он надеется, что сегодня призрак больше не появится. А если появится, то уйдет так же быстро, как и пришел.
— Не думаю, что мне удастся уснуть, дядя Майкл, — ответила Фиона. Она понимала, что пролежит до утра с открытыми глазами, заново переживая кошмар. Единственное противоядие от страха — это работа. Работа позволяет забыть про все на свете. Девушка потянулась к фартуку, висевшему на спинке стула, и надела его.
— Уже полночь, — сказал Майкл, — Куда тебя несет?
— Вниз. Нужно подготовить магазин к открытию.
— Подожди хотя бы до рассвета. Зачем торчать там одной?
Фиона устало улыбнулась. Одной? С жуткими привидениями и воспоминаниями?
— Одна я не останусь, дядя Майкл, — сказала она. — Компанию мне составит призрак. И все его друзья тоже.
Когда по ночам Никласа Сомса одолевала бессонница, он любил бродить по улицам Манхэттена. После наступления темноты здесь было тихо и спокойно. Чудовище отдыхало. В это время город принадлежал только ему, Нику. Тротуары были пусты. Магазины закрыты. Свет горел лишь в окнах пивных и ресторанов. При желании можно было остановиться и осмотреть что угодно. Людей вокруг почти не было, и никто не сказал бы ни слова, если бы ему вздумалось изучить интересное здание или симпатичный дворик.
Сегодня он прошел порядочное расстояние. От гостиницы на углу Пятой авеню и Двадцать третьей улицы через Вашингтон-сквер до Бликер-стрит. Было уже поздно, за полночь. Наконец почувствовав усталость, Ник решил выйти на Бродвей и поискать кеб.
Сомс Собирался перейти Бликер-стрит и вдруг увидел их. Двух мужчин. Они шли рядом. Не держась за руки, не прикасаясь друг к другу, но все и так было ясно. По тому, как один наклонялся к другому. По общему смеху. Это было знакомо.
Один из них открыл дверь салуна, пропустил другого, и пара исчезла. Ник стоял неподвижно, как фонарный столб. В салун прошли еще двое. А потом один. За ним сразу четверо. Когда Ник набрался смелости перейти улицу, он увидел рядом с дверью табличку с надписью «САЛАЗКИ». Перед ним мелькнула чья-то рука и легла на дверную ручку.
— Войдете? — спросил обладатель руки, оказавшийся кудрявым блондином.
— Я? Нет… я… нет, спасибо. Нет.
— Как хотите, — прозвучало в ответ.
Через секунду дверь захлопнулась, но он успел услышать смех и почувствовать запах сигарет и вина. Ник закусил губу. Войти хотелось. Хотелось хотя бы один вечер провести в компании себе подобных. Выпить бутылку кларета с красивым мужчиной. Позволить себе сбросить маску. Хотя бы ненадолго.
Сомс взялся за ручку и тут же отпустил ее. Это слишком опасно. Нельзя давать себе волю. Неужели жизнь ничему его не научила? Горе и боль, которую он причинил себе, своим родным и Анри? Он отпрянул от двери и скрылся в тени высокого вяза.
«Уймись, — твердил себе Ник. — Уходи отсюда. Немедленно. Это слишком рискованно. А вдруг тебя увидит кто-нибудь из знакомых?» Он посмотрел на «Салазки» в последний раз и увидел мужчину, подходившего к двери салуна. Красивого высокого мужчину с длинными темными волосами, пышными волнами падавшими на плечи. Издалека он был похож на Анри. Мужчина остановился, прищурился, посмотрел на Ника, покачал головой и рассмеялся.
— Что, цыпленочек, будешь прятаться под деревом всю ночь? — Когда дверь закрылась, за ней все еще звучал смех.
Ник уставился на дверь и провел рукой по волосам. За этой дверью было все, о чем он мечтал. Товарищество. Смех. Тепло. Понимание. Тоска стала нестерпимой. «Я ненадолго, — сказал он себе. — Всего на часок. Выпью рюмку-другую. Может быть, с кем-нибудь поболтаю. Это совершенно безвредно. Всего одну рюмку. А потом уйду. И больше не вернусь».
— Сими, радость моя, хочешь еще кусочек? — встав из-за стола, спросила Мэри.
Сими с жаром закивал и протянул ей тарелку.
— Бездонная бочка, — проворчала Фиона.
— Ерунда. Просто у ребенка здоровый аппетит. Он же растет.
— Мам, я бы тоже съел немножко, — сказал Айен и поднялся, чтобы помочь матери.
— И мне, — сказала Фиона.
— Это уже третий! — засмеялась Мэри. — Так кто у нас бездонная бочка?
Фиона смущенно улыбнулась и протянула тарелку Айену. Готовила Мэри отменно. Ее запеканки с золотистой корочкой буквально таяли во рту, кусочки мяса плавали в густой подливке, картофельное пюре было пышным, а горох — мягким и сочным.
Мэри снова наполнила тарелки доверху. Еды была куча, и Фиона радовалась этому. Она умирала с голоду. Суббота снова выдалась хлопотливая, и она весь день провела на ногах. Они ели на кухне Майкла, а не Мэри — здесь было просторнее и стоял большой стол, за которым могли уместиться все. Способностей и интереса к кулинарии у Фионы не было; ее куда больше заботило, чтобы Сими питался правильно. Они с Мэри договорились еще несколько недель назад: Фиона приносит продукты для вечерней трапезы, а готовит Мэри. Такой порядок устраивал обеих. Фионе нравилось ужинать с Мунро. Они были одной семьей. Но Майкл, по-прежнему проводивший большую часть времени у Уилана, в нее не входил.
— Ну, теперь все довольны? — спросила Мэри, поставив на стол тарелки и собираясь сесть.
— Да, — ответила за всех Фиона.
— Детка, к среде я посажу во все ящики новые растения, — сказал ей Алек.
— Серьезно? — обрадовалась Фиона. — Во все-все?
— Да. Новые цветы уже готовы. Просто надо будет выкопать старые, добавить немного земли, и они приживутся.
Второго такого человека Фиона не встречала. Сад был его жизнью. Возможность копаться по локоть в земле и ухаживать за зеленью была ему необходима так же, как другим необходим воздух. Алек любил свои растения как детей, всегда трясся над ними и страшно переживал, если на листьях его любимых розовых кустов появлялись пятна ржавчины или мучнистой росы. Сими его обожал. Они часами торчали на заднем дворе. Старик в кепке и твидовой куртке и маленький мальчик в коротких штанишках пололи сорняки, вносили удобрения в клумбы, подвязывали розы и ухаживали за пионами.
Однажды Фиона открыла заднюю дверь магазина, выходившую во двор, и увидела Сими. Его круглое веснушчатое лицо светилось. Мальчик с благоговением рассматривал большую разноцветную бабочку, сидевшую на тыльной стороне его руки. Когда бабочка внезапно упорхнула, малыш, потрясенный этой изменой, с тоской посмотрел ей вслед. Фионе захотелось подбежать к нему, обнять и сказать, что бабочка вернется, но ее опередил Алек. Он положил руку на плечо Сими и, следя за прекрасным созданием, начал рассказывать, как живут и питаются бабочки, как они помогают опылять цветы, забирают пыльцу с сильного куста сирени и переносят ее на другие, менее сильные. Сими слушал его без слез и гнева и не спрашивал, умрет ли бабочка. Когда они снова начали вскапывать клумбы, Фиона молча поблагодарила Алека. Похоже, этот садовник умел выращивать не только цветы и травы.
Когда Сими стал рассказывать, какие растения они с Алеком посадили сегодня, дверь квартиры хлопнула, и в коридоре послышалось шарканье. Это был Майкл. Фиона ощутила гнев: сейчас он начнет клянчить у нее деньги. Обычно он не возвращался от Уилана так рано. Должно быть, снова остался без гроша в кармане.
Мэри перехватила взгляд Фионы и прошептала:
— Думаешь, он присоединится к нам?
Девушка фыркнула:
— Разве что ты поставишь на стол не запеканку, а бутылку виски.
Она потеряла надежду на то, что дядя когда-нибудь бросит пить.
— Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел что-то приличное? Питается всякой дрянью…
— Знаю, Мэри. Я пытаюсь его накормить. Всегда оставляю тарелку с остатками ужина. Иногда он ест, иногда — нет.
— Ты должна пригласить его за стол.
— Он меня не послушает. Как всегда. Попробуй сама.
— Ладно, приглашу.
— В этом веке или в следующем? — скорчил гримасу Алек.
— Говори тише! — цыкнула на тестя Мэри. — Если Майкл подумает, что мы говорим о нем, то ни за что не придет.
— Если он так подумает, то не ошибется, — проворчал старик.
Фиона продолжила разговор, делая вид, что ничего необычного не случилось.
— Я думаю, новые цветы очень украсят окна, — пробормотала она. Тяжелые шаги приблизились. Майкл быстро миновал кухню и устремился в гостиную. — Интересно, как они будут сочетаться с тюлевыми занавесками? Алек, надеюсь, в смеси будет много розовых цветов, среди которых будут попадаться ярко-желтые, и…
— Майкл, это ты? — небрежно спросила Мэри.
Через несколько секунд до них донеслось мрачное «угу».
— Ты голоден? Я приготовила запеканку с мясом и луком. Садись за стол.
Фиона одобрительно кивнула. Мэри вела себя совершенно правильно. Уговаривала осторожное раненое животное, которое было готово повернуться и удрать, а не лизать протянутую руку.
Снова наступило молчание. А потом прозвучало:
— Запеканку с мясом и луком?
— Ага. Попробуй кусочек.
Когда дядя пошел к кухне, у Фионы глаза полезли на лоб. Он остановился в дверях, держа в руке кепку, и девушка изо всех сил постаралась сохранить бесстрастное выражение лица. Глядя на Майкла, она испытывала жалость и гнев. Он отощал как бродячий пес. Весу в нем осталось фунтов на тридцать меньше, чем на присланной Молли фотографии, но лицо распухло, как у утопленника. Его волосы были длинными и взъерошенными, а одежда — грязной. Он был небрит и вонял перегаром.
— Привет, Майкл, — с улыбкой сказала Мэри. — А чаю с запеканкой выпьешь?
— Угу, — негромко ответил он. — Выпью.
— Тогда садись. Сюда, между мной и Фионой. Айен, сдвинься чуть в сторону.
— Не надо, — сказал Майкл. — Я поем в гостиной.
— Глупости. Ты не удержишь на коленях тарелку и чашку сразу. Садись.
Майкл сел, глядя куда-то в сторону. Мэри поставила перед ним тарелку с едой, положила рядом нож, вилку и салфетку. А Фиона налила чаю.
— Спасибо, — сказал дядя, взял в дрожащие руки чашку и сделал глоток. — Хороший чай, — добавил он.
— Это тот новый, который я купила в «Милларде», — ответила Фиона. — Индийский.
Майкл кивнул, посмотрел на Фиону, слегка приподнял подбородок и сказал:
— Я пью на ужин чай, а не виски. Кто бы что бы ни говорил.
«Черт меня побери, вот это уши!» — подумала Фиона.
— Вот и отлично, — вслух сказала она. — Виски мешает ощущать вкус пищи, а запеканка у Мэри — просто объедение. Никогда не ела ничего вкуснее.
— Да брось ты! — притворяясь скромницей, засмеялась Мэри.
— Это правда, мам, — подтвердил Айен. — А еще пюре не осталось?
— Вот, держи.
— Тогда передай и подливку.
Все играли в игру. Притворялись беспечными. Пытались не обращать на Майкла внимания. Айен поставил на стол соусник и попросил гороху. Алек потребовал еще чашку чаю. Сими рыгнул, и Фиона велела ему извиниться. Казалось, они соблюдали предварительную договоренность вести себя как ни в чем не бывало, словно все — включая Майкла — каждый вечер обедали вместе уже лет двадцать. Не было ни обвинений, ни просьб, ни выговоров. И Мэри, и Фиона уже пытались делать это, но тщетно. Просто совместная трапеза. Вкусная еда. Компания и общая беседа. Пристыженный Майкл наклонил голову и сидел с таким видом, словно получил то, на что не смел надеяться.
Пытаясь вовлечь дядю в беседу, Фиона задала ему вопрос:
— Дядя Майкл, я подумала, что неплохо бы поставить на окна решетки. Вы не знаете, где их можно заказать? Наверное, стоит их поставить в обеих квартирах.
— Решетки на окна? Зачем?
— Из-за Нелл. Скоро она начнет ходить, так что придется соблюдать осторожность.
Словно услышав подсказку, Нелл подала голос. Она лежала в корзине под окном кухни. Майкл напрягся и опустил вилку.
«О боже, сейчас он даст стрекача!» — в панике подумала Фиона. Она быстро встала, надеясь этому помешать, взяла двоюродную сестру на руки и сказала:
— А вот и наша малышка! Проснулась, бедная. Не понимаю, как она умудряется спать в таком гаме. — Она снова села, посадила девочку к себе на колени и спросила Мэри: — Можно дать ей немного пюре?
— Ага. И хлеба с подливкой. Только посмотри, чтобы там не было лука. Лук ей не нравится.
Алек спросил невестку, не осталось ли у нее картофельных очистков для компоста. Айен и Сими строили друг другу рожи. Фиона совала в рот Нелл чайную ложку с пюре.
А Майкл сидел как истукан, забыв про еду, и не сводил глаз со своего ребенка.
— Можно подержать ее? — внезапно шепотом спросил он.
Фиона протянула ему девочку. Майкл отодвинул стул и взял дочь на руки. Племянница увидела лицо дяди и поняла, что он думает о Молли. «Не убегай, — молча взмолилась девушка. — Останься с ней».
— Элеонора Грейс, — хрипло промолвил он. — Какая же ты красавица…
Нелл лежала в худых руках отца и таращила на него большие синие глаза. Потом она наморщила лоб и продекламировала:
— Ба, ба, па!
Майкл не поверил своим ушам.
— Она сказала «па»! — воскликнул он. — Сказала «па»! Узнала меня!
— Да, узнала. Она знает вас, — сказала Фиона, хотя ей было прекрасно известно, что Нелл называет «ба» или «па» всё на свете.
— Па! Па! — пищала девочка, ворочаясь в объятиях отца.
«Умница, Нелл. Валяй дальше», — молча уговаривала ее Фиона, глядя на стоявшую рядом Мэри. Майкл дрожащей рукой прикоснулся к щеке дочери. Нелл поймала губами его большой палец и начала жевать.
— Копия своей матери, — сказал Майкл. — Вылитая Молли. — Потом он закрыл лицо свободной рукой и заплакал. По его щекам покатились крупные слезы и упали на платье Нелл, из груди вырвались глухие рыдания. Скорбь хлынула наружу, смыв крепостные стены, которые Майкл возвел, чтобы ее удержать. Его гнев и негодование исчезли; осталась только душераздирающая печаль.
— О господи, сколько шума из-за какой-то девчонки… — пробормотал Алек.
Мэри смерила свекра уничтожающим взглядом.
— Правильно, Майкл, — ласково сказала она. — Тебе нужно выплакаться. И время для этого ты выбрал самое подходящее. Такая женщина, как Молли, стоит слез. Просто тебе нужно дать им волю. После этого тебе полегчает.
— Мне хотелось бы, чтобы она была здесь, — с трудом промолвил Финнеган. — И могла видеть Нелл.
Мэри кивнула, взяла его руку и крепко сжала.
— Она здесь, Майкл. И видит ее.
— Ты проверил заднюю дверь? — спросил Эд Эйкерс, когда Джо закрыл ставни и запер его лавку на висячий замок.
— Ага.
— А персики положил повыше, чтобы мыши не достали?
— Ага. И вишни тоже. Я все учел, Эд.
— Вот и молодец, — сказал Эд, похлопав Джо по спине. — На, держи небольшую премию. — Джо поблагодарил его. — Не за что. После твоего прихода торговля пошла лучше. Ты мог бы даже песок на пляже продать. Ну ладно, раз так, я пошел. Весь день прячусь от своей хозяйки и ее чертей, но рано или поздно приходится идти домой, верно?
Джо улыбнулся.
— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал он.
Эду было чуть за сорок, а детей — двенадцать человек. Он любил жаловаться на жену и ребятишек, называя их «миссис Эйкерс и ее отродье». Любил перечислять все их грехи и провинности, заявлял, что на них уходят все его деньги, однако каждый вечер совал под мышку сверток с вишнями, клубникой и обломками печенья, за гроши купленного у местного пекаря. Его жалобы были игрой, но Джо делал вид, что принимает их за чистую монету.
— Да, ничего не поделаешь, — повторил Эд и кивнул. Джо думал, что теперь он уйдет, но хозяин медлил. Он подергал замок, посмотрел на вечернее небо, предсказал, что июньское воскресенье будет ясным и теплым, а потом неловко промолвил: — Послушай, это не мое дело, но почему бы тебе не потратить эту мелочь и не сходить в пивную? Доставь себе удовольствие. Такому молодому парню не пристало проводить вечера в одиночестве.
— Может быть, в следующий раз. Сегодня я измотался, — сказал Джо. — Лучше накормлю Бакстера, почищу его как следует, а потом завалюсь спать.
Эд вздохнул:
— Ну, тогда счастливо.
— Спасибо. Спокойной ночи, Эд. До понедельника.
— Спокойной ночи, сынок.
Джо пошел на запад. В трех улицах отсюда находились ряды конюшен, в которых некоторые владельцы овощных баз держали своих лошадей и повозки. Одна из этих конюшен принадлежала Эду, который разрешал Джо спать там на сеновале. Эду нравилось, что молодой человек присматривал там за порядком, а Джо был рад, что он не должен спать во вшивой ночлежке рядом с незнакомыми людьми, да еще и платить за это.
Шесть недель назад Джо ушел из дома, в котором жил с Милли, и с тех пор пробавлялся случайными заработками, хотя найти их было непросто. Однажды ослабевший от голода Бристоу споткнулся и упал возле пивной. Кто-то заботливо помог ему подняться. К его удивлению и стыду, это оказался Мэтт Берн с Монтегью-стрит, теперь работавший в Ковент-Гардене. Мэтт узнал старого знакомого и спросил, что с ним случилось. Потом отвел в пивную, накормил, и Джо признался, что ушел от жены и теперь живет один. Сказал, что не может найти приличную работу, потому что Томми Питерсон попросил всех своих знакомых не брать его. Мэтт присвистнул и посоветовал сходить к его другу Эду Эйкерсу, которому нужен помощник. Он сказал, что Эд — человек независимый. Питерсон купил еще не всех в Ковент-Гардене. По крайней мере пока.
Его новая работа заключалась в покупке и доставке товаров уличным торговцам и небольшим магазинам. По сравнению с прежним положением у Питерсона это было сильным понижением, но позволяло не умереть с голоду, и Джо был благодарен Эду. Он приобрел два подержанных одеяла и устроил себе на сеновале постель. Еду покупал в закусочных и раз в неделю мылся в общественных банях. Жизнь была суровая, но она его устраивала. На еду денег хватало, по ночам он мог оставаться один, а одиночество сейчас требовалось ему больше всего.
Мимо проходила группа горластых и разбитных фабричных девчонок, принарядившихся для субботнего вечера. Одна из них улыбнулась ему. Он отвернулся. Следом шла молодая пара, державшаяся за руки. Он ускорил шаг. Джо солгал Эду. Он не устал. Просто больше не мог находиться в окружении людей. Вид счастливых парочек и смех фабричных работниц причиняли ему боль. Когда-то они ему нравились — веселые, верящие в светлое будущее и жадно ждущие того, что им принесет новый день. Но теперь он вредил всем, к кому прикасался. Все, к чему он прикасался, превращалось в дерьмо.
Он нырнул в закусочную и купил булочку с сосиской. Это была обычная забегаловка, но в ней стояли два засаленных стола, и девушка за прилавком — хорошенькая брюнетка с приятной улыбкой — предложила ему сесть и поесть по-человечески вместо того, чтобы делать это на ходу. Он резко отказался и ушел, стремясь как можно скорее очутиться на конюшне, где не будет никого, кроме него. Только Бакстер и старый черный кот, которому нравилось сворачиваться в клубок рядом со спящим Джо.
Луны на небе не было, лишь звезды, и он долго возился, вставляя ключ в замок. Войдя внутрь, Джо нашарил висевший слева от двери фонарь и коробку спичек.
— Привет, Бакстер! — окликнул он. — Привет, малыш!
Стоявший в стойле гнедой мерин заржал в ответ. Джо снял с колышка фонарь и подошел, чтобы почесать его за ухом. Бакстер сунул мягкие губы в карман его куртки.
— Нет, сынок, булочка с сосиской не для тебя. Они говорят, что это свинина, но я сильно сомневаюсь. Может быть, это кто-то из твоих сородичей, и тогда ты станешь каннибалом. Бакс, это государственное преступление, за которое тебя повесят. И что мы тогда будем делать? Вот, держи взамен. — Он вынул из кармана брюк две морковки и скормил их гнедому. Потом вывел мерина из стойла и позволил стоять там, где ему нравилось. Привязывать животное не требовалось: Бакстер был джентльменом.
Пока Джо чистил его решительными ритмичными движениями от холки через спину к заду, конь стоял и моргал черными глазами. Когда шкура засверкала, Джо пальцами вычесал ему гриву. Бакстер обошелся бы и без морковки, и без чистки, но Джо сказал себе, что лошади требуется регулярный уход. Честно говоря, этот ежевечерний ритуал больше требовался ему самому. Джо было нужно заботиться о каком-то живом существе. Это позволяло ему заполнить сосущую пустоту внутри и отвлечься от воспоминаний о боли, которую он причинил.
Пользуясь тем, что Бакстер стоял посреди конюшни, Джо убрал из стойла старую подстилку, бросил туда охапку свежего сена и засыпал в кормушку овес. Конь, почуявший запах ужина, сам вернулся в денник. Джо пожелал ему спокойной ночи, взял фонарь и поднялся на сеновал, где находилась его собственная постель.
Сеновал представлял собой дощатый настил под смоленой крышей, но был прочным и имел крепко закрывавшуюся дверь, которая надежно защищала Джо от ветра и дождя. Бристоу снял куртку и аккуратно положил ее на тюк с сеном, заменявший ему тумбочку. Потом вынул из заднего кармана фляжку, открутил крышку и вылил ее содержимое — густые сливки — в щербатую миску, стоявшую на верхней ступеньке лестницы. Кот приходил поздно — Джо никогда не видел, когда именно, — но по утрам неизменно оказывался рядом, под его согнутыми коленями. Джо всегда приносил коту молоко, а кот отвечал за заботу тем, что не пускал на сеновал мышей.
Закончив трапезу, Джо разделся, оставшись в нижнем белье, взбил сено под попоной, лег и начал читать газету. Когда чтение подошло к концу, он погасил фонарь и натянул на себя одеяло. Бристоу лежал тихо, зная, что уснет еще не скоро.
Из ближайшей пивной доносились смех и пение. Он чувствовал себя очень одиноким. Сознание того, что он может сделать всего несколько шагов и оказаться в светлом помещении, полном веселых гуляк, только усиливало это чувство. Он больше не мог ни смеяться, ни улыбаться. Бристоу слишком боялся того, что он сделал. И испытывал угрызения совести.
Когда ему было лет десять, несколько его приятелей решили в субботу пораньше закончить игру в футбол и пойти к исповеди. Джо спросил, что это значит, и ему ответили, что нужно покаяться священнику в грехах и получить отпущение, после чего человек попадет на небо. Джо хотел пойти с ними. Он тоже хотел на небо, но ему ответили, что это невозможно. На небо попадут только католики, а он — методист. Джо расстроился и побежал домой. Бабушка Уилтон, которая присматривала за Джо, его братом и сестрой по субботам, когда родители работали на рынке, спросила, что случилось.
— Я попаду в ад за свои грехи, потому что не могу сказать Господу, что жалею о них, — признался он.
— Кто тебе это наболтал? — спросила бабушка.
— Терри Фоллон и Микки Гроган.
— Не обращай на них внимания, — посоветовала она. — Твои Терри и Микки мелют вздор. Эти паписты могут бормотать свои молитвы хоть до посинения, но они им не помогут. Малыш, нас наказывают не за наши грехи. Нас наказывают грехами.
На душе у Джо полегчало — главным образом потому, что бабушка обняла его и дала печенье. Тогда он был слишком мал, чтобы понять ее слова, но теперь знал, что они значат. Когда он делил свои надежды и мечты с Фионой, небеса были здесь, на земле. Но сейчас он знал лишь отчаяние. Бабушка была права. Господу не нужно было наказывать Джо; он сам создал для себя ад. Сам и для себя.
Джо повернулся на спину и подложил руки под голову. Сквозь окно в крыше было видно темное небо, на котором горели звезды. Одна звезда мерцала ярче остальных.
Он помнил, что когда-то смотрел на эту звезду… миллион лет назад… и говорил ей, что любит Фиону. Говорил, что скоро они будут вместе. Где теперь Фиона, на каком краю света? Частный сыщик, которого нанял Джо, не нашел ее и прекратил поиски, потому что у Джо больше не было денег. Родди тоже не повезло. Правда, он предупредил Шихана, чтобы тот держался от нее подальше. Джо молился, чтобы в любом месте, в котором окажется Фиона, ей не грозила никакая беда. Думает ли она о нем, скучает ли по нему? Даже надеяться на это смешно. После того, что он с ней сделал, Фиона ненавидит его. Так же, как Милли и Томми.
Он закрыл глаза, изнывая от горя и одиночества и мечтая о черной пропасти забвения. Наконец, проворочавшись около часа, он забылся неглубоким тревожным сном, полным чудовищ и демонов, которые заставляли его стонать и плакать. Вскоре после одного такого крика на лестнице раздались тихие шаги, и кто-то начал жадно лакать молоко. Закончив трапезу, кот подошел к Джо. Он сделал паузу, показал зубы невидимому врагу, а потом лег на сено. Присутствие кота не потревожило Джо. Наоборот, успокоило его. Дыхание Бристоу стало ровным и глубоким. Он сдался сну. Но кот стоял над ним всю долгую ночь.
Моргал желтыми глазами в темноту. Бодрствовал. Охранял. Нес вахту.
— Ох, Фи, ты должна его увидеть! Это само совершенство! Окно во всю длину передней стены. Помещение буквально наполнено светом. А какое огромное! Разве я еще не сказал? На стенах можно легко повесить тридцать полотен, а на стендах в середине зала — еще десять. Я перестелю там полы, потом перекрашу стены, а потом…
Ник расхаживал по магазину, слишком возбужденный, чтобы стоять спокойно. Он только что снял нижнюю часть дома в Грамерси-парке, которую хотел превратить в галерею, и квартиру над ней, где собирался жить. Это был симпатичный четырехэтажный дом; квартиру над Ником снимал еще один жилец, а на верхнем этаже жила домовладелица с двумя сыновьями. Он вручил женщине задаток, заплатил за месяц вперед и тут же помчался к Фионе на Восьмую авеню.
Когда Ник ворвался в магазин, Фиона, драившая прилавок, встревожилась. Он был худым как палка и белым как молоко. Но Сомс так трещал, что не дал ей и рта открыть.
— …а до потолка целых пятнадцать футов! Ты только представь себе! Ей-богу, это будет самая чудесная галерея в Нью-Йорке! — Ник перегнулся через прилавок и смачно поцеловал ее в губы.
— Приди в себя! — засмеялась Фиона. — Сейчас весь сюртук будет в воске!
— Фиона, ты ведь придешь взглянуть на него, правда?
— Конечно приду. Когда скажешь. Ник, как ты себя…
Сомс не дал ей договорить:
— Сегодня вечером сможешь? — Он поднял руки, как уличный регулировщик. — Нет, не сегодня! Еще рано. Придешь тогда, когда все будет на своих местах… — Ник закашлялся и прикрыл рот. — Когда все картины будут развешаны и… — На сей раз он закашлял еще сильнее, достал носовой платок и стоял отвернувшись, пока приступ не закончился. Когда Ник повернулся, Фиона увидела его заслезившиеся глаза и перестала улыбаться.
— Ты так и не сходил к доктору? А ведь обещал!
— Сходил.
Она скрестила руки на груди:
— Серьезно? И что же он тебе сказал?
— Он сказал… э-э… ну, в общем, что-то в груди.
— Что-то в груди? Врунишка! Так доктора не выражаются.
— Фиона, я действительно ходил! Клянусь! Доктор Вернер Экхардт. На Парк-авеню. Он даже дал мне лекарство. Я его принимал и теперь чувствую себя намного лучше. Честное слово.
Тон Фионы смягчился.
— Но выглядишь ты неважно, — нахмурившись, ответила девушка. — Худой, бледный, под глазами синяки… Ник, ты ешь хоть что-нибудь? — Она сунула палец под его воротник. — На тебе одежда болтается. А теперь этот кашель… Я волнуюсь за тебя.
Ник застонал:
— Не будь занудой, старая кротиха! Клянусь тебе, я здоров. Да, признаюсь, немного устал, но во всем виновата галерея. Я сбился с ног, пытаясь найти подходящее помещение. Объезжал десять-двенадцать домов в день. И наконец нашел! Я уже говорил тебе, какие красивые дома стоят по соседству? И что над витриной цветет глициния? А про витрину рассказал? Про то, какая она огромная?
— Как минимум, трижды. Ты пытаешься сменить тему.
— Серьезно?
— Ник, обещай мне, что ты будешь питаться как следует. Шампанское и икра — это не еда.
— Ладно, обещаю. А теперь расскажи о себе. Я так заболтался, что даже не спросил о твоих делах.
Собственно говоря, рассказывать было нечего. Работала всю неделю как проклятая. Возвращаться к Уилану Майкл не торопился, и Фиона с Мэри начинали надеяться, что этого не случится. Он носил продукты в магазин и поговаривал о том, что кухню Мэри не мешало бы отремонтировать. Она ходила с Сими покупать одежду, потому что мальчик опять вырос. А у Нелл начали резаться зубы… Когда она закончила, Ник нетерпеливо хмыкнул:
— А что еще?
— Что ты имеешь в виду?
Он многозначительно улыбнулся:
— Уильям Макклейн больше не приезжал?
Фиона вспыхнула:
— Конечно нет!
— Не могу поверить. Не успела прожить в Нью-Йорке и месяца, как подцепила миллионера.
— Перестань. Мы прогулялись вместе, только и всего. Вряд ли я когда-нибудь увижу его еще раз.
— Знаешь, он сказочно богат. Я помню, что отец как-то упоминал его имя. Кажется, пару раз они обедали вместе. Я видел, как он смотрел на тебя. Наверняка влюбился по уши.
— Не смеши меня! Я вдвое младше его, бедная и не того происхождения.
— Фиона, ты красивая и пленительная молодая женщина. Какой мужчина устоит перед тобой? Он тебе тоже нравится? Признайся. Я умею хранить секреты.
Фиона посмотрела в сторону и неохотно ответила:
— Ну, может быть, немножко… Он — чудесный человек. Добрый, обаятельный. Ужасно умный. Знает все на свете. И настоящий джентльмен. Но…
— Что «но»? Как можно закончить такой панегирик словом «но»?
Девушка пожала плечами.
— Фи?
Она нахмурилась и начала оттирать тряпкой воображаемое пятно.
— Ага… Кажется, догадываюсь. Это тот молодой человек из Лондона, о котором ты мне рассказывала? Джо?
Фиона удвоила усилия.
— Ты все еще любишь его?
Она отложила тряпку:
— Все еще люблю. Сама понимаю, что это глупо. Пытаюсь забыть его, но не могу. — Фиона подняла глаза и посмотрела на Ника. — Один докер, потерявший руку в результате несчастного случая, говорил моему отцу, что все еще чувствует ее. Что ее костяшки ломит от сырости, а во время жары на коже появляются мурашки. Так и с Джо. Он умер и не умер. Живет во мне. Я вижу его. Слышу его. Мысленно разговариваю с ним. Ник, это когда-нибудь кончится?
— Кончится. Когда ты полюбишь снова.
— А если этого не случится?
— Конечно случится. Просто еще рано. Советую тебе проводить больше времени с Макклейном. Астор или Вандербилт — тоже неплохая компания. Вот что тебе нужно, Фиона. Симпатичный ньюйоркский миллионер. Это заставит тебя забыть своего рыночного торговца… Кстати, о чем вы там говорили с Макклейном во время своей долгой прогулки? Ты так и не рассказала.
— О магазине. И подземной железной дороге.
Ник скорчил гримасу:
— Как романтично!
— Ник, он пытается помочь мне. Я сказала ему, что хочу стать очень богатой. И что мне нужно найти способ сделать это.
— И что же? Он открыл тебе секрет, как заработать миллион?
— Открыл. Нужно иметь терпение, наблюдать, учиться, следить, что продается, а что нет, и думать, как усовершенствовать дело. А тем временем что-то произойдет. Само по себе. Начинать с малого. Потом переходить к большему. Например, к торговле готовыми продуктами или открытию второго магазина. Он использовал забавное выражение: «Расти в ту сторону, которая тебе знакома».
— И что, помогло? Ты уже нажила свое состояние?
Фиона насупилась:
— Нет. Но наш доход стал больше, чем прежде. Запеканки Мэри идут нарасхват. А еще мы собираемся продавать готовые салаты. Для их хранения придется купить новый холодильник. Но я еще не миллионерша. Далеко не миллионерша.
— Не переживай, Фи, — похлопав ее по руке, сказал Ник. — Я расскажу тебе, как стать миллионершей.
— Как?
— Выйти замуж за миллионера.
Фиона стукнула его, но Ник успел уклониться.
— Я ни за кого не выйду замуж. Никогда. От мужчин одни неприятности.
— Только не от меня.
— А от тебя — больше всех.
Дверь открылась, и в магазин вошел хмурый Майкл, державший в руке листок бумаги.
— Легок на помине… — пробормотала себе под нос Фиона.
— Фиона, в счете ошибка, — сказал он.
— Что за счет и почему непременно ошибка?
— От поставщика чая. Фирмы «Миллард». Какой счет они прислали тебе в прошлый раз?
— Прошлого раза не было. Это первый. А в чем дело?
— Тут написано, что после открытия магазина они поставили нам девятнадцать честов[35] чая.
— Все верно. Могу проверить накладные, но я уверена, что Стюарт нас не обманывает.
— Это индийский чай? — спросил Майкл, положив счет на прилавок.
— Ага.
Он покачал головой:
— Будь я проклят! Я считал себя счастливчиком, если продавал чест старого.
— В неделю?
— В месяц!
Фиона взяла счет и начала водить пальцем по колонкам цифр. За два месяца магазину Финнегана было продано девятнадцать честов чая. Два последних ящика стояли внизу. Получалось, что она продавала больше двух честов в неделю, в то время как дядя продавал один в месяц. Она заглянула в итог, посчитала в уме и поняла, что сумма совпадает с количеством проданных честов, если добавить стоимость двух ящиков, стоявших в подвале.
И тут увидела его.
В нижней части счета был вытиснен гриф «Р. Т. Миллард», под которым красовались изображения трех видов флоры: кофейного куста, дерева какао и… чайного ростка.
При виде тоненького хрупкого растения с мечевидными листьями волоски на ее шее встали дыбом. Дядя продолжал что-то говорить, но Фиона его не слушала. Растение было знакомым. Она его уже видела. В кошмаре. Его дал ей отец. Просунул сквозь прутья кладбищенских ворот.
«Что это, па?» — спросила она тогда.
«То, что ты знаешь».
Именно это растение она видела сейчас. Черт возьми, значит, все-таки чай! «Опирайтесь на свои знания», — сказал ей Уилл. Дьявольщина, если она что-то и знала, то как раз о чае! Могла отличить кимунский от сычуаньского, а «Дуэрс» от «Ассама» по одному запаху. Знала, что ее индийский чай продается, но не знала, что так успешно. Это маленькое растение, такое нежное, такое хрупкое, было тем самым, что она искала. Оно станет ее нефтью… ее сталью… и строевым лесом. Ее состоянием!
— Фиона, детка! Ты меня слышишь? — Майкл щелкнул пальцами перед ее глазами.
Она не слышала. В ее жилах гудела кровь, сердце безудержно колотилось. Новая идея сулила огромные возможности. Эксклюзивная смесь, оптовая торговля, фирменный магазин с огромным ассортиментом и собственной чайной. Такой же чарующей и изысканной, как у «Фортнама и Мейсона».
— Я сказал, что нужно переоформить заказ. У нас осталось всего два ящика. При такой скорости их хватит только до среды. Думаю, до конца месяца мы продадим, как минимум, еще восемь, — сказал Майкл.
— Нет.
— Нет? Почему?
— Потому что восьми мало. Мы купим весь индийский чай, который есть у «Милларда», и пообещаем им хранить секрет смеси. Никто другой его не узнает!
Майкл перевел взгляд с Фионы на Ника, пытаясь найти у него моральную поддержку, но тот только пожал плечами.
— Зачем? Это безумие! Ни один владелец магазина не заказывает больше того, что он может продать! — завопил дядя.
— Мы больше не владельцы магазина, — прервала его Фиона.
— Нет? — подняв бровь, переспросил Майкл. — А кто же мы?
— Чаеторговцы.
— Как обычно, мистер Макклейн?
— Да, Генри. Мистер Карнеги и мистер Фрик уже прибыли?
— Я их еще не видел… Вот, держите.
— Спасибо.
— На здоровье.
Уилл сделал большой глоток своего любимого шотландского и обвел взглядом бар Юнион-клуба, разыскивая своих гостей. Сегодня вечером он пригласил на обед Эндрю Карнеги и Генри Фрика, совместно владевших крупнейшим стальным концерном страны, чтобы обсудить свой план строительства подземной железной дороги. Они были заинтересованы в его заказе на сталь, а Макклейн хотел уговорить их вложить деньги в его проект. Их поддержка, а также поддержка других ведущих промышленников сейчас была необходима ему как никогда. На пути строительства первой городской подземки возникло препятствие, угрожавшее сорвать все его тщательно обдуманные замыслы.
Дверь бара открылась. Уилл обернулся, надеясь, что прибыл по крайней мере один из приглашенных, но это оказалась маленькая брюнетка в голубом вязаном жакете и юбке. В одной руке она держала блокнот и карандаш, а в другой — сумочку. Женщина тут же заметила Макклейна и устремилась прямо к нему.
— Привет, Уилл.
Макклейн улыбнулся ей:
— Всегда рад тебя видеть, Нелли. Что будешь пить?
— Шотландское. «Рокс». И поскорее, ладно? — сказала она, посмотрев на бармена. — Через пять… максимум десять минут ваша горгулья[36] выставит меня отсюда.
Бармен замешкался:
— Мистер Макклейн… я не могу, сэр. Правила говорят…
— Я знаю, что говорят правила. А я говорю, чтобы мисс Блай дали стакан шотландского со льдом. Немедленно. — Уилл не повысил голоса. Этого не требовалось.
— Сию минуту, сэр.
Уилл передал Нелли ее напиток. Она выпила половину стакана одним глотком, вытерла губы тыльной стороной ладони и взяла быка за рога.
— Я слышала, что Огаст Белмонт бросил шляпу на ринг. Мой источник в Сити-холле[37] сообщает, что он представил собственный план строительства подземной железной дороги.
— Почему бы тебе не спросить его самого? Он сидит в углу с Джоном Рокфеллером. И наверняка поносит мой план.
— Потому что этот надутый индюк мне не ответит. Давай, Уилл. Мне дали срок только до девяти.
Уилл осушил свой стакан и жестом заказал следующий.
— Это правда, — сказал он. — Белмонт создал собственную команду инженеров. Они составили маршрут, кардинально отличающийся от моего, и два дня назад передали свой план мэру. И сказали, что он более экономный.
Нелли поставила стакан и схватилась за блокнот.
— Это так?
— На бумаге. А в действительности будет стоить городу больше. Намного больше.
— Почему?
— Маршрут Белмонта местами пролегает через болота, а местами — через глинистые сланцы. И пересекает множество подземных потоков. Да, он прямее моего — именно на этом он и играет, — но из-за естественных препятствий для его прокладки потребуется больше времени, людей и материалов.
— И что ты собираешься делать?
— Сказать мэру, чтобы он вынул голову из собственной задницы и принял мой план.
— Ты знаешь, что я так написать не могу. Хотя очень хотелось бы. Сформулируй фразу по-другому, чтобы ее можно было процитировать.
Уилл подумал и сказал:
— Я абсолютно уверен в том, что наш досточтимый мэр и его компетентные советники при сравнении двух планов учтут топографию и географию Манхэттена, а также транспортные потоки. Как и в том, что после такого сравнения они увидят вопиющие недостатки, ошибки, недочеты и откровенное искажение фактов, характерные для плана Белмонта. Этот проект не только разорит город, но из-за неправильных инженерных принципов, положенных в его основу, нарушит архитектурную целостность Манхэттена, не говоря о безопасности проживающих в этом районе граждан… Ну что, годится?
— В самую точку, — сказала Нелли, лихорадочно записывая его слова. — Спасибо, Уилл, ты просто душка. — Она закончила строчить, закрыла блокнот и залпом допила остатки виски. Уилл заказал еще. Принимая стакан, журналистка пристально посмотрела на него и спросила: — У тебя все в порядке? Неважно выглядишь.
— У меня? В полном.
— Ты уверен?
Макклейн кивнул, однако взгляд Нелли Блай заставил его поежиться. Эта женщина ему нравилась — даже очень нравилась, — но он никогда не забывал о ее профессии. Передать репортеру правильно составленную деловую информацию — это одно, а поделиться с ним сведениями личного характера — совсем другое. Это слишком опасно. Уилл увидел, что Нелли продолжает смотреть на него и ждать ответа.
— Работа, черт бы ее побрал… — пробормотал он. — Последние дни были не из легких.
— Меня этим не проймешь. Конкуренты тебе не страшны. Что-то не так. Ты не заболел?
Уилл испустил досадливый вздох.
— Говорю же тебе, все в порядке. Я здоров как бык. Просто…
Она понесла стакан ко рту, но остановилась на пол пути.
— Это женщина, верно?
— Нелли, тебе никто не говорил, что ты слишком любопытна?
— Все говорят. Кто она?
— Никто! Нет никакой женщины! Это подземка! Теперь ты довольна?
Нелли подняла бровь, однако тему оставила. Уилл ощутил облегчение, но разозлился на самого себя за то, что дал волю эмоциям. Он думал о Фионе день и ночь, однако так и не смог разобраться в своих чувствах. Пытался рассказать о ней своему старинному другу Уильяму Уитни, но тот не понял, из-за чего сыр-бор.
— Купи девочке какую-нибудь побрякушку и положи в постель, — посоветовал он.
Можно было поговорить с сестрой Лидией, но вряд ли из этого вышло бы что-нибудь путное; она давно пыталась женить его на своей подруге, вдове из Саратоги. Наконец он решил довериться младшему брату Роберту. Они выпивали здесь неделю назад, накануне новой экспедиции Роберта на Аляску, где он искал золото. Тридцатишестилетний Роберт никогда не был женат. Его невеста Элизабет умерла от туберкулеза, когда им обоим было по двадцать четыре. Они очень любили друг дуга. Ее смерть разбила Роберту сердце, и он так и не оправился от потери.
— К чему такие мучения? — спросил Роберт. — Переспи с ней, и дело с концом.
— Ты говоришь в точности как Уильям Уитни. Тут речь о другом, — ответил Уилл.
— Мы говорим о потенциальной жене? Прости, я думал, речь идет о любовнице.
— Речь идет о женщине. Самой красивой, самой умной и самой необычной женщине на свете.
— Она знает о твоих чувствах?
— Может быть. Не знаю. Я ничего ей не говорил.
— А почему? Сколько лет прошло со смерти Анны? Два года? Твой траур кончился. Если хочешь, можешь жениться снова. Что тебя останавливает?
— Многое, Роберт. Она не… у нас разное происхождение.
— Гмм… — ответил Роберт и сделал большой глоток.
— Она — владелица магазина. Не думаю, что мои сыновья примут ее. И Лидди тоже… Не знаю, как к этому отнесутся ее родные. К тому же я намного старше ее.
— Да, положение не из легких… — Роберт немного помолчал, а потом спросил: — Ты любишь ее?
— Я все время думаю о ней. Никогда не встречал человека, с которым было бы так легко разговаривать…
— Уилл… ты
Сбитый с толку Макклейн захлопал глазами:
— Не знаю.
— Не
Уилл уставился в стакан.
— Нет. Нет, не любил, — поборов смущение, признался он. — Значит, эта тоска и есть любовь? Это ужасно!
Роберт рассмеялся.
— Да, именно так она и называется, — ответил он и подал знак официанту. — Я закажу тебе еще стакан. Может быть, даже целую бутылку. Похоже, ты в этом нуждаешься. — Он покачал головой. — Неужели ты никогда не чувствовал, что тебе чего-то не хватает?
— Нет. Я не верил в это. Думал, что это выдумка дам, сочиняющих романы. — Он беспомощно пожал плечами. — Пойми меня правильно, Роберт. Я действительно испытывал чувство к Анне. Она была чудесной матерью, верным товарищем и хорошим человеком. Но тут… тут совсем другое.
— О боже, Уилл, это действительно что-то новенькое. Любовь с первого взгляда! — Роберт снова засмеялся. — Выходит, старого пса все же можно научить новым фокусам!
Уилл поморщился:
— Можно было обойтись и без сравнений.
Брат потрепал его по руке:
— Дай девушке самой решить, нравишься ли ты ей. Если она сочтет, что ты достоин ее, то преодолеет все трудности.
— Я? Достоин ее?
— Да. И если она хотя бы вполовину так умна, как ты говоришь, то легко справится с задачей. Ее семья тебя примет. Твоя ее — тоже. Я уже принял, Лидди примет, а если твои дети откажутся, ты можешь лишить их наследства…
Внезапно перед его глазами мелькнула чья-то рука.
— Уилл! Уилл, ты слышишь меня?
— Извини, Нелли.
— Ну, ты совсем плох, — сказала она. — Хочешь — говори, хочешь — нет, но кто-то украл твое сердце. — Женщина наклонилась к нему вплотную. — А у тебя ведь есть сердце, правда?
Пока Уилл смеялся, в дверь вошел Камерон Эмс, молодой городской судья и друг старшего сына Уилла, Уилла-младшего.
— Добрый вечер, мистер Макклейн, сказал он.
— Привет, Камерон, — ответил Уилл.
— Я вижу, у вас гостья. Не знал, что в клуб пускают леди. Ах, это вы, Нелли…
— А вот и ты, Эмс. Что, много мальчишек посадил в последнее время? В нескольких улицах отсюда я видела, как несколько пацанов играли в расшибалочку. Знаешь, что говорят? Кто играет в расшибалочку, рано или поздно расшибет кому-то голову. На такое нельзя смотреть сквозь пальцы. Пока ты тут, вызывай «воронки». А еще лучше — целую армию.
Два джентльмена, стоявшие неподалеку, фыркнули. Уилл слышал их, и Камерон тоже. Его лицо потемнело.
— Это был не репортаж, а истерика. Написанный истеричной журналисткой, которая руководствуется не умом, а сердцем, — парировал он.
— Эмс, мальчишке было десять лет.
— Он совершил преступление.
— Он был голоден.
Взбешенный Эмс повернулся к Уиллу и сказал:
— Мистер Макклейн, если придет Уилл-младший, передайте ему, пожалуйста, что я в столовой.
— Конечно, Камерон.
— Приятного аппетита, сэр. — Он ушел.
— Напрасно ты так, Нелл. Сейчас он пожалуется метрдотелю, и тебя выгонят.
— Не сомневаюсь. Чем его клуб отличается от его судейской комнаты? Оттуда он меня выгонял неоднократно. Наглый щенок! — Она тут же опомнилась. — Извини. Я забыла, что он — друг твоего старшего сына.
Уилл пожал плечами:
— Это не мешает ему быть наглым щенком. — Тут на его плечо легла чья-то рука.
— Привет, папа. Привет, Нелли.
Уилл повернулся и улыбнулся остановившемуся рядом плотному блондину лет двадцати пяти. Это был его старший сын. Макклейн всегда радовался, когда видел своих детей, но теперь его поразило сходство Уилла-младшего с покойной матерью. Чем старше становился мальчик, тем больше он напоминал Анну и ее голландских предков, светловолосых и невозмутимых.
— У меня назначена встреча с Камом. Он здесь не появлялся? — спросил Уилл-младший. Они с Камероном вместе росли в Гайд-парке на Гудзоне, вместе учились в Принстоне и были членами одних и тех же клубов и объединений. Оба женатые, купили соседние дома в долине Гудзона, где жили их семьи, и соседние квартиры, в которых ночевали во время рабочей недели.
— Он в столовой, — ответил Уилл.
— Отлично. — Уилл-младший повернулся к Нелли. — Разгромная была статья.
— Принимаю это за комплимент.
— Такими историями можно испортить человеку карьеру.
— Камерон сделает это сам. Моя помощь ему не нужна.
Камерон, только в январе назначенный членом городского уголовного суда, начал широко разрекламированную кампанию по очистке Нью-Йорка. В отличие от большинства городских газет, певших ему дифирамбы, Нелли, бывшая репортером «Уорлд», написала статью о польском мальчике из Нижнего Ист-Сайда, которого Камерон отправил в манхэттенскую тюрьму Тумс[38] за то, что он украл буханку хлеба. Хотя эта кража была его первым преступлением, мальчика посадили с отпетыми уголовниками. Утром его окоченевшее тело обнаружили под матрасом в задней части камеры. На него напали — а если называть вещи свои именами, то изнасиловали — и задушили. Когда Уилл прочитал статью, его чуть не вырвало. Он не понимал, как Камерон мог сделать такую глупость.
— Кам должен был сделать выбор в защиту общественной морали, и он его сделал, — заступился за друга Уилл-младший.
Нелли засмеялась:
— Брось, Уилл! Чем больше так называемых преступников он посадит за решетку, тем больше его будет превозносить пресса. Все это знают. Камероном руководит не желание защитить мораль, а честолюбие.
— Да, Нелли, Кам действительно честолюбив. Так же, как я и вы. В этом нет ничего плохого! — с жаром сказал Уилл-младший. — Он хочет стать самым молодым в истории членом Верховного суда. И станет им, несмотря на ваши попытки помешать ему. Его кампания идет успешно. Он за год отправил в тюрьму больше преступников, чем его предшественник — за три!
Уилл внимательно посмотрел на сына:
— Насколько я слышал, все эти люди были осуждены за незначительные преступления. Сынок, если Камерон хочет уничтожить преступность, ему нужно добраться до корня проблемы — владельцев игорных домов, содержательниц борделей, главарей банд. И полицейских, которые получают от них взятки.
Уилл-младший фыркнул:
— Папа, я сказал, что Камерон — человек честолюбивый, а не сумасшедший. Важно то, что он сажает за решетку всякое отребье. Делает улицы безопасными для всех остальных.
— Мудрый судья понимает разницу между тем, кто крадет ради наживы, и тем, кто крадет, чтобы не умереть с голоду.
— Папа, у тебя слишком доброе сердце, — с досадой сказал Уилл-младший, никогда не признававший оттенков и видевший только черное и белое. — Воровство есть воровство. Иммигранты совсем распоясались. Нужно дать им понять, что презрения к закону в этом городе не потерпят.
— Тебе когда-нибудь приходилось голодать? — саркастически спросила Нелли.
— А как быть пекарю, которого он обокрал? Как быть пекарю? Он что, не должен кормить свою семью? — повысил голос Уилл-младший.
— Побойся Бога! Это была буханка хлеба, а не содержимое кассы!
Пока Уилл-младший и Нелли спорили, Уилл-старший скрежетал зубами. Он любил сына, но считал его — как и многих представителей его поколения — слишком беспощадным в погоне за деньгами и положением в обществе и слишком жестоким по отношению к тем, кому повезло меньше. Он много раз напоминал сыну, что и Макклейны, и предки его матери Вандерлейдены в свое время тоже были иммигрантами. Как и члены всех самых богатых семей города. Но эти лекции не оказывали на Уилла-младшего никакого влияния. Он был американцем. А те, кто приплыл на пароходе в Касл-Гарден, — нет. Итальянцами, ирландцами, китайцами — национальность значения не имела. Все они были ленивыми, глупыми и грязными. Их количество стало для страны катастрофой. Нетерпимости мальчик научился сам, а не унаследовал от родителей. И эта нетерпимость очень не нравилась Уиллу-старшему.
Глядя на Уилла-младшего, ожесточенно спорившего с Нелли, он думал, что сказал бы сын, если бы узнал о Фионе. Ответ был известен заранее: полез бы на стенку. Как отец может встречаться с женщиной, которая зарабатывает себе на жизнь своими руками и принадлежит к тем самым иммигрантам, которых он, Уилл-младший, люто ненавидит?
— Нет, Нелли, вы ошибаетесь! — высоким фальцетом воскликнул сын. Уилл хотел одернуть его, но в этот момент на весь зал прогремело:
— Привет, мои милые! — Уилл чуть не застонал. Из огня да в полымя!
Голос принадлежал Питеру Хилтону, редактору колонки «Уорлд», которая называлась «Болтовня Питера». Призванная потешать читателя историями о романах и развлечениях представителей высшего света, «Болтовня Питера» стала самым популярным разделом газеты, тираж которой и так превышал всякое воображение. Никто не признавался, что читает ее, но это делали все. Если колонка хвалила какую-то пьесу, театральные ложи были полны. Если она ругала какой-то ресторан, тот через неделю закрывался.
Уилл считал эту колонку возмутительным и безответственным злоупотреблением прессой, мало чем отличающимся от распространения грязных слухов и сплетен. Хилтон не признавал правил этикета. Он без всяких угрызений совести писал, что такого-то угольного короля видели в опере с женщиной, которая не была его женой. Или что причиной недавней продажи особняка на Пятой авеню является проигрыш его хозяина на бегах. Недавно газеты начали печатать фотографии, и фотографы Хилтона часто прятались возле ресторанов и театров с камерами и вспышками. Уилл не раз попадал под их объективы. Этот тип вел себя не по-мужски, и Уилл-младший презирал его. Когда три года назад Уилл-младший сделал свою первую попытку стать конгрессменом, Хилтон написал о его слабости к хористкам. В то время Уилл-младший не был женат, но такое поведение публике не нравилось. Выборы он проиграл. Он попытался привлечь Хилтона к суду, но ничего не вышло: Питер описал его, однако ни разу не назвал по имени. Когда адвокат Уилла прижал его к стенке, Хилтон заявил, что речь шла совсем о другом человеке, молодом бизнесмене из известной семьи, после чего Уиллу-младшему пришлось забрать свою жалобу.
— Хилтон! — увидев редактора, прошипел Уилл-младший. — Какого дьявола вы тут делаете?
— Хочу пообедать, малыш. Я — член клуба. А ты не знал? Меня недавно избрали.
— Тогда я выйду из него, черт побери! Не собираюсь поддерживать клуб, который принимает у себя таких разгребателей грязи, как вы и она! — Он ткнул пальцем в сторону Нелли.
— Разгребатель грязи — это я, — чопорно ответила Нелли. — Питер не заслуживает такого звания.
Но Уилл-младший пропустил ее слова мимо ушей:
— Вы оба думаете, что имеете право совать нос в чужие дела, а потом трубить об этом на весь свет, верно? Вам все равно, что собирать, для вашего грязного листка годится все!
Питер, толстенький коротышка, питавший пристрастие к яркой одежде и золотым украшениям — попятился, прижал к груди пухлые руки и стал похож на бурундука.
— О господи! Надеюсь, что в столовой атмосфера более цивилизованная, — сказал он и ушел.
Нелли с откровенной завистью следила за тем, как он исчез в столовой, где собрались люди, совместное состояние которых превышало валовой национальный продукт многих стран, а власть и влияние определяли не только внутреннюю, но и внешнюю политику.
— Почему Хилтона можно принять в клуб, а меня нельзя? — спросила она Уилла-старшего.
— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но потому что он принадлежит к известной семье. И потому что он — мужчина.
— Это еще надо доказать! — злобно бросил Уилл-младший. — Типичный пассивный педераст!
— У него есть жена и дети. Они живут в Нью-Джерси, — возразила Нелли.
— Я им не завидую, — парировал Уилл-младший. — Папа, ты пообедаешь с нами?
— Боюсь, не смогу. Я жду гостей. Карнеги и Фрика.
— Мне хочется знать, как все пойдет. Завтра заеду к тебе в контору прямо с утра. — Он повернулся к Нелли и ледяным тоном сказал: — До свидания, мисс Блай.
Когда он удалился, к столику с грозным видом подошел метрдотель.
— Мисс Блай, я сто раз говорил вам, что леди в Юнион-клуб не пускают, — сказал он и взял ее за локоть.
Она вырвалась, допила виски и поставила стакан на стойку.
— Спасибо за скотч, Уилл. Этот вурдалак действительно выгоняет меня из вашего мавзолея.
— Мисс Блай! Я настаиваю, чтобы вы немедленно покинули помещение.
— Ладно, оболтусы, так и быть. Я понимаю, когда мое присутствие нежелательно.
— Сомневаюсь, Нелл, — с улыбкой ответил Уилл и посмотрел вслед журналистке, которая шла к двери, ругая на все корки несчастного метрдотеля. Когда она исчезла, Макклейн обвел взглядом помещение своего клуба. Мавзолей! Раньше это ему в голову не приходило, но Нелли была права. Два старика в потертых смокингах кричали друг на друга, потому что оба были глуховаты. «Буду ли я ходить сюда, когда мне исполнится семьдесят? — спросил он себя. — Скрипеть костями, жевать обед и бродить по здешним залам как старое привидение?»
Макклейн посмотрел на других мужчин — по преимуществу друзей и коллег, — теснившихся у бара или шедших в столовую. Они проводили вечера здесь, а не дома. Потому что у них не было причины возвращаться домой. Там не осталось ни любви, ни страсти, ни теплой постели. Уилл знал это; в его доме тоже ничего такого не существовало. Они отдавали сердца своему бизнесу, а не своим женам, и именно поэтому были чертовски богатыми.
Если бы Уилл согласился на такой брак, то устроить его ничего не стоило. Сестра и подруги покойной жены тут же нашли бы ему невесту. Он бы и оглянуться не успел, как оказался бы женатым на такой же женщине, какой была его покойная жена: богатой, воспитанной, из хорошей семьи и такой же скучной. Новая жена была бы ему ровней. Партнером. В лучшем случае другом. Безропотно терпела бы его сексуальные фантазии так же, как Анна, но не проявляла бы ни желания, ни удовольствия, потому что это неприлично. Секс груб, вульгарен и существует только для продолжения рода. Если бы ему была нужна женщина, которой нравится заниматься любовью, он бы завел любовницу, как не раз делал в прошлом. Тогда у него и его жены были бы отдельные жизни и отдельные спальни.
Но если бы его женой была Фиона, черта с два он остался бы в отдельной спальне. Он занимался бы с ней любовью каждую ночь, а потом засыпал рядом, вдыхая ее нежный запах. Каждое утро будил бы ее поцелуем и следил, как в эти удивительные глаза возвращается жизнь, как ее лицо озаряет широкая улыбка, предназначенная только для него. «Интересно, на что это похоже? — думал он. — Жить с женщиной, которую ты любишь страстно до безумия?» Этого он не знал. Ему было сорок пять лет, а он понятия не имел, что такое настоящая любовь. Но теперь узнал. Никто никогда не забирался ему в душу так, как Фиона.
Дверь бара открылась снова, и Уилл увидел Карнеги и Фрика. Их длинные лица баронов-разбойников[39] были такими унылыми, что могли бы заставить забыть о любви самого Купидона. Внезапно ему расхотелось говорить с ними о подземной железной дороге.
— Роберт, ты бы сделал это опять? — спросил он брата. Неделю назад. В этом же помещении.
— Что сделал?
— Попросил бы Элизабет выйти за тебя замуж? Несмотря на то… на то, что случилось?
— Несмотря на то, что она умерла? — мягко сказал Роберт. — Несмотря на то, что любовь к ней отвратила меня от остальных женщин? Да, попросил бы. Не медля ни секунды. — Потом он наклонился вперед и накрыл руку Уилла ладонью, что бывало редко.
— Уилл, ты всю жизнь следовал голосу своего разума. Пришла пора дать волю сердцу. Ты имеешь на это право. Хотя бы раз в жизни. Такое право есть у каждого.
Фиона стояла подбоченившись и любовалась горой деревянных ящиков, стоявших на тротуаре. Посыльный протянул ей листок бумаги. Она прочитала накладную, расписалась, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Запах ощущался даже сквозь освинцованное дерево. Чай. Теплый, богатый и соблазнительный. Запах, которому нет равных.
— Ты просто спятила, — сказал Майкл, внезапно вышедший из-за фургона «Милларда». — Черт возьми, это же пятьдесят ящиков!
— В сто шестьдесят шестой. К соседям. У них чисто и сухо. В конце концов, там был магазин тканей, а не конюшня или общественная уборная, так что чай не впитает никакого постороннего запаха. Ты все это прекрасно знаешь. Я поговорила с мистером Симмонсом, и он сдал мне помещение по божеской цене, — нетерпеливо добавила она.
— Я думал, это только треп! Мне и в голову не приходило, что ты говоришь серьезно.
— Ты бы лучше помог людям занести товар вместо того, чтобы стоять здесь и пререкаться. — Она заметила брата, карабкавшегося на ящики. — Сими! Слезь немедленно, пока не упал!
— Да ну тебя, Фи!
Девушка решительно направилась к нему.
— Фиона, это же пять тысяч фунтов чая, — сказал увязавшийся следом Майкл. — Пять тысяч фунтов! Проклятие, ты потратила целое состояние! Да кто ты такая? Астор? Вандербилт? Нет!
—
— Лови, дядя Майкл! — крикнул Сими и спрыгнул прямо на него.
— Какого черта… ух! — Майкл зашатался под тяжестью пятилетнего племянника. — О боже, парень! Ты чуть не сбил меня с ног!
— Может, тогда ты замолчал бы хотя бы на пять минут, — проворчала себе под нос Фиона, а потом велела брату: — Ступай в дом и умойся к ужину.
Майкл отряхнул пыль с рубашки и снова взялся за свое.
— Интересно, кто будет за это платить?
— Мы. В «Милларде» нам дали срок в девяносто дней вместо тридцати. Так что времени у нас уйма.
Майкл покачал головой:
— Вряд ли. На кой черт тебе понадобилось покупать сразу пятьдесят ящиков?
— Я хотела скупить весь индийский чай, который есть у «Милларда». Чтобы никто другой не мог наложить на него лапы. Это я тоже говорила. Ты просто не слушал.
— Через два месяца мы будем по-прежнему сидеть на этих ящиках, задолжав «Милларду» сотни долларов…
Фиона прервала его:
— Не будем! Одна часть ящиков останется в магазине, вторую отправим на оптовый склад, третью — в чайную…
— Какую еще чайную?
— Ту самую, которую я собираюсь открыть. Уже начала искать место.
— А кто твои оптовые покупатели?
— «Мейси», «Кроуфорд», «Рестораны Чайлда»…
— Они уже прислали тебе заказ?
— Еще нет. — Майкл возвел глаза к небу. — Но пришлют! — упрямо сказала Фиона. — Я договорилась о встрече с их закупщиками. Она состоится на следующей неделе. Я
— Чересчур много новых идей, — проворчал Майкл, вынимая из кармана пару рабочих рукавиц. — Этот Уильям Макклейн совсем заморочил тебе голову. Этак в следующий раз ты купишь целую чайную плантацию.
Фиона никак не отреагировала на его слова. Напрасно дядя упомянул имя Уилла. Макклейн ей очень понравился. Девушка жалела, что он больше не появляется, хотя надеяться на это было глупо. Какой смысл думать о человеке такого высокого положения, если ее отверг даже уайтчеплский рыночный торговец? Измена Джо не просто разбила Фионе сердце. Она подорвала ее уверенность в себе, заставила почувствовать себя никчемной и никому не нужной. Явное отсутствие интереса со стороны Уилла только подтверждало это.
Майкл, которому наконец надоело пилить племянницу, взял из фургона тележку и направился к груде ящиков. Фиона вернулась в магазин, где ее ждали друзья. Нат грыз кончик карандаша, морщил лоб и задумчиво рассматривал набросок Мадди, лежавший на дубовом прилавке.
Фиона заглянула ему через плечо.
— Ох, Мадди! — радостно воскликнула она. — Это прекрасно!
— Что, нравится? — вспыхнув от удовольствия, спросила Мадди.
— Не то слово!
— Я очень рада. Вот только насчет фона сомневаюсь. Хотела посоветоваться с Ником. У него хороший глаз. Говоришь, скоро придет? К ужину успеет?
— Должен. — Фиона повернулась, посмотрела на часы и нахмурилась, увидев, что они показывают половину седьмого. — Странно… Наверное, что-то задержало. — Она начала волноваться. В прошлый раз Ник выглядел неважно, но говорил, что все в порядке. Говорил, что она тревожится понапрасну. Она сама понимала, что слишком переживает. Из-за Ника, Сими и всего на свете. Это бесило родных, но Фиона ничего не могла с собой поделать. Слишком велики были ее потери, чтобы не обращать внимание на кашель, простуду и на то, что братишка слишком высоко залез.
— Должно быть, маляры, — догадалась Мадди. — Ник говорил, что на этой неделе они придут красить стены. Помнишь? Наверное, это его и задержало.
— Ты права. Верно, говорил. Если так, то он явится с минуты на минуту. — Фиона с облечением вздохнула и начала рассматривать набросок подруги.
Мадди изобразила захватывающую индийскую процессию. Возглавляли шествие украшенные драгоценностями махараджи на белых слонах; за ними следовали женщины в сари, несшие корзины с чайными листьями и кувыркающиеся дети с попугаями и обезьянами. Над головами махараджей развевалось белое знамя.
— А что будет здесь? — спросила Фиона, показав на пустое пространство.
— Название чая, — ответил Нат. — Надо его придумать. Создать бренд.
— Бренд?
— Да. Иными словами, торговую марку. Нужно научить публику спрашивать твой чай так же, как она спрашивает корнеплодное пиво[40] «Хайрс» или мыло «Айвори». Мы должны убедить людей, что твой чай лучше той дряни, ящики с которой стоят в их бакалеях.
— И как мы это сделаем?
— Проведем мозговую атаку. Вот тебе бумага и карандаш. Мад, и тебе тоже. Для начала перечислим все хорошее, что есть в твоем чае, все его достоинства и посмотрим, не окажется ли там слов, из которых можно будет составить короткую, броскую и запоминающуюся формулу. По-нашему слоган.
Все трое начали строчить, подкидывая друг другу эпитеты.
— Бодрящий… опьяняющий… бисквитный… — сказала Фиона.
— Бисквитный? — повторил Нат.
— Так называют запах, который издает правильно нагретый чайный лист.
— Слишком специально. Давай дальше.
— Э-э… успокаивающий… возбуждающий…
— Так успокаивающий или возбуждающий?
— И то и другое.
— Как это может быть?
— Сама не знаю, но так оно и есть.
— Медно-красный… крепкий… дерзкий… — сказала Мадди.
— Освежающий… укрепляющий… тонизирующий… — сказал Нат.
Какое-то время трое друзей продолжали в том же духе. На бумагу ложились один эпитет за другим, но все было не то. Наконец Нат топнул ногой, вздохнул и постучал карандашом по стойке, заглянул в листок Мадди, проверяя, не пропустили ли они что-нибудь, а потом перешел к записям Фионы.
— Эй, Фи! — воскликнул он. — Что это ты тут написала?
— Ничего. Просто каракули.
— Да нет, неплохо. Даже отлично! Глянь-ка, Мадди.
В нижнем левом углу Фиона написала «tasty»[41]. Потом зачеркнула его и написала «tasty tea»[42], затем «tastea», а потом стала рассеянно играть английскими словами, меняя окончание «-ty» на «-tea»: «рерити»[43], «куолити»[44]…
— Похоже, в этом что-то есть! — с воодушевлением воскликнул Нат. — Ей-богу! Что вы скажете насчет «ТейсТи — ты дело чесТи… банка из жесТи»… нет, последняя часть не годится. Гм-м… что еще можно придумать? БесТи… весТи… гесТи… десТи… зесТи… кесТи… лесТи… месТи… несТи… песТи… сесТи… тесТи… фесТи… хесТи… цесТи… чесТи… шесТи… щесТи… — начал бормотать он.
— Что ты сказал? Мести? — с жаром переспросила Фиона. — В самую точку, Нат!
— Нет… нет, «вместе»! — воскликнула Мадди.
— Есть, cara[45]! — завопил Нат и поцеловал жену. — Давай-ка посмотрим! ТейсТи… ТейсТи… лучший без лесТи… ты дело чесТи…
— …мы всегда вместе! — закончила Фиона.
— Да! Да! Идеально! Мад, ты сможешь написать это на знамени?
— Si-si[46], места хватит, — ответила Мадди.
— Ну вот, Фиона, ты и получила свой слоган! Можешь печатать его в газетах, помещать на досках объявлений, омнибусах и использовать для оформления упаковки.
— Огромное спасибо вам обоим! Это просто здорово! — воскликнула Фиона и пожала Нату руку. — Надо же, мой собственный бренд чая! О господи, я надеюсь, что он будет продаваться! Просто обязан. У дверей стоят пять тысяч фунтов этого чая плюс дядя, который готов меня вздернуть.
— Конечно будет, — заверил Нат. — А как же может быть иначе, если за твоей спиной стоит агентство «Брандолини и Фелдмен»? И еще одно, Фиона, — с жаром добавил он. — Этот бренд — только
— Верно. Виды чая насчитываются десятками.
— Только представь себе, сколько чая можно продать под фирменным названием «ТейсТи». Представь себе, что маленькая чайная, которую ты хочешь открыть, становится самым модным местом в городе, а потом превращается в сеть! Представь себе чайные «ТейсТи» в Нью-Йорке, Бруклине, Бостоне, Филадельфии…
— …по всему Восточному побережью и всей стране! — воскликнула Фиона.
— Оптовые поставки лучшим отелям! — сказал Нат.
— …лучшим магазинам… — продолжила Фиона.
— …железным дорогам и пассажирским судам, — добавила Мадди.
— А вы двое не будете заниматься ничем, кроме объявлений «ТейсТи», рекламных кампаний, разработки образцов упаковки и…
— Успех будет громадный, — широко улыбаясь, сказала Мадди. — Для всех нас!
Фиона засмеялась, взяла подругу за руки, и они кружились по магазину до тех пор, пока не зашатались. Нату пришлось поддержать их. Они так шумели, что не заметили мальчика лет десяти, остановившегося на пороге с шапкой в руках. Он немного постоял, с тревогой следя за хозяевами, потом подошел к Нату и потянул его за рукав.
— Простите, сэр…
— Извини, сынок, — ответил Нат. — Я тебя не видел. Чем могу помочь?
— Здесь живет Фиона Финнеган?
— Да, это я, — сказала Фиона, опершись о прилавок и пытаясь отдышаться.
— Мисс, вы должны пойти со мной. Срочно. — Мальчик устремился к двери. — Меня зовут Стиви Маккай. Моя мама велела привести вас. Говорит, что наш жилец, мистер Сомс, умирает.
Фиона поднималась по лестнице дома 24 на Восемнадцатой улице, шагая через ступеньку. Все мысли о чае и чайных разом вылетели у нее из головы. Теперь ею владела только одна мысль — страх потерять лучшего друга на свете.
Пока они ехали в кебе, Стиви сообщил, что его мать узнала о болезни Ника только сегодня днем. Срок арендного договора закончился, и она пошла выяснять, собирается ли жилец его продлять. Когда никто не ответил на стук, она позволила себе войти. И обнаружила Ника в спальне. Он был очень болен.
— Чем, Стиви? — спросила Фиона, боясь услышать ответ.
— Не знаю. Мама не сказала. И не позволила мне войти в его комнату. Ужасно боится холеры. Правда, она нашла на его столе записную книжку. Там был ваш адрес и адрес его врача. Меня она послала за вами, а моего брата — за доктором.
«Я не должна была его слушать, — думала Фиона, одолевая последние ступеньки. — Ему уже тогда было нехорошо. Не следовало верить его дурацким объяснениям». Она устремилась к двери, дернула ручку, но та не поддалась. Дверь была заперта.
— Ключ, Стиви, — дрожащим голосом сказала она. — Где ключ?
— Мам! — крикнул мальчик, подняв голову вверх. — Мам, я привез мисс Финнеган! Ей нужен ключ!
Фиона услышала шаги на верхней лестничной площадке, а потом к ней спустилась высокая, некрасивая, костлявая женщина лет сорока, одетая в выцветшее платье из набивного ситца.
— Ключ у вас? — с напором спросила Фиона.
— Вы — мисс Финнеган?
— Да.
— Я — миссис Маккай…
— Мне нужен ключ, — повысив голос, прервала ее девушка.
— Да-да, конечно… — Миссис Маккай покраснела и начала рыться в карманах. — Он звал вас. Я не знаю, как долго он пробыл в таком состоянии. Думаю, несколько дней…
— Ключ! — крикнула Фиона.
— Держите. — Девушка схватила его и вставила в замок. — Мисс, он очень плох, — заволновалась миссис Маккай. — На вашем месте я бы туда не заходила. Это не слишком подходящее зрелище для молодой леди. И один бог знает, чем он болен.
Фиона открыла дверь и влетела в квартиру, оставив миссис Маккай на площадке. В квартире было темно, шторы опущены, но она знала дорогу, потому что уже бывала здесь.
— Ник! — Она миновала прихожую, пробежала по коридору мимо кухни в двойную гостиную, выскочила оттуда в другой коридор и, не заходя в ванную, остановилась у спальни. — Ник! — снова крикнула девушка, но ответа не получила. «Господи, пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке. Пожалуйста!» — взмолилась она.
Когда она открыла дверь в его комнату, в нос ударил запах пота, болезни и чего-то еще — мрачного, зловещего и страшно знакомого. Запах отчаяния.
— Ник? — прошептала она, подбежав к больному. — Это я, Фиона…
Он лежал в кровати, широкой кровати из черного дерева на четырех столбах, в одних пижамных штанах, залитых мочой. Не двигался и был таким же белым, как пропитанные потом простыни, на которых лежал. Красивый мужчина, с которым она познакомилась в Саутгемптоне, исчез; его место занял истощенный призрак. Прижав руки к его щекам, Фиона почувствовала, что они липкие, но теплые, и заплакала от облегчения. Потом отвела прядь волос и поцеловала его в лоб.
— Ник, это я, Фиона. Ты слышишь меня? Ответь мне, Ник, пожалуйста, ответь мне.
Веки Сомса затрепетали. Он проглотил комок в горле и прохрипел:
— Уходи, Фи.
Его губы потрескались, рот пересох. Девушка побежала в ванную, нашла стакан и наполнила его водой. Вернувшись, она приподняла голову Сомса и прижала стакан к его губам. Ник вцепился в него и с жадностью выпил. Потом закашлялся, и его начало рвать водой. Фиона повернула беднягу на бок, чтобы он не захлебнулся собственной рвотой, а потом велела пить снова, но понемногу.
— Не торопись, — приговаривала она. — Тут еще много. Медленнее… вот так.
Когда Ник осушил стакан, она бережно положила его голову на подушку.
— Фиона, уйди, пожалуйста, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты… Я сам могу позаботиться о себе. — Ника начало знобить. Он тщетно скреб пальцами простыни; скомканное одеяло лежало в ногах кровати. Фиона взяла его и укрыла больного.
— Вижу. До сих пор это тебе удавалось хуже некуда, — ответила она. Ник стучал зубами. Фиона села на край кровати и обняла, пытаясь согреть. — Клянусь, как только ты выздоровеешь, я убью тебя собственными руками.
— Уже не выздоровею.
— Еще как выздоровеешь! Чем ты болен? Говори сейчас же!
Ник покачал головой. Фиона готова была стукнуть его, но тут из коридора громко донеслось:
— Где все?
— Сюда! — крикнула она в ответ.
В комнату вошел лысый седобородый мужчина в очках.
— Доктор Вернер Экхардт, — сказал он. — Прошу прощения. — Потом отстранил Фиону и начал осматривать больного.
Фиона стояла в ногах кровати, обхватив локти ладонями, и с тревогой следила за тем, как немец задавал Нику вопросы, смотрел ему в глаза, массировал шею и слушал грудь.
— А это зачем? — спросила она, когда Экхардт достал шприц.
— Для укрепления сердечной деятельности, — ответил доктор. — Как долго он пробыл в таком состоянии?
— Я… я не знаю. Я видела его в прошлое воскресенье. А сегодня суббота…
Лицо доктора приняло крайне недовольное выражение.
— Я говорил ему, что это случится. Велел отдыхать и соблюдать диету. — Он достал второй шприц. — Необходимо возместить обезвоживание. Мне нужна ванночка с горячей водой, немного мыла, губка и полотенца. От лежания на мокрых простынях у него появились пролежни. Требуется продезинфицировать их, пока не загноились.
Фиона сделала то, что ей велели. Принесла все потребованное доктором и, несмотря на слабые протесты Ника, помогла Экхардту раздеть его, обмыть, сменить постель и надеть чистую пижаму. Девушка собралась с силами и не моргнув глазом смотрела на воспаленные ссадины, покрывшие его бедра и ягодицы, но при виде выпиравших тазовых костей, мосластых коленок и впадин между ребрами у нее задрожал подбородок. Она видела, что Ник худел. Видела, что на пароходе ему было нехорошо. Что-то было не так. Почему, ну почему она не заставила его признаться в болезни?
— Ну вот, уже лучше. Пусть полежит спокойно несколько минут, ладно? Чтобы лекарство подействовало, нужно время. А мы пока поговорим. Пойдемте.
Как только они вышли за дверь, Фиона схватила доктора за руку.
— Ник поправится? Он не умрет, нет?
— Кем вы приходитесь мистеру Сомсу? — спросил Экхардт.
— Я… его двоюродная сестра, — солгала она и заплакала. — Он умирает?
Доктор покачал головой:
— Нет, но он очень болен. Сейчас он выкарабкается, но если не будет следить за собой, то скоро угаснет. Очень скоро. Я повторю вам то, что сказал ему: спирохета коварна. Хорошее питание и отдых позволяют замедлить течение болезни. Как и регулярный прием лекарств…
— Пожалуйста, доктор Экхардт, — сказала Фиона, безумно волновавшаяся за Никласа и сбитая столку запутанным объяснением. — Что с ним? Чем он болен?
Экхардт с удивлением посмотрел на нее поверх очков.
— Сифилисом, конечно. Простите меня. Я думал, вы знаете.
— Мисс Финнеган, заберите его отсюда немедленно! — крикнула миссис Маккай. — Это позор! Безобразие! Чтобы духу его в моем доме не было!
Фиона сидела на канапе Ника.
— Миссис Маккай, — сказала она, пытаясь справиться с гневом, — я не уверена, что в таком состоянии его можно перевозить.
— Либо вы заберете его, либо я выставлю его на улицу. Со всеми вещами!
Фиона тяжело вздохнула, пытаясь сообразить, что делать с ее больным другом, с его квартирой и багажом. Тревожить Ника не хотелось, он был очень плох, но выбора не оставалось. Пока они разговаривали с доктором Экхардтом, миссис Маккай стояла в соседней комнате и все слышала.
Фиона следила за продолжавшей кипятиться домовладелицей. Гнев бил копытами в виски девушки, как дикая лошадь. Эта тварь пришла сюда за квартирной платой. Видела Ника, видела, в каком он состоянии, но вернулась к себе, оставив его плавать в собственных поту и моче. Даже стакана воды не дала. А теперь хочет выбросить на улицу. Руки Фионы сами собой сжались в кулаки. Больше всего на свете ей хотелось дать миссис Маккай пинка в зад. Но сделать это было нельзя: Фионе требовалась ее помощь.
— Послушайте, миссис Маккай, — наконец сказала она. — Я заберу мистера Сомса немедленно, но позвольте мне оставить здесь его вещи еще на две недели. А в качестве компенсации за доставленные неудобства вы получите плату за месяц.
Миссис Маккай поджала губы, обдумывая предложение.
— Плюс за хранение имущества. Вон его сколько!
Фиона согласилась и облегченно вздохнула. Картины Ника, по ошибке отправленные вместо Нью-Йорка в Йоханнесбург, наконец прибыли и лежали внизу в ящиках. Она не могла позволить, чтобы эта ведьма выставила их на тротуар. Фиона понятия не имела, куда их денет, но этой проблемой можно будет заняться позже. Сейчас нужно позаботиться о Нике.
Когда девушка снова вошла в его комнату, Ник сидел, опершись на подушки. Его глаза были закрыты, но дыхание стало более ровным, а кожа перестала быть такой бледной. Однако он по-прежнему казался страшно хрупким, и Фиона ломала себе голову, как его одеть и посадить в кеб.
— Он сказал тебе, — еле слышно промолвил Ник.
— Да.
Сомс отвернулся:
— Наверное, теперь ты уйдешь. Я пойму.
Его слова стали спичкой, которая подожгла бикфордов шнур. Запал догорел, и произошел взрыв. Гнев, который накопился у Фионы на миссис Маккай, на доктора Экхардта, сухо и деловито сообщившего ей о болезни Ника, и на самого Ника, который умудрился подхватить ее, вырвался наружу.
— Дурак! — крикнула она. — Вот как ты обо мне думаешь? Что я способна бросить тебя из-за твоей болезни? И это после того, как я молилась Богу, потому что не надеялась спасти твою несчастную задницу?
Никлас молчал.
— Отвечай, Ник! Почему ты лгал мне?
— Я был вынужден.
— Но
— Я… я думал, что потеряю тебя, Фи. Ради бога, это же
— Да хоть чума. Больше не смей лгать мне! Я знала, что что-то не так, а ты говорил, что все в порядке! Ты же мог умереть!
— Пожалуйста, не сердись на меня, — тихо сказал он.
Фиона поняла, что кричит на тяжелобольного человека. Она обошла кровать с другой стороны и посмотрела ему в лицо.
— Я не сержусь на тебя. Но чтобы больше без обмана, ладно? Я тебя не брошу. Заберу к себе, и ты будешь поправляться.
Ник покачал головой:
— Я не могу взвалить на тебя такое бремя.
— Это не бремя. — Она села на кровать. — Ты можешь спать в моей комнате. Мы с Мэри будем ухаживать за тобой по очереди, и…
— Фиона, я должен сказать тебе еще кое-что. Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь. Я заразился этой болезнью… не от женщины.
Она кивнула. Ник неловко попытался объяснить свои сексуальные предпочтения, но Фиона его остановила.
— Никлас… я знаю. Видела фотографию. Однажды я решила убрать твои часы, и она выпала. Этот мужчина выглядел на снимке таким счастливым… Я решила, что это твой любовник.
— Был, — грустно ответил Ник.
— Был? И где он теперь?
Ник закрыл глаза и сидел так несколько секунд. Когда Сомс снова открыл глаза, они были полны слез.
— В Париже. На кладбище Пер-Лашез. Умер прошлой осенью.
— Ох, Ник, извини… Как это случилось?
Ник рассказывал Фионе об Анри больше часа, прерываясь только для того, чтобы выпить воды и отдохнуть. Рассказал, как они познакомились и как много значил для него этот человек. Так многое что он порвал с семьей ради того, чтобы остаться с Анри в Париже. Рассказал, что был счастлив и нисколько не жалел о своем выборе, пока в один сентябрьский вечер его счастье не закончилось.
В тот день они с Анри гуляли вдоль Сены. Анри нездоровилось. Он был простужен. Ник пощупал его лоб, а потом обнял за талию, чтобы поддержать. Обычно на людях он не прикасался к Анри — это было слишком опасно, — но в ту минуту забыл обо всем. Это увидела группа хулиганов, шедшая следом. На них напали, избили и бросили в реку. Анри сразу ушел под воду, но Ник сумел его спасти.
— Когда я вытащил его на набережную, Анри еще разговаривал, — сказал Ник. — Он потерял сознание уже после того, как подоспела помощь.
Сам Ник отделался легким испугом. Ссадины, синяки, подбитый глаз — в общем, ничего серьезного. А Анри проломили голову. Он так и не пришел в себя и через два дня умер.
— Я был в полном отчаянии, — со слезами на глазах признался Ник. — Не мог ни есть, ни пить, ни спать. Не выходил на работу больше месяца и потерял место.
Больница известила родителей Анри — солидную буржуазную пару, жившую под Парижем. Этим людям не нравились ни его картины, ни его друзья; никого из художников на похороны не пустили.
— Я оплакивал его в одиночестве, — сказал Ник. — Думал, что сойду с ума от горя. Не мог видеть нашу квартиру, улицы, по которым мы гуляли вместе, и кафе, где мы обедали.
Через две недели Ник получил письмо от матери, умолявшей его одуматься и вернуться домой. И тут он проявил слабость. Доведенный до отчаяния, нуждавшийся в утешении родных — которым все равно не смог бы рассказать об Анри, — Ник согласился. В Париже у него ничего не осталось.
Мать и сестры встретили его с радостью, но от отца не было житья; он постоянно ругал сына за безответственность. Ник изо всех сил пытался поладить с ним. Принял на себя часть его обязанностей, трудился как каторжный, наблюдал за открытием новых филиалов банка, провел изнурительную подготовительную работу к целой череде эмиссии ценных бумаг, которую финансировал «Альбион-банк», изучал бесчисленные отчеты, посещал фабрики, пристани, шахты и мельницы, но угодить отцу так и не смог. Он впал в депрессию, начал пить и даже подумывал о самоубийстве. Каждый вечер уходил из дома, лишь бы не встречаться с отцом. Горечь, подавленность и невозможность забыть потерю заставили Ника примкнуть к группе «золотой молодежи» — насквозь испорченных молодых людей, большинство которых имело те же склонности, что и он сам. Однажды вечером они напились, отправились в мужской бордель на Кливленд-стрит, и он переспал там с одним из платных мальчиков. Ниже падать было некуда. На следующий день он пожалел об этом, но ездить на Кливленд-стрит не перестал. Ник продолжал пить и часто просыпался по утрам, не помня, где провел ночь и как попал домой.
Его здоровье начало сдавать. Он ощущал слабость и сонливость. Мать заметила это и показала его семейному врачу, доктору Хэдли. Ник считал этого человека осторожным и осмотрительным, но ошибся. Доктор Хэдли поставил диагноз «сифилис» и тут же сообщил об этом отцу, который избил Ника до полусмерти. Швырнул его в стену своего кабинета, сказал, что питает к нему отвращение, и проклял Господа за то, что Он дал ему такого сына. Велел ему убираться из дома и поставил перед выбором: либо отправиться в Нью-Йорк и тихо умереть там, получая приличное содержание, либо остаться в Лондоне и сдохнуть под забором без гроша в кармане.
— Фи, я лежал на полу, пытаясь отдышаться. Отец вышел из кабинета, но вдруг вернулся, наклонился ко мне и сказал, что все знал. И про Париж, и про Арль, и про Анри тоже. У меня в жилах застыла кровь. Он описал дом, в котором я жил, и кафе, в которых часто бывал. Я сказал ему: «Если ты знал все это, то знал и о смерти Анри, верно?» И тут я дал волю ненависти. Я никогда не сомневался в том, что он чудовище, но думать, что он знал о моей потере и ничего не сказал! Фиона, а он улыбнулся и ответил: «Знал ли? Да я за нее заплатил!»
Когда Ник закончил свой рассказ, Фиона заплакала. Ее душа разрывалась от сочувствия. Она не понимала, как отец может проявлять такую жестокость по отношению к собственному ребенку. Заказать убийство любовника его сына. А собственную плоть и кровь выгнать на улицу как собаку…
Ник вытер глаза. Небольшой запас сил, который возник после визита доктора Экхардта, подходил к концу. Фиона поняла, что должна отвезти беднягу к себе раньше, чем этот запас истощится совсем.
Пока она искала для него чистую одежду, Ник сказал:
— Одно утешение: ждать осталось недолго. Скоро я присоединюсь к Анри.
— Не говори глупостей! — гневно ответила она. — Анри придется подождать. Теперь ты в моих руках. А уж я тебя вылечу.
— Их количество растет, — сказал Дэви О’Нил. — Каждую неделю к ним присоединяются десятки. Они не боятся. Они чертовски злы и не собираются отступать. Забастовка состоится еще до конца года. Самое позднее — осенью.
Лицо Уильяма Бертона потемнело. Он сунул руку в карман и что-то сжал.
— Осторожнее, шеф, — насмешливо бросил Котелок Шихан. — Если вы отрежете ему еще одно ухо, придется искать другого стукача.
Дэви не вздрогнул. И даже глазом не моргнул. Так было лучше. Бертон напоминал ему волка или шакала, который следит, ждет и пускается в погоню только тогда, когда ты бросаешься бежать. Однажды Бертон уже отрезал ему ухо — здесь же, на пристани Оливера, — и Дэви не хотелось снова ощутить прикосновение его ножа. Дело было не в физической боли; та сильна, но коротка. О’Нила сводила с ума другая боль, которая жила в глубине его подлой душонки. Боль, от которой ему хотелось перерезать себе горло каждый раз, когда он сидел на собраниях ячейки профсоюза, запоминая имена, даты и планы. Или слушал разговоры своих коллег докеров, удивлявшихся тому, что хозяева и мастера узнают о следующем шаге тред-юниона раньше, чем они сами. Он действительно покончил бы с собой, если бы не жена и дети. Без него они пропали бы.
А деньги Бертона позволяли им жить лучше, чем прежде. Теперь он мог позволить себе вызвать к Лиззи врача и купить нужное лекарство. Дэви следил за тем, как на щеки дочери возвращается румянец, как наливаются ее руки и ноги, похожие на спички, и это было его единственной радостью.
Жена Сара никогда не спрашивала, как он потерял ухо и откуда взялось неожиданно свалившееся на них богатство. Просто с благодарностью принимала премии, которые он приносил каждую неделю. Теперь по вечерам все члены семьи могли есть мясо. У детей было теплое нижнее белье и крепкие ботинки. Она хотела купить себе новый жакет и юбку, но муж не разрешил. Хотела снять жилье получше, но Дэви не позволил и этого. Когда Сара начала возражать, О’Нил велел ей делать что приказано и не задавать вопросов; у него есть на то свои причины.
Однажды она, по горло сытая прижимистостью мужа, купила себе новую шляпку, хорошенькое соломенное канотье с красными вишенками. Когда Сара пришла в ней домой, довольная и гордая тем, что единственный раз в жизни стала обладательницей совершенно новой вещи, Дэви сорвал с нее шляпку и бросил в огонь. А потом ударил так сильно, что сбил с ног. Раньше он ее не бил. Никогда. От ее плача Дэви стало не по себе, но он предупредил, что, если жена еще раз ослушается его, ей достанется куда сильнее.
Докеры не дураки. Если чья-то жена вдруг начинает щеголять в модной шляпке, а у детей появляется новая одежда, они это замечают и делают выводы. Хотя Тиллет и другие профсоюзные лидеры категорически запрещали насилие, рядовые члены тред-юниона четвертовали бы шпиона с наслаждением.
После этого Сара не покупала себе ничего нового. И не улыбалась. Отворачивалась от Дэви, когда он ложился в постель, а когда смотрела на мужа, ее взгляд оставался холодным. Однажды он подслушал, как жена говорила своей матери, что деньги, которые тайком приносит домой муж, наверняка ворованные, и подумал: «Ох, Сара, если бы…»
Бертон вынул руку из кармана и хрустнул пальцами.
— Каково их точное количество? Что они держат в арсенале?
— Сказать точно невозможно, — пытался блефовать Дэви.
— Попытайтесь, мистер О’Нил, попытайтесь. Иначе мой коллега наведается к вам на квартиру и свернет вашей дочери шею как котенку.
И Дэви, которого тошнило от собственной беспомощности, заговорил.
— В тред-юнионе работников чайной промышленности около восьмисот членов, — сказал он.
— А сколько денег?
— Кот наплакал.
Шихан засмеялся и сказал Бертону, что волноваться не из-за чего. Но потом Дэви сообщил, что в тред-юнионе портовых грузчиков пять тысяч человек, а в кассе лежат три тысячи фунтов. И что они договорились с речниками о взаимопомощи.
Если докеры уйдут с Темзы, портовые сделают то же самое. А за ними последуют матросы лихтеров[47] и лодочники. Услышав это, Бертон поднял бровь, но Шихан только махнул рукой.
— Чем дальше, тем смешнее, — сказал он. — Они подохнут с голоду. На три тысячи фунтов долго не протянешь. Даже если эти типы начнут стачку, то через день-другой приползут к нам на коленях. Как только увидят, что пиво пить не на что.
— Надеюсь, вы правы, мистер Шихан, — негромко сказал Бертон. Его зловеще спокойный тон нервировал Дэви. — Но я не могу допустить стачку. Особенно сейчас. Мое финансовое положение очень ненадежно.
— Никакой стачки не будет, — ответил Шихан. — Шеф, вы волнуетесь из-за пустяков. Как в случае с этой девчонкой Финнеган. Я говорил, что она исчезнет, и оказался прав. Скорее всего, она мертва.
Бертон полез во внутренний карман и протянул Дэви конверт. На несколько секунд их взгляды встретились, и О’Нил подумал, что глаза у Бертона равнодушные и бесстрастные, как у акулы. Это должно было успокаивать Дэви, но не успокаивало. Если бы ему пришлось выбирать между гневом и той зияющей черной пустотой, которую О’Нил видел сейчас, он предпочел бы гнев. Пустота была бездонная и жуткая.
— Под нами речные крысы. Я слышу, как они скребутся, — сказал Бертон.
Но Дэви ничего не слышал.
— Я… прошу прощения, сэр, не понял.
— Когда крысы голодны, они едят все подряд. Даже человеческую плоть. Вы знали это?
— Н-нет, сэр, не знал.
— Ступайте домой, О’Нил, — сказал шеф. — Ступайте домой и берегитесь крыс. — Потом он повернулся и пошел к краю причала.
Сбитый с толку Дэви посмотрел на Шихана, но тот только пожал плечами. Пора было уходить. Как обычно, О’Нил прошел через темный склад. Сначала он двигался медленно, но потом поддался панике и перешел на бег. Однажды он споткнулся, но сумел сохранить равновесие. Добежав до двери, он оглянулся. Дэви был уверен, что Бертон стоит за спиной, сверля его страшными черными глазами и подняв руку с ножом. Он пулей выскочил на улицу и помчался по Хай-стрит, испуганный сильнее, чем в ту ночь, когда Бертон отрезал ему ухо. Большего страха О’Нил не испытывал ни разу в жизни.
— Утеночек, подержи их вверху еще секунду, пока я надену на тебя эту штуку. Еще секундочку… готово! — сказала Мэри, продев руки Ника в рукава чистой пижамной куртки. Потом она пропустила голову Сомса в ворот, застегнула пуговицы и снова уложила его на подушки. — Все прошло отлично! На прошлой неделе это было тебе не по силам. Мне приходилось самой держать тебе руки.
— Через неделю я пробегу дистанцию в сто ярдов, — с улыбкой ответил Ник. — Погодите, сами увидите.
— В этом я сомневаюсь, но ты действительно пошел на поправку. Цвет лица улучшился, и сил прибавилось. Осталось только нарастить мясо на кости… А теперь займемся твоей нижней частью. — Мэри сняла с Ника пижамные штаны, окунула губку в теплую воду и стала его мыть.
Когда Мэри мыла его в первый раз, Ник был в ужасе. Никто не делал этого, кроме бабушки Аллен, но тогда он был ребенком. Он протестовал, говорил, что сам может принять ванну, однако Мэри не обращала на его слова никакого внимания. Она вытряхнула его из одежды и подтрунивала над Ником, пока он не преодолел стыдливость.
— Знаешь, я все это уже видела, — сказала она. — У мистера Мунро, упокой Господь его душу, был неплохой аппарат. Иначе откуда бы взялся Айен?
Ник невольно рассмеялся:
— Мэри, мой аппарат вас разочарует. Где уж мне тягаться с шотландцами? Они — ребята здоровые.
— Тут ты прав, малыш, — сладострастно вздохнув, ответила Мэри, чем насмешила его еще больше.
Когда Мэри снова окунула губку в тазик, Ник посмотрел на тумбочку. Там стояла ваза с розами, подарком Алека, лежали книга стихов Уолта Уитмена от Ната с Мадди и автопортрет, нарисованный Сими. Их доброта просто изумляла. Сомс чувствовал, как руки Мэри разминали его лодыжки и голени. Это нужно для улучшения кровообращения, объясняла она. Мать Ника никогда этого не делала.
А Фиона… При мысли о ней у Ника возник комок в горле. Она спасла его. Он остался жив только благодаря ей. Благодаря ее львиному сердцу. Благодаря ее уговорам и угрозам. Ее преданность была ошеломляющей. Она уступила ему свою кровать и спала рядом на полу, постелив себе на матрасе. Когда в первые ночи Ника одолевали страхи, она разговаривала с ним в темноте. Когда Нику было больно, она вставала и брала его за руку. В ее руке была такая сила… да, конечно, теперь это казалось чушью, но тогда Ник чувствовал, как в него вливались ее неистощимая энергия и воля, придававшие смелость.
Он оправился еще не полностью, но благодаря Фионе и семье Мунро чувствовал себя лучше, чем можно было ожидать, и даже начинал подумывать, что скоро поднимется. Сегодня во второй половине дня Ника должен был навестить ангел тьмы Экхардт и сказать, когда ему можно будет вставать.
Закончив обмывание, Мэри надела на «пациента» новые пижамные штаны и укрыла простыней. Ник пытался благодарить, но она прикрикнула на него. Потом пошла выливать воду из тазика и вернулась с малышкой на руках.
— Пора начинать готовить ужин. Можно ненадолго оставить с тобой Нелл? Справишься?
Ник сказал, что справится. Мэри сунула ему девочку и предназначенный для нее сухарь и пошла на кухню, напевая на ходу. Когда малышка начала сосать сухарь, в комнату вприпрыжку вошел Сими, сел на край кровати и потребовал рассказать ему сказку.
— Где тебя носило? Ты черный как землекоп! — сказал ему Ник.
— Ловил гусениц. Они едят цветы.
— Для этого тебе понадобилось рыть яму? Посмотри на свои уши!
— Ах вот ты где! — воскликнул остановившийся на пороге Майкл. — Пошли. Пора мыться.
— Не-е-ет! — завопил Сими так, словно дядя хотел отправить его не в ванну, а на гильотину.
— Мэри сказала, что без этого не пустит тебя за стол.
Сими посмотрел на Ника, ища у него поддержки, но тот покачал головой.
— Ничем не могу помочь, старина. Со мной она поступила так же.
Сими сдался и вышел из комнаты вслед за дядей, опустив голову. Бедняга… Когда Ник начал сражаться с Нелл, пытавшейся размазать мокрый сухарь о свое платье, раздался негромкий стук в дверь.
—
—
— Покажи ближе. Кстати, возьми стул.
Она села у кровати и протянула Нику рисунок.
— Я тебя понимаю, — сказал Ник. — Как только коробку разрежут и станут складывать, бунгало исчезнет. Давай избавимся от него. Никакого бунгало не требуется. Шествие и так пышное. Просто добавь в верхней части зелени и…
В этот момент из ванной донесся жуткий вой, похожий на кошачий концерт:
— Что это? — испуганно спросила Мадди.
— Сими и Майкл поют, — засмеялся Ник. — Аж жуть берет, правда?
Едва он собрался высказать Мадди свое мнение о рисунке, как дверь квартиры открылась и с грохотом захлопнулась. В коридоре послышались чьи-то быстрые, решительные шаги.
— Майкл! — крикнула Фиона, державшая в руках большой железный совок.
Мадди и Ник ошарашенно посмотрели друг на друга.
— Что тебе? Я занят! — донеслось из ванной.
— Это ты оставил пакет с корицей на крышке ящика с чаем? Теперь чай воняет! Пятьдесят фунтов коту под хвост!
— Не входи, Фиона, я голый! — крикнул Сими. — Ты увидишь мою письку!
— Ох, Сими, никого твоя писька не интересует. Немедленно прекрати горланить эти кабацкие песни!
— Тут всегда так шумно? — хихикнув, спросила Мадди.
— Это еще что! Два дня назад Сими прыгал на канапе и проломил его. Вот тогда действительно был шум. Настоящий фейерверк.
В комнату вошла Мэри с чашкой мясного бульона, и Мадди взяла Нелл у Ника, чтобы он мог поесть.
— Чтобы выпил все до капли, — сказала Мэри. — А потом съешь что-нибудь твердое. Немного картофельного пюре с подливкой.
Она ушла. Через несколько секунд из ванной пулей выскочил голый и мокрый Сими, за которым гнался Майкл. Прошло еще немного времени, и Фиона принесла поднос с чаем.
— Привет, Мадди. Как продвигается дело с чайной коробкой? — Она не стала дожидаться ответа и продолжила, обращаясь к обоим сразу: — Попробуйте этот чай, ладно? И скажите, что вы о нем думаете. Майкл оставил на ящике с чаем большой пакет корицы. Я думала, дядя испортил его, но теперь вижу, что он изобрел совершенно новый продукт — ароматизированные чаи. Только представьте себе! Для этого можно использовать ваниль, гвоздику и даже сухие апельсиновые корки.
— По-моему, очень вкусно, — ответил Ник.
— Это чудесно! — пропела Мадди и взяла вторую чашку.
Кто-то позвонил в дверь.
— Иду! — услышали они крик Мэри. Фиона села у спинки кровати Ника, сняла ботинки и подобрала под себя ноги. Пока они обсуждали другие ароматизаторы, в дверь заглянул Нат.
— Как себя чувствует наш пациент? — весело спросил он.
— Очень хорошо, — ответил Ник.
— Я возвращался от заказчика, увидел киоск и купил газету. Может, вы тоже захотите почитать… Привет, Фи. Привет, Мад. — Он подошел к кровати и поцеловал жену. — Что это так вкусно пахнет?
Фиона, вдохновленная своей последней идеей, начала объяснять. Нат идею одобрил, и они с Мадди начали придумывать название новому товару. Переодевшийся Сими с мокрыми волосами, зачесанными назад, принес книжку с картинками и забрался на колени к сестре. Звонок прозвучал опять. Майкл пошел открывать, ворча, что его квартира превратилась в Центральный вокзал.
Все болтали одновременно и пили чай с корицей, когда на пороге появился доктор Экхардт с черным саквояжем в руке. Он обвел комнату взглядом, а потом произнес:
— Кажется, я рекомендовал больному тишину и покой.
Они пристыженно умолкли.
— Сими, нам пора, — сказала Фиона брату.
— Почему? Я хочу сказку!
— Позже. Ника должен осмотреть доктор и полечить его.
— Поцеловать там, где у него бо-бо?
Фиона фыркнула. То же самое сделали Нат, Мадди и Ник. Но сердитый взгляд Экхардта заставил всех удалиться. Доктор закрыл за ними дверь, осмотрел пациента, долго выслушивал его сердце, щупал живот, разглядывал пальцы рук и ног. А потом сказал, что Ник выздоравливает быстрее, чем он ожидал.
— Отличная новость! — обрадовался Сомс. — Это что, действие лекарства?
Экхардт пожал плечами:
— Сомневаюсь. Смех, комфорт, хороший уход… все это куда более сильные лекарства, чем те, которые могу предложить я. Однако постельный режим продолжается. Можно несколько раз в день гулять по квартире, но это максимум. Если чувствуете, что можете есть твердую пищу, ешьте. А что касается всего остального… — он кивнул на дверь, — то, похоже, у специалистов из той комнаты все под рукой. Это ваши родные?
— Нет, они мои… — Ник осекся. Он подумал об отце, который швырнул его в стену. Подумал о матери и сестрах, которые после его отъезда в Нью-Йорк не прислали ему ни одного письма. Подумал о Мэри, которая так нежно прикасалась к нему. О Сими, Майкле, Айене и Алеке. Подумал о Фионе, которую любил больше всех на свете, широко улыбнулся и сказал: — Да, доктор Эк, это мои родные.
— Черт побери, Мэри! От кого это? — спросила Фиона, пытаясь подсчитать количество алых роз. Розы стояли всюду — в вазах на столах, в кувшинах на подоконниках, на каминной полке, на комоде и в ведрах на полу.
— Не знаю! Их принесли час назад. Я хотела сказать вам с Майклом, но вы были заняты, поэтому я велела посыльному, чтобы он отнес их наверх, а потом поставила в воду. Их сотни две, не меньше… Ох, чуть не забыла! Там есть конверт…
Фиона посмотрела на имя.
— Это…
— Оранжерейные цветы, — неодобрительно сказал Алек, осмотрев лепестки.
Сими держал длинный черенок, как удочку, и щекотал лепестками нос Нелл, заставляя малышку хихикать.
— Фиона! — крикнул из коридора Майкл.
— Я здесь! — откликнулась она.
— Ключ от магазина у тебя? Не могу найти… Иисусе! Откуда столько цветов? Твоя лошадь выиграла скачки?
— Нет. Ты ничего не хочешь нам рассказать?
— Рассказать вам?
— Вот. — Она протянула ему конверт. — Это тебе.
— Что? — Он схватил конверт со своим именем, вскрыл его и присвистнул. — Ничего себе! Типичный тронутый, у которого слишком много денег. Посылает четыре тысячи роз там, где достаточно букета тюльпанов.
— Кто их прислал? — спросила Фиона.
— Что значит «тронутый»? — поинтересовался Сими.
— Неважно, Сими… Дядя Майкл, кто их послал?
— Уильям Макклейн.
Фиона подняла бровь:
— Серьезно? Понятия не имела, что у вас такие отношения…
— Фиона, ты будешь смеяться, но он прислал цветы не мне, а тебе.
Девушка широко раскрыла глаза.
— Мне он прислал только карточку. Хочет пригласить тебя в субботу в «Дельмонико», но сначала спрашивает у меня разрешения. Пишет, что цветы — небольшой знак его восхищения. Пишет, что…
— Дай сюда! — Она выхватила карточку.
— Что там, детка? Что там написано? — с жадным любопытством спросила Мэри.
Девушка прочитала вслух:
«Дорогой мистер Финнеган!
С вашего согласия я хотел бы в субботу вечером пригласить вашу племянницу на ужин в „Дельмонико“. Я заеду за ней в семь вечера. Столик заказан на восемь. Доставлю ее домой к полуночи. Пожалуйста, попросите свою племянницу принять эти розы как небольшой знак моего восхищения. Жду вашего ответа.
С уважением, Уильям Робертсон Макклейн».
Она прижала карточку к груди.
— Ох, Фиона, как интересно! — ахнула Мэри. — Надо же, сам Уильям Макклейн, ни больше ни меньше!
Он хотел видеть ее! А она хотела видеть его. Это значило, что он думал о ней.
Пошёл в цветочный магазин, выбрал алые розы — правда, слишком много — и прислал ей, потому что помнил, что она их любит… Счастье Фионы не имело границ. Как приятно, что кто-то — да нет,
— «Дельмонико» — шикарное место, да, Мэри? — Глаза Фионы сияли. — Что я надену?
— Нужно будет пройтись по магазинам. Как-нибудь во второй половине дня, когда в бакалее затишье, ты потихоньку улизнешь, я поручу Нелл Алеку, мы отправимся на Шестую авеню и купим тебе платье.
Майкл грозно посмотрел на Мэри; было видно, что ее энтузиазм ему не по душе.
— И что такого в этом Макклейне? — проворчал он. — Видел я его. Ничего особенного. Не той веры. И не той партии. Республиканец, — добавил он так мрачно, словно Уилл был серийным убийцей. — Кроме того, я еще ничего не решил.
— Только попробуй сказать «нет»! — предупредила его Фиона.
— Как я могу сказать «да»? Я не подхожу на роль дуэньи для человека на десять лет старше себя.
— Дуэньи? Майкл, я не нуждаюсь в дуэнье. Мне восемнадцать лет!
— А ему сорок с лишним, и он чертовски богат! Не будет моя племянница ночью ходить по городу под ручку с этим…
— Что происходит? — удивленно спросил Ник, с трудом выбравшийся из спальни и завязывавший пояс своего шелкового халата. — Я слышал голоса. Думал, мне приснилось. — При виде моря цветов он захлопал глазами и встревожился. — Откуда это? Кто-то умер? — Потом прижал руку к сердцу и начал считать пульс. — Боже всемогущий! Надеюсь, это был не я!
— Черт бы тебя побрал, Бакстер, зараза! — пробормотал Джо. Он натянул на голову одеяло и поглубже зарылся в сено. Стук продолжился, вырвав его из сна и заставив очнуться. Юноша громко застонал. Он не хотел просыпаться. Пробуждение означало возврат демонов, которых уничтожал сон. Он пытался не слышать шума, пытался заставить себя уснуть снова, но стук был слишком настойчивым. — Бакстер! — крикнул он. — Уймись!
Стук прекратился. Джо прислушался, надеясь, что это конец, но застучали снова, на сей раз еще громче. Он понял, что лошадь тут ни при чем. Бакстер бил копытом, когда чего-то хотел. А это был именно стук, громкий и настойчивый.
— Джо! Джо Бристоу!
Это явно не Бакстер.
— Джо! Ты здесь? Открой дверь! Сейчас же!
Джо сел. Он знал этот голос. Лучше, чем свой собственный. Он встал, быстро оделся, спустился с сеновала, застегивая на ходу рубашку, отпер замок и распахнул дверь.
— Мама…
— Ах, так ты меня еще помнишь? — саркастически осведомилась Роза Бристоу. От долгого стука она раскраснелась, соломенная шляпка сбилась набок. В руке у нее была большая тяжелая корзина.
— Как ты узнала, что я здесь?
— Сын Мег Берн сказал мне, что видел тебя. — В глазах матери горел гнев. — Сказал, что помог тебе найти работу. А еще сказал, что ты ушел из дома. Что Милли потеряла ребенка. Что ты разводишься. Ерунда, конечно, но я предпочла бы узнать это от тебя самого. Проклятье, парень, я чуть с ума не сошла! Не знала, что с тобой. И не узнала бы до сих пор, если бы не Мэтт. Я не могла смотреть ему в глаза. Мыслимое ли дело — не знать, что случилось с собственным сыном!
— Прости, мам. Я не хотел тебя волновать.
— Не хотел волновать? А что еще мне оставалось? На глаза не показывался, вестей не подавал… Я даже не знала, где ты.
Джо уставился в пол. К списку людей, которым он причинил боль, нужно было добавить мать. Этот список становился длиннее с каждым днем.
Тирада Розы продолжалась еще несколько минут, но потом лицо матери смягчилось.
— Ладно, не бери в голову, — крепко обняв сына, сказала она. — Спасибо и на том, что я тебя нашла. И, судя по твоему виду, как раз вовремя. — Она отпустила его. — Что тебя напугало? От кого ты прячешься? Тебе нужно жить дома, со своими, а не на конюшне, как какому-нибудь мулу. Так что, впустишь ты меня или нет?
— Ага, конечно… Входи, мам. Правда, тут у меня не очень… Сейчас я принесу что-нибудь и посажу тебя.
Мать протиснулась внутрь и села на принесенную Джо хлипкую белую табуретку. Сам Джо сел на третью ступеньку деревянной лестницы.
— А где ты спишь? — спросила она, обведя взглядом конюшню.
— На сеновале.
— Что ешь? Тощий как соломина. На тебе одежда висит.
— Тут неподалеку есть закусочная.
— Ох, милый, это ужасно. Что ты здесь делаешь? Что случилось?
Джо рассказал ей все. Начиная с первой брачной ночи и кончая судьбой Фионы и выкидышем Милли.
Когда он закончил, Роза вздохнула. Ее лицо было сердитым, усталым и грустным одновременно.
— Да уж, наделал ты дел…
Джо понуро кивнул.
— Пошли домой, — сказала она. — В такое время нужно быть рядом с родными.
— Не могу, мам. После всего, что я сделал, мне хочется быть одному. Я не могу жить с людьми. Причиняю вред всем, к кому прикасаюсь. Испортил жизнь Фионе. И Милли тоже. Убил собственного ребенка… — Он закрыл лицо руками, пытаясь сдержать слезы. Джо одолевало чувство вины — огромной вины — и глубокая печаль.
Роза погладила сына по голове:
— Послушай меня, Джо. Посмотри на меня… — Он опустил руки. Его глаза были полны такой боли и такого страдания, что мать сама чуть не заплакала. — Мне плевать, что случилось с Милли. Хитрая и эгоистичная девчонка. Всегда была такой и такой останется. Гонялась за тобой, затащила тебя в постель и получила то, чего хотела. Конечно, ты тоже не без греха, но будут еще у Милли и муж, и дети. Все у нее наладится, если эта дрянь научится не брать чужое. А что касается младенца, то, как говорится, Бог прибрал. Может, оно и к лучшему. Хуже нет, когда ребенок рождается у родителей, которые не любят друг друга. Он слышит постоянные ссоры, чувствует себя никому не нужным, а потом решает повернуться ко всему спиной и ждать. Вот и все.
Джо закрыл глаза, его душили рыдания. Он изо всех сил пытался сдержать слезы, не хотел плакать при матери, но ничего не мог поделать; слезы лились из него, как кровь из глубокой раны. Фиона ненавидела его, Милли ненавидела его, и Томми тоже. Он сам себя ненавидел и ждал того же от матери, но ошибся. Ее слова и доброта стали его искуплением.
Роза вытерла ему глаза и успокоила голосом и прикосновением, как в детстве.
— Парень, ты платишь за свои ошибки. И будешь платить. Ты потерял ту, которую любил, потерял ребенка. Это дорогая цена. Чертовски дорогая. Но ты справишься. Не раскиснешь. Я в тебя верю. Ты не из того теста. Все совершают ошибки, а потом расплачиваются за них. Думаешь, ты один такой?
Джо кивнул и шмыгнул носом.
— Лучше глянь-ка, что я тебе принесла. — Она полезла в корзину и достала запеканку с мясом и почками, миску с картофельным пюре, кувшинчик с подливкой, тарелки и столовые приборы.
Джо невольно улыбнулся. В этом вся мама: думает, что любую его беду можно решить с помощью запеканки и пюре. Именно за это он ее и любит.
— Будь умником, найди нам что-нибудь попить. Кажется, ты говорил, что тут недалеко закусочная.
— Говорил.
Он взял две щербатые кружки, стоявшие на подоконнике, и пошел за горячим чаем. Когда Джо вернулся, его тарелка была полна доверху. Бедняга, стосковавшийся по вкусной еде, яростно заработал челюстями.
— Что, нравится? — с улыбкой спросила Роза.
— Ага.
Фиона вышла из кареты Уильяма Макклейна и посмотрела на внушительный фасад ресторана «Дельмонико», стоявшего на углу Двадцать шестой улицы и Пятой авеню. По лестнице поднялась пара и вошла в вестибюль, обшитый темными деревянными панелями. Внушительный мужчина в смокинге и элегантная женщина в шелковом платье винного цвета, с черной эгреткой[50] в волосах.
«Эти люди мне не чета, — подумала она. — Страшно богатые люди, которые умеют правильно держаться, знают, как произносятся названия французских вин и какой вилкой, черт бы ее побрал, нужно есть рыбу». Части этих премудростей Ник научил ее на пароходе, но она все тут же забыла. «Зачем человеку столько вилок? — злилась она. — Все равно больше одной в рот не засунешь». Ее уверенность в себе поколебалась; девушке отчаянно захотелось вернуться в карету. Но тут Уилл взял ее и Мэри под руки и сказал:
— Сегодня вы обе так ослепительны, что мне будет завидовать каждый мужчина в этом зале. — Потом наклонился и прошептал: — Такое может позволить себе только типичный тронутый, у которого слишком много денег.
Фиона и Мэри прыснули со смеху, и Уилл тоже. Потом он повел их по лестнице. Фиона так смеялась, что и думать забыла о своих тревогах.
— Ох, Уилл, ради бога, простите. Он совершенно неуправляем. Самый невоспитанный ребенок во всем Нью-Йорке, — сказала она в вестибюле.
— Вы говорите о своем дяде?
— Нет! — Она хихикнула. — То есть да! И о нем тоже. Но я имела в виду Сими.
— Никогда не слышала ничего смешнее, — сказала Мэри. — Ты видела лицо Майкла, когда Сими сказал это? Я испугалась, что он задохнется.
— Нет, в этот момент я думала о том, позволяет ли закон продавать детей в цирк, — ответила Фиона.
Прием Уилла в доме Фионы стал полной катастрофой. Войдя в дверь, Уилл обменялся рукопожатиями с хмурым Майклом, потом с Мэри, потом с Алеком, которого с трудом понимал из-за сильного шотландского акцента, потом с Ником, который сидел на канапе в красном халате, закутанный в шаль и обложенный подушками, как турецкий паша, потом с Айеном и наконец с Сими, который с жаром пожал ему руку и спросил:
— Это вы и есть типичный тронутый, у которого слишком много денег?
Пришедший в ужас Майкл велел ему извиниться, но Сими нахально ответил, что только повторил его слова. Мэри тут же пригласила всех в гостиную, надеясь спасти положение, и попросила Майкла принести напитки. Айен, которому разрешили выпить бокал хереса, сделал слишком большой глоток и чуть не задохнулся. Алек хватил лишнего и отпустил непристойную шутку. Наконец Ник, всегдашний спаситель Фионы, затронул тему подземной железной дороги, и все с жаром подхватили ее. Майкл, на первых порах работавший в Нью-Йорке землекопом, интересовался техническими подробностями. Мэри хотелось знать, насколько безопасным будет новый вид транспорта. Айен спросил, с какой скоростью будут ходить поезда. Потом Фиона посмотрела на часы, увидела, что уже почти восемь, и сказала, что пора ехать. К счастью, она сумела уговорить Майкла отправить с ней в качестве дуэньи Мэри.
Едва они спустились в ресторан, как оказались в окружении целой толпы. Один человек принял у Уилла пальто и шляпу, другой взял накидку Фионы. Важные персоны, сновавшие туда и сюда, останавливались, чтобы поболтать с Макклейном. Казалось, он знал тут всех. Не прошло и нескольких минут, как Фиона и Мэри познакомились с мэром, примадонной Аделиной Патти, Марком Твеном, Уильямом Вандербилтом, архитектором Стэнфордом Уайтом и скандально известной сторонницей свободной любви, адвокатом Викторией Вудхалл. «Дельмонико» был плавильной печью, где происхождение ничего не значило. Какая разница, когда ты нажил свое состояние, вчера или двести лет назад? Политик, актер, звезда эстрады, аристократ имели тут равные права; если можешь заплатить за обед, добро пожаловать. Едва Фиона подумала, что здесь, похоже, собрался весь Нью-Йорк, как Уилл спросил:
— Дамы, вы умеете делать реверанс?
— Реверанс? Здесь присутствует королева?[51] — пошутила Фиона.
— Королевы нет, но есть ее сын.
Спустя несколько секунд он коротко поклонился, а потом тепло пожал руку тучному лысому мужчине со светлыми глазами навыкате и остроконечной седой бородкой. Фиона попросила Уилла представить ее и вдруг поняла, что смотрит на принца Уэльского, наследника английского престола Альберта Эдуарда. Они с Мэри обменялись испуганными взглядами. Реверансу Мэри получился вполне приемлемый, и Фиона постаралась изобразить нечто подобное. Вышло неуклюже, но казалось, что принц этого не заметил. Он поцеловал Фионе руку и извинился; к сожалению, он уже пообедал, а то пригласил бы ее к столу. Потом подошел ближе, сказал, что лондонское произношение не спутаешь ни с каким другим, и спросил, почему прекрасную английскую розу пересадили в другую почву. Фиона ответила, что приехала в Нью-Йорк с целью нажить состояние и заняться чайным бизнесом.
— Серьезно? — спросил принц. — Как необычно! Но в наше время молодые женщины готовы ко всему, верно? Надеюсь, вы сможете научить этих янки разбираться в чае. То, что подают в здешних ресторанах, просто ужасно.
— Это потому что вы еще не пробовали мой чай, сэр. Завтра я пришлю вам образец нашей продукции. А заодно корзинку печенья с черной смородиной, домашний клубничный джем, сливки и фирменный фруктовый торт миссис Мунро. Тогда вы сможете устроить настоящий файф-о-клок, вместо того чтобы пить здешнюю бурду.
Сама Фиона не понимала этого, но ее слова были неслыханной дерзостью. Купцы не имели права предлагать свои товары будущему монарху. Но она понятия не имела о существовании королевского этикета и не догадывалась, что нарушает его. Ее предложение было сделано от чистого сердца. Принц, для которого хорошенькое личико было дороже соблюдения светских приличий, понял это и пришел в восторг.
— С превеликим удовольствием, мисс Финнеган, — ответил он. — Я живу в отеле «Пятая авеню».
— Договорились.
Когда принц ушел, Уилл покачал головой.
— Вы неподражаемы! — со смехом сказал он.
— Кто, я? Почему?
— Держу пари: если я начну искать в словаре слово «купец», там будет ваш портрет.
— По-моему, это было почти нахальство… — пробормотала Мэри.
Фиона вздернула подбородок:
— Принцу требовался приличный чай. Это было самое меньшее, что я могла для него сделать.
— Надеюсь, у вас достаточно его запасов, — сказал Уилл. — Если станет известно, что принц Уэльский пьет «ТейсТи», вас завалят заказами. Я не шучу.
— Откуда это станет известно? Меня слышали только вы с Мэри.
— Из газет. При вашем разговоре с его высочеством присутствовали по крайней мере два репортера. Это только те, кого я заметил. Один из них — Питер Хилтон, главный распространитель городских сплетен. Так что собирайтесь с силами.
— Ваш столик готов, мистер Макклейн. Можете его занять, — сказал метрдотель.
Уилл пропустил Фиону и Мэри вперед. Оказавшись в столовой, Фиона пыталась не пялиться по сторонам и смотреть только на спину метрдотеля, но это было невозможно. Не успела девушка переступить порог, как зал покорил ее своим великолепием. Хрустальные люстры, алые обои ручной выделки, роскошные шелковые шторы… Пламя газовых светильников отражалось в огромных позолоченных зеркалах, серебряных вилках, хрустальных бокалах и бриллиантовых колье на белых шеях. Со всех сторон доносились обрывки дружеских разговоров и смех, перемежавшиеся стуком вилок о фарфор и звоном бокалов.
Она чувствовала на себе взгляды — восхищенные мужские и оценивающие женские — и была уверена, что людям не нравятся ее платье или прическа. Скромная девушка не сознавала собственной красоты и думала, что на нее смотрят неодобрительно. Она не чета этим людям в дорогой одежде. Так же как не была четой нарядной Милли Питерсон. Фиона украдкой покосилась на женщин за соседними столиками, которых окутывали целые ярды яркого шелка и тафты, украшенные рюшами, плиссировкой, вышивкой, оборками, складками и воланами.
В изящных мочках горели самоцветы размером с монету, а с белоснежных бюстов, подпертых изделиями из тонкого французского батиста и китового уса, низвергались потоки жемчугов.
Ник настоял на том, что наряд Фионы будет простым и неброским. На девушке было платье из креп-жоржета цвета слоновой кости с рукавами фонариком, аметистовым поясом и подолом, на котором был вышит целый каскад пурпурной сирени. Струящийся шелк делал ее похожей на гибкое и воздушное сказочное существо, по сравнению с которым почти все присутствовавшие в зале женщины казались коровами, завернувшимися в портьеры.
Корсета на Фионе не было; девушка никогда их не носила. После покупки платья Мэри заставила ее примерить один в отделе белья универмага «Мейси». Но корсет так кололся, впивался в тело и не давал дышать, что Фиона оставила его в примерочной. Хлопчатобумажные лифчик и трусики до сих пор служили ей верой и правдой и будут служить впредь. Кроме того, по ее мнению, грудь должна была находиться там, где ей и положено, а не под подбородком.
Ее единственным украшением стали жемчужные сережки, взятые из шкатулки покойной тети. В волосах не было ни перьев, ни алмазных веточек. Только пучок малиновых роз, которые Алек сорвал с одного из своих кустов. Когда она дерзко и весело шла по проходу, ее яркое и необычное лицо, свежее и открытое, как анютины глазки, приковывало к себе все взоры. Внезапно женщины почувствовали, что на них слишком много бриллиантов, что их прически слишком замысловаты, а платья слишком вычурны. Мужчины шептали друг другу: «Кто это с Макклейном?» Она напоминала чистый бриллиант, красоте которого вредит слишком богатая оправа.
Фиона была до того заворожена окружающим, что не понимала намерений метрдотеля. Этот человек прошел через все помещение, но останавливаться, похоже, не собирался. Сбитая с толку девушка повернулась к Макклейну.
— Я заказал отдельный кабинет, — объяснил он. — Этот зал — настоящий рыбный садок. Надеюсь, вы не возражаете. — Дойдя до конца комнаты, они поднялись по лестнице. Затем сопровождавшие их люди остановились, открыли двойную дверь и расступились в стороны, пропуская гостей вперед.
— После вас, — сказал Уилл, положив ладонь на ее талию.
Войдя в кабинет, Фиона ахнула.
— Ох, Уилл! — прошептала она, остановившись в середине комнаты и поворачиваясь то вправо, то влево.
— О боже! — воскликнула застывшая на пороге Мэри.
Уилл небрежно пожал плечами, но было ясно, что он доволен реакцией Фионы.
— Вы же сами сказали, что любите розы.
Кабинет превратился в роскошную садовую беседку. Розы находились повсюду — в гирляндах и вазах. Камина не было видно из-за пионов и гортензий. В углах стоял высокий папоротник. Пол покрывала пышная зеленая трава. В центре стоял стол, накрытый белой скатертью и тоже украшенный розами, которые оплетали концы двух высоких серебряных канделябров. Французская дверь шириной во всю стену была открыта и пропускала в кабинет теплый летний воздух и лунный свет. Фиона не могла поверить своим глазам, не могла представить себе, что такое возможно. Ощущение нереальности происходящего было настолько сильным, что у нее закружилась голова. Ее вырвали из привычного мира, где люди зарабатывают себе на жизнь своими руками, пьют пиво и едят сосиски, и переместили в мир Уилла, где можно по собственному капризу превратить кабинет ресторана в сад. На один вечер. Это казалось сном или делом рук фей, но феи тут ни при чем. При чем был Уилл.
Фиона отвернулась, наклонилась к букету мускусных роз и вдохнула их запах, не желая, чтобы Макклейн видел ее лицо. Когда-то Джо подарил ей розу. На Старой лестнице. Единственную красную розу. Она отдала ему свое сердце, свои мечты, свою жизнь. Но это не имело для него значения. Он уничтожил все. Уиллу она не дала ничего, кроме смеха, беседы и приятной часовой прогулки. А он сделал это. Для нее. Просто потому что она любит розы.
— Фиона, вам нравится? — мягко спросил он.
Девушка повернулась к нему. Она улыбалась, лицо сияло в свете канделябров.
— Нравится ли? Уилл, это чудесно! Я… даже не знаю, что сказать. Я никогда не видела такой красоты.
— Прошу прощения, — тактично сказала Мэри. — Я хочу посмотреть на здешний салон.
Уилл дождался ее ухода, а потом протянул Фионе розу. Он стоял очень близко; не успела Фиона опомниться, как Макклейн обнял и поцеловал ее. Прикосновение его губ, нежное, но настойчивое, заставило девушку забыть мысли, печаль и тоску по Джо. Она поцеловала его в ответ, но тут голос у двери произнес:
— Сэр, прикажете подать шампанское до обеда? Ох, прошу прощения…
Уилл отпустил ее. Смущенная, Фиона отпрянула и, не зная, куда девать руки, начала приглаживать платье.
— Бутылку полусухого, пожалуйста.
— Хорошо, сэр.
Официант ушел. Не успел Уилл снова привлечь девушку к себе, как послышались шаги Мэри.
— Боже всемогущий! Я чувствую себя так, словно мне снова шестнадцать лет! — воскликнула она.
После возвращения Мэри официант принес шампанское, и они сели за стол. В тот первый вечер Фиона обнаружила, что Уилл совсем не страшный и что с ним очень легко разговаривать. Мэри была такой же, как Фиона, только мягче и веселее, а потому все трое быстро нашли общий язык. Они не умолкая проболтали весь обед, начавшийся с нежнейших голубых устриц, продолжившийся черепаховым супом, цыпленком с трюфелями, сладким картофелем и зеленой стручковой фасолью, омаром «Ньюберг» и заканчивая здешним фирменным десертом под названием «Аляска».
Во время этой долгой и неторопливой трапезы Фиона испытывала чувство, которого не ощущала никогда прежде: восхитительное чувство того, что о ней заботятся и защищают от всех тревог мира. Девушка смотрела на Уилла, советовавшего ей, как организовать работу чайного магазина, а сама думала: «Какой же он красивый!» Более изящного и элегантного мужчины ей видеть не доводилось. Она любовалась его пышными волосами, широкой улыбкой и сильным подбородком. Он даже сидел красиво — выпрямившись и расправив плечи. Крахмально-белый воротник, искусно завязанный галстук… Черный смокинг сидит как влитой… Она подумала об отце в заплатанной суконной куртке, о продранных локтях Чарли, о твидовой кепке Джо, голубые крапинки которой были в тон его глазам…
Черт побери, опять Джо! Она договорилась с собой, что больше не будет о нем думать, а сейчас он опять здесь, вторгается в этот чудесный вечер как грубый незваный гость. Сидит за столом четвертым, следит, слушает и ухмыляется. Поворачивается к ней и с нахальной улыбкой спрашивает, кто лучше целует, он или Макклейн.
«Я лучше, правда?» — спросил он.
«Нет, лучше он», — молча ответила ему Фиона.
Джо покачал головой.
«Все дело в этом. — Он обвел рукой искусственный сад и роскошный обед. — Поцелуй здесь ни при чем. Никто не целовал тебя так, как я. И никогда не поцелует».
— По-моему, чайная — это великолепная идея, — сказал Уилл, оторвав ее от неприятных мыслей. — С вашей энергией и кондитерскими талантами Мэри успех неминуем. Вы уже начали подыскивать для нее место?
— Начала, — ответила она. — Обошла окрестности Юнион-сквер, но помещения там слишком дорогие. И на Медисон-сквер тоже…
Слушая ее, Уилл кивал, задавал вопросы и подбадривал. Фиона обратила внимание на то, какие добрые у него глаза. Когда Уилл улыбался, их уголки окружала сеть мелких морщинок. Она решила, что карие глаза намного красивее голубых. И губы у него тоже были красивые. Проклятый официант помешал ей толком узнать их вкус. Но у нее будет другая возможность. Вечер еще не кончился.
«Я докажу, что ты лжешь, Джо Бристоу, — подумала она. — Дай срок».
— Этот парк очень красив при лунном свете, правда? — заметила Фиона. — Я никогда не была здесь так поздно.
— С вашей красотой не может сравниться ничто, — галантно ответил Уилл, сжав ее руку.
Они шли по Бетезда-террас, направляясь к озеру. Уилл предложил прогуляться после обеда. Мэри заявила, что устала и предпочитает посидеть в карете. Если она заскучает, то пообщается с кучером.
— Спасибо за все, милый Уилл, — с чувством сказала Фиона. — За сад, за обед… за то, что не обиделись на моего несносного дядю. Я чудесно провела время.
— Я рад, Фиона. Честное слово. Мне хочется увидеть вас снова. Причем скоро.
— Мне тоже.
Уилл вынул из кармана золотые часы и прищурился, преодолевая темноту.
— Наверное, нам с вами пора возвращаться. Уже почти половина двенадцатого.
— Еще нет, — ответила Фиона. Она оглянулась, проверяя, нет ли кого-то поблизости, потом взяла Уилла за руку и потащила за собой в тень кленов. Потом привлекла его к себе и поцеловала. Макклейн отстранился и посмотрел на нее с удивлением.
— Я думал, что в ресторане позволил себе лишнее. Решил, что вам не хочется…
— Поцелуйте меня, Уилл. Мне
Уилл обнял ее, прижал к себе и крепко поцеловал. И тут уже удивляться пришлось ей. Перед ней был мужчина, а не мальчик. Она чувствовала жар сильных рук, лежавших на ее спине, и тепло груди, к которой прикасались ее ладони. Он поцеловал ее в щеку, за ухом, в шею, взял в ладони ее груди и начал целовать их часть, не прикрытую тканью. Это было так приятно, что Фиона закрыла глаза и вздохнула. «Все будет хорошо, — подумала она. — Я забуду Джо. Обязательно забуду». Тут Уилл неожиданно поцеловал ее в лоб. Изумленная, Фиона открыла глаза. Макклейн отошел от нее на несколько шагов.
— Мисс Финнеган, либо я отвезу вас домой сейчас, либо никогда. И тогда ваш дядя будет гоняться за мной с двустволкой.
Фиона хихикнула, а потом покраснела, поняв, что он имеет в виду. Она поправила прическу, а потом дерзко протянула ему свой локоть. Уилл покачал головой.
— Что случилось? — спросила она.
— Одну минутку, — неловко сказал он, приводя в порядок брюки.
Фиона посмотрела на его ширинку. Даже в темноте было видно, что ткань оттопырилась. Она захихикала еще сильнее.
— Фиона, прекратите смеяться! — притворяясь возмущенным, сказал он. — Это довольно унизительное положение для солидного сорокапятилетнего мужчины. — Он осмотрел себя и присвистнул от восхищения. — Боже! В последний раз у меня так стоял только в школе!
— Уилл!
— Что «Уилл»? Это ты виновата!
Фиона громко расхохоталась и снова поцеловала Макклейна несмотря на его протесты. Уилл сказал, что, если она не остановится, они вернутся домой только утром. Девушка была счастлива и полна надежд. Она не сомневалась, что влюблена в Уилла.
Правда, плохо представляла себе, что такое влюбленность. Джо она
Пока они под руку возвращались к карете, Фиона твердила себе, что предсказание Розы Бристоу сбылось: у нее появился новый мужчина. Добрый, умный, веселый и чудесный. Мужчина, который разбивает для нее сады, хотя она не богатая и не имеет влиятельного отца. Мужчина, который поможет ей забыть Джо. Джо еще прятался в дальнем уголке ее сознания, как призрак в темном лесу, но Фиона не сомневалась, что скоро забудет его полностью и окончательно. Он уйдет из ее жизни, разума и памяти. Уйдет совсем. Навсегда.
Фиона посмотрела на листок бумаги в руке, а потом на номер кирпичного дома, перед которым она стояла. Все верно: Нассау-стрит, двадцать один. «Херст, Брэди и Гиффорд. Биржевые маклеры». Во время обеда в «Дельмонико» Уилл настоял, чтобы она сходила к его маклерам и прослушала лекцию о рынке ценных бумаг.
— Вы знаете, чем богатый человек отличается от бедного? — спросил он.
— Да. У богатого все деньги, — ответила она.
— Нет, моя дорогая, — возразил он. — Богатый человек понимает, что деньги приносят деньги. Возьмите часть своей выручки, вложите ее с умом и не успеете опомниться, как у вас будет на что открыть свою чайную.
Через три недели после этого разговора у Фионы появились деньги, которые можно было во что-то вложить. Предсказание Уилла сбылось. Газеты сообщили о ее импровизированной аудиенции у принца Уэльского. Питер Хилтон написал, что будущий английский король, который мог пить чай в лучших салонах города, предпочел товар хорошенькой маленькой чаеторговки из Челси. И то же самое сделал известный ходок Уильям Макклейн.
Уилла разозлило, что его имя склоняют в колонке светских сплетен, да еще так беспардонно, но у Фионы не было времени обижаться; ее осаждали посетители. Модная молодежь, восхищаясь собственной смелостью, приезжала в личных каретах посмотреть на вестсайдские трущобы. Светские дамы отправляли в Челси своих экономок и горничных. А рестораны, отели и склады присылали заказы. Фиона ударилась в панику и побежала в типографию заказывать новую партию коробок, а потом к Стюарту, чтобы договориться о поставках. Пришлось нанять двух кассирш на полный рабочий день, чтобы выбивать чеки, и еще одну девушку для упаковки коробок «ТейсТи». Часто к ним присоединялась и сама Фиона, качавшая головой при мысли о том, что она проделала такой путь только для того, чтобы снова развешивать чай.
Сегодня днем Уилл должен был сопровождать ее, но застрял на деловой встрече. Макклейн послал к Фионе своего кучера с запиской, объяснявшей причину его отсутствия, и велел ехать без него. Ехать Фиона не хотела; день предстоял трудный. Но когда вчера вечером Уилл заскочил на минутку пожелать ей спокойной ночи и увидел, что Фиона прячет в кувшин кредитки, которые не поместились в ящике тумбочки, его шок было невозможно описать словами.
— К моему маклеру. Завтра же. Без всяких возражений, — приказал он.
Она поднялась по лестнице, открыла дверь и вошла в помещение, напоминавшее ад в час пик. В передней части комнаты находился большой деревянный письменный стол. Его владелец стоял на стуле, повернувшись к Фионе спиной, и кричал. Деревянный барьер отделял приемную от клерков. За столами сидели мужчины без сюртуков, с защитными козырьками на лбах, вытирали с лиц пот, макали перья в чернильницы и что-то лихорадочно строчили. Маклеры бегали взад и вперед и кричали на клерков. Их крики, к которым добавлялся шум телеграфных аппаратов и тикеров[52], создавали настоящую какофонию. Она слышала выражения, более уместные в порту, чем в конторе.
Один из клерков, сытый по горло, кричал:
— Я же только что написал этому болвану, чтобы он покупал по десять!
— А теперь он хочет продать, пока курс не упал до пяти! Скорее!
— Барнс! — крикнул человек из задней части комнаты. — Хобсон на проводе. Требует твою голову за то, что ты посоветовал ему купить акции Салливанов. Говорит, что ты его разорил.
— Да? Откуда я знал, что так случится? Пошли его к чертовой матери!
Фиона подошла к деревянному барьеру и подумала, что он очень похож на ограду, а сидящие за ним мужчины — на диких быков, храпящих, фыркающих, набрасывающихся друг на друга и помещенных туда для безопасности людей. Она обратилась к человеку, стоявшему на стуле:
— Извините, сэр…
Но человек не обратил на нее внимания. Он слушал запыхавшегося парнишку, окруженного толпой людей.
— Я только что с биржи, — говорил парнишка. — Там творится черт знает что! Люди кричат и ругаются. Я сам видел три драки…
— Что с братьями Салливан? — спросил кто-то.
— Один в больнице. Сердечный приступ. Второй умер. Застрелился.
Эта новость вызвала повторный взрыв злобных криков.
Фиона сделала еще одну попытку:
— Прошу прощения, мистер Херст у себя? — Складывалось впечатление, что она была в шапке-невидимке. Мужчины ее не замечали. Фиона начала терять надежду на то, что ее выслушают, как вдруг почувствовала, что кто-то коснулся ее плеча.
— Уилл! — радостно воскликнула она. — Я думала, ты не приедешь.
— Сумел вырваться. Я ненадолго, — сказал он. — Секретарша составила на сегодня такое расписание, что палец вставить некуда. Народ валом валит… — Крики заставили его поморщиться. — Что тут происходит, черт возьми? Где Херст?
— Не знаю. Я пыталась привлечь к себе внимание, но ничего не вышло.
— Мистер Мартин! — крикнул Уилл человеку, стоявшему на стуле. Человек обернулся. — Здесь дама! Так что ведите себя прилично!
— Извините, мистер Макклейн. Я вас не видел, мисс. — Он отвернулся, сунул пальцы в рот и издал пронзительный свист.
Наконец-то на нее обратили внимание. Правда, только после вмешательства Уилла.
— Джентльмены, на борту леди! — крикнул Мартин. Клерки и брокеры выгнули шеи, увидели Фиону и Уилла и тут же утихли. Мистер Мартин снял трубку и сообщил мистеру Херсту, что к нему пришел Уильям Макклейн. Через полсекунды по лестнице скатился коротконогий пузатый человечек и протянул руку. Он приветствовал их, а потом велел какому-то мальчишке принести кофе мистеру Макклейну и его гостье.
Фиона уже успела привыкнуть к тому, что перед Уиллом расступаются стены. За три недели, прошедшие после посещения «Дельмонико», он возил ее и Сими на пикник в скалы Нью-Джерси, водил в ресторан «Ректор» и в оперу. Дядя разрешил ей отправиться на пикник без дуэньи, понимая, что Сими не спустит с них глаз, но настоял на том, чтобы в оперу Фиону сопровождал Ник, который к тому времени начал вставать. Майклу доводилось слышать, что происходит в закрытых ложах. А в «Ректор» отправилась Мэри, поскольку Майкл проведал, что это всего-навсего модный рыбный ресторан, где при тебе варят омаров. Куда бы они ни пошли, люди были готовы ради Уилла расшибиться в лепешку. Фионе приходилось напоминать себе, что в его присутствии нельзя подавать официанту свою тарелку, самой снимать накидку и наливать вино. Стремительный спуск Питера Херста лишний раз напомнил Фионе о могуществе Уилла.
— Питер, чем вызван этот бедлам? — спросил Макклейн.
— Банкротством.
— Какой компании?
— Бруклинской судостроительной. Братьев Салливан. Похоже, три главных держателя акций купили контрольный пакет. Сегодня они объединились и выжили хозяев. Никто ничего не замечал. Жуткое дело.
— Как это им удалось? — спросила Фиона, идя за мужчинами в кабинет Херста. — Значит, кто-то может отобрать компанию у ее владельца?
— Боюсь, что так, — ответил Херст. — Конечно, джентльмены так себя не ведут, но все это абсолютно законно… — Его прервал телефонный звонок. Он извинился, снял трубку и тут же передал ее Уиллу. — Это вас.
— Что там, Жанна? Прямо сейчас? — Он вздохнул. — Да, ладно. Передай ему, что скоро буду. — Уилл вернул трубку Питеру и сказал Фионе: — Мне очень жаль, но я должен уйти. Мэр. Подземка. Как обычно. Я возьму кеб, а карету оставлю тебе.
— Мы прекрасно позаботимся о ней, мистер Макклейн, — сказал Херст.
— Хорошо. Увидимся вечером, дорогая. — Уилл поднялся.
Фиона вышла с ним в коридор:
— Уилл, у тебя усталый вид. Все в порядке?
— Да. Просто этот тип меня достал. Хочется, чтобы вопрос поскорее решился. — Он улыбнулся. — Естественно, в мою пользу.
— Ты получишь этот контракт. Я уверена.
Уилл поцеловал Фиону в щеку, сказал, что завидует ее уверенности, и ушел.
Девушка вернулась в кабинет Херста, и он стал объяснять ей основы. Понять суть было нетрудно, но он говорил медленно, словно имел дело со слабоумной. Когда Херст во второй раз начал объяснять разницу между акциями, долговыми обязательствами и фьючерсами, Фиона отвлеклась и вспомнила о том, что творилось внизу. Держатели акций отняли у двух человек их компанию. Эта история не давала ей покоя. Казалось, она пропустила что-то очень важное.
— Минутку, мистер Херст, — прервала она. — Насчет Салливанов… Вы сказали, что они этого не заметили… Неужели они не понимали, что происходит?
— Нет. Я уверен, что они просто не следили за процессом. Случай довольно редкий.
— И все же такое
— О да, — сказал Херст. — Владельцы становятся беспечными. Слишком доверчивыми. Или слишком самонадеянными. Считают себя неуязвимыми. — Он сочувственно улыбнулся. — Мисс Финнеган, я вижу, эта история вас сильно встревожила. Да, увертюра вашего выхода на рынок получилась не слишком удачной. И все же не расстраивайтесь. Большинство наших сделок совершенно безопасно. Давайте сменим тему.
Но Фиона не тревожилась. И не расстраивалась. Как раз наоборот. В ее мозгу начал созревать новый план.
Херст продолжал зудеть, рассказывая, как будет работать ее счет, как покупать, продавать и платить гонорары и комиссионные. Объяснил, что означает недавно изобретенный индекс деловой активности Доу-Джонса, который регулярно публикует «Уолл-стрит джорнэл». Фиона не мешала ему трещать. Ее ум находился за сотню миль отсюда и обдумывал план. Тот самый план, который ей так долго не давался.
— Теперь вы понимаете, — сказал маклер, завершая свою нудную лекцию, — что следить за динамикой ваших акций очень легко. Для этого нужно читать газеты. Допустим, вчера вы купили пять тысяч акций компании «Макклейн Сабтеррейниан» по пятнадцать долларов за акцию. А сегодня за них дают уже шестнадцать с четвертью. — Он взял карандаш. — Это дает нам…
— …один доллар двадцать пять центов умножить на пять тысяч — это шесть тысяч двести пятьдесят. Иными словами, за один день моя прибыль составила бы шесть тысяч двести пятьдесят долларов. О боже, мистер Херст, мистер Макклейн абсолютно прав. Это действительно хороший способ делать деньги!
Херст заморгал.
— Да, это так. Могу ли я еще быть чем-то вам полезен?
— Можете. — Фиона откинулась на спинку стула. — Я хотела бы купить несколько акций «Чая Бертона». Английская компания.
Херст нахмурился:
— Мисс Финнеган, вы уверены, что это следует делать? Совершать покупку так быстро? Мистер Макклейн сказал, что на рынке ценных бумаг вы новичок.
— Была. Но благодаря вашим ценным консультациям перестала им быть. Так сколько стоят акции Бертона?
— Минутку. Мне нужно заглянуть в прейскурант.
Херст исчез в коридоре. От нечего делать Фиона взяла какой-то документ, лежавший на письменном столе, и стала его рассматривать. Это был сертификат на десять тысяч акций «Карнеги Стил». Простая бумажка и в то же время кусок компании. Скоро она будет держать в руках кусок компании Бертона. Точнее, ее крошечный кусочек, но он будет становиться все больше. Даже если у нее уйдет на это двадцать лет. А когда кусок станет достаточно большим, она уничтожит негодяя.
— А вот и мы, мисс Финнеган, — вернувшись за свой письменный стол, сказал Херст. Он посмотрел на девушку и сделал паузу. — Вам нехорошо? Вы покраснели. Слишком жарко? Может быть, открыть второе окно?
Фиона заверила его, что все в порядке. Маклер сообщил, что сегодня одна акция компании Бертона стоит двадцать долларов. Девушка попросила купить ей десять акций. Деньги она потратила громадные, результат получила ничтожный, но начало было положено. Херст протянул ей какие-то бумаги. Когда Фиона заполняла их, у нее дрожали руки. Она чувствовала на себе его взгляд. «Что он видит в моей душе? — думала она. — Видит ли он мой гнев? Скорбь? Ненависть? Уродливые черные чувства, которые вложил туда Бертон?» Закончив заполнять бумаги, Фиона вернула их Херсту и посмотрела ему в глаза. Это продолжалось всего мгновение, а затем маклер отвел взгляд. Казалось, он увидел то, чего предпочел бы не видеть.
Фиона поблагодарила его за помощь. А потом сказала, что хотела бы договориться о твердом порядке. Она будет приходить к нему каждую пятницу и приобретать все новые и новые акции «Чая Бертона».
— Каждую пятницу? Должно быть, вы очень верите в эти акции. Вы знаете главу компании?
Фиона кивнула:
— Хорошо знаю, мистер Херст. Даже слишком хорошо.
— Это будет мальчик. Я уже знаю, — сказала невестка Уилла Изабелла.
— Откуда? — спросила дочь Уилла Эмили, оторвавшись от рукоделия.
— Он очень активный. Вечно брыкается. Не знает покоя.
— Как ты его назовешь? — спросил Эдмунд, младший сын Уилла.
— Уильям Робертсон Макклейн Третий, — сказал Уилл-младший, муж Изабеллы, и послал мяч для гольфа в перевернутую вазу.
— Очень оригинально! — фыркнул Эдмунд, сидевший в кресле с высокой спинкой, перекинув ногу через ручку. Он приехал на лето из Принстона и вместе с Уиллом-младшим работал над проектом городской подземки. — Иззи, у меня есть предложение получше.
— Какое?
— Эдмунд!
Брат стукнул в него мячом, но промахнулся и попал в угловой столик.
— Мальчики… — рассеянно сказал Уилл, заставив всех рассмеяться.
— Он думает, что нам все еще по пять лет, — сказал Джеймс, средний сын Уилла.
— Когда вы играете в доме в мячик, то да, — ответил Уилл, глядя через французскую дверь просторной солнечной гостиной на невысокие холмы собственного имения, пасшихся вдали лошадей и Гудзон. Если бы не слишком обильный обед, он сходил бы на прогулку. Ненадолго, с одним из сыновей или зятем Ричардом. Женщины остались бы в доме. До родов Изабелле оставалось несколько недель. Как подобало женщине в ее положении, она больше не показывалась на людях и виделась только с родными и подругами.
Уилл смотрел на членов своей семьи и испытывал отцовскую гордость. Эмили написала ему письмо и попросила приехать на уик-энд домой, в Гайд-парк. Они соскучились; отца слишком давно не было. «Наверное, считают, что без их матери мне одиноко», — думал Уилл. Макклейн ценил их заботу, но предпочел бы остаться в городе с Фионой. Он хотел свозить девушку в Саратогу или Ньюпорт — туда, где можно было бы вместе провести долгий и ленивый июльский уик-энд. Даже если бы пришлось пригласить с собой Мэри или Ника. Но когда пришло письмо от Эмили, Фиона посоветовала ему побыть с семьей. Слишком много хлопот с чайным магазином, поэтому уехать на весь уик-энд она не может. Кроме того, она обещала Сими в субботу свозить его на Кони-Айленд. Все Мунро, Ник и Майкл поедут тоже. Если он передумает ехать в Гайд-парк и захочет съесть хот-дог, покататься на американских горках и полюбоваться на бородатую женщину, то может присоединиться к ним.
При одной мысли об этом Уилла бросило в дрожь. Так было всегда, когда ему напоминали об огромной разнице их общественного положения. Когда Уилл оказывался в среде Фионы, эта разница часто вызывала у него угрызения совести. В отличие от Фионы, которая чувствовала себя в его окружении как рыба в воде. Эта девушка из простонародья всегда держалась непринужденно и очаровывала каждого, с кем ее знакомили.
Он начал осторожно выводить Фиону в свет, и она не ударяла в грязь лицом. Два дня назад Макклейн водил ее и Ника в музей Метрополитен (в просторечии «Мет») на прием в честь знаменитого пейзажиста Альберта Бирштадта. Фиона была великолепна. Она надела зеленое платье и пару серег, которые казались бриллиантовыми, а на самом деле были стразами, взятыми взаймы у подруги. Платье ее напоминало древнегреческую тогу. У этой девушки был дар: самые простые вещи выглядели на ней так, словно это произведения искусства.
Фиона сказала, что платье ей помог выбрать Ник. Уилл слегка ревновал ее к этому малому, но не показывал виду. Однажды Макклейн спросил Фиону, не являются ли они соперниками, но в ответ девушка покатилась со смеху. Если Ник и является кому-то соперником, то не ему, а
Да, он интересовался искусством, элегантно одевался, носил сюртуки из лондонского «Либерти», белые льняные костюмы и галстуки цвета гелиотропа, но Уилл приписывал это его национальности. Ник англичанин, и это многое объясняло. Фиона и Ник были очень близки, даже неразлучны и относились друг к другу с такой нежностью, что, если бы Ник любил женщин, у Уилла не было бы никаких шансов. Чтобы сделать Фионе приятное, Макклейн решил содействовать его карьере. На приеме в честь Бирштадта он познакомил молодого мистера Сомса со знаменитыми коллекционерами Уильямом Уитни, Энтони Дрекселом и Джоном Пирпойнтом Морганом.
А Фиону представил признанной королеве нью-йоркского высшего общества Кэролайн Астор. Большинство женщин на ее месте оробело бы, но Фиона только улыбнулась, пожала Кэролайн руку и сказала:
— Шикарный прием, правда? — Кэролайн держалась с ней высокомерно и холодно, но не могла не поинтересоваться, где Фиона купила свое красивое платье.
— В Париже? — спросила она. — В Лондоне?
— Нет, в «Мейси», — ответила Фиона.
Кэролайн вытаращила глаза, а потом рассмеялась. И так Фиона действовала на всех. Она не притворялась. Очаровывала и закоренелых снобов, и грубых бизнесменов, всегда оставаясь самой собой. Она покорила даже Моргана, самого богатого человека в стране. Когда Уилл представил ее, Фиона встретила его грозный взгляд улыбкой и по-мужски пожала ему руку. Позже Морган добродушно буркнул Уиллу, что этой бесстрашной девчонке не мешало бы изобразить хоть толику священного трепета.
Уилл был влюблен по уши и не раз хотел признаться ей. Однажды он чуть не сделал это в карете, когда они возвращались с ужина, но заметил, что девушка напряглась, и сменил тему. Наверное, Фиона сомневалась в его искренности. Или так же, как он сам когда-то, боялась, что у них ничего не получится, а она останется с разбитым сердцем. Интуиция подсказывала Макклейну, что кто-то уже сделал это. У Фионы была страстная натура, но в ее прикосновениях и поцелуях всегда ощущалась странная настороженность. Уилл собирался представить ее своим родным. Это должно было доказать серьезность его намерений. И его детям тоже пошло бы на пользу. Рано или поздно он и Фиона столкнутся с Уиллом-младшим или Джеймсом в ресторане или кто-нибудь скажет сыновьям, что видел их вместе. К счастью, никто из его детей не читал «Болтовню Питера». Хилтон был неравнодушен к Фионе и упоминал ее в своей колонке чуть ли не каждую неделю. Всегда описывал ее наряды, приводил имена ее неизменных спутников и сообщал, что люди заключают пари, кто из них будет сопровождать Фиону на этот раз — ослепительный молодой англичанин Ник Сомс или старый светский лев Уилл Макклейн. Было ясно, что даже этот грязный сплетник не разгадал сексуальную ориентацию Ника и его роль дуэньи при Фионе.
— Папа… — окликнул Уилл-младший. — Я задал тебе вопрос. Ты что, не слышал?
— Извини, задумался. — Уилл ощутил на себе взгляд Эмили. Потом дочь опустила глаза и снова взялась за шитье.
— Я спросил, пришел ли отчет о Бруклинской линии.
— Еще нет. Я жду его завтра.
Наступила еще одна пауза. Джеймс взял у Уилла-младшего короткую клюшку для гольфа. Эдмунд подбрасывал мяч в воздух. Эмили втыкала иголку в ткань. Взгляд Уилла задержался на руках дочери, белых, изящных и разительно отличавшихся от загрубевших рук Фионы. Когда на днях они были в «Ректоре», Фиона потянулась к бокалу, и Уилл увидел царапину на тыльной стороне ее кисти. При виде этой руки маленького бойца у него растаяло сердце. Руки Фионы были не такими красивыми, как у Эмили, но Уиллу они казались прекрасными.
Джеймс кашлянул. Уилл поднял взгляд и ощутил повисшее в воздухе напряжение. Уилл-младший кивнул Эмили; дочь быстро встала и предложила Изабелле немного прогуляться. Это пойдет ей только на пользу. Муж помог Изабелле подняться, и она вперевалку пошла следом за Эмили. Уилл-старший остался наедине с тремя сыновьями и зятем. Эдмунд взял еще два мяча и начал жонглировать ими, явно не чувствуя серьезности происходящего. Ричард отошел в сторонку. Уилл-младший и Джеймс отложили клюшки и застыли у каминной полки. Что-то готовилось. Его пригласили неспроста. Макклейн посмотрел на Уилла-младшего и Джеймса, заставив их заерзать на месте, а потом спросил:
— Ну, что?
— Что «что»? — Эдмунд поймал мячи и уставился на отца.
— Папа… — осторожно начал Уилл-младший. — Мы хотели поговорить с тобой.
— А сделать это в Нью-Йорке было нельзя?
— Нет, дело слишком личное. — Уилл-младший переминался с ноги на ногу; было видно, что ему неловко.
— До нас дошли слухи, — продолжил Джеймс, — что тебя постоянно видят с какой-то молодой женщиной.
— Конечно, это не наше дело, — сказал Уилл-младший, — но люди шушукаются. Мы просто… просто подумали, что не стоит так афишировать свою любовную связь.
Ревность сыновей заставила Уилла улыбнуться.
— Женщина, о которой вы говорите, мне не любовница. Ее зовут Фиона Финнеган, и я ухаживаю за ней. Причем по всем правилам хорошего тона. Мне следовало понять, что вы услышите об этом. И рассказать о ней раньше.
— Ухаживаешь! — повторил шокированный Уилл-младший. — С намерением жениться?
Уилл пожал плечами. Этот допрос начинал его раздражать.
— Немного рановато, но раз уж вы спросили… Да, возможно.
— Папа! — радостно воскликнул Эдмунд. — Вот здорово! Какая она? Хорошенькая?
Уилл засмеялся:
— Очень.
Уилл-младший молчал и смотрел на отца, не веря своим ушам.
— Я познакомился с ее родными, — продолжил Уилл-старший. — И в свое время представлю ее вам.
— Папа, мы не… Это невозможно, — холодно сказал Джеймс.
— Я слышал, что ей еще и двадцати нет. И она —
— Что? Прости, не понял, — ледяным тоном ответил Уилл, оскорбленный и тоном сына, и его вопросом.
— Она не нашего круга, — сказал Джеймс. — Достаточно одной разницы в возрасте…
— Большое спасибо. Мне сорок пять, а не восемьдесят пять, — бросил Уилл.
Расстроенный Уилл-младший дошел до конца комнаты и вернулся к отцу.
— Подумай о том, что скажут инвесторы подземки. Сейчас мы не можем допустить скандала. Последствия будут непредсказуемыми. Тем более что Белмонт еще не вышел из игры. Мы слишком много поставили на эту карту.
— Скандал? — повторил Уилл, глядя на сына как на ненормального. — Не смеши меня.
— Не вижу в этом ничего смешного! — повысил голос Уилл-младший. — Неужели ты не понимаешь?..
— Я понимаю настоящую причину твоих возражений, — оборвал его отец. — Скажи прямо: она из рабочей среды и ирландка. В этом все дело, верно?
— Я возражаю, потому что… потому что это твое
— Уилл, оставь папу в покое, — заступился за отца Эдмунд. — Он знает, что делает. Если он хочет встречаться с девушкой, это касается только его.
—
— Все, с меня хватит, — резко сказал Макклейн. Он сделал паузу, дав Уиллу-младшему остыть, а потом примирительным тоном добавил: — Скоро ты с ней познакомишься, увидишь, какая она замечательная, и передумаешь.
— Я не собираюсь знакомиться с ней. Ни сейчас, ни в любое другое время! — злобно ответил Уилл-младший и вылетел из комнаты. Джеймс и Ричард последовали за ним.
Эдмунд остался на месте.
— Не обращай на них внимания, папа, — негромко сказал он.
Уилл тяжело вздохнул. В разгар спора он поднялся, но теперь сел снова.
— Наверное, все произошло слишком быстро. Как говорил Гамлет, «башмаков еще не износила»…
— Брось, папа. Мама умерла два года назад. Все дело в том, что скоро предстоят выборы в Конгресс. Уилл боится, что твой роман с молодой женщиной не понравится его консервативным избирателям.
— Эдмунд, у тебя чересчур злой язык. Конечно, Уилл-младший честолюбив и грубоват, но не до такой степени.
— Как скажешь. Лично я думаю, что он грубый как рашпиль.
— Возможно, он действительно переживает из-за подземки. Уилл вложил в проект всю свою душу и неплохо поработал. Его волнуют конкуренты. Когда мы получим этот контракт, я докажу ему, что он ошибается. Как только документы будут подписаны, у него просто не останется возражений.
— Папа, да пусть возражает сколько влезет! Что он может? Лишить тебя содержания?
Уилл устало улыбнулся сыну:
— Нет. Но он может повторить сцену, которую только что устроил. Вы все слишком много для меня значите. Мне не хочется видеть вас обиженными и несчастными. Я отдам проекту все свои силы. Эдмунд, как только контракт будет заключен, Уилл одумается. Я его знаю.
Выйдя на Монтегью-стрит и увидев дом восемь, Джо ощутил такую боль, словно ему вонзили нож в сердце. Он стоял и молил Господа, чтобы дверь открылась и на пороге появилась Фиона. Улыбающаяся, с сияющими глазами, как в тот день, когда он возил ее в Вест-Энд. Год назад он сам еще жил на этой улице, по вечерам сидел с приятелями на ступеньках, мечтал о магазине и жизни с Фионой. Всего год назад. Казалось, с тех пор прошла вечность.
Он взял себя в руки, подошел к дому четыре и постучался. Дверь открыл отец.
— Ну-ну, — проворчал он. — Явился, не запылился.
— Я тоже рад видеть тебя, папа.
Питер Бристоу посмотрел на букет розовых гвоздик, который держал в руках сын, и помрачнел.
— Мог бы и на розы раскошелиться. Мать чуть с ума не сошла. Не знала, где тебя черти носят. Соседи шептались. Парни на рынке говорили, что Питерсон дал тебе пинка под зад. Знал бы ты, сколько гадостей о тебе я выслушал…
— Ладно, папа. Я виноват. Каюсь.
Питер покачал головой:
— Еще бы тебе не каяться… Ладно, входи. У меня нет привычки по воскресеньям обедать на крыльце.
Джо поднял глаза к небу и пошел за отцом. Он правильно сделал, решив не возвращаться домой. Брат и сестры встретили его более приветливо: шестнадцатилетний Джимми, тринадцатилетняя Эллен, которая за это время выросла и похорошела, и восьмилетняя Кэти в переднике, с торчащими в разные стороны косичками, напоминавшими крысиные хвостики. Он поцеловал мать, вынимавшую из духовки большую баранью ногу. Джо, знавший, сколько стоит баранина, чуть не выругался, но мать так гордилась тем, что возвращение блудного сына прошло благополучно, что он промолчал. Увидев гвоздики, она обрадовалась и велела Эллен поставить их в вазу. Джо отнес на стол блюдо с бараниной, а сестры — картошку и брюссельскую капусту. Когда они сели за трапезу, наступила неловкая пауза, а потом Кэти сказала:
— Джо, мама сказала, что Милли потеряла ребенка. Как это? Он что, заблудился? И она все еще его ищет?
— Замолчи, Кэти! — прикрикнула на нее Эллен.
Джо перестал резать баранину и тихо сказал:
— Ребенок не потерялся, милая. Он на небесах.
— Но почему? Почему на небесах?
— Тьфу! Ешь и не задавай лишних вопросов! — гаркнул отец. — Чтобы я больше не слышал о детях, Милли и прочих глупостях!
— Дура! — прошипела Эллен, ткнув сестру локтем.
— Неправда! — обиделась Кэти. — Я только спросила…
— Кэти, передай, пожалуйста, подливку, будь умницей, — перебила ее Роза. — Джо, лучше расскажи нам о своей новой работе.
Джо начал рассказ, благодарный матери за перемену темы. Когда он закончил, отец сказал:
— Сдается мне, что с твоим опытом можно было получить место получше.
Роза бросила на мужа красноречивый взгляд.
— Я пытался, но Томми перекрыл мне все пути. Слава богу, что хоть это нашлось. — Джо прожевал кусок баранины и проглотил его. — Но это ненадолго. Большую часть заработанного я откладываю. — Он секунду помешкал, а потом выпалил: — Хочу заняться новым бизнесом!
— И что же это за бизнес, милый? — поинтересовалась Роза.
— Как только я накоплю достаточную сумму, куплю собственную ручную тележку, положу на нее самый лучший товар и стану обходить дома в каком-нибудь богатом районе. Может быть, в Мэйфере. Если удастся заработать, куплю лошадь и повозку и смогу ездить дальше. Скажем, в Найтсбридж. И найму человека, который будет объезжать Мэйфер. Потом у меня будут появляться новые повозки и маршруты, пока я не освою весь Вест-Энд. — Джо оживился. К нему вернулся прежний энтузиазм. — Если каждой кухарке или экономке будут ежедневно привозить на дом хороший товар, да еще позволять выбирать, ей не придется ходить на рынок или покупать всякую дрянь в ближайшем магазине, верно? Я назову свою фирму «Монтегью», в честь нашей улицы. И напишу на тележке: «Монтегью — качество и удобство». Что вы об этом думаете?
— По-моему, отличная идея, — воскликнула Роза.
— Я тебе помогу, — сказал Джимми. — Буду работать по утрам, а потом возвращаться, чтобы во второй половине дня помогать папе.
— А я думаю, что еще никогда в жизни не слышал более дурацкой мысли, — буркнул отец. — Как ты будешь уговаривать кухарок? У них уже есть свои любимые магазины…
— Питер… — предупредила Роза. Но муж ее не слушал.
— Как ты узнаешь, что нужно класть на тележку? И сколько? Одного товара будет мало, а другого — слишком много. Нет уж, оставайся там, где ты есть, и будь благодарен за это.
— Ты же сам сказал, что я заслуживаю большего! — ответил Джо, раздраженный тем, что отец воспринимает в штыки все новое.
— Ты уже раз занесся. Мало тебе? — спросил Питер.
Джо скомкал салфетку.
— Не знаю, зачем я вернулся, — сказал он и встал из-за стола. — Извини, мама. Спасибо за обед.
— Сядь сейчас же! — велела Роза. — Никуда ты не пойдешь, пока не доешь то, что я для тебя приготовила!
Она сердито повернулась к мужу, и Джо увидел, что отец, который был на добрых восемьдесят фунтов тяжелее и на фут выше матери, невольно съежился.
— А ты, Питер, мог бы хоть раз в жизни поддержать собственного сына вместо того, чтобы хаять его идею! Причем
Все тут же умолкли и принялись за еду. Эллен положила на тарелки добавку. Кэти покорно ела брюссельскую капусту, которую люто ненавидела. Джо полил картошку соусом. Питер яростно орудовал ножом, а потом проворчал, что, кажется, знает человека, который продает тележку. Может быть, он согласится взять аванс, а Джо будет расплачиваться с ним частями каждую неделю. Роза похлопала мужа по руке и подмигнула старшему сыну.
Остаток обеда прошел спокойно. Затем Питер сел перед камином с газетой и трубкой и задремал, а Джимми пошел к приятелям. К подружкам отправились и Эллен, и Кэти после того, как помогли матери вымыть посуду. Роза спросила Джо, не хочет ли он немного прогуляться перед возвращением в Ковент-Гарден. Он согласился.
Когда они шли по Монтегью-стрит, Джо снова посмотрел на дом Фионы. Мать это заметила.
— Сейчас там живут две семьи. Одна на первом этаже, другая — на втором. О господи, до чего же я по ним тоскую! Кейт была мне как сестра, — сказала она.
Джо кивнул. Он тоже тосковал по Финнеганам. До боли. Повернувшись к матери, спросил:
— Мам, как ты думаешь, она когда-нибудь простит? Я не рассчитываю, что она полюбит меня снова. Это невозможно, но, может быть, она все-таки смогла бы простить меня?
Роза помедлила с ответом:
— Не знаю, милый. Ума не приложу, как она сумела выжить. Люди говорят, что у нее не выдержало сердце, но я в это не верю. Хотя, может, оно и к лучшему. Когда сердце перестает биться, человек перестает чувствовать. — Они свернули за угол. — Думаю, смогла бы. Такое бывает. Однажды я простила твоего отца.
— За что? За то, что он вел себя как последний сукин сын?
Роза покачала головой и посмотрела в сторону, но Джо заметил, что ее лицо стало печальным.
— За что, мам?
— Когда тебе было шесть, Джимми три, а Эллен только родилась, твой отец ушел. Спутался со вдовой, которая работала на рынке в Спитлфилдс. Красавицей эта женщина не была, но ее дети выросли, и она жила в комнате одна.
— Мой отец? — поразился Джо.
Роза кивнула:
— Он просто не вынес тяжести. Жена, двое детей плюс грудной ребенок. Денег ни гроша. Мы жили у моих родителей. Он работал у своего отца. Время было ужасное.
— Но ведь ты эту тяжесть вынесла.
— Конечно. Я была нужна своим детям. Я могла с этим справиться. А он нет.
Джо уставился на нее во все глаза.
Увидев выражение лица сына, Роза улыбнулась:
— Мужчины слабее женщин, милый. Разве ты не знал? Да, шумите вы много, но настоящей силой обладают только женщины. Эта сила заключается вот здесь. — Она показала пальцем на сердце. Было видно, что воспоминания причиняют ей боль. — Грудной ребенок. Колики. Не ест и не дает спать. Вы с Джимми еще несмышленыши. Денег не хватает даже на еду. Потом муж встает и уходит. — Она горько рассмеялась. — А собственный отец спрашивает, что я такого сделала, что Питер меня бросил. Слава богу, у меня была мама. Без нее я бы не выдержала.
— Что случилось? Он вернулся? И ты приняла его?
— Ага. Вернулся через месяц. Поджав хвост.
— Почему ты его простила?
— Мне был нужен муж, а вам, детям, — отец. Да и любила я его, мерзавца. Не сразу, но простила. Он чувствовал свою вину и изо всех сил старался ее искупить. Мне было больно, но я его понимала. Черт возьми, иногда мне и самой хотелось все бросить и уйти куда глаза глядят.
— Надо же, мой собственный отец… — пробормотал Джо. — Я не знал.
— Может быть, это все и объясняет, милый. Почему он такой пугливый и осторожный. Боится сделать неверный шаг и все разрушить. Может быть, поэтому он и сердится на тебя. Ты повторил его ошибку. — Джо кивнул. — К чему я все это рассказала? Не знаю, простит ли тебя Фиона. Не мне судить. Но я знаю, как она любила тебя, а ты — ее. Я бы не хотела, чтобы ты прожил жизнь, так и не получив ответа.
— Я получу, мам. Непременно получу. Если смогу ее найти.
Роза помрачнела:
— Ты ничего не выяснил? Даже с помощью сыщика?
— Только то, что она заложила кое-какие вещи в ломбарде неподалеку от квартиры Родди.
— Фиона — способная девочка. Я уверена, что она нигде не пропадет. И что у нее были причины для такого внезапного отъезда. И все же это очень странно.
Джо ответил, что это тоже показалось ему странным. И рассказал матери то, о чем раньше молчал, боясь ее напугать. О своей стычке со Стэном Кристи.
— Ох, Джо, не нравится мне вся эта история… — встревожилась мать. — С какой стати Котелку Шихану понадобилась Фиона?
— Если верить Родди, Шихан сказал ему, что она украла какие-то деньги и что он хочет их вернуть.
— Что? Чушь собачья! Брехня! Фиона не стала бы воровать. Но то, что она не сказала Родди, куда уехала, на нее совсем не похоже. Родди был ей вместо отца. Ближе, чем родной дядя, который даже не написал Кейт и не прислал ни пенни после смерти Падди.
Джо застыл на месте, а потом обнял мать за плечи.
— Ее дядя… — медленно повторил он.
— Ага. Живет в Нью-Йорке. Кажется, у него свой магазин. Я помню, Кейт говорила, что Чарли хотел уехать туда и работать у него.
— Мам, вот оно! — воскликнул Джо. — Я уверен, Фиона там! Куда еще она могла поехать? Тем более с Сими на руках? Ты знаешь его имя? И адрес?
— Нет. Фамилия его, конечно, Финнеган, но имени не знаю. А вот Родди должен знать. Может, у него и адрес сохранился.
— Мам, я отправлюсь туда! — пылко воскликнул Джо. — В Нью-Йорк! Она там, я знаю. Как только накоплю денег. На это понадобится время. Достаточно денег, чтобы заплатить за проезд, жилье и еду, пока я буду ее искать. Нужно поскорее заняться моим бизнесом. На себя я буду работать еще усерднее, чем на Эда.
— Давай вернемся и спросим твоего отца про тележку, о которой он говорил. Я сумела отложить немного денег на булавки, так что с авансом помогу, — сказала Роза.
Джо поцеловал ее.
— Спасибо, мам. Но перед возвращением зайдем к Родди. Выясним, знает ли он адрес. Если знает, я сразу же напишу ей.
— Ладно, — ответила Роза. — Пошли. — Она повернула не в ту сторону.
— Нет, нам сюда! — Джо потащил ее за руку. — Пойдем, мам! Скорее!
Фиона сняла с полки том в кожаном переплете и начала листать страницы.
— Что это? — спросил Уилл.
— Собрание сочинений лорда Альфреда Теннисона.
Он посмотрел на книгу.
— Первое издание. Напечатано в Венеции, — сказал он, стирая пыль с бутылки, которую держал в руках. — Ты любишь Теннисона?
— Любила бы, если бы в школе нас не заставляли учить его стихи наизусть. — Она закрыла глаза, прижала книгу к груди и с выражением прочитала «Переступить порог» от начала до конца.
— Отлично! — Уилл поставил бутылку и захлопал. Он снял сюртук и галстук, бросил их на спинку канапе и остался в крахмальной белой рубашке, манжеты которой были скреплены золотыми прямоугольными запонками с монограммой, в шелковой жилетке и легких брюках из тонкой шерсти.
Его похвала заставила Фиону зардеться. Она вернула книгу на полку дубового стеллажа высотой футов в двадцать. Такие же стеллажи стояли вдоль всех стен огромной библиотеки Уилла. Их были десятки. До верхних полок можно добраться только по лесенкам, свисавшим с карнизов. Библиотека оказалась вдвое больше всей квартиры Майкла, а ведь это была всего лишь одна из множества комнат особняка, занимавшего целый квартал на углу Пятой авеню и Шестьдесят второй улицы.
Это ее первое посещение дома Уилла. Он водил девушку обедать в «Дельмонико»; Фиону сопровождал Ник. Как только обед закончился, Уилл и Фиона отправились на окраину города, а Ник — в центр, где должен был встретиться со знакомым художником. Они договорились, что вернутся в «Дель» к полуночи, потом поедут на Восьмую авеню, и Майкл ни о чем не догадается. Они поступали так уже дважды и ни разу не попались. Только таким образом Фиона могла побыть наедине с Уиллом. В первый раз это случилось, когда они гуляли в парке, а во второй раз — в карете. Это давало им возможность поговорить без свидетелей и, конечно, обменяться несколькими поцелуями.
Когда они приехали в дом — это случилось больше часа назад, — Уилл устроил для дорогой гостьи экскурсию. Экскурсия получилась продолжительная. Особняк был огромный и роскошный. Здесь имелась приемная, два салона, три малых гостиных, столовая, бесконечные коридоры, курительная, игровая, несколько кабинетов, галерея, оранжерея, просторные кухни, танцевальный зал, в котором уместилось бы триста человек, несколько комнат, казалось, не имевших никакой цели, и огромная библиотека, не считая множества спален, ванных и помещений для слуг. По мнению Фионы, это был скорее дворец, чем дом. Она несколько раз споткнулась, потому что смотрела не под ноги, а на сверкающий мрамор, позолоту, резные деревянные панели, гобелены, шелковые шторы, хрустальные люстры, картины и скульптуры. Когда они наконец добрались до библиотеки, Фиона даже обрадовалась. Здесь не было никаких украшений. Только полки, два письменных стола, два мягких кожаных кресла с высокими спинками и канапе у камина. Несмотря на разгар лета, вечер выдался прохладный, и дворецкий развел огонь. Помещение освещали пламя камина и несколько канделябров.
— Уилл, — сказала она, вернув книгу на место и обведя комнату глазами, — сколько здесь книг?
Он на мгновение задумался, борясь с неподатливой пробкой.
— Тысяч сто. Плюс-минус несколько тысяч.
— Ничего себе! — Фиона пошла вдоль длинной стены, цокая каблучками по каменному полу. Раздался хлопок.
— Ну, наконец-то! Фиона, ты любишь «Марго»? Оно шестьдесят девятого года. Старше тебя.
Девушка пожала плечами:
— Не знаю. Никогда не пробовала. Я вообще не пила вина, пока ты не сводил меня в «Дельмонико». Только шампанское. Ник не пил на пароходе ничего другого, и мне приходилось составлять ему компанию.
Уилл захлопал глазами:
— Серьезно? А что же ты пила в Лондоне?
— Чай.
— Я имею в виду во время ленча. И за обедом.
Фиона почесала подбородок.
— Гмм… во время ленча… и за обедом… надо подумать… Ах да, вспомнила! Чай. Мы всегда пили чай. Чаще всего простой «Ассам» из ближайшего магазина, но иногда
Уилл смерил ее взглядом:
— Ты что, шутишь?
Она усмехнулась:
— Как по-твоему, что еще можно пить на жалованье докера?
— А сколько оно составляет?
— Двадцать с чем-то шиллингов в неделю. Около пяти долларов.
Уилл скорчил гримасу:
— Да уж, на эти деньги вина не выпьешь, верно? Но теперь у тебя есть такая возможность. Вот, держи и пробуй.
Макклейн сел на канапе. Фиона присоединилась к нему. В библиотеке ей нравилось. Рядом с Уиллом она чувствовала себя в безопасности. Всегда и везде. Чувство было приятное. Конечно, не такое приятное, как отчаянная, безоглядная, всепоглощающая любовь. Этого чувства Фиона еще не испытывала, хотя мечтала о нем. Но любовь обязательно придет. В свое время. Девушка в этом не сомневалась. Просто еще слишком рано. В конце концов, она едва знает Уилла. Они виделись всего несколько раз. Пока она только
Уилл наполнил два бокала. Фиона потянулась к одному из них, но Макклейн ее остановил.
— Не торопись. Перед тем как пить одно из лучших вин на свете, я дам тебе небольшой урок.
— Его нужно выплюнуть? На пароходе нас учили, как оценивать вино. Я следила за ними. Они набирали вино в рот, какое-то время держали его там, а потом выплевывали в ведерко. Я думала, что оно им не нравится.
— Девочка моя, если ты выплюнешь
— Значит, оно хорошее?
— Очень. Закрой глаза.
Она подчинилась:
— А что дальше?
— И рот тоже. На несколько секунд. Это тебе по силам?
Фиона хихикнула.
— Сначала вдохни, — сказал Уилл, поднеся бокал ей под нос. — Сделай хороший глубокий вдох. — Фиона сделала то, что ей велели, чувствуя тепло тела и слыша звучный голос Макклейна. — Чем пахнет?
— Э-э… виноградом?
— Чем
Она сделала еще один вдох.
— Кажется, черной смородиной. Да, смородиной. И… и перцем? И немного чего-то другого… Знаю! Ванили! — Она открыла глаза.
— Очень хорошо. У тебя отличный нос. Я поражен.
Уилл протянул девушке бокал. Это был цельный хрусталь, тяжелый как кирпич. Фиона пригубила напиток. Вино напоминало жидкий бархат. Она сделала еще один глоток и почувствовала, как по телу разлилось приятное тепло. Уилл сидел совсем рядом. Она видела медные крапинки в его темно-карих глазах, крошечные веснушки над верхней губой и седину на висках. От него пахло крахмальным бельем, шагреневой кожей и чистым телом. Этот запах был чудеснее, чем запах старого вина. У нее запылали щеки. Несколько секунд она смотрела Уиллу в глаза, понимая, что сейчас он ее поцелует, и желая этого. И поцелуй пришел.
— И губы у тебя тоже отличные, — сказал Макклейн, забирая у нее бокал и ставя его на стол.
Он целовал ее в шею и за ухом. Решительно, но нежно гладил обтянутую платьем грудь. Фиону бросило в дрожь. Уилл необычайно уверен в себе. Его прикосновения были прикосновениями не мальчика, но мужа. Фиона напомнила себе, что у него была жена и, если верить словам дяди Майкла, множество любовниц. Она могла сказать только одно: этот мужчина знал, что делает. Его руки расстегнули пуговицы на ее спине, спустили с плеч бретельки лифчика, и внезапно Фиона поняла, зачем он привез ее именно сюда, хотя можно было погулять в парке.
— Уилл, не надо… — выдавила она, не готовая к такой близости.
Но он не остановился. Свечи озаряли мерцающим теплым светом книжные полки, бокалы с вином, кожаное канапе, тело Фионы, а он продолжал ласкать ее обнаженные груди, целовать в губы и одновременно забираться под подол платья. Он знал, где и как ласкать ее. Его руки и губы заставляли Фиону ощущать слабость и сладкую боль в паху. Хотелось снять с него одежду, привлечь к себе, ощутить тепло его кожи, закрыть глаза и забыть обо всем на свете.
Уилл снова поцеловал ее и сказал:
— Фиона, давай ляжем в постель. Я хочу тебя… хочу любить тебя.
Фиона окаменела. Всего секунду назад по венам струился огонь, а теперь в них был лед. Она разомкнула объятия и решительно сказала:
— Нет, Уилл. Я не хочу… я… я не могу.
Уилл откинулся на спинку канапе и закрыл глаза.
— В чем дело? Что случилось? — спросил он.
— Я… я боюсь забеременеть.
Макклейн открыл один глаз и посмотрел на нее.
— Знаешь, есть способы этого избежать. Я бы принял предосторожности.
— Ну… дело не только в этом… Я не могу… я не…
— Не волнуйся, Фиона, — взяв ее за руку, сказал Уилл. — Ты еще не готова. Это все, что мне было нужно знать. Ничего объяснять не надо. Я понимаю. Я был слишком настойчив.
— Нет, Уилл, это не так, — начала она. — Я… я тоже хочу тебя, честное слово. Просто я…
— Тсс, — сказал он и закрыл ей рот поцелуем. А потом попросил: — Оденься сама, ладно? Ни один мужчина не сможет сдержаться, видя такую грудь. Это выше его сил.
Фиона начала застегивать пуговицы. Ее щеки горели, но не от смущения.
Она солгала. Уиллу. И себе самой. Заставила его поверить, что ее сдержанность вызвана боязнью забеременеть, хотя знала настоящую причину. Знала, но боялась признаться в этом.
Эти образы мучили ее. Она хотела быть с Уиллом, думать только о нем, любить его. Хотела забыть Джо, избавиться от воспоминаний о нем. Очень хотела. И пыталась изо всех сил, но ничего не получалось. Он всегда возвращался. Стоило ей услышать похожий голос, увидеть пару таких же голубых глаз или знакомую самоуверенную походку, как Джо снова был с ней. В ее уме. В ее сердце.
— Что с тобой? — мягко сказал Уилл. — Откуда эти слезы?
Фиона смутилась и быстро вытерла щеки. Она сама не понимала, что плачет.
Макклейн достал платок.
— Прости, я расстроил тебя. Мне не следовало торопиться. Я — болван. Честное слово. Не плачь, милая. У меня сердце разрывается. — Он привлек ее к себе и прошептал: — Я бы никогда не воспользовался случаем. Никогда. Скорее умер бы, чем причинил тебе боль. Просто забылся на мгновение, вот и все. Дал волю чувству. — Он выпустил ее, посмотрел в глаза и добавил: — Я на такие вещи не мастер. Сама знаешь, когда речь идет о бизнесе, я могу заговорить любого. Но в сердечных делах теряюсь. Так было всегда. — Он сделал паузу. — До сих пор я не говорил тебе…
Фиона стиснула руки. «Нет, Уилл, — подумала она. — Не сейчас. Пожалуйста, пожалуйста, только не сейчас!»
— Я давно хотел тебе сказать, но… наверное, боялся. Боялся, что ты не ответишь на мои чувства. Я… я люблю тебя, Фиона.
Зачем он это сказал? Почему сказал это именно теперь, а не в какой-нибудь чудесный вечер, когда они гуляли под руку после обеда, смеялись, и мысли о Джо не приходили ей в голову? Такие вечера у них были. Они внушали Фионе надежду, позволяли думать, что она сможет забыть Бристоу.
Уилл нежно поцеловал девушку в губы и посмотрел ей в глаза, ожидая ответа.
Нужно было сказать ему, что у них ничего не получится. Что она любит другого и всегда будет любить. Что она пыталась изгнать его из своего сердца, но не смогла. Что любила его с детства. И ненавидит себя за то, что продолжает любить.
Но вместо этого она прошептала:
— Ох, Уилл… я… я тоже люблю тебя.
— Напрасно я согласилась. Ты еще слишком слаб для такой прогулки, — сказала Фиона.
— Ох, перестань! Я совершенно здоров, — огрызнулся Ник. — Все обращаются со мной так, словно я нежный и хрупкий цветок, который может сломаться, если подует сильный ветер. Сама знаешь, я уже выходил из дома. Приемы, ужины и так далее. Я больше не инвалид!
— Нет, но ты явно не в духе.
— Извини, Фи, — ответил он тоном кающегося грешника. — Поверь, я в полном порядке. Честное слово.
— Не врешь?
— Не вру. Я нормально себя чувствую. Просто недоволен дрянью, которую нам показали, вот и все.
Агент по торговле недвижимостью, опередивший их ярдов на десять, остановился на углу Ирвинг-плейс и Восемнадцатой улицы и спросил:
— Как вы себя чувствуете, мистер Сомс? Не слишком устали? Я уверен, что следующий дом вам понравится. Это настоящая жемчужина.
— Я тоже уверен. Что это будет очередная собачья конура, — пробормотал Ник. Он отчаялся найти новое помещение для своей галереи. С начала его болезни прошло два месяца, и ему не терпелось продолжить работу.
— После всей этой ходьбы меня одолевает жажда. Неплохо бы сесть и что-нибудь выпить, — сказал он, взяв Фиону под руку. — Где-то по соседству должна быть чайная. Ты здесь еще не была?
— Нет, но собиралась. В других местах ничего подходящего не нашла. Сомневаюсь, что здесь мне повезет больше, чем тебе. Все не то. Либо слишком маленькое, либо слишком дорогое.
Ник кивнул:
— Вряд ли мне удастся найти второе такое же помещение. То было идеальным. Уилл ничего не выяснил?
— Нет, я спрашивала.
— Как поживает несравненный мистер Макклейн?
— Очень хорошо. Я… я люблю его, Ник.
Ник остановился как вкопанный, ошарашенный этим заявлением.
— Так быстро? Ты уверена?
— Абсолютно, — весело ответила Фиона.
«Слишком весело. И слишком решительно», — подумал он.
— Помнишь, ты говорил мне, что я полюблю снова и забуду Джо? Так вот, это случилось. Я не верила, но ты был прав. Я действительно люблю его.
Ник нерешительно улыбнулся.
— Вот и прекрасно, — начал он. — Уилл — очень…
— Он — чудесный человек! — с жаром перебила Фиона. — Умный, добрый… И любит меня. Он сам сказал.
«Кого ты пытаешься убедить, старая форель? Меня или себя?» — подумал Ник. Девушка отвернулась и помрачнела. Ее брови сошлись на переносице, взгляд стал суровым и напряженным.
— Ты уже познакомилась с его семьей? — спросил Сомс.
— Нет, не познакомилась. Возникли трудности. Кажется, старшему сыну Уилла не по душе, что мы с его отцом встречаемся. Думаю, ему не нравится моя родословная.
— Серьезно? Интересно, кем себя возомнила эта маленькая дрянь? — злобно спросил Ник. — Да он радоваться должен, что ты согласна с ним породниться! За плечами всего два поколения лесопромышленников, а уже считают себя аристократами…
Его филиппика[53] заставила Фиону улыбнуться и прийти в себя.
— А ты сам-то кто? Герцог Угрюмый? Кронпринц Капризный? — поддразнила она и взяла его под руку.
— Что-то в этом роде, — внезапно почувствовав угрызения совести, ответил Сомс. Эти насмешливые клички казались ему странно знакомыми. Уже давно никто не произносил титула, принадлежавшего ему по праву. Он сомневался, что это когда-нибудь случится. И слава богу. Его родословная не принесла ему ничего, кроме горя. Покинув Англию, Ник отрекся от семьи и не желал, чтобы ему о ней напоминали.
— Глянь-ка, принц Надутый, опять этот дом, — сказала Фиона.
— Что? — переспросил Ник, радуясь тому, что можно сменить тему.
— Допотопная руина. Мы проходили мимо нее дважды. Как можно было оставить гнить такой дом? — Фиона выпустила его руку и сделала шаг вперед, щурясь от солнца. Ник проследил за взглядом девушки, желая понять, что вызвало ее интерес. Ничего особенного. Обычная старая развалина, если не считать красивого куста алых роз, росшего у входной двери.
— Мистер Сомс! — окликнул агент.
— Пойдем, Фи, — сказал Ник. — Нас зовут. Осмотреть еще одно место, которое окажется слишком темным, слишком убогим и слишком мрачным.
Агент показал им еще четыре помещения, ни одно из которых Ника не устроило, потом проводил до угла Ирвинг-плейс и Восемнадцатой и пообещал поставить мистера Сомса в известность, если появятся новые варианты.
— Может, съедим что-нибудь? — спросил Ник Фиону, мысленно сравнивая достоинства ресторана отеля «Пятая авеню» и одного из новых ресторанов Чайлда с безукоризненными полами из белой плитки и быстрыми, энергичными официантками. — Что ты предпочитаешь, чай с булочками или мороженое с крем-содой? Хочешь пломбира с сиропом и орехами? Фи, ты где?
Он думал, что Фиона рядом, но ошибся. Девушка стояла в нескольких футах от него и снова любовалась на доисторическую развалину. Ее руки лежали на чугунной ограде, отделявшей передний двор от улицы, глаза мечтательно смотрели на высокие заколоченные окна.
— На что ты смотришь, черт побери? — присоединившись к ней, спросил Ник.
— Похоже, когда-то этот дом производил потрясающее впечатление.
— Это было давно. Пошли скорее, пока нам на голову не рухнул какой-нибудь карниз.
Но Фиона не сдвинулась с места:
— Когда-то его любили. Этот розовый куст появился здесь не случайно. А полюбуйся-ка на это… — Она перегнулась через ограду и потрогала кисть высокого синего дельфиниума. — Кто-то оставил это, Ник. Просто ушел отсюда. Кто мог это сделать?
Ник нетерпеливо вздохнул. Ему хотелось уйти. Он устал и проголодался, но не только. У Сомса было неприятное чувство, что за ними наблюдают. Он оглянулся по сторонам, твердя себе, что это чушь. Но чутье его не обмануло. В двух домах отсюда какой-то человек мел улицу и смотрел на них без всякого удовольствия.
— Эй, что вам нужно? Нечего здесь околачиваться! — крикнул он.
— Мы не околачиваемся. — Фиона отошла от ограды и сделала несколько шагов ему навстречу. — Мы восхищаемся домом.
— Кто восхищается, а кто и нет, — буркнул Ник.
— Вы знаете, почему оно заколочено?
— Конечно знаю. Я сторож или кто?
Фиона подошла к нему и представилась. Нику оставалось только последовать ее примеру. Сторож назвался Фредом Уилкоксом и сказал, что присматривает за домом по поручению его владелицы, пожилой женщины по имени Эсперанса Николсон.
— Почему она покинула его?
— А вам-то что? — спросил Уилкокс.
— Просто жалко, что такой красивый дом разваливается.
— Это грустная история, — менее ворчливо ответил Уилкокс; прямота Фионы заставила его смягчиться. — Пятьдесят с чем-то лет назад отец мисс Николсон купил ей этот дом в качестве свадебного подарка. Она собиралась жить здесь с мужем после возвращения из свадебного путешествия. Отделала его как картинку — мебель, ковры, обои… Причем самого лучшего качества, не какая-нибудь дешевка. Но за день до свадьбы жених изменил ей. Она этого не перенесла. Жила с отцом, стала затворницей. Несколько лет назад старик умер, но она до сих пор живет в его доме. А этот заколотила и оставила гнить. Сама не живет в нем и другим не дает. Не хочет ни продать, ни сдать в аренду.
— Наказывает дом, словно он виноват в том, что случилось… — пробормотала Фиона. — Мистер Уилкокс, а можно как-нибудь осмотреть дом? Можно в него войти?
— Нет, я не могу этого позволить, — покачал головой Уилкокс. — Там черт ногу сломит.
Ник потерял надежду выпить чаю. Он был выбит из колеи тем, что так и не нашел место для галереи. Ему хотелось поскорее уйти из Грамерси-парка и забыть этот неудачный день. Но протестовать было бессмысленно. Если уж Фионе вожжа попала под хвост, ее не удержишь. Он сунул руку в карман, достал доллар и протянул монету Уилкоксу, надеясь, что это ускорит дело. И оказался прав.
— Ладно, вот вам ключ от первого этажа, — сказал сторож и протянул Фионе старинный, почерневший от времени стержень. — Если вы свернете там себе шеи, я не виноват. Вы пролезли в незабитое окно, верно?
— Верно, — ответил Ник и побежал за Фионой, которая уже миновала ворота. Протоптав дорогу через сорняки, он присоединился к девушке, пытавшейся открыть дверь. — Если мы увидим хотя бы
— Помоги повернуть ключ. У меня не хватает сил. Подожди… кажется, пошел.
Фиона оттолкнула его в сторону, стараясь поскорее попасть в дом. Она распахнула дверь и влетела внутрь. На ее голову посыпались куски сгнившего дерева и ржавого металла. Ник рассмеялся и помог ей отряхнуться. Внутренняя дверь, заржавевшие петли которой не выдержали веса, рухнула в сторону вестибюля. Незваные гости осторожно переступили ее и вошли в дом.
— О да, тут прекрасно! — саркастически сказал Ник, осмотревшись по сторонам. Потолка практически не было. Большие куски штукатурки обвалились, обнажив дранку. Обои висели клочьями. Разбитая вдребезги люстра лежала на полу. Белые чехлы, накрывавшие мебель, почернели от плесени. — Все, хватит. Уходим.
Но Фиона не послушалась. Из первой комнаты она прошла через державшийся на честном слове тамбур во вторую. Ник пошел следом, не понимая ее пристрастия к этому месту. На полпути его нога провалилась в сгнившую половицу. Сомс дернулся и выругался.
— Ник, это просто рай! — крикнула девушка из соседней комнаты.
— Да. Для термитов, — буркнул Ник, пробираясь в дверь. Пока он отряхивал щепки с манжета, Фиона любовалась красивыми стенными зеркалами с серебряной амальгамой, отслоившейся от стекла. Сомс хотел пожаловаться, что от пыли свербит в носу, но выражение лица Фионы заставило его прикусить язык. Что привлекательного она нашла в этом заросшем плесенью доме? Фиона начала стирать паутину с каминной полки, и тут его осенило. Она отождествляла себя с этим домом. Дом бросили. И ее бросили тоже.
Она наклонилась рассмотреть резьбу и испуганно вскрикнула, когда из камина выскочила стая бродячих котов. Они промчались мимо нее в заднюю часть дома и выскочили в разбитое окно. Девушка прижала руку к груди, издала нервный смешок и пошла за ними.
— Наверное, это окно во двор, — сказала она. — Давай посмотрим.
Дверь не поддавалась. Замок открылся, но петли заржавели. Общими усилиями они смогли отодвинуть ее от косяка дюймов на двадцать. Фиона протиснулась в щель первой и ахнула:
— Ох, Ник! Скорее! Ты только глянь!
Сомс пожал плечами и последовал за ней. Что там такого? И тут он увидел их. Чайные розы. Сотни чайных роз. Ими был заполнен весь просторный задний двор. Они росли на стенах, на дорожках, на заржавевшей чугунной скамье, друг на друге, гордясь собой и наслаждаясь солнечным светом. Он узнал их в ту же секунду. Отец любил чайные розы; в их оксфордширском имении росли десятки таких кустов. Старые аристократки… Ник помнил, как садовник рассказывал, что предки этих красавиц были тайком вывезены из Китая сто лет назад англичанами, которым пришлись по душе пышные цветы с опьяняющим ароматом чая. Выращивать их было трудно, добиться повторного цветения еще труднее, но эти кусты цвели как сумасшедшие в самый разгар летней жары!
— Понюхай их, Ник! Они пахнут чаем! — воскликнула Фиона. — Посмотри сюда… ты когда-нибудь видел такой розовый оттенок? А полюбуйся на эти бледно-желтые… — Она бегала от куста к кусту и зарывалась лицом в лепестки, как взбесившийся шмель.
Ник поднес цветок к носу, закрыл глаза, сделал вдох и на секунду снова вернулся в летний Оксфорд. Открыв глаза, Сомс увидел, что к нему бежит Фиона, легкомысленно засунувшая цветок за ухо. Она обвила руками его шею и крепко обняла.
— О господи, старый башмак! Я не знал, что розы оказывают на тебя такое действие!
— Да! — воскликнула она и сжала ладонями его руки. — Так же, как прекрасные старые дома Грамерси-парка. И чай. Ох, Ник, это оно! Неужели ты не видишь? Этот дом станет твоей галереей… и моей чайной!
— Неужели я не могу отнять у нее хотя бы пять минут? — умоляла Фиона. — Клянусь, я не буду злоупотреблять ее гостеприимством!
— Вы им уже злоупотребляете. Мисс Николсон не принимает посетителей.
— Но я только хочу спросить ее о доме… доме в Грамерси-парке…
— Могу посоветовать вам встретиться с ее поверенным, мистером Реймондом Гилфойлом. Лексингтон-авеню, сорок восемь. — Дворецкий мисс Николсон хотел закрыть дверь, но Фиона вставила в щель ногу.
— Я уже была там. Он сказал мне, что мисс Николсон не желает сдавать дом.
— Значит, вы уже знаете ответ.
— Но…
— Мисс Финнеган, будьте добры убрать ногу. Всего хорошего.
Пока дверь со скрипом закрывалась, Фиона услышала раздраженный женский голос:
— Харрис, кто там? В чем дело?
— Докучный посетитель, мадам. — Дверь захлопнулась. Фиона стояла на крыльце мисс Николсон. «Вот и все», — подумала убитая горем девушка. И Уилкокс, и Гилфойл говорили ей, что мисс Николсон не сдаст дом, но Фиона вопреки всему надеялась, что если она увидит эту женщину лично, то сумеет заставить ее передумать. Теперь эта надежда рухнула.
Порыв ветра сорвал с нее шляпу. Фиона поймала ее, водрузила на место и приколола заново.
— Черт бы все побрал! — выругалась она. Ей был нужен этот дом. Отчаянно нужен. Фиона впервые увидела его неделю назад и с тех пор не могла думать ни о чем другом. Да, здание в ужасном состоянии, но если приложить руки, его можно довести до ума. Уилкокс сказал, что водопровод там работает. Когда отец мисс Николсон покупал дом, трубы проложили заново, а он, Уилкокс, регулярно пускает воду, чтобы стоки не засорились. Кладку придется подновить, крышу залатать, перестелить полы, переклеить обои, вставить рамы, поменять оборудование на кухне, но само здание еще хоть куда. Хотя самой мисс Николсон на дом наплевать, Уилкокс признался, что не может видеть, как он разрушается, и много лет пытается помешать этому. Фиона с Ником долго обсуждали, как смогут его использовать. Она возьмет себе сад и два нижних этажа, а Ник — два верхних. На третьем будет галерея, а на четвертом — его квартира. Арендную плату они будут вносить поровну и обратятся в Первый Купеческий за ссудой на ремонт. Оба предпочли бы не брать взаймы, но другого выхода не оставалось. И то, и другая страдали от острого недостатка наличности.
Фиона вкладывала деньги в «ТейсТи». За последний месяц она приняла на работу еще двух приказчиц, купила собственную повозку, упряжку лошадей для доставки товаров и наняла кучера. Потратила целое состояние на рекламу своих ароматизированных чаев. Они со Стюартом экспериментировали несколько недель, проверяя и отвергая бленд за блендом, пока не получили смесь, достаточно крепкую, чтобы выбранные Фионой ароматизаторы не отбили вкус чая, но не такую крепкую, чтобы пересилить запах корицы или ванили.
Кроме того, она продолжала покупать акции «Чая Бертона». Лондонские докеры наконец выступили. После нескольких месяцев агитации за повышение жалованья и восьмичасовой рабочий день тред-юнион решил начать стачку. Поводом для нее стал отказ выплатить группе докеров обещанные премиальные. Постоянные рабочие, поденщики и грузчики объединились и решили перекрыть Темзу. Весь бизнес, зависевший от реки, оказался, под смертельной угрозой. Акции Бертона потеряли половину своей первоначальной стоимости, и Фиона пускала на их покупку каждый заработанный доллар. Кроме того, она анонимно перевела на счет профсоюза докеров пятьсот долларов. Узнав об этом, Майкл пришел в бешенство, но Фиона и глазом не моргнула. Так она мстила за отца, мать, Чарли и Эйлин. Она отослала бы бастующим и миллион, если бы имела его.
Ник тоже оказался стеснен в средствах. Он ждал поступления из Лондона первого из четырех ежегодных чеков инвестиционного фонда, но тот еще не прибыл. Ник говорил, что отец наверняка придерживает деньги, надеясь, что сын умер, и стремясь сэкономить на почтовых расходах. Ник уехал из Лондона с двумя тысячами фунтов, но большую часть этой суммы уже потратил на таможенные пошлины за доставку картин, переделку помещения, арендованного им у миссис Маккай, и покупку десятков полотен художников, с которыми познакомился уже в Нью-Йорке: Чайлда Хассама, Уильяма Мерритта-Чейза, Фрэнка Бенсона и других. У него осталось не больше трехсот долларов.
Фиона выяснила, что в смысле денег Ник был безнадежен. Стоял август. Они прожили в Нью-Йорке уже пять месяцев, а он так и не удосужился открыть банковский счет. Перевезя больного на квартиру дяди, она обнаружила, что Ник держит наличные в паре коричневых уличных ботинок: бумажки в правом, монеты в левом. Он говорил, что презирает банки и поклялся не переступать их порог. Фиона ответила, что уже открыла счет на его имя в Первом Купеческом. Что он будет делать, когда продаст картину? Получит у клиента чек, сунет его в ботинок и будет ждать, пока тот каким-то чудом превратится в банкноты?
Ник обращался с деньгами как мальчишка, верящий, что они падают с неба. Мысль о необходимости экономить была ему чужда. Через неделю после переезда к Майклу Сомс дал Айену довольно крупную сумму наличными и попросил купить ему кое-что. Айен, не разобравший его почерк, пошел в магазин и попросил помощи у Фионы. Прочитав список, девушка пошла к Нику и отчитала его. Он уже истратил кучу денег и теперь должен затянуть пояс, пока не придет перевод из Лондона. Ник надулся и сказал, что
— Дьявольщина, коробка чая стоит куда меньше, чем собрание сочинений Марка Твена в красном сафьяновом переплете, Никлас! — парировала Фиона.
Он не понимал, как можно прожить день без белуги или французского шампанского. Приступ болезни заставил его строго соблюдать все указания доктора Экхардта. Все, кроме запрета на шампанское. Слабый и больной, Ник все же умудрился сесть на кровати и дерзко заявить, что он человек, а не варвар, и если его обрекают на такую жизнь, то он предпочитает умереть.
Наконец Экхардт сдался, рассудив, что нравственные мучения, которые он причиняет своему пациенту, нанесут ему больший вред, чем несколько бокалов искрящегося напитка.
Готовясь к пешему возвращению в Челси, Фиона попыталась проанализировать ситуацию. Им с Ником придется продолжить поиски подходящего помещения; ничего другого не остается. Но при воспоминании об изящных чугунных решетках балконов, высоких окнах, пропускающих столько света, красивых золоченых зеркалах и розах… о, розах! — у нее заныло сердце. Перед ее глазами продолжала стоять картина: женщины в белых платьях и шляпках с широкими полями сидят на заднем дворе и пьют чай. Чайную в этом доме ждал успех; идея была беспроигрышная.
«Но ты уже проиграла», — сказала себе Фиона. Она вздохнула и решила, что пора уходить, пока дворецкий не вызвал полицию. В том, что он сделает это с радостью, сомневаться не приходилось. Когда она начала спускаться по ступенькам, дверь открылась снова. Девушка обернулась и сказала:
— Я ухожу, так что можете не беспокоиться.
— Мисс Николсон примет вас, — сказал дворецкий.
— Что? — спросила озадаченная Фиона. — Почему?
— Я не привык обсуждать дела моей хозяйки на крыльце, — ледяным тоном ответил он.
— Прошу прощения, — сказала Фиона и снова поднялась по лестнице.
Дворецкий закрыл дверь и пропустил девушку в темный вестибюль, оклеенный мрачными обоями винного цвета.
— Следуйте за мной, — велел он, после чего провел девушку по длинному коридору, увешанному портретами мужчин и женщин с суровыми лицами, и открыл тяжелую дубовую дверь гостиной, не менее мрачной, чем вестибюль.
— К вам мисс Финнеган, мадам, — сказал он и исчез, закрыв за собой дверь.
Шторы были задернуты, в комнате стоял полумрак, и глазам Фионы, привыкшим к солнечному свету, понадобилось несколько секунд, чтобы освоиться с темнотой. А затем она увидела ее, сидевшую в другом конце комнаты на диване с прямой спинкой. Одна рука с набрякшими голубыми венами лежала на ручке трости черного дерева, вторая гладила спаниеля, лежавшего у хозяйки на коленях. На ней было черное шелковое платье с белым кружевным воротником.
Фиона ожидала увидеть выжившую из ума добрую старушку, но смотревшие на нее серые глаза пронизывали человека насквозь. А выражение морщинистого лица, увенчанного аккуратным седым пучком, говорило о чем угодно, только не о доброте.
— Добрый день, мисс Николсон, — дрожащим голосом начала Фиона. — Меня зовут…
— Я знаю, как вас зовут. Вы интересуетесь моей собственностью? — Она показала тростью на кресло.
— Да, мэм, — садясь, ответила Фиона. — Я хотела бы взять ваш дом в аренду. На первых двух этажах устроить чайную — понимаете, я занимаюсь чайным бизнесом, — а мой друг хочет снять два верхних этажа и открыть там художественную галерею… — Затем Фиона более подробно описала мисс Николсон их планы.
Женщина нахмурилась:
— Здание в ужасном состоянии. Неужели вы не можете снять что-нибудь другое?
— Я пыталась, но не нашла ничего, равного вашему чудесному дому. Мисс Николсон, это просто позор, что такая красота умирает. Да, он слегка запущен, но это дело поправимое. И розы… ох, если бы вы их видели! Их там сотни. Розовых, цвета слоновой кости и желтых. Они идеально подходят для моей цели. Ни у кого в Нью-Йорке нет чайной с чайными розами на заднем дворе. Я знаю, люди будут туда ходить.
При упоминании о розах лицо женщины смягчилось.
— Их прислали из Англии, — сказала она. — пятьдесят лет назад. Я сама сажала их. Это хотел сделать садовник моего отца, но я ему не позволила.
Едва Фиона подумала, что добилась успеха, как глаза мисс Николсон сузились.
— Как вы узнали про розы? — спросила она.
Фиона уставилась в пол.
— Я прошла в дом…
— Иными словами, вторглись.
— Да, — призналась она. — Там было незаколоченное окно, и…
— Уилкокс! — презрительно бросила мисс Николсон. — Думаю, это незаколоченное окно уже принесло ему целое состояние. Не проходит и недели, чтобы какой-нибудь болван не предложил забрать у меня дом. Обычно за бесценок. Сколько у вас денег, мисс Финнеган?
— Боюсь, не так уж много. Всего около тысячи долларов. Я вложила в свой бизнес целое состояние. Пытаюсь внедрить новый вид чая — ароматизированный, — и на это уходят все мои деньги. Но дела идут хорошо, — быстро добавила она. — Прибыль от моего основного бизнеса неплохая. И я жду большого успеха от своей чайной. Уже нашла повара. Осталось только набрать официантов. Конечно, после ремонта здания. Я готова заплатить за перестройку сама, но надеюсь, что при определении платы за найм вы учтете его нынешнее состояние…
Фиона обратила внимание на то, что мисс Николсон слушает внимательно. «Она не прогоняет меня, — подумала девушка. — Может быть, мне все-таки удастся победить. Может быть, она даст мне шанс». Но не успела Фиона закончить, как мисс Николсон резко прервала ее, заявив, что она не собирается сдавать дом, и пожелала ей всего хорошего.
Фиона ощутила досаду и гнев. Эта женщина играла с ней как кошка с мышкой. Позволила воспарить, а потом сбросила на землю.
Она встала, вынула из сумки визитную карточку и положила на мраморный столик.
— Если передумаете, то свяжитесь со мной по этому адресу, — сказала она, заставив себя улыбнуться. — Спасибо за то, что уделили мне время. — Фиона понятия не имела, слышат ли ее. Старуха смотрела на картину, висевшую над каминной полкой.
Фиона пошла к двери гостиной, но прежде чем она успела взяться за ручку, мисс Николсон внезапно сказала:
— Мисс Финнеган, зачем вы тратите столько сил на свой бизнес? Почему не выходите замуж? У такой красивой женщины должно быть множество поклонников. У вас есть друг? Человек, которого вы любите?
— Есть.
— Почему вы не выходите за него?
На Фиону смотрели серые глаза и читали то, что творилось у нее в душе.
— Не могу. Он женат на другой, — негромко ответила девушка и тут же пришла в ужас. Почему она позволила себе откровенничать с незнакомым человеком? — Прошу прощения за вторжение, мисс Николсон. До свидания.
— До свидания, — задумчиво ответила пожилая женщина.
«Какая наглость! — злобно подумала Фиона, быстро шагая по тротуару. — Сует нос в мои личные дела. Спрашивает про Уилла и про то, почему я не выхожу за него замуж! Не ее собачье дело!»
Тут девушка остановилась как вкопанная и с отчаянием поняла, что, отвечая на вопрос мисс Николсон, думала совсем не о Уилле. Она говорила о Джо.
Единственное окно конторы Кевина Бердика было затянуто толстым слоем копоти. Стены покрывала краска, которая когда-то была белой, но пожелтела от времени и табачного дыма. Стоял душный и жаркий летний день, и в комнате воняло грязью и потом.
— Мистер Бердик, я хочу, чтобы вы предложили ей деньги, — сказал Уильям Макклейн-младший. — Пять тысяч… десять… сколько понадобится. Только пусть она отстанет от моего отца.
Частный сыщик Бердик покачал головой:
— Не годится. А если она не клюнет на крючок? Если обидится и побежит к вашему отцу? Ему не понадобится много времени, чтобы понять, кто стоит за этим предложением.
— У вас есть идея получше?
— Есть, — ответил Бердик. Когда он откинулся на спинку стула, раздался угрожающий треск. — Легче всего справиться с этой девицей… как ее… — он посмотрел в свои записи, — мисс Финнеган, накопав на нее кое-что. Что-нибудь компрометирующее. Тогда вы пойдете к отцу и предоставите ему эту информацию, сделав вид, что хлопочете о его благе. Он разорвет связь, будет благодарен вам за заботу, и никто не догадается об истинной причине этой заботы.
Уилл-младший улыбнулся. Бердик прав; его способ куда безопаснее, чем попытка откупиться от этой девицы.
Сыщик сцепил руки и закинул их за голову, продемонстрировав под мышками пятна пота величиной с блюдце.
— Конечно, для этого понадобится время. И аванс в размере половины гонорара.
— За этим дело не станет, — ответил Уилл-младший и полез в нагрудный карман. Когда он вытащил бумажник, на остатки ленча Бердика — сандвич с тухлой солониной и вялым огурцом — села муха. Макклейна чуть не стошнило.
— Как продвигается проект подземки? — спросил Бердик.
— Мэр еще не принял решение. Конечно, наш план лучше, но часто ли отцы города делали правильный выбор? Остается только гадать. — Он бросил деньги на стол. Бердик пересчитал их и сунул в карман.
— Вы действительно думаете, что связь вашего отца с этой женщиной уменьшает ваши шансы?
Уилл-младший фыркнул:
— Конечно нет. Это я ему так говорю.
— Тогда зачем вредить его роману? Какое вам дело, кого он трахает? В конце концов он ее бросит. Я прав? Судя по тому, что вы мне рассказали, она ему не чета. Вряд ли он женится на ней.
— В том-то и проблема, мистер Бердик. Он может. Похоже, у него совсем крыша поехала.
Бердик кивнул.
— Я вас понял, — сказал он. — Вы не хотите единокровных братьев. Или сестер.
— Вот именно. Она молодая. У нее будут дети. Может быть, даже много. В конце концов, она ирландка. Она переживет отца. Он оставит все деньги ей и ее отродью, а я не увижу ни пенни. Я не могу с этим согласиться. Конгрессмены зарабатывают меньше промышленников.
Уилл-младший уже начинал испытывать материальные трудности. Дом в Гайд-парке, квартира в городе, слуги, растущая семья, любовь Изабеллы к нарядам, его собственная слабость к хорошеньким актрисам обходились недешево. А что будет дальше?
— Отцовские деньги нужны мне для того, чтобы попасть в Белый дом, мистер Бердик. Я не собираюсь стоять и смотреть, как какая-то корыстная сучка накладывает на них свои лапы, — заявил он и встал из-за стола.
— Не наложит, — заверил его Бердик.
— Надеюсь, вы правы.
Сыщик рыгнул.
— Поверьте мне.
Возбужденная Фиона бежала по тротуару вприпрыжку.
— Ну же, скорее! — торопила она дядю, таща его за рукав. — Ник, Алек, толкайте его сзади, а я буду тянуть! Может быть, это заставит его прибавить шагу!
— Отстань! Я и так лечу во весь опор, — сказал Майкл, стряхнув руку племянницы. — Ты ведешь себя как чокнутая.
— Я назову ее «Чайная роза». В честь роз. Посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь их! И не забудь о том, что я тебе говорила, дядя Майкл. Придется немного напрячь воображение…
— О боже, я слышал это уже пять раз! Успокойся, Фиона!
Но она не могла успокоиться. Два дня назад поверенный Эсперансы Николсон Реймонд Гилфойл пришел в магазин и изменил всю ее жизнь. При виде его у Фионы гулко забилось сердце; девушка надеялась, что мисс Николсон передумала и все-таки решила сдать ей дом. Но все вышло не так. Гилфойл сообщил, что его клиентка хочет продать ей здание. За две тысячи долларов. Ничтожную часть его истинной стоимости.
— Простите, не поняла… — пролепетала Фиона.
— Я был удивлен не меньше вашего, мисс Финнеган, — сказал Гилфойл. — И, не стану скрывать от вас, категорически возражал против такого решения. Дом стоит в десять раз больше этой суммы, даже в его нынешнем состоянии, но мисс Николсон меня не слушает. И никого другого тоже. Она сама себе хозяйка.
Гилфойл оставил договор Фионе на подпись и посоветовал, чтобы с ним ознакомился ее поверенный.
Фиона тут же пошла в Первый Купеческий за ссудой, достаточной для того, чтобы покрыть стоимость дома и ремонта, но Франклин Эллис ответил, что не может дать на это свою санкцию.
— Обычно мы не ссужаем такие суммы незамужним молодым женщинам, мисс Финнеган, — сказал он. И добавил, что если ее дядя Майкл согласится стать поручителем Фионы и предложит в качестве дополнительного обеспечения свой магазин, он обдумает ее просьбу еще раз.
Фиона чуть не лопнула от злости. Она уже показала этому человеку, на что способна. Спасла дядину бакалею, увеличила получаемую от нее прибыль и открыла собственный чайный магазин. Зачем этому человеку какая-то другая подпись на договоре, кроме ее собственной? Ей захотелось немедленно побежать к Уиллу, но он был по горло занят своим бизнесом. Возможно, Эллис хотел заставить ее поплакаться в жилетку Уиллу. Заступившись за Фиону, Макклейн уязвил гордость этого человека, и теперь банкир пытался посчитаться с девушкой. Но она ему этого не позволит. Она умеет за себя постоять. Майкл выступит в роли поручителя. Все, что от нее требуется, это показать ему помещение.
Наконец они свернули за угол и увидели нужный дом: Ирвинг-плейс, тридцать два.
— Пришли! — весело сказал Ник. — Вон тот, большой. Прямо напротив.
Финнеган уставился на него во все глаза.
— Черт возьми! — наконец сказал Майкл. — Так это он? — В его голосе звучал ужас, но Фиона, влюбленная в свою мечту, этого даже не заметила.
— Ну разве не чудо? — спросила она. — Давайте войдем внутрь. Только осторожнее, Алек, не споткнитесь.
— Похоже, что кто-то швырнул в него бомбу, — проворчал Майкл, войдя в вестибюль. — Я думал, ты совершила выгодную сделку, купив дом в Грамерси-парке за две тысячи, но теперь вижу, что в выигрыше осталась мисс Николсон.
Он ходил по дому и с недовольным видом осматривал комнаты. Тем временем Алек отправился на задний двор. Ник пошел наверх измерять площадь своих владений.
— Девочка, по-твоему, кто-то захочет прийти сюда выпить чаю? — Майкл стер пыль с мраморной каминной полки. — Разве что мертвецы. Они единственные, кто сможет по достоинству оценить здешнюю обстановку.
Фиона смерила его уничтожающим взглядом.
— Ты не чувствуешь возможностей, которые тебе представляются, — сказала она. — Только вообрази себе стены, окрашенные в кремовый цвет, мягкие стулья и столы, на которых лежит серебро и стоит фарфор.
Майкл скептически поднял бровь.
— Пойдем! — сказала Фиона, схватила его за руку и потащила в сад, где Алек осматривал розы. — Вот… только представь, что ты выходишь во двор в июне. Цветут розы, на столах белые кружевные скатерти, стоят фарфоровые чайники, лежат симпатичные пирожные, а вокруг сидят красивые женщины в летних шляпках…
Майкл посмотрел на розы. Потом перевел взгляд на облупившиеся кирпичные стены, заржавевший циферблат солнечных часов и сорняки, заглушившие дорожки.
— Кто будет все это расчищать? — спросил он.
— Алек. С помощью двух-трех мальчишек.
— А перестройка? Тут двумя-тремя мальчишками не отделаешься.
— Знаю, — нетерпеливо ответила Фиона. — Я уже нашла плотника, штукатура и маляра. Они приведут людей, которые им понадобятся.
— Ты что, будешь ходить сюда каждый день и наблюдать за дюжиной рабочих? Может быть, сама наденешь комбинезон и возьмешь в руки молоток?
— Дядя Майкл, я
— А как быть с деньгами? Ты хочешь взять ссуду в четыре тысячи долларов. Это должно покрыть расходы на покупку дома и его ремонт, верно? А все остальное? Те самые серебро и фарфор, о которых ты говорила? Плюс скатерти, подносы, жалованье официанткам и один бог знает, что еще…
— Я могу использовать для этого свои деньги. Ты забыл про магазин? И про «ТейсТи»? — саркастически спросила она. — Сам знаешь, они приносят доход. И Ник поможет.
— Чем? Своей смазливой физиономией? Он банкрот, детка! Сама говорила.
— Его деньги скоро придут из отцовского банка. Ник сказал мне, что в его инвестиционном фонде около ста тысяч фунтов и что каждый квартал он будет получать по меньшей мере две тысячи. Осталось подождать неделю-другую. Он заплатит мне за аренду двух верхних этажей и внесет свою часть стоимости ремонта. К тому же покупать новый фарфор и серебро вовсе не обязательно. Ник говорит, что их можно приобрести на аукционах и в дешевых комиссионных магазинах. Он обещал ходить со мной.
Майкл помрачнел.
— Напрасная трата времени и денег, — сказал он. — За тобой ухлестывает один из богатейших людей Нью-Йорка, а ты не можешь думать ни о чем, кроме своего несчастного чая. Ты в своем уме? Макклейн скоро женится на тебе, и ты напрочь забудешь об этой ерунде. Тебе сейчас следует заниматься поисками обручального кольца, а не тратить время на эту кучу дерьма!
В глазах Фионы вспыхнул гнев.
— К твоему сведению, Уилл не просил меня выйти за него замуж! — с жаром сказала она. — И никто другой тоже. Я сама себе хозяйка, ращу брата и сама оплачиваю свои счета!
Майкл только рукой махнул.
— Почему бы тебе не привести этот дом в порядок и не сдавать квартиры внаем? Это приносило бы приличный доход безо всяких хлопот с чайной.
— Нет! — вскипела Фиона. — Зануда, ты слышал хоть слово из того, что я тебе говорила? Чайная поможет моему бизнесу. Я объясняла это тысячу раз!
Они начали кричать друг на друга. Майкл сказал, что не станет рисковать своим магазином ради этой авантюры. Фиона ответила, что если бы не она, он не видал бы своего магазина как собственных ушей. Майкл заявил, что теперь она будет напоминать ему об этом до самой смерти, и ушел внутрь. Она побежала следом и начала уговаривать. Фиона хотела получить этот дом, нуждалась в нем, чувствовала, что дом почти у нее в руках, а теперь он уплывал от нее. Алек слышал их перебранку, стоя в дверях и дымя трубкой. Он поманил Майкла к себе.
— А что, подождать нельзя? — проворчал Финнеган.
— Нельзя.
Майкл вышел за ним в задний двор. Фиона вцепилась в косяк и начала слушать, надеясь приняться за дядю сразу после того, как его отпустит Алек.
— В чем дело? — с досадой спросил Майкл.
Старый садовник вынул трубку из зубов и махнул ею в сторону розовых кустов.
— В этих чайных розах, — сказал он.
Майкл бросил на них взгляд.
— Розы как розы, — пожав плечами, ответил он.
— Крепкая и здоровая, как девушка с гор, — сказал Алек, потрогав пальцем сильный зеленый стебель. — Для чайной розы это просто удивительно. Так далеко на севере они не растут. Любят тепло. А ты посмотри на эти. Выросли на кошачьем дерьме, заглушили сорняки и вымахали до самого неба. Как гном, решивший стать великаном.
Алек отпустил стебель и посмотрел на Майкла.
— Странные они, эти розы. Люди считают их хрупкими и беззащитными. Но некоторые из них — упрямые маленькие ублюдки. Почва плохая, условия тяжелые, а они растут. Насекомые, болезни, засуха — им все нипочем. Ты их обрезаешь, а они становятся вдвое гуще. Некоторые розы — настоящие бойцы. Таким и помочь не грех.
Алек зашаркал к выходу. Майкл продолжал смотреть на розы, не зная, то ли ему проклинать, то ли благословлять старого шотландца. Спустя минуту-другую он повернулся к дому. Фиона все еще стояла в дверном проеме; на ее лице были написаны тревога и надежда одновременно. Финнеган посмотрел на племянницу, покачал головой и сказал:
— Ладно, пойдем. Пойдем в этот чертов банк.
— Персики! Отличные английские персики, а не какое-нибудь французское барахло! Сладкие дорсетские персики! Кому персики? Кому персики?
Звонкий голос Джо оглашал Брутон-стрит, одну из главных улиц аристократического Мэйфера. Было около полудня. Солнце стояло в зените и поджаривало Лондон; температура приближалась к тридцати. Джо обливался потом. Рубашка прилипла к спине, синяя фирменная куртка промокла насквозь. Бристоу вышел из Ковент-Гардена еще до рассвета, и от тележки у него болели мышцы. Он устал до полусмерти, но был счастлив.
В кармане у него лежали семь фунтов, причем два составляли чистую прибыль. Еще два он спрятал под половицу в стойле Бакстера. Хотя он ушел от Эйкерса, чтобы начать свое дело, Эд позволил ему ночевать на сеновале с условием кормить и чистить Бакстера. Джо был рад этому; он не хотел платить за комнату. Не хотел тратить без крайней нужды ни одного пенни. Он копил на билет до Нью-Йорка и обратно. По его расчетам, для этого требовалось шесть фунтов. Плюс шесть на проживание там и шесть на два дополнительных билета в один конец.
Восемнадцать фунтов — большая сумма, но во время поисков Фионы придется платить за еду и жилье, а он не знал, сколько это займет. Может быть, несколько дней, а может быть, несколько недель. А когда он ее найдет, то постарается убедить дать ему еще один шанс и вместе вернуться в Англию. Скорее всего, Фиона пошлет его куда подальше, но если в ее бедном израненном сердце еще сохранилась искорка любви к нему, может произойти чудо. Тогда ему понадобятся деньги на билеты для нее и Сими.
— Эй! Джо Бристоу, иди сюда!
Джо обернулся на голос. Это была Эмма Харли из двадцатого дома, четырнадцатилетняя помощница кухарки, приехавшая из Девона и считавшая, что мир полон приключений. Она стояла у двери для слуг, одетая в серое платье с белым фартуком, манжетами и воротником. Джо улыбнулся ей и подвез тележку. Эмма ему нравилась — розовощекая и озорная. Бристоу познакомился с ней две недели назад и тут же узнал обо всем, что происходит в доме двадцать. Его светлость — слабоумный, у ее светлости плохой характер, дворецкий и кухарка вечно ругаются друг с другом, а новый лакей очень симпатичный. Эмма рассказывала всем обо всех — в том числе и о себе самой. Она раззвонила о Джо своим подругам, соседским нянькам и горничным, те передали слух кухаркам, и теперь благодаря ей у него только на Брутон-стрит появилась дюжина новых постоянных покупателей.
— Новая помощница испортила цветную капусту в сухарях, — хихикнув, сказала она. — Сожгла напрочь! Кухарка надрала ей уши. Слышал бы ты, как она вопила! Так что дай нам еще два кочана, ладно? И пучок петрушки. Да, еще персики. Пять фунтов, пожалуйста. Ее светлость сообщила, что вечером после ужина хочет мороженого со свежими персиками. Слава богу, что поставила нас в известность заранее. Будет чудом, если мороженое застынет до вечера. Кухарка
Джо выполнил заказ Эммы. Получив деньги и отсчитав сдачу, он сунул ей кулек клубники.
— Держи, Эм. Только не говори кухарке. — Он улыбнулся и добавил: — Лучше поделись угощением с новым лакеем.
— У меня с ним все кончено. Я видела, как он целовался с хозяйской горничной. Лучше поделюсь с новенькой. Ее зовут Сара. В наказание кухарка заставила ее скрести пол в чулане. Нужно будет чем-то утешить несчастную. Конечно, если она доживет до вечера!
— Эмма, где ты застряла? Поторопись! — донесся из дома сердитый женский голос.
— Все, я пошла. И ты иди тоже. Тебе машет рукой Элси из двадцать второго дома. До завтра. Пока! И спасибо за ягоды!
Джо двинулся дальше. Он остановился на Брутон-стрит семь раз, потом повернул и отправился в сторону Беркли-сквер. Гора фруктов и овощей, лежавших на тележке с надписью «Монтегью — качество и удобство», заметно уменьшилась. Джо боялся, что ему не хватит товара на всех желающих. Сегодня утром торговля шла бойко.
Его план начинал приносить свои плоды. Сначала Джо был разочарован; идею приняли не сразу. Кухаркам и судомойкам понадобилось какое-то время, чтобы понять, что Джо — не посыльный из овощного магазина, владелец которого пытается сбыть свой вялый латук. Нет, он привозит товар — причем отменный! — прямо на дом. Экономит им время. И помогает выйти из положения, если что-то неожиданно кончилось.
Теперь его ждали во многих местах, причем с нетерпением. Иные топали ногами, а кое-кто давал волю острому языку, если Джо опаздывал. Цены у Джо были чуть выше, чем в окрестных магазинах, потому что товар он покупал только первосортный, но никто из покупателей не жаловался. Они могли отличить хороший кочан капусты от плохого.
В конце Беркли-сквер он остановился и вытер пот со лба. Тележка оказалась тяжелая: пять футов в длину, три в ширину, четыре колеса и две ручки сзади. Плюс тормоз, чтобы не скатиться с холма. Поворачивать было трудно, особенно с горой товара. Пони с тележкой стали бы огромным шагом вперед. Он смог бы брать больше товара и двигаться быстрее. В конце концов так и будет, но только после возвращения из Америки. А по другому маршруту будет ездить с тележкой его брат Джимми. Когда Джо сможет себе это позволить, он купит еще несколько повозок, освоит новые районы, а в один прекрасный день откроет магазин. Он всегда мечтал о собственном магазине. Если очень повезет, он разделит его с той, которую любит.
Когда Джо продолжил путь, тележка стала еще тяжелее, но это его не заботило. Впервые за долгое время у него появилась надежда. И эта надежда придавала сил. С ней он мог бы обойти не только весь Мэйфер, но и весь Лондон. Да что там Лондон? Всю Англию и даже Шотландию, если бы это помогло ему вернуть Фиону.
— Клубника, спелая клубника! — кричал он. — Дамы, не стесняйтесь, кладите ее в пудинг, в пирог и в самих себя!
У него есть четыре фунта. Если дела и дальше будут идти не хуже, еще несколько недель, и у него появятся восемнадцать фунтов, необходимые для поездки в Нью-Йорк. Он найдет там Фиону. Уговорит выслушать. Она поймет, до какой степени Джо раскаивается в сделанном. Если Фиона позволит, он всю жизнь будет искупать перед ней свою вину. Скажет, как он ее любит, и, может быть, сумеет вернуть ее любовь. Обязательно сумеет. Фиона необходима ему больше, чем воздух; без нее он просто умрет. Однажды он забыл об этом и потерял девушку. Может быть, ему удастся ее вернуть. Конечно, он этого не заслуживает, но если ему дадут такую возможность, он ухватится за нее обеими руками.
— Мартин! — крикнул Уилл своему кучеру со ступенек Сити-холла. — В контору! Как можно быстрее! Если успеешь до часа, получишь десять долларов!
Он прыгнул в карету и захлопнул дверь. Мартин щелкнул кнутом; ему нужно было одолеть тридцать кварталов за десять минут. Как только карета отъехала от тротуара, Уилл плюхнулся на сиденье и издал громкий торжествующий клич. Есть! Он сделал это! Получил контракт на первую нью-йоркскую подземную железную дорогу!
После нескольких лет планирования и нескольких месяцев доказывания того, что его проект лучше проекта Огаста Белмонта, он все же уломал мэра. Провел заключительную встречу с главой города и его советниками и получил документ со всеми подписями и печатями. Этот документ лежал у него в нагрудном кармане. Не пройдет и месяца, как лед тронется. Он потратил на свой проект уйму сил, времени и денег и наконец получил зеленый свет.
Уиллу не терпелось сообщить сыновьям, что контракт достался им. Победа значит для Уилла-младшего всё. Он работал над проектом как проклятый. Уилл представил себе выражение лица сына и радостные вопли. А сразу же после этого он, Уилл-старший, поедет к Фионе. Он не видел ее целую вечность. Точнее, две недели. Работал над контрактом не поднимая головы. А она была занята своим новым приобретением — домом на Ирвинг-плейс — и тоже не имела свободной минуты. Но вечером он ее увидит. А потом поведет ужинать, как бы она ни сопротивлялась и ни ссылалась на занятость. Этот день нужно отпраздновать. Только вдвоем. Лишь бы Ник был свободен. От него легче избавиться, чем от Мэри. Уилл не мог дождаться момента, когда увидит ее, усадит за столик напротив себя, заглянет в ее удивительные сапфировые глаза, а потом обнимет. Это будет чудесно. Даже если она не останется на ночь.
Макклейн откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, вспоминая вечер в своем доме, когда он хотел заняться любовью с Фионой. Он думал об этом непрерывно. Изнывал от желания при одном воспоминании о ее нежных губах, обнаженной коже и прекрасном теле. Полунагая, с распущенными волосами… О боже! Он еще никогда так не желал женщину. Но проявил нетерпение. Напугал. Вот олух! Лапал ее, как собака кость, просил лечь с ним в постель, даже не сказав о своих подлинных чувствах. О том, что любит ее. Она не чета его любовницам — зрелым женщинам, пережившим множество романов. Девушке всего восемнадцать. Она неопытна и не уверена в себе. И в нем.
Больше всего Уилла волновало то, что она тоже желала его. Он чувствовал это по ее поцелуям, по тому, как она льнула к нему. Он пробудил в Фионе желание, а потом сам все испортил, продемонстрировав тактичность и чувствительность племенного быка.
Со сколькими женщинами он спал без любви? Один бог знает… А когда влюбился по уши, женщина не захотела спать с ним. И после такого хамского поведения не захочет. Скорее всего, до свадьбы. А до свадьбы еще далеко. Сначала он должен представить ее своей семье. Но с этим тоже заминка. Нужно дать Уиллу-младшему привыкнуть к мысли, что его отец ухаживает за женщиной из простонародья. Мальчик так осторожен, так боится скандала, так волнуется, что это повлияет на контракт…
Контракт!
Уилл резко выпрямился.
Теперь контракт на подземку у него в кармане. Он доказал, что Белмонт ошибся. И сын тоже. Возражения Уилла-младшего против Фионы оказались беспочвенными. Их связь не вызвала скандала. Не смутила ни мэра, ни потенциальных вкладчиков. Как только сын увидит контракт, он все поймет. Изменит свое поведение и согласится познакомиться с Фионой. Его отцу понадобилось много лет, чтобы найти суженую. Кто знает, сколько ему осталось жить на этом свете. Он выполнил требования детей — с помощью проекта подземки обеспечил сыновьям повышение доходов и престижа в обществе — и теперь имеет право подумать о себе.
Макклейн постучал в стекло, отделявшее его от кучера.
— Да, сэр? Что? — спросил Мартин, отодвинув стекло.
— Мне нужно кое-куда заехать перед конторой. — Кучер помрачнел. — Не переживай, Мартин, ты получишь свои десять долларов. Езжай на Юнион-сквер!
— Куда, сэр?
— На Юнион-сквер.
— Какой дом, сэр?
— «Тиффани», Мартин. И поскорее!
— Знаешь, Питер Хилтон считает нас парой, — сказал Фионе Ник, стоя на последней ступеньке деревянной лестницы. Он проверял разные цвета на стене чайной, но умудрился нанести на себя больше краски, чем на штукатурку. — Сегодня я читал его колонку. Он написал, что твой план чайной и мой план галереи делают нас деловыми партнерами, но партнерами в любви мы были гораздо раньше. Надеюсь, это вызовет у Уилла ревность. Как думаешь, он на это способен? Тогда мы смогли бы устроить дуэль. Представь себе, Фи, дуэль на рассвете. Разве это не романтично?
— Питер Хилтон — кобылья задница. И ты тоже, — ответила Фиона, вынимая из ящика серебряное ведерко для шампанского. Девушка была потной, грязной, с засученными рукавами и юбками, подвязанными сзади. Ступни саднило; она провела на ногах весь день, а ботинки и чулки сняла несколько часов назад. Ведерко было из серебра 925-й пробы, тяжелое, украшенное резными изображениями цветов и животных, с двумя ручками в виде голов Бахуса. — Как это сюда попало? — спросила она Ника, поставив ведро на пол. — Мы же решили не покупать его.
— Мы решили
— Мы или ты? Ник, здесь же будет чайная. Зачем нам ведерко для шампанского?
— Представь себе, как оно будет смотреться на купленном нами позолоченном серванте. Отполированное и доверху наполненное свежей клубникой летом. А на Рождество — виноградом и гранатами в сахаре. Фи, это будет потрясающе. Кроме того, это не американское изделие тысяча восемьсот пятидесятых, как сказал антиквар, а Англия эпохи Георга Третьего. И стоит вдвое дороже того, что мы за него заплатили.
Она вздохнула и начала рыться в ящике. Приобретения, сделанные ими в антикварном магазине на Ист-Сайде, привезли еще днем, но руки у Фионы дошли до них только сейчас. Она достала лежавшие под ведром серебряные столовые приборы. На их покупке настоял Ник. Они осматривали вещи, недавно поступившие из особняка на Медисон-авеню, хозяин которого умер. Ник взял на себя скатерти и фарфор, а Фиона занялась столовыми приборами. Она обнаружила три разрозненных комплекта из чистого серебра и один целый, но посеребренный. Фиона сделала выбор в пользу последнего, который был не так красив, зато полон.
— Не будь мещанкой, — отчитал ее Ник. — Полные комплекты представляют ценность только для метрдотелей и нуворишей. Покупай серебряные.
Пока в доме работали строители, Фиона и Ник обшаривали антикварные и комиссионные магазины. За две недели им удалось найти роскошную мебель. Ник купил два письменных стола из черного дерева, такие же кресла и обтянутые камчатной тканью канапе для отдыха посетителей. Фионе достался позолоченный сервант в стиле Людовика Пятнадцатого для хранения печенья и пирожных, дамские кресла с заостренными сиденьями, чайные столики эпохи королевы Анны, чугунные садовые скамьи, лиможский фарфор, лионские льняные скатерти и четыре пары почти новых шелковых портьер великолепного светло-зеленого цвета. И все это великолепие обошлось не очень дорого.
Ремонт дома тридцать два по Ирвинг-плейс шел быстро, хотя и не без неприятных неожиданностей вроде проржавевшей сливной трубы, протекающей крыши и стропил, съеденных термитами. Но деньги, полученные в Первом Купеческом, быстро таяли, и это заставляло Фиону тревожиться. Необходимость командовать строителями, подробно объяснять им, чего она хочет, а иногда и заставлять переделывать работу, вызывала у нее досаду. Постоянная беготня с Восьмой авеню на Ирвинг-плейс изматывала ее. И все же она была несказанно счастлива. Крепко спала по ночам и просыпалась бодрой, думая о чайной, о своей «Чайной розе», и о том, как там будет красиво. Она приезжала туда каждый день и первым делом обходила комнаты, проверяя сделанное накануне. При этом ее душа пела от радости и гордости. «Чайная роза» стала ее любимым детищем. Она родила идею, вскормила и скоро увидит ее расцвет. В отличие от бакалеи, чайная принадлежала ей, и только ей.
— Фи, как тебе нравится этот цвет? — окликнул с лестницы Ник. Утром они сходили к маляру, и Ник попросил его составить несколько смесей для чайной Фионы и собственной галереи.
— Для стен моей галереи требуется нежный белый оттенок. И светло-зеленый для отделки, — наставлял он маляра. — Не слишком зеленый и не слишком желтый. Светлый, но не чересчур. Да, цвета петрушки, но с добавлением бежевого. А для чайной — кремовый с небольшой примесью розового. Цвет женского румянца. Не розовый и не оранжевый. Заставляющий вспоминать лепесток розы, а не абрикос… — Фиона думала, что маляр его убьет.
Она посмотрела на стену и выбрала самый светлый оттенок — теплый бежевый с намеком на розовый.
— Он тоже понравился мне больше всех, — сказал Ник. Фиона подняла взгляд и увидела под его глазами темные круги. Было уже почти девять. Они проработали больше двенадцати часов.
— Слезай оттуда, Ник. Тебе пора спать.
— Но я еще не закончил! — возразил он.
— Закончишь утром. Ты устал. Это у тебя на лице написано. Ник, не смей изнурять себя. Я говорю серьезно. Ты помнишь, что случилось в прошлый раз.
— Но я нормально себя чувствую…
— Никлас Сомс, если ты умрешь, то не сможешь открыть свою галерею! — резко сказала Фиона.
Он сдался, слез с лестницы, закрыл банки с краской и сунул кисти в скипидар.
— А как же ты? Тебе тоже нужен отдых.
— Я ненадолго. Распакую вещи и сразу пойду домой.
Ник поцеловал ее на прощание, запачкав краской, и пошел наверх, к себе. Фиона потянулась, пытаясь размять одеревеневшие мышцы, и собралась вернуться к работе, но ее отвлекло какое-то движение в саду. Это были розы. Она видела, как цветы покачивались на вечернем ветерке, проникавшем сквозь недавно вставленные окна. Не в силах бороться с искушением, девушка вышла во двор. Эти цветы были ее созданием, а она — их. Увидев ее в саду, розы приветливо закивали.
В ясном вечернем небе мерцали звезды. Воздух был прохладным, а трава — такой мягкой, что босые ступни не ощущали ее прикосновения. Фиону привлек аромат ближайшей розы. Она уткнулась носом в бледно-желтые лепестки, наслаждаясь их прикосновением к щеке. Вдруг за спиной послышались шаги. Кто-то шел по дорожке, поскрипывая гравием. Фиона не обернулась. Она знала, кто это.
— Тебе было велено идти спать. Думаешь, я шутила? Зачем ты спустился?
— Вот так приветствие!
Фиона круто развернулась.
— Уилл! — Она не видела его несколько дней.
— Меня впустил Ник. Я нажал не на тот звонок. О господи, видела бы ты себя! — со смехом воскликнул Макклейн, разыскивая чистое место на ее лице. — Одна грязь! А я-то хотел пригласить тебя пообедать. Отпраздновать важное событие. Но в таком виде тебя в «Дельмонико» не пустят. И даже в самый захолустный паб Бауэри[54]. Чем ты здесь занималась?
— Работала весь день. Тут пыльно. А Ник вдобавок измазал меня краской… Что мы празднуем?
Уилл улыбнулся:
— Победу «Макклейн Сабтеррейниан». Мы получили контракт!
Фиона завопила от восторга. Она была искренне рада за него. Знала, как напряженно работал Уилл и что это для него значило.
— Ох, Уилл, поздравляю! Я так счастлива, что просто нет слов! — Уилл поднял Фиону в воздух и закружил, не обращая внимания на протесты девушки, боявшейся его испачкать. Когда Макклейн опустил ее на землю, Фиона взяла его за руку и повела к недавно купленной чугунной садовой скамье. — Рассказывай. Я хочу знать всё!
Он подробно описал, как провел последние две недели, посвященные деловым встречам, спорам и уговорам.
Рассказал про сегодняшний день и про то, что он почувствовал, когда мэр наконец сказал, что предпочтение отдано проекту мистера Макклейна. Про то, как реагировали сыновья, узнав новость. Старший сын настоял, чтобы они все вместе отправились выпить по этому поводу в Юнион-клуб. Так они и сделали и на радостях чуть перебрали. У него все еще кружится голова. Про то, как Уилл-младший извинился за свое поведение, сказал, что хочет познакомиться с Фионой, и предложил привезти ее на уик-энд в Гайд-парк, чтобы она могла встретиться со всей семьей сразу.
Весть о том, что Уилл-младший смягчился, удивила девушку и обрадовала ее. Значит, он все-таки смирился с отношениями своего отца и Фионы. Она знала, что отказ сына знакомиться с ней причинил Уиллу боль. И ей тоже не доставил радости.
— В ближайший уик-энд мы туда и отправимся, — сказал Уилл. — Возьмем с собой в качестве дуэний Ника и Мэри. А для спокойствия твоего дяди — и целый отряд полицейских в придачу.
— Уилл, я бы с удовольствием, но в эту субботу придут маляры. Может быть, в следующий?
— Нет, в этот. Никаких отговорок. — Он взял Фиону за руку, достал носовой платок и вытер пятно краски. — Фиона, ты много работаешь. Слишком много. Я не хочу этого. Хватит уже. Тебе больше не придется так работать. Я хочу заботиться о тебе, баловать и ограждать от всех тревог и волнений.
Фиона посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Уилл, ради бога, о чем ты говоришь?
Вместо ответа, Макклейн обнял ее и поцеловал так страстно, что у девушки перехватило дыхание.
— Я ужасно тосковал. Больше не хочу расставаться тобой так надолго.
— Этого не случится, Уилл! — Она прикоснулась к его щеке, решив, что причина странного поведения Макклейна — лишняя порция спиртного, выпитая с сыновьями. — Ты уже получил свой контракт, и моя чайная тоже скоро будет готова. Когда она откроется, у меня снова появятся свободные вечера, и…
— Фиона, одних твоих вечеров мне мало. Я хочу целовать тебя по утрам, просыпаясь в одной постели. Хочу завтракать, обедать и ужинать, видя тебя напротив. Хочу возвращаться к тебе в конце дня, видеть твою улыбку и наших детей, бегущих навстречу.
Он полез в карман и достал маленькую коробочку. Хотя вечер был теплым, Фиону бросило в дрожь. Макклейн открыл футляр, достал великолепное кольцо с бриллиантом, надел ей на палец и спросил:
— Фиона, ты выйдешь за меня?
— Господи Иисусе! Ты только глянь на него! Он размером с яйцо! — воскликнул Майкл.
— Не преувеличивай, — отмахнулась Фиона.
Он вынул из футляра кольцо с огромным бриллиантом изумрудной огранки и показал Мэри.
— Боже, какая красота! Фиона, почему ты держишь его в коробке? Почему не надеваешь? — спросила она.
— Потому что не могу.
— Как так? Разве оно не твое? — удивился Майкл.
— Нет. Во всяком случае, пока. Я… я не сказала «да».
Дядя посмотрел на нее с ужасом.
— Ты отказала ему?
— Нет…
— А что же тогда ты сделала?
— Сказала, что мне нужно подумать.
— О чем?
— О том, хочу ли я пробыть до конца жизни миссис Уильям Макклейн, — с досадой ответила Фиона. — Я выбираю мужа, а не новое пальто. Это все-таки брак. Клятвы, обеты… Я хочу быть уверена. Хочу убедиться, что он — именно тот, кто мне по душе.
— Если не он, то кто? Король Сиама? Ну, раз ты не хочешь выходить замуж за Уильяма Макклейна, я сам за него выйду. Он будет содержать тебя как принцессу, вот увидишь. Не позволит торговать ни чаем, ни свиными отбивными. Ты до конца своих дней будешь подтирать задницу шелком.
— Майкл, что за выражения? — отчитала его Мэри. — Тут дело серьезное. Фиона имеет право подумать. Это самое важное решение в ее жизни.
— Но он хороший человек и без ума от нее! Какого еще рожна ей надо?
Фиона вздохнула. Почему они не могли лечь спать? Она думала, что к ее приходу весь дом будет в постели, но Майкл и Мэри сидели в гостиной и пили херес. Позднее возвращение и пылающее лицо Фионы внушили им подозрения. Девушка хотела промолчать о предложении Уилла и обдумать его на досуге, но они не отставали. Пришлось сказать им правду… Майкл положил кольцо в футляр и отдал ей.
— Послушайся моего совета. Надень кольцо на палец и скажи человеку «да», пока он не передумал. Когда он поймет, какая ты упрямая и норовистая, будет поздно.
— Большое спасибо.
— Я забочусь о твоем благе. Что я скажу брату, когда попаду на небо?
— С чего ты взял, что тебя туда пустят?
Майкл пропустил шпильку мимо ушей.
— Да он мне голову проломит! «Майкл, — скажет он мне, — почему ты не позаботился о ней? Почему позволил потратить свою жизнь на какие-то дурацкие чайные?»
— Я не трачу свою жизнь! Я люблю «Чайную розу»! Так же, как «ТейсТи» и бакалею!
— Ах, детка, не женское это дело. Женское дело — рожать детей и следить за домом. Именно это делает девушек счастливыми и довольными. А ты злая и строптивая. Что лишний раз подтвердила сегодня. Если ты потеряешь Макклейна, то второго такого не найдешь никогда в жизни.
— Я хочу спать, — заявила расстроенная Фиона.
Мэри вышла с ней в коридор.
— Не обращай на него внимания, — мягко сказала она. — Он просто хочет устроить твою жизнь, вот и все. Делай то, что тебе подсказывает сердце. Это самое главное. — Потом Мэри по-матерински поцеловала ее в лоб и посоветовала как следует выспаться. Мол, утро вечера мудренее… Внезапно Фиона затосковала по покойной матери. Ма успокоила бы ее и сказала бы все, что нужно. Как ей это удавалось? Откуда она знала, что правильно, а что нет?
Мэри успела спуститься до половины лестницы, когда Фиона окликнула ее.
— Что, милая?
— А что сердце подсказывало тебе? Когда твой муж делал тебе предложение?
Мэри улыбнулась:
— Что солнце встает и садится из-за него. Что птицы поют только для него одного. И что я не могу прожить без него ни дня. Тебе знакомо такое чувство?
— Да, — ответила Фиона. — Знакомо.
Придя в спальню, девушка положила футляр на комод, зажгла лампу и слегка прикрутила фитиль. Она устала и хотела спать. Фиона расстегнула блузку, сняла юбку и повесила их на спинку стула. Закончив раздеваться, снова посмотрела на коробочку, нажала на защелку и надела кольцо на палец. Бриллиант сверкал так, словно кто-то поймал звезду и вставил ее в оправу. Он был чистой воды и неуместно смотрелся на ее исцарапанной руке с распухшими красными костяшками. Она сняла кольцо, положила обратно в футляр и для пущей сохранности сунула в ящик комода.
Оставшись в одном лифчике и нижней юбке, Фиона пошла за ночной рубашкой, увидела в зеркале свое отражение, вынула шпильки и распустила длинные черные волосы. «Уилл говорил, что я красивая. Неужели это правда? — подумала она. — Что он во мне нашел? Почему ему хочется целовать меня и заниматься со мной любовью?»
Она обхватила ладонями сначала свою талию, потом груди, приподняла и свела их вместе. Сняла трусики и лифчик и застенчиво посмотрела на свое обнаженное тело. Кожа была юной, упругой и гладкой, ноги — стройными и сильными. Фиона провела ладонью по плоскому животу и попыталась представить его полным и круглым. Уилл сказал, что хочет от нее детей. Причем сразу. Весной ей исполнится девятнадцать. Многие девушки ее возраста уже давно замужем, а некоторые успели стать матерями. Если она выйдет за Уилла, то и сама скоро станет ею. Наверное, приятно иметь мужа. И держать на руках младенца.
Она закрыла глаза и попыталась представить себя в постели с Уиллом, представить его лицо, почувствовать прикосновение его губ и рук, ласкающих ее тело. Но чудившиеся ей глаза были не карими, а небесно-голубыми, а взлохмаченные, слишком длинные волосы — светлыми. Губы, которые шептали ее имя, принадлежали не Уиллу. «Я люблю тебя, Фиона, — говорили они. — И всегда буду любить». Он был тем самым, для кого встает и садится солнце и поют птицы. Тем, без кого она не могла жить.
— Нет, — с отчаянием прошептала она. — Уйди. Уйди, пожалуйста…
Фиона уже несколько недель не думала о нем, не позволяла себе вспоминать его лицо и голос. Сейчас девушка пыталась прогнать эти ненужные и нежеланные образы, но они уже прорвали плотину и затопили ее. Воспоминаний о Джо были миллионы: то, как он смотрел на реку, щурясь от солнца; звук его смеха; запах его тела, потного после работы на рынке или чистого после воскресной бани; стук его сердца под ее ладонью. Сила и четкость этих образов изумила Фиону. Казалось, он был с ней здесь, в этой комнате; она могла бы протянуть руку и прикоснуться к нему. Но Фиона знала, что стоит открыть глаза, как ничего этого не будет. Она останется одна. На ее темных ресницах повисли слезы. Девушка негромко плакала от тоски и боли.
Она заставляла себя думать о Уилле, о его чудесных качествах, пыталась убедить себя, что любит его, а не Джо. Но сердце закрылось, словно отгородилось стеной и не слушало ее. Оно сделало выбор много лет назад и отказывалось менять его. Сейчас оно ныло, болело и было пустым и холодным как камень.
Фиона открыла глаза и снова посмотрела на свое отражение. Она видела залитое слезами лицо, на котором были написаны печаль и гнев. Видела тело, сейчас тугое и упругое, но знала, что однажды оно сморщится и увянет. Видела молодую женщину, которая когда-то станет старой, злой, ожесточившейся и одинокой. И понимала, что если не выкинет из сердца Джо и не примет любовь, которую ей предложил Уилл, то кончит как мисс Николсон, прожившая жизнь напрасно и тосковавшая по тому, чего никогда не было.
Она быстро оделась, достала из ящика комода коробочку, открыла ее и надела кольцо на палец. Потом немного помедлила у двери спальни и прислушалась. Всюду было тихо. Мэри ушла наверх. Майкл отправился спать. Фиона потянулась за сумочкой, потом тихо вышла из комнаты и из дома, решив навсегда похоронить свое прошлое и раскрыть объятия будущему.
— Нет, Хью, там нельзя проложить тоннель. Я уже говорил это, — сказал Макклейн. Уилл стоял в малой гостиной, смежной с его спальней, и сжимал высокий черный телефонный аппарат так, словно хотел его задушить. — Как вы будете взрывать? После такого взрыва здание Центрального вокзала рухнет прямо в Ист-Ривер! Мы будем использовать вскрышной метод. Выроем дыру, проложим рельсы, зароем дыру и… Что? Не слышу… Перезвоните!
Уилл швырнул трубку на письменный стол и поклялся, что в самое ближайшее время «Макклейн комьюникейшнс» даст пинка под зад «Америкен белл». Когда линия освободилась, он продолжил разговор с мэром, удивляясь, почему этому человеку приспичило говорить о подземке в полночь с субботы на воскресенье. Когда зазвонил телефон, Макклейн был в ночном халате, собираясь выпить бокал вина, немного почитать, а потом уснуть.
Сейчас он оказался вовлеченным в спор о подземных проходческих работах, хотя больше всего на свете хотел лечь и понянчить свое оскорбленное самолюбие. Несколько часов назад он сделал Фионе предложение, надеясь, что девушка бросится в его объятия и скажет «да». Но вместо этого она попросила дать ей подумать. Поцеловала, сказала, что это для нее большая честь, что она любит его, и он верил ей. Но когда он обнял Фиону, ее тело напряглось; эта картина была ему чересчур хорошо знакома. Стоило Уиллу придвинуться слишком близко, как Фиона отодвигалась.
— Теперь вы меня слышите? Хорошо. Разорительно? Да, конечно. Проложить под городом целую железную дорогу — удовольствие не из дешевых…
Неожиданное появление дворецкого заставило его вздрогнуть. Уилл думал, что этот человек давно спит.
— Сэр, к вам пришли, — прошептал слуга.
— Кто? — одними губами спросил Макклейн. Сначала звонок мэра, а потом посетитель. Посреди ночи? Да что они все, с ума посходили?
— Мисс Финнеган, сэр.
Уилл поднял палец вверх, жестом попросив дворецкого подождать. Иногда паршивая связь, которую обеспечивала компания «Белл», тоже могла послужить на пользу делу.
— Хью! — крикнул он. — Хью, вы опять куда-то пропадаете! Что? Не слышу! — Макклейн бросил трубку на рычаг. — Если он позвонит еще раз, не отвечайте, — сказал Уилл, быстро вышел из комнаты в коридор и спустился по лестнице в вестибюль. Там стояла растрепанная Фиона. Ее волосы были распущены, лицо покрыто испариной.
— Что? — тревожно спросил он. — Что случилось? Почему ты так тяжело дышишь?
— Я… бежала… — Грудь девушки бурно вздымалась и опадала.
— Бежала? Откуда?
— От дома.
—
— Не ругай меня, Уилл; я не сумела найти кеб. Я должна была прийти… я… — Она так задыхалась, что не могла закончить фразу. — Ох, Уилл… — прошептала Фиона, притянула к себе его лицо и поцеловала. — Я хотела сказать «да»! Да, я выйду за тебя!
Уилл, удивленный появлением Фионы, опешил. Такого поворота событий он не ожидал.
— Фиона, я… не знаю, что сказать. Я очень рад… но ты уверена? Мне казалось, ты хотела подумать.
— Больше не хочу. Я уже все решила. Я согласна стать твоей женой. Если ты еще не передумал.
— Конечно нет. Я хочу этого больше всего на свете. — Растроганный Макклейн привлек девушку к себе. Бедняжка пробежала всю дорогу, чтобы сказать, что она принимает его предложение. Когда Фиона попросила дать ей время подумать, он решил, что это всего лишь способ позолотить пилюлю. А теперь она здесь, в его объятиях… Сбылось его самое заветное желание.
— Давай сядем, — сказал он, стыдясь собственного хриплого голоса. — Ты дышишь как скаковая лошадь. Выпьешь бокал вина? Я как раз открыл бутылку. Она у меня в спальне. А ты пока посиди в кабинете. Сейчас принесу. Или хочешь чего-нибудь холодного?
— Больше всего на свете я хочу принять ванну. — Фиона пропустила мимо ушей предложение Уилла подождать в кабинете и пошла за ним по лестнице.
—
— Я не поеду домой, — тихо ответила она. — Останусь здесь. С тобой.
Уилл, взявший в руки бутылку, со стуком поставил ее обратно.
— Понятно… Ты абсолютно уверена?
— Да. — Фиона подошла к нему и поцеловала снова. Нежно. Страстно. Потом расстегнула блузку, сбросила ее с плеч, сняла юбку и ботинки и осталась в одном белом нижнем белье. Промокший от пота лифчик прилип к телу. Макклейн видел сквозь ткань ее груди с темными сосками. Ему захотелось отнести девушку в постель и заняться с ней любовью. Сейчас же. Сию минуту. Даже не сняв халата. Но он не дал себе воли. Всему свое время.
— Уилл, я пробежала несколько кварталов и потная как землекоп. Можно мне принять ванну? В этом твоем дворце есть ванны? Или придется доставать корыто и греть воду?
— Конечно нет, — засмеялся Уилл. — Всё рядом.
Он провел девушку через спальню — типично мужскую — в огромную ванную, отделанную белым каррарским мрамором, с восточным ковром на полу, двумя раковинами, большими настенными зеркалами в рамах и необъятной мраморной ванной в середине.
Он открыл краны и стал рыться на полках, разыскивая какое-нибудь душистое масло. Там не было ничего сладкого и цветочного.
Только лайм, лавровишня и сандал. Что ж, сандал так сандал. Он налил жидкость в воду, размешал, дождавшись появления пены, достал полотенца и оставил Фиону одну.
Спустя несколько минут Уилл забеспокоился, постучал в дверь и спросил:
— Все в порядке? Тебе больше ничего не нужно?
— В порядке. Только немного одиноко.
— Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? Я отвернусь.
Фиона засмеялась:
— Все равно ничего не увидишь. Тут столько пены! Как будто сидишь в меренге. Сколько масла ты налил?
— Наверное, перестарался, — смущенно ответил Уилл, входя в ванную. — Извини, обычно это делает мой дворецкий… Ну что, выпьешь глоточек? — Он подтянул к ванне табурет, сел и протянул ей бокал.
Фиона пригубила его, закрыла глаза и вздохнула от удовольствия. Уилл взял махровую салфетку и потер ей шею и плечи.
— Ах, как приятно… — промурлыкала Фиона. Тогда он потер ей лицо и шутливо сказал:
— Все, ты уже чистая.
Она сделала еще глоток.
— Знаешь, Уилл, у тебя здесь как в замке. Я чувствую себя принцессой, которой не грозит ничто на свете. Ничто и никто.
— Фиона, со мной ты всегда будешь в безопасности. Никто не посмеет причинить тебе вред. Никогда. Честное слово. — Он наклонился и поцеловал ее в мокрые губы. Фиона вздрогнула. Неожиданно вода показалась ей холодной.
— Ты замерзла. Сейчас дам простыню.
Он пошел к ореховому бельевому шкафу, занимавшему всю стену, и начал открывать и закрывать дверцы, пытаясь вспомнить, где, черт побери, лежат махровые простыни.
— Ага! Вот они, — сказал он. Фиона встала и отвернулась. По ее телу струилась вода. Увидев ее изящную спину, узкую талию и круглые розовые ягодицы, Уилл прошептал себе: — Спокойствие. Только спокойствие…
Макклейн обошел ванну с другой стороны и протянул Фионе простыню. Руки девушки были скрещены на груди, влажные волосы прилипли к коже. Вода стекала по ее гладкому животу, бедрам, ляжкам цвета слоновой кости и темному треугольнику между ними. Уилл старался не смотреть, но это было выше его сил.
— О боже, видела бы ты себя… Ты такая красивая, Фиона, такая красивая…
— Да? — сказала девушка так тихо и беззащитно, что у него сжалось сердце. Уилл посмотрел ей в глаза; они были огромными и испуганными.
— Да. И если ты сейчас же не вылезешь, я овладею тобой прямо в ванне.
Она засмеялась и выбралась на пол. Уилл накинул ей на плечи турецкую махровую простыню, усадил на свой табурет и начал вытирать волосы. Когда Фиона встала, он протянул ей халат.
— Не хочу, — сказала девушка и сбросила простыню. От ее нерешительности не осталось и следа. Фиона потянулась к его поясу, развязала, сняла халат, под которым ничего не было, и прижалась к Уиллу. От ощущения ее обнаженной кожи у Уилла тут же заныло в паху. Она провела ладонью по его волосатой груди, поцеловала и прошептала:
— Я хочу тебя, Уилл… Возьми меня…
Он повел ее к широкой кровати на четырех столбах. На фоне темно-синего шелкового полога Фиона казалась Венерой, изваянной из мрамора.
Сначала ее пальцы были робкими и неуверенными. Она погладила его грудь и спину, а потом спустилась ниже. Этого Уилл уже не выдержал. Он отвел ее руки, сел и полез в тумбочку. Потом вытянулся рядом, обнял, поцеловал и гладил, пока хватило сил. Охватившее Фиону желание, запах ее тела и вкус губ сводили его с ума. Он больше не владел собой. Пытался сдерживаться, пытался быть нежным, но желание поскорее оказаться внутри нее пересилило, и все кончилось слишком быстро.
— Уилл… — спустя несколько секунд сказала она. — Ты не вынул?..
— Что вынул?
— О чем ты думал? — испуганно прозвучало в темноте.
— Все в порядке, Фиона, — успокоил он. — Я позаботился об этом. — Она не была девушкой, но назвать ее женщиной тоже было нельзя. «Кто занимался с ней любовью? — подумал Макклейн. — Какой-то неумелый подросток? Ладно, я покажу ей, что такое настоящий секс».
— Позаботился? Как? — спросила она.
— Привет из Франции. — Уилл сел, снял использованный презерватив, вынул из тумбочки новый и показал, как он надевается. А потом промолвил: — Извини, милая. Я не смог сдержаться, хотя пытался. Сказалось долгое воздержание. Во второй раз будет лучше. Честное слово. — Он взял в ладони ее лицо, поцеловал, а потом положил руку между ее ног.
— Мы будем делать это еще?
— Угу. Еще и еще. Пока ты не запросишь пощады.
Она засмеялась, но когда Уилл ввел в нее сначала один палец, а потом второй, смех сменился негромкими удивленными вздохами. Потом дыхание Фионы участилось, и она издала стон. Тогда он убрал руку.
— Ох, Уилл, нет, — пробормотала она. — Пожалуйста, не останавливайся…
— Тсс… — Он закрыл Фионе рот поцелуем и овладел ею.
На этот раз Уилл двигался так лениво и неторопливо, словно у него в запасе было сто лет. Целовал в губы, шептал, что она прекрасна. Брал в ладони ее груди, ласкал их губами и зубами, сосал и лизал соски. Потом обхватил ее ягодицы, крепко прижал ее бедра к своим и сделал рывок. Она ахнула. Было ясно, что такой реакции собственного тела Фиона не ожидала. Она напряглась, закорчилась так, словно хотела оттолкнуть его, но потом сдалась. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние, но Уилл решил, что это ему почудилось. Ее веки опустились, тело выгнулось дугой и затрепетало. Потом его свело короткими и частыми судорогами, и Уилл понял, что ничего подобного бедная девочка раньше не испытывала. Он возбудился до такой степени, что тоже хотел кончить, но передумал, ценя ее наслаждение больше своего. Макклейну хотелось любить ее снова и снова. Владеть ею безраздельно.
— Вы не знаете Джо Бристоу? — спросил Родди человека, клавшего на тележку яблоки.
Тот покосился на его мундир:
— Никогда не слышал о таком, приятель.
Родди обратился к другому уличному торговцу, надевавшему шоры на своего ослика.
— А что? — подозрительно спросил торговец. — У него неприятности? — Большинство разносчиков относилось к полиции с недоверием и своих в обиду не давало.
— Никаких неприятностей, — ответил Родди. — Мы друзья. Мне нужно его увидеть.
— Попробуйте зайти к Финмору. Знаете, где это? Первый поворот налево. Там висит вывеска «Финмор, продукты высшего качества». Джо отоваривается у него.
Родди поблагодарил зеленщика и прибавил шагу. Он надеялся, что не опоздал. Было половина пятого. Газовые фонари еще горели; до рассвета оставалось не меньше часа, но рабочий день разносчика начинался с пением жаворонка. О’Меара ушел с работы за полчаса до окончания смены, чтобы успеть на первый омнибус до Ковент-Гардена. Он хотел перехватить Джо до того, как тот уйдет на свой утренний маршрут. Несколько недель назад Джо и Роза пришли к нему и сказали, что знают, где Фиона. Все это время Родди не находил себе места. Ему нужно было получить согласие Грейс. Конечно, Грейс — женщина терпеливая, но всякому терпению есть предел. И вдруг вчера вечером Грейс сама предложила сделать это. Родди поцеловал ее и сказал, что таких, как она, одна на миллион.
Родди понимал, что Джо прав, и злился на себя за то, что сам до этого не додумался. О’Меара был уверен, что Фиона где-то недалеко; ему и голову не пришло, что она могла отправиться в Америку. Когда он сказал, что не знает адреса Майкла, потому что Фиона забрала письма дяди вместе со всем остальным имуществом, Роза и Джо очень расстроились. Но Родди был уверен, что Майкл Финнеган живет в Нью-Йорке и владеет собственным магазином.
Более того, он считал, что Джо нужно плыть в Америку как можно скорее. Нюхом чуял. Не знал точно, почему именно; никаких оснований для этого у него не было. Джо причинил Фионе боль, и она ясно дала понять, что больше не хочет его видеть. И все же в глубине души Родди знал, что Джо необходим ей. Причем именно сейчас. Он всегда полагался на свою интуицию. Не зря говорят, что хорошие полицейские обладают шестым чувством. Понимают, кто врет, а кто говорит правду. Родди всегда мог вычислить следующий шаг беглеца; шестое чувство его не подводило. Добравшись до склада Финмора, он увидел Джо. Тот как раз выкатывал свою тележку. С ним был еще какой-то парнишка.
— Джо! — крикнул О’Меара. — Джо Бристоу!
Джо повернулся и опустил тележку.
— Родди, что вы здесь делаете? Вас перевели в Ковент-Гарден?
— Нет, я специально приехал, чтобы увидеть тебя.
— Что-то случилось? — встревожился Джо. — С мамой, да?
— Нет, парень. Успокойся. Ничего не случилось. Вчера я столкнулся с твоей матерью. Она сказала, что теперь ты работаешь на себя и копишь деньги, чтобы съездить за Фионой.
— Да.
— Сколько тебе нужно?
— Думаю, фунтов восемнадцать. На проезд, жилье, питание и…
Родди прервал его:
— А сколько у тебя уже есть?
— Примерно шесть. Плюс-минус пара шиллингов.
— Вот… — Родди полез в карман брюк и вынул несколько бумажек. — Это мои сбережения. И Грейс тоже. Тут пятнадцать фунтов.
Джо осмотрел на деньги и покачал головой.
— Родди, я не могу их взять.
— Грейс желает этого не меньше, чем я. Мы оба хотим, чтобы ты нашел Фиону. Давай, парень, бери и дуй на пароход.
Джо решительно кивнул и спрятал деньги в карман.
— Спасибо, Родди. Клянусь, я верну все до последнего пенни.
— Как будто я сомневался…
Джо обнял брата за плечи.
— Джимми, ты теперь за старшего, — сказал он. — На несколько недель. До моего возвращения.
— Господи Иисусе! Ты что же, прямо сейчас и отправишься? — спросил Родди.
— Уже отправился, — ответил Джо.
— Как? Куда? Подожди немного! Я ведь всего второй день работаю! — всполошился Джимми.
— Братишка, ты умный парень, так что справишься. Просто следуй по маршруту, который я тебе показал. Скажешь маме, что я поехал за Фионой. И что напишу, как только доберусь до места. Старайся как следует, ладно? Не подведи меня! — Он бросился бежать.
— Джо, постой! Погоди минутку! Тьфу, мать твою! — Джимми беспомощно смотрел вслед старшему брату, исчезавшему в ночи. Потом поднес руки ко рту и гаркнул: — Джо! Куда тебя несет нелегкая?
— В Америку, Джимми! — обернувшись, крикнул Джо. — В Нью-Йорк!
— Присядьте, мистер Макклейн. И расслабьтесь, — сказал Кевин Бердик, изо всех сил стараясь успокоить клиента.
— Расслабиться? Черта с два! — крикнул Уилл-младший, расхаживая по тесной и душной комнатке. — Через месяц он
— Вы меня разыгрываете.
— Если бы! Он сделал ей предложение. Она разгуливает по городу с бриллиантом размером с бейсбольный мяч. Он стоит целое состояние.
Бердик откашлялся:
— Ничего.
Уилл остановился как вкопанный:
— Ничего?
Бердик заерзал на стуле:
— Я пытался, но она прямая как палка. Любовника нет. Ни салуны, ни опиекурильни она не посещает и сиротами на черном рынке тоже не торгует. Самое худшее из ее занятий — бросание колец на Кони-Айленде. Она только работает, спит и встречается с вашим отцом.
Уилл побелел от гнева:
— Что вы хотите этим сказать? Что свадьба состоится? За что я плачу вам деньги?
— Дайте мне закончить, мистер Макклейн. Думаю, я все же смогу помочь вам. Хотя я ничего не смог нарыть на мисс Финнеган, но зато многое узнал о ее друге, Никласе Сомсе. Похоже, у него есть привычка посещать гей-клубы. Он — завсегдатай «Салазок» на Бликер-стрит.
— Ну и что? — выкрикнул Уилл. — Мой отец женится не на Никласе Сомсе!
— Это я понимаю. Но сексуальные предпочтения мистера Сомса можно использовать, чтобы вызвать скандал. Дело непростое, однако шансы на успех есть.
— И что это изменит? Мне плевать на то, что станет с Сомсом!
Бердик наклонился вперед:
— Мистер Макклейн, все нужно закончить до вашего отъезда в Вашингтон, иначе вас там съедят заживо. Устроим облаву. Но для этого понадобится помощь вашего друга судьи.
И тут до Уилла-младшего дошло.
— Эмс, — сказал он.
Бердик кивнул:
— Пошепчитесь с ним. Садитесь, мистер Макклейн. И не волнуйтесь. Вот что нам нужно сделать…
Яркий утренний свет заставил Джо заморгать. Он поставил вещмешок на землю.
— Ну, Брендан, вот мы и добрались! Когда врач начал осмотр, я решил, что тебя не пропустят! — со смехом сказал он. — Видел бы ты его, Брен! Он посмотрел в твое ухо и поморщился. Так, словно его ослепил свет с другой стороны.
— Очень смешно, английский засранец. Я видел, как он заглянул в твои подштанники и тоже поморщился. Кстати, о засранцах. Где Альфи и Фред? Они прошли?
Джо и Брендан завертели головами, волнуясь за своих спутников, Альфонсо и Фредерико Феррара. Они вместе плыли из Саутгемптона в Нью-Йорк. Джо заметил двух черноволосых парней с миндалевидными глазами, пробиравшихся сквозь толпу пассажиров парохода.
— Вон они! — Джо помахал итальянцам, радуясь, что они тоже благополучно миновали иммиграционную службу Касл-Гардена. — Ты только посмотри на этих людей, — добавил он, показав на толпу. — Даже кебу не проехать. Наверное, лучше пойти пешком. Есть соображения, в какую сторону?
— Думаю, на север. Или на восток, — сказал Брендан. — Нужно спросить кого-нибудь.
Джо и Брендан решили снять жилье вместе. Брендан — высокий, добродушно-грубоватый рыжеволосый ирландец двадцати одного года, живший на ферме под Коннемарой — отправился в Америку искать счастья. Он собирался поработать в Нью-Йорке землекопом, заработать денег на билет и податься на Запад: ходили слухи, что в Калифорнии нашли золото. Брендан слышал, что в Бауэри можно снять дешевое жилье. За прошедшие недели Джо очень сблизился с ним. Рассказал о Фионе и о том, как он надеется ее найти.
Альфи и Фред приехали в Лондон из бедной сицилийской деревни и работали у двоюродного брата, делавшего мороженое, пока не накопили денег на проезд до Нью-Йорка. Там их ждали мать, отец и обширное семейство, обитавшее в многоквартирном доме на Малберри-стрит, принадлежавшем их дяде. Джо стало жалко прощаться с ними. Вчетвером им было весело. Они играли в карты, пили пиво и даже танцевали на импровизированных вечеринках, устраивавшихся на пассажирской палубе. Учили друг друга фразам на итальянском и английском. Передразнивали деревенское произношение Брендана. Смеялись, шутили и болтали до глубокой ночи, лежа на двухъярусных койках.
— Куда вы пойдете? — спросил Альфи, когда братья присоединились к Джо и Брендану.
— Точно не знаем, — начал Брендан. — Вообще-то мы собирались на… — Его слова перекрыл душераздирающий крик. Когда к ним бросилась плотная темноволосая женщина, испуганный ирландец шарахнулся в сторону, увлекая за собой Джо.
—
За ней шли с полдюжины детей и крошечная седая старушка, целовавшая свои четки. Вокруг столпились молодые женщины, некоторые с грудными младенцами. Еще пять-шесть мужчин, молодых и старых, стояли в сторонке, улыбались и хлопали друг друга по спине.
— Господи Иисусе, ну и шайка, — сказал Брендан Джо. — Если они так ведут себя, когда радуются, то что же бывает, когда они злятся? Не хотел бы я встретиться с таким кагалом на узкой дорожке…
Джо засмеялся и стал следить за тем, как Альфи и Фред обнимались с плакавшими женщинами. Затем братья подошли к старушке, которая взяла в морщинистые ладони их лица и поцеловала по очереди. Потом они долго и неистово обнимались со всеми подряд, и наконец дошла очередь до представлений. Джо и Брендан познакомились с мистером и миссис Феррара, бабушкой, двумя дедушками, дядей Франко, тетей Розой, братьями, сестрами, кузенами, племянниками и племянницами. Мать мальчиков, не успевшая вытереть слезы, поцеловала заодно и Джо с Бренданом, а потом начала что-то трещать по-итальянски, колотя их в грудь тыльной стороной ладони.
—
Джо и Брендан ответили, что сделают это с удовольствием, после чего снова получили свою порцию поцелуев. Потом надели вещмешки и пошли за оживленно болтавшими членами семейства Феррара, осматривая по пути местные достопримечательности. Джо не мог поверить, что на свете есть такие большие и шумные города. Он был настолько захвачен видом огромных домов и энергичных горластых людей, что забыл смотреть вперед и столкнулся с пареньком, на спине и груди которого красовались плакаты.
— Извини, приятель, — смутился он.
Парнишка улыбнулся ему. На плакате было написано: «ТейсТи — лучший без лесТи, ты дело чесТи, мы всегда вместе!»
— Не за что, сэр. Вот, попробуйте образец нового товара, — сказал он и сунул ему в руку маленькую пачку чая.
Джо поблагодарил его и повернулся к Брендану, собираясь похвастаться подарком, но тот уже ушел вперед и подмигивал блондинке с глазами лани, ждавшей, когда освободится тележка для ручной клади.
— Веди себя прилично, — ткнул его в бок Джо. — Иначе нас арестуют, а ведь мы только что приехали.
— Если тут все девушки такие же, как эта, то я, пожалуй, никуда не уеду. Ты только глянь на это место. Небо голубое, ни одной паршивой тучки. Тепло. Картофельных полей не видно. Может, у них тут и картошки нет? Вот было бы счастье! Не пробыли здесь и двух секунд, а уже получили приглашение на обед. Мне тут нравится, Джо. Бьюсь об заклад, здесь можно жить припеваючи!
— Большой город, Брен. Просто огромный! Потеряться здесь — пара пустяков, — ответил Бристоу, рассматривая шумную улицу.
Брендан смерил его взглядом:
— Беспокоишься из-за своей девушки?
— Ага.
— Не бойся. Ты ее найдешь. Не сомневаюсь. Судя по тому, что ты мне рассказывал, она где-то здесь. Я вижу только одну трудность.
— Какую?
— Если она действительно такая красотка, как ты говоришь, тебе остается надеяться только на то, что я не найду ее первым.
Джо поднял глаза к небу. Брендан перебросил тяжелый вещмешок с правого плеча на левое. Переходя Бродвей, они увидели проехавшую мимо элегантную карету.
— Когда я разбогатею, куплю себе такую же, — сказал ирландец. — А кучером сделаю англичанина. Может быть, тебя. По знакомству.
— Поцелуй меня в задницу, Брендан, — рассеянно ответил Джо, обводя взглядом тротуары, витрины, лица людей, проходивших мимо, и надеясь увидеть Фиону.
Брендан, бывший в отличном расположении духа, начал насвистывать. Скоро ему это надоело, и он запел:
Молоденькие итальянки обернулись на него и хихикнули. Он улыбнулся им, приподнял кепку и перешел к следующему куплету:
— Брендан, это сестры Альфи и Фреда, — предупредил Джо.
— Ну и что? Они все равно ни бельмеса не понимают.
Джо засмеялся: Брендан был неисправим. Его веселье оказалось заразным. И он был прав. Фиона здесь. Где-то в этом городе. От него требуется только одно — найти ее.
Ник смотрел на Фиону как на сумасшедшую и качал головой, не веря своим ушам.
— Ник… — неуверенно сказала она. — В чем дело? Я думала, ты обрадуешься. Будешь счастлив. Теперь у тебя будет намного больше места, и…
— В чем дело? — наконец выдавил он. —
— Не кричи, пожалуйста.
— Я ничего не понимаю, — сказал он, меряя шагами свою маленькую гостиную. — Ты
Фиона, казавшаяся на фоне красного кресла с высокой спинкой особенно бледной и хрупкой, теребила пряжку сумки.
— Просто я так занята подготовкой к свадьбе… а потом будет медовый месяц… мы уедем на два месяца, и…
— Занята? Чем? Поисками платья? Заказом торта? Чушь! Я видел, как ты делала пять тысяч дел одновременно. А что до медового месяца… Почему нельзя просто отложить открытие чайной до твоего возвращения?
— Нельзя. — Она снова уставилась на сумку. — Уилл хочет детей, Ник. Прямо сейчас. Говорит, что мечтает видеть, как они вырастут.
— Да, с женатыми людьми такое случается. Ну и что?
— Он хочет растить их за городом. В Гайд-парке. Хочет, чтобы я жила там. Постоянно. Не хочет, чтобы я продолжала работать. Говорит, что женщины моего… моего будущего положения не работают. Это неслыханно. Это плохо отразится на его репутации, а он не может себе такого позволить.
Ник кивнул. Теперь все встало на свои места. То, что Уилл находил очаровательным, когда ухаживал за Фионой — ее честолюбие и преданность своей работе, — для жены не годилось. Жена должна соблюдать интересы мужа, а не свои собственные. Заниматься его домом. И его детьми.
— Я знал, что так случится, — сказал он. — Надеялся на другое, но просто морочил себе голову. Понял, как только ты сказала мне, что обручилась.
— Ник, это всего-навсего старая чайная, — ответила она с мольбой в голосе. — И крошечный магазин в Челси. Что они значат по сравнению с бизнесом Уилла? Ничего.
— Послушай себя! Сама знаешь, что это чушь. «Чайная роза»… «ТейсТи»… это не ничего. Совсем даже не ничего. Они — это ты. Ты создала их.
— Ник, для него это ничто. Он говорит, что не хочет, чтобы я так много работала. Что он будет заботиться обо мне. Обеспечивать меня.
— Фиона, но ведь это была твоя
— Тебе не нравится Уилл, вот ты и говоришь так.
— Конечно, мне нравится Уилл. Он очень хороший человек. Но типичный мужчина. Хочет подавить именно то, что привлекло его к тебе: твой дух, твой огонь. И он добьется своего. Уже добился. Это не ты. Не та Фиона, которую я знал. Ты бросила все, ради чего она работала, все, что она любила, просто потому что кто-то велел тебе сделать это. От прежней Фионы не осталось и следа.
— Не понимаю, почему ты так строго меня судишь, — грустно сказала девушка.
— А я не понимаю, почему ты лжешь. Когда я болел, ты заставила меня поклясться, что я не буру тебе лгать. Ни в чем. А теперь лжешь сама.
— Лгу? — воскликнула она. — Ник, я не лгу. И не буду.
— Нет, лжешь! — крикнул Сомс, заставив ее вздрогнуть. — И мне, и себе!
Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Ник кипел от гнева. Он помнил, как чувствует себя человек, делающий то, что должен, а не то, что хочется. Помнил Париж, помнил страсть и восторг, с которыми смотрел на новую картину знакомого художника. Помнил свое возвращение в Лондон и работу над первым проектом — эмиссией акций одной полиграфической компании. Он неделями просиживал в кабинетах «Альбиона», листая гроссбух за гроссбухом, просматривая бесконечные колонки цифр, оценивая основные фонды, доходы и расходы, и чувствовал, что задыхается.
Неужели Фиона всерьез думает, что ей будет этого достаточно? Семьи, дома, материальной обеспеченности? Достаточно, чтобы возместить потерю того, от чего она отказалась? Нет. Может быть, другой женщине этого хватило бы. Но не Фионе. Он знал ее. Знал, что ей необходимо кого-то любить. Глубоко и искренне. А она не любила. Ее слова не имели значения; Ник знал, что это не любовь… Немного успокоившись, он взял пуфик и сел напротив Фионы так, что их колени соприкоснулись.
— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? — спросил он.
Фиона подняла глаза:
— А разве у меня есть выбор?
— Я думаю, что ты вовсе не любишь Уилла. Просто убедила себя в этом, потому что панически боишься, что больше не сможешь полюбить, что никогда никого не полюбишь так, как любила Джо. Поэтому ты клюнула на первого же мужчину, который полюбил тебя. О да, он тебе очень нравится… а какой женщине он не понравился бы? Он красивый, элегантный, богатый и все прочее, но ты его не любишь. Ни чуточки.
Фиона покачала головой:
— Я не верю своим ушам. Ты же сам говорил, что я забуду Джо. Говорил, что полюблю снова.
— И говорю по-прежнему. Просто не верю, что это уже случилось.
— Тебе кажется, — принялась защищаться Фиона. — Ты ничего не знаешь. Не знаешь, какие чувства он испытывает ко мне. И я к нему. Не знаешь, какой он хороший. Не знаешь, о чем мы разговариваем. Как он заставляет меня смеяться. Не знаешь, как нам хорошо вдвоем и какое счастье он мне доставляет.
— Не принимай секс за любовь. Это ошибка, — резко ответил Сомс.
Фиона опустила глаза. Ее щеки вспыхнули. Ник знал, что это грубо и жестоко, но не мог остановиться. Он хотел причинить ей боль. Хотел достучаться до нее и заставить понять правду.
— Я говорила не об этом, — наконец сказала она. — Совсем не об этом.
— А о чем тогда? О деньгах? — Он заставил ее поднять голову. — Да? Если дело только в этом, я могу дать тебе деньги. Чек из отцовского банка прибыл. Почти три тысячи фунтов. Я отдам их тебе. Все. Только не делай этого.
Потрясенная Фиона застыла на месте, и Ник понял, что перегнул палку.
— Мне не нужны деньги Уилла, — тихо сказала она. — Мне нужен сам Уилл. Человек, который любит меня. Тот, который не разобьет мне сердце.
Ник холодно улыбнулся:
— Конечно, он этого не сделает. Просто не сможет. Потому что твоего сердца у него нет. Ты его не отдала.
Он ждал ответа, но не дождался. Несколько секунд Фиона выдерживала взгляд Ника, потом заплакала от гнева и обиды и выбежала из его квартиры, хлопнув дверью.
Бристоу и Брендан обедали в Бауэри. Джо, подперев рукой подбородок, следил за тем, как официантка — неряшливая неулыбчивая женщина в темном платье и грязном фартуке — шваркнула на стол две тарелки со здешним дежурным блюдом: свиными отбивными с вареной картошкой и зеленой фасолью.
— Двадцать пять центов с каждого, — сказала она.
Джо и Брендан отдали ей по квортеру. Официантка, не поблагодарив, сунула деньги в карман, наполнила их стаканы водянистым пенистым пивом, пошла на кухню и стала орать на несчастного мальчишку-уборщика. Она напоминала большинство людей, с которыми Джо столкнулся во время своей первой нью-йоркской недели. Обитатели Нижнего Ист-Сайда были людьми грубыми, битыми и уставшими от постоянной борьбы за существование.
Брендан набросился на отбивную с ножом, но Джо ковырял свою без всякого аппетита.
— Что с тобой? Почему ты не ешь? — удивился Брендан.
Бристоу пожал плечами:
— Наверное, недостаточно проголодался.
— Ты найдешь ее. Прошло всего несколько дней.
— Не несколько дней, а неделя, — со вздохом ответил Джо. — Целая неделя, а толку никакого. Полицейский, с которым я разговаривал, посоветовал обойти Шестой округ, к югу от Уокер-стрит. Сказал, что там полно ирландцев. Я прочесал весь этот чертов квартал, но без толку. Нашел дюжину Финнеганов, в том числе двух Майклов, но оба оказались не теми. Еще один коппер, которого я встретил, отправил меня на Вест-Сайд, в квартал, который называется Челси, и в какую-то Адскую Кухню. Но велел быть осторожнее, особенно в районе Тридцатых улиц; мол, район там бандитский. Я волнуюсь за нее. Ничего не могу с собой поделать. А вдруг мне не удастся найти ее дядю? А вдруг она живет где-то сама по себе? Она не знает, что такое большой город. Никогда не бывала за пределами Уайтчепла, пока я не свозил ее на Вест-Энд. Фиона — совсем девчонка, а ей нужно заботиться о младшем брате. Наверное, живет в какой-нибудь захудалой комнатушке этой самой Адской Кухни. О господи, Брендан, там ее съедят живьем. А вдруг я жестоко ошибся, и она вообще не в Нью-Йорке?
— Ты морочишь себе голову без всякой причины, — ответил Брендан. — Конечно, она у дяди, живая и здоровая. Судя по тому, что ты рассказывал, больше ей быть негде. Продолжай искать. Не сдавайся. Все, что от тебя требуется, это найти мужика, и она твоя. Ты смотрел в справочник? Тот, о котором тебе говорил носильщик в порту?
— Да, но там перечислены только специалисты. Врачи, адвокаты и так далее. На всякий случай я переписал всех упомянутых там Финнеганов. Даже не Майклов. Они могут знать этого человека.
— А как насчет ирландских миссий и благотворительных обществ? Моя ма говорила, что если я попаду в беду, то должен буду обратиться к «Сыновьям святого Патрика».
— Малый, с которым я познакомился в нашем пансионе, толковал про какое-то Гэльское общество. Говорил, что они собирают адреса и фамилии нью-йоркских ирландцев, чтобы новые иммигранты могли найти своих родственников. Я схожу туда во второй половине дня. Сразу после того как обойду несколько адресов на Восточных Двадцатых. Сначала закончу с Ист-Сайдом, а потом отправлюсь на запад.
— Хорошая мысль, — одобрил Брендан, продолжая яростно пилить свою отбивную. Нож не выдержал и сломался пополам. Ручка ударилась о край тарелки, та перевернулась, и ее содержимое вывалилось на стол. — Вот зараза! — выругался Брендан. — Это не свиная отбивная, а траханая кровельная дранка!
Джо засмеялся несмотря на плохое настроение.
— Ты в Нью-Йорке, ирландская морда. Здесь говорят не «траханая», а «гребаная».
— Серьезно? Тогда я трахал тебя. И гребал тоже. — Расстроенный Брендан с помощью салфетки перевалил ленч со стола на тарелку.
— На, — сказал Джо, придвинув ему свою отбивную. — Ешь мою. Как прошло утро? Успешно?
— Может быть, — с полным ртом ответил Брендан. — Вчера вечером познакомился в баре с одним парнем. Он сказал, что одна важная шишка по фамилии Макклейн строит подземную железную дорогу. Для начала они нанимают двести человек. И еще двести возьмут в течение месяца. Сказал, что предпочтение оказывают тем, кто имеет опыт работы, умеет обращаться с динамитом, пробивать тоннели и все такое прочее. Я никогда такими вещами не занимался, но киркой и лопатой шурую не хуже любого.
— Думаешь, тебе возьмут?
— Думаю, да. Десятник сказал, что я ему понравился. Велел прийти завтра утром. Надеюсь, все пройдет хорошо. На других строительных участках, которые я обошел, мне говорили: «Для тебя ничего нет, Падди» или «Нам нужны люди, а не ослы, Микки»[57]. Шутники, мать их!
— Мистер, вам ничего не нужно? Может быть, сбегать за сигаретами? Или почистить ботинки? — К их столу подошел босой мальчик лет десяти в рваной рубашке и заплатанном комбинезоне.
Джо рассеянно полез в карман, достал никель и протянул мальчишке, надеясь, что тот уйдет. Но парень смерил его испепеляющим взглядом.
— Я прошу не милостыню, а работу!
Едва Бристоу отвернулся, как Брендан спросил:
— Почему ты не попросишь его найти Фиону?
— Брендан, это же пацан! Что он сделает? Прочешет весь Вест-Сайд вместо меня?
— Мистер, я умею искать людей, — пропищал мальчишка. — Мой старик каждую неделю убегает с деньгами, отложенными для уплаты за квартиру, как бы хорошо ма их ни спрятала. Я всегда нахожу его. Однажды нашел даже на том берегу реки, в Уихоукене. Как ее зовут? Я найду ее.
Джо посмотрел на паренька. Тощий. Наверное, голодный. Бристоу вспомнил себя в том же возрасте. Мечтающего работать и желающего самоутвердиться.
— Ладно… — начал Бристоу, но его прервала официантка.
— Пошел отсюда, крысеныш! — завопила она. — Я говорила, чтобы ты сюда не шлялся? — Женщина схватила мальчишку за ухо. — Пошли к повару! Он тебе покажет! Может, после этого ты чему-то научишься!
— Подождите минутку, миссис. — Джо взял мальчика за руку. — Мы ведем с ним деловые переговоры.
— Здесь можно находиться только тем, кто платит, — заявила женщина. — А шляться сюда без дела нечего. Так распорядился повар.
— Это наш гость, — сказал Джо. — Мы как раз собирались заказать для него что-нибудь. Это входит в условия сделки.
Официантка неуверенно покачала головой, но мальчишку отпустила, и тот быстро сел за стол.
— Еще одно дежурное блюдо? — спросила она.
— Нет, спасибо, — сказал Брендан. — Мы хотим взять его на работу, а не убить. Принесите ему сандвич. Какие ты предпочитаешь, малыш?
— Пару кони-айлендских с горчицей, луком, квашеной капустой и печеными бобами.
— Господи Иисусе! Я рад, что сегодня мне не придется спать с тобой в одной комнате, — проворчал Брендан.
— Что будешь пить? — спросила женщина.
— Пинту «Шефера» в стеклянной кружке с узорами.
— Не наглей, парень.
— Тогда лаймовый сок.
В ожидании заказа Джон Брендан выяснили, что мальчика зовут Эдди и что он живет в одной комнате на Деланси-стрит с матерью, работающей на фабрике, безработным отцом и четырьмя братьями и сестрами. Джо сказал ему, что ищет человека по имени Майкл Финнеган, владельца магазина, и его племянницу Фиону. Потом дал ему квортер, и мальчик пообещал найти их. Закончив есть, Эдди спросил Джо, где тот остановился, а потом побежал выполнять поручение.
— Он может удивить тебя, — сказал Брендан, глядя мальчишке вслед.
— Надеюсь, ему повезет больше, — ответил Джо.
Брендан откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой, рыгнул и сказал:
— Пожалуй, я тоже пойду. Для новой работы нужно купить пару хороших кожаных ботинок. И новую шляпу.
— А шляпа-то зачем?
Брендан самодовольно улыбнулся:
— Хочу вечером навестить семейство Феррара.
— Тебе нужна шляпа, чтобы повидаться с Альфи и Фредом?
— Болван! Я только делаю вид, что иду к ним. На самом деле меня интересует Анджелина.
— Размечтался! Забыл, что Альфи и Фред жили с тобой в одной каюте? Они знают, что ты за тип. И ни за что не подпустят тебя к своей сестре.
— Это мы еще посмотрим.
Приятели попрощались, после чего Брендан пошел в центр, а Джо — на окраину. По мере удаления от Бауэри настроение Бристоу улучшалось. Когда многоквартирные дома сменились изящными особняками Грамерси-парка, оно стало еще лучше. Некоторые районы города выглядели очень симпатично, и Грамерси-парк относился к ним. Да, у Нью-Йорка имелись свои недостатки, и все же город был потрясающий. Брендан, Альфи и Фред считали его местом многообещающим и внушающим надежду. Здесь можно начать новую жизнь. Сделать вторую попытку. Может быть, и ему тоже.
Когда Джо добрался до Ирвинг-плейс, его внимание привлекла перебранка между мастером и двумя рабочими.
— Вы что, глухие, мать вашу? Я же просил убрать вывеску с первого этажа и на ее место повесить другую — художественной галереи!
— Я думал, их нужно повесить одну над другой, — оправдывался один рабочий.
Джо посмотрел на причину спора. Это была красивая, расписанная от руки табличка, прикрепленная к стене кирпичного городского дома и гласившая «ЧАЙНАЯ РОЗА».
— Она наверху, — сказал мастер. — Сейчас спустится. Велела мне немедленно убрать вывеску. Если она увидит, что вы сделали, то оторвет мне яйца. А я потом оторву их вам. Вы ее знаете. Снимите сейчас же.
Джо покачал головой и засмеялся. Похоже, здешняя хозяйка — настоящая ведьма. Держит работяг в страхе Божием… Он двинулся в сторону Двадцать третьей улицы, где, по словам его квартирной хозяйки, жил некий М. Р. Финнеган, торговец галантереей. Может быть, это тот самый человек, которого он ищет.
Фиона стояла в обитой плюшем примерочной и с отвращением смотрела на себя в зеркало.
— Не хочу корсет! Я их ненавижу! Они колются!
Мадам Эжени, лучшая портниха города, и ухом не повела.
— Ваши желания не имеют никакого значения. Нужно делать то, чего требует платье. — Она поджала губы, обошла Фиону кругом, оценивая эффект корсета, затем недовольно покачала головой и крикнула: — Симона!
Появилась измотанная молодая женщина с подушечкой для булавок на запястье.
— Стягивай туже. Остановишься, когда я скажу.
Фиона ощутила, как онемевшие пальцы девушки развязали узел на спине и взялись за тесемки. Потом ей в зад уперлось колено, после чего последовал рывок.
— Хватит! — завопила она. — Слишком туго! Я не смогу сидеть, есть… и даже думать!
Мадам Эжени это не тронуло.
— Сидеть в день свадьбы вы не будете, иначе платье помнется. Есть тоже, иначе насажаете на него пятен. А уж думать и подавно. От этого на лице появляются морщины. У вас одна задача — красиво выглядеть… Еще немного, Симона… — сказала она, похлопав по корсету.
Симона сделала последний мощный рывок. Затем мадам Эжени зашла спереди, схватила груди Фионы и толкнула их вверх.
— Давай! — велела она. Симона затянула тесемки, и Фиона внезапно увидела, что ее грудь вывалилась наружу, как бланманже.
— Проклятье, до моего прихода сюда она была вдвое меньше! — изумилась Фиона, глядя на сидевших сзади Мэри и Мадди.
— Ты только посмотри на себя! — воскликнула Мадди, — это потрясающе! Непременно закажу себе такой же.
Мадам и Симона пошли за свадебным платьем. Сердитая Фиона повернулась к зеркалу спиной. Проклятый корсет впивался в тело и не давал двигаться и дышать. Она вскрикнула от досады, развязала тесемки, стащила с себя корсет и швырнула его на пол. Потом закрыла лицо руками и заплакала.
Мэри тут же оказалась рядом:
— Фиона, что случилось?
Девушка подняла глаза, полные слез:
— Ничего.
— Ничего? Тогда почему ты плачешь?
— Ника нет! — Нервы Фионы были на пределе. — Он должен был помочь мне с платьем. Обещал прийти. Даже записал у себя в календаре, когда мы с вами были здесь в прошлый раз. Что я буду без него делать?
— Раз обещал, придет… Просто немного задерживается.
— Нет, не задерживается. Он не придет. Я не видела его после нашей ссоры. Это было неделю назад. Он не придет ни сегодня, ни на свадьбу.
Мэри и Мадди обменялись тревожными взглядами. Фиона рассказала им, что вдрызг разругалась с Ником.
Они посочувствовали подруге, приняли ее сторону и согласились, что Ник не имел никакого права так говорить. Фиона продолжала злиться на Сомса. Он ее просто затравил. Больше всего ее злило то, что Ник был прав, но признаться в этом девушка не могла. Она не хотела бросать «Чайную розу», однако другого выхода не было.
После ссоры с Ником она вернулась к Уиллу и спросила, так ли уж необходимо уединяться и воспитывать детей за городом. Лично она предпочла бы оставить все как есть. Даже после рождения детей. Уилл ответил, что об этом не может быть и речи. Еще раз объяснил, что женщинам ее общественного положения нельзя появляться на людях с животом. Кроме того, она может переутомиться, а переутомление приводит к выкидышам. Да и как можно быть матерью и деловой женщиной одновременно? Он понимает ее желание работать, понимает причину этого желания, но данный этап ее жизни закончился. Он — богатый человек и может удовлетворить все ее потребности. Уилл был настроен решительно, и затрагивать эту тему Фиона больше не отваживалась.
Уединение… Боже, как она ненавидела это слово! Оно звучало словно приговор. Там, где она выросла, женщины во время беременности не уединялись. Большие животы в их многодетном квартале были самым обычным явлением. Почему нужно стыдиться красивого большого живота, напоминающего надутый парус? Люди знают, что в нем младенец. И как он туда попал, тоже. Женщина может стесняться сколько угодно; все равно через девять месяцев появится доказательство, вопящее и бесспорное. Младенцы имелись на Монтегью-стрит в каждом доме. Матери держали их на руках, сестры водили за ручку, а отцы качали на коленях. Они были правилом, а не исключением. Но жительницы Уайтчепла во время беременности работу не бросали. Они стирали и стряпали. Торговали на рынке или мыли полы в пивных, пока не наступали схватки. А потом без всякого шума возвращались на свое место.
Внезапно Фиона, стоявшая в примерочной, ощутила лютую зависть к Нику, Нату и Мадди.
Друзья осуществили свои мечты и основали собственное дело. Так же как и она сама. Но они продолжали работать, а она — нет.
Служанка мадам Эжени принесла чай, кофе и пирожные. Мэри налила в чашку чай и протянула ее Фионе. Когда девушка сделала глоток и опустила чашку, Мэри бережно вытерла ей рот, словно имела дело с Нелл или Сими. Потом взяла в ладони ее руки и сказала:
— Фиона, Ник придет на свадьбу. Я знаю. Просто ему нужно остыть.
— Он ненавидит меня, — ответила безутешная Фиона.
— Перестань. Ничего подобного. Он обожает тебя. Дай срок, все образуется. Может быть, ему трудно привыкнуть к этой мысли. Тебе не приходило в голову, что он слегка ревнует?
— Ревнует? Мэри, это смешно! Ты же знаешь, что как женщина я ему не нужна.
— Он просто не хочет тебя терять. Ты ведь его ближайший друг.
— Его семья, — добавила Мадди.
— А теперь ты выходишь замуж, уезжаешь и начинаешь совершенно новую жизнь. Наверное, он думает, что теряет тебя. И поэтому переживает.
Фиона задумалась:
— Ты так считаешь?
— Предполагаю. Потерпи. Дай ему время.
Мадам Эжени вплыла в комнату с коробкой в руках. За ней шла Симона с платьем. Увидев валявшийся на полу корсет, мадам остановилась как вкопанная и посмотрела сначала на залитое слезами лицо Фионы, а потом на Мэри.
— Нервы, — прошептала Мэри.
Мадам понимающе кивнула, а потом обратила взор на Фиону.
— Посмотрите,
Фиона посмотрела на себя в зеркало и потянулась к колье как зачарованная. Никогда в жизни она не видела такой красоты. Уилл был так щедр к ней, так добр, так внимателен… Несколько недель назад она познакомилась в Гайд-парке с детьми Уилла и восхитилась жемчугами Эмили. Уилл подслушал этот разговор и теперь подарил ей собственные. Уилл добр к ней, Эмили добра к ней, и вся его родня тоже. Даже Уилл-младший старался быть гостеприимным. Мадам была права. Большинство женщин не стало бы плакать днями и ночами, если бы им предстояло выйти за такого мужчину, как Уилл. Что значит какая-то дурацкая чайная по сравнению с его любовью к ней? И ее любовью к нему? «Я
Она повернулась к мадам, поднявшей злополучный корсет, и послушно развела руки в стороны. Когда с корсетом было покончено, Симона осторожно сняла с вешалки платье — тоже подарок Уилла — и помогла Фионе надеть его. Однажды Фиона его уже примеряла и приехала сегодня, чтобы удостовериться, что никаких переделок не требуется. Мадам застегнула пуговицы на спине, разгладила лиф, одернула подол, потом сделала шаг назад и улыбнулась.
— Идеально! Я всегда говорила, что чем красивее девушка, тем проще должен быть фасон. Воланчики и рюши нужны только дурнушкам, — добавила она с галльской прямотой. — Для отвлечения.
Фиона повернулась к зеркалу. После знакомства с Уиллом она купила себе несколько красивых платьев, но по сравнению с этим они казались тряпками. Это великолепие было цвета слоновой кости и состояло из бельгийских кружев, тщательно пришитых к шелковому футляру и украшенных тысячами мелких жемчужин. Мадам отвергла уже приевшиеся рукав фасона «баранья нога»[59], высокие воротники, пышные складки и посоветовала Фионе более простой силуэт, только начавший входить в моду. У платья были квадратное декольте, подчеркивавшее изящную шею, рукава в три четверти, широкий атласный пояс цвета слоновой кости с застежкой из шелковых роз и красивый шлейф длиной от талии до пола. К нему полагалась белая тюлевая фата, заканчивавшаяся у края подола. Посмотрев на себя в платье, украшениях, с волосами, собранными на макушке, Фиона увидела в зеркале не девушку, а молодую женщину, которая вскоре станет женой.
— Старая галоша, да ты просто красотка! Я едва узнал тебя.
Она резко обернулась, вскрикнула: «Ник!» — и широко улыбнулась, впервые за несколько недель. Сомс стоял, опершись о косяк, держа в руках шляпу, с печальными глазами. Фиона побежала к нему, но остановилась в нескольких шагах.
— Я думала, ты не придешь… думала…
— Глупая старая жаба. Конечно, пришел бы, — ответил он.
Они стояли так несколько секунд. Фиона крутила кольцо на пальце, Ник рассматривал ленту на шляпе.
— Я не хотел… — начал он.
— Все в порядке, — ответила она, и вопрос был исчерпан.
Ник посмотрел ей в глаза.
— Мир? — с надеждой спросил он.
— Навсегда. — Фиона с трудом перевела дух и крепко обняла его. Объятия разомкнулись не скоро.
Мадам повернулась к Мэри и Мадди.
— Это муж? Он еще не должен ее видеть!
— Нет, это ревнивый бойфренд, — усмехнулась Мадди.
— Я все слышал, Мадди! — злобно крикнул Ник.
—
Джо в секунду проснулся и увидел над собой веснушчатое личико.
— Я нашел ее. Говорил, что найду, правда? — воскликнул Эдди, усевшись на край кровати. — Сказал, что найду, и нашел!
— Кто его убьет, ты или я? — проворчал с другого конца комнаты Брендан. Было шесть часов вечера, и он лег подремать, всласть намахавшись за день киркой. Джо тоже набегался по улицам и рухнул замертво. Сейчас он приподнялся на локте и стал слушать мальчика.
— Майкл Чарльз Финнеган. Дуэйн-стрит, пятьдесят четыре. Торговец мукой, — начал Эдди. — Я ходил на пристань, и один возчик, который доставляет товары в магазины, сказал мне о нем. Он ирландец, но приехал в Нью-Йорк из Англии, как вы и сказали. И племянница у него есть! Я спросил, не зовут ли эту племянницу Фионой, и он сказал, что да, так ее и зовут.
Джо тут же сел:
— Эдди, повтори, где живет этот человек!
— Дуэйн-стрит. Номер пятьдесят четыре. Недалеко от Бродвея.
— Отличная работа, парень. — Джо потянулся под кровать за ботинками.
— Это она, да? — моргая, спросил Брендан.
— Должно быть, — ответил Джо.
— Ты прямо туда?
— Ага.
— Удачи тебе, дружище.
— Есть и еще один, — сказал Эдди, когда Джо начал завязывать шнурки. — В Челси. Старый коппер, который ходит по нашей улице, говорит, что знает одного Майкла Финнегана из «Изумрудного общества». Говорит, у него в Челси была бакалея. Впрочем, он не уверен, что этот Финнеган еще там. Говорит, его магазин забрал банк. Я могу сходить туда за вас и посмотреть, на месте он или нет.
— Вряд ли понадобится. Я уверен, что Дуэйн-стрит — тот самый адрес, который мне нужен, — сказал Джо. Но увидев погасшее лицо Эдди, понял, что мальчик надеялся на новую работу. Он дал ему квортер и послал в Челси. Эдди исчез в ту же секунду, громко хлопнув дверью и заставив Брендана разразиться ругательствами.
Джо отстал от Эдди всего на несколько секунд. Он сгорал от нетерпения, уверенный, что Майкл Чарльз Финнеган — именно тот человек, которого он ищет. Уверенный, что через полчаса он увидит Фиону. Свою девушку.
Бристоу бежал на запад по Кэнал-стрит, и у него дрожали руки. Приходилось пробиваться сквозь толпу работяг, возвращавшихся с работы. Он нервничал. Точнее, дрожал от страха. Что скажет Фиона, когда увидит его? Она его не ждет, это уж наверняка. А вдруг прогонит? Откажется разговаривать? Он знал, что причинил ей страшную боль. Скорее всего, она и смотреть на него не захочет, не то что простить.
Если он увидит Фиону, если поговорит с ней, то сможет все исправить. Джо знал, что сможет. Это была его вторая попытка. Он боролся за право на эту попытку и не собирался его терять. Если она прогонит его, он придет еще раз. Если велит отправляться домой, он останется. Напишет Джимми, поручит ему свой бизнес, сам останется здесь, найдет работу и не сдастся, пока не убедит Фиону, что горько жалеет о случившемся и любит ее. Пока не убедит принять его обратно.
В начале Дуэйн-стрит он остановился, сжал пальцы в кулаки, потом разжал их и пошел к дому пятьдесят четыре.
Фиона в третий раз прочитала заголовок лондонской «Таймс», потом прижала газету к груди и прочитала снова. «Докеры заявляют о победе, — гласил он. — Работодатели подписывают капитуляцию».
По ее щекам текли слезы счастья и падали на бумагу. Фиона не пыталась их сдержать. Стоял поздний вечер, и никто ее не видел. Она сидела в гостиной дяди одна и наслаждалась чудесной новостью.
Это был полный сюрприз, причем неожиданный. Из-за забастовки докеров «Таймс» доставляли в Нью-Йорк на несколько недель позже обычного. Фиона давно не читала ее и не имела представления, что стачка все же началась, не говоря о победе. Утром девушка поручила Майклу, шедшему в банк, заглянуть в газетный киоск. Он вернулся с газетой и хотел отдать ее Фионе, но племянница была занята в магазине и попросила отнести номер наверх. Заглянуть в него ей удалось всего несколько минут назад. И даже сейчас, уже зная о переговорах, поисках взаимопонимания, подписании соглашения, о том, что восторженная толпа забастовщиков выпрягла лошадей из кареты профсоюзных лидеров Бена Тиллета и Джона Бернса и сама повезла ее по улицам, о многотысячной демонстрации женщин, вышедших на Коммершл-роуд встречать своих мужей и сыновей, она все еще не могла поверить в случившееся.
Они сделали это. Докеры победили.
Несмотря на все препятствия, босяки с Темзы сплотились, выступили против нужды и голода и одержали победу над теми, кто их эксплуатировал. Бедные, часто неграмотные, неопытные в политике, они поднялись и победили. Победили, черт побери!
Сердце Фионы переполняла любовь к отцу. Он тоже приложил руку к подготовке этой забастовки и радовался бы ее началу больше всех.
— Па, ты должен был быть с ними, — шептала она. — Это была твоя стачка. Ты должен был увидеть ее победу. — Фиона вытерла глаза. К ее счастью примешивалась скорбь. И горечь. Эти чувства всегда охватывали девушку, когда она думала о том, что случилось с ее отцом… и почему.
Но сейчас, через год после его смерти, сложная смесь владевших ею эмоций изменилась. Сместились акценты. Гордость, чувство потери и горе не стали меньше, ненависть к Уильяму Бертону продолжала оставаться огромной, однако страх, обуявший Фиону в ночь бегства из Уайтчепла, отчаяние и жгучее ощущение собственного бессилия потускнели.
Она представила себе, как выглядел Бертон, когда узнал о своем поражении. Он сидит за письменным столом в своей конторе. Молчит. Бесится. И впервые в жизни чувствует бессилие. Он перестал быть всемогущим. Хозяином над людьми, которым он себя считал. Он убивал, пытаясь помешать объединению рабочих, ради достижения собственных целей уничтожил ее семью. Но теперь понял, что остановить крепнущий тред-юнионизм труднее, чем ребенку помешать морю смыть его замок, построенный из песка. Справедливость восторжествует. Докеры уже получили свое. И она тоже получит свое, когда придет время.
Победа рабочих — добрый знак. Предзнаменование. Ее жизнь изменилась. И будет продолжать меняться. К лучшему. Фиона это чувствовала. Она больше не испуганная девочка, одинокая в чужом, равнодушном мире. У нее есть семья. Друзья. А через неделю будет Уилл. Он станет ее мужем, ее защитником и спасет от таких, как Бертон и Шихан.
Подумать только, свадьба состоится через неделю! Хотя торжество пройдет в узком кругу, только для родных и близких друзей, но дел еще полно. Она была рада, что может провести вечер в одиночестве. В доме редко было так тихо. Майкл и Мэри ушли смотреть какое-то шоу. Алек, Айен и Нелл поднялись наверх. Сими спал. Даже Уилл уехал в Питсбург по делам, связанным с подземкой; это была его последняя командировка перед свадьбой. Она положила газету, пошла на кухню и поставила чайник. Потом отрезала кусок испеченного Мэри лимонного пирога, заварила ванильный чай, поставила все на поднос и понесла в гостиную. Пока чай настаивался, она стала искать перо и бумагу, чтобы составить список неотложных дел.
Через час, когда пирог был съеден, а список завершен, Фиона прилегла на канапе. В окно дул свежий осенний ветер, слегка отдававший запахом палой листвы и угольного дыма. Погода менялась. Девушка набросила на себя шаль, свернулась клубком и была готова задремать, как вдруг внизу раздался громкий стук и кто-то выкрикнул ее фамилию. Она испуганно села, плохо соображая, что происходит.
— Эй! Здесь живут Финнеганы? Кто-нибудь дома?
«Вот тебе и тихий вечер наедине с собой», — подумала Фиона. Подойдя к окну, она подняла раму и высунулась наружу. В дверь барабанил какой-то мальчишка.
— В чем дело? — с досадой крикнула она.
Он поднял взгляд:
— Вы — Фиона Финнеган?
— Да. Что тебе?
— О боже, мисс, как я рад, что нашел вас! Вы можете спуститься?
— Не спущусь, пока ты не скажешь мне, в чем дело.
— Это очень важно, мисс. Я принес вам срочную записку. От одного парня.
В восемь часов утра измученная Фиона сидела на твердой деревянной скамье зала суда Нижнего Манхэттена. Ее лицо распухло от слез, одежда помялась после бессонной ночи, проведенной в Тумс, городской тюрьме на Сентер-стрит. Рядом находились ее поверенный Тедди Сиссонс, занимавшийся приобретением дома мисс Николсон, и порекомендованный Тедди адвокат по уголовным делам Стивен Эмброуз. В зале тихо сидели еще несколько человек, ждавшие прибытия судьи и начала заседания.
— Этого не могло случиться, — причитала Фиона. — Когда пришел мальчик, я сразу поняла, что с ним беда, но подумала, что он снова заболел.
— Тем не менее это случилось, — с досадой сказал Тедди. — Причем беда серьезная. Какого черта его понесло в «Салазки»? Это же притон педиков. Он должен был обходить его за милю.
— Да, он был там, и что дальше? — злобно ответила Фиона. — Его арестовали, а теперь вы должны его вытащить. Должны… — Тут у Фионы сорвался голос, и она снова заплакала. — Ох, Тедди, сделайте что-нибудь! А вдруг его посадят за решетку?
— Это вряд ли, — сказал Стивен Эмброуз. — Поскольку преступление незначительное, его, скорее всего, просто оштрафуют.
— А если нет? — спросила Фиона. — Его отправят в тюрьму?
— Нет, — мрачно ответил Тедди, снял очки в роговой оправе и потер усталые глаза. — Он иностранец. Его депортируют.
Фиона заплакала еще громче. Тедди дал ей свой носовой платок. Эмброуз — холеный, хорошо одетый, с бриллиантовым кольцом на пальце — пробормотал:
— Беда в том, что председательствует сегодня этот… Камерон Эмс. С ним каши не сваришь. Он ведет кампанию по очистке города и требует закрытия игорных притонов, борделей и таких мест, как «Салазки». Я тут поговорил с одним коппером, и он сказал, что капитан Моллой, проводивший облаву, сделал это по личной просьбе судьи. Моллой беспощаден к нарушителям закона. То, что он отказался выпустить Сомса под залог, плохое предзнаменование.
Фиона закрыла глаза и откинулась на спинку скамьи. После того как вчера вечером к Майклу пришел мальчик, посланный Ником из Тумс, все происходящее казалось ей кошмаром, от которого невозможно очнуться. Она тут же побежала в тюрьму в надежде если не вытащить Ника, то хотя бы увидеть его. Но дежурный сержант не разрешил, сославшись на приказ капитана.
Она надеялась, что с Ником не случилось ничего страшного. Что у него есть еда, питье и койка. В ушах Фионы эхом звучали слова Тедди: «Он иностранец… его депортируют».
Если это случится, Ник умрет. Он потеряет свою галерею и все, ради чего работал. Его вышлют в Лондон. К ненавидящему отцу, который в случае возвращения грозил оставить его без гроша. Он там будет совсем один и долго не протянет.
Кто-то коснулся ее плеча.
— Милая, что вы здесь делаете? — У нее сжалось сердце. Это был Питер Хилтон.
— Не говорите
— Я слышал, что вчера вечером Ника арестовали. И что это случилось в «Салазках». Он что, сидит?
— Я… я не знаю, Питер… не знаю, что случилось. Это какая-то ужасная ошибка. — Фиона не выдержала, и по ее щекам снова потекли слезы.
— О боже! Это он, верно? Посмотрите на себя. Вы плачете в три ручья. Ни одна женщина не станет проливать ведра слез по мужчине, которого она не любит. Я всегда знал, что у Макклейна нет ни одного шанса.
— Питер, — слабым голосом начала Фиона, — мы не… — Тут Тедди ткнул ее локтем в бок, после чего она умолкла и отвернулась.
Питер понятия не имел, что она обручилась с Уиллом. Об этом знали только члены их узкого круга, адвокаты и скрытная мадам Эжени. Тем, кто восхищался ее кольцом, Фиона говорила, что это страз, который она купила для собственного удовольствия. Уилл не хотел огласки. Пусть шум поднимется задним числом; нельзя было допустить, чтобы Хилтон дал сигнал к началу атаки. Этот человек беспощаден. Он описал бы не только платье и свадебный торт, но и то, что будет надето на Фионе в первую брачную ночь. И рассказал бы об этом всему Нью-Йорку. Она услышала шорох открывшегося блокнота и скрип пера по бумаге.
Обернувшись, Фиона увидела, что народу в зале прибыло. В том числе представителей пишущей братии. Она узнала Нелли Блай, подругу Уилла. Женщину, которая ей нравилась. Женщину, которая могла убить Ника несколькими фразами. Даже если Ника признают невиновным, пресса линчует его в любом случае. Достаточно упомянуть, что за типы собираются в «Салазках», и все будет кончено. Поднимется скандал. Страшный скандал. Высокопоставленные люди, шефствующие над галереей Сомса, шарахнутся от него как от чумы. Бизнес Ника будет уничтожен, и это убьет его быстрее, чем тюрьма или депортация.
Фионой овладела паника, грудь сдавило. Она сказала Тедди, что хочет подышать свежим воздухом, и вышла на улицу. На ступеньках суда она обхватила себя руками — утро было прохладное — и стала думать, что делать. Если бы Уилл находился здесь, он знал бы. Но его не было. Он уехал в Питсбург и должен вернуться только через несколько дней. Чувствуя себя жалкой и беспомощной, она смотрела в окно адвокатской конторы напротив и вдруг увидела секретаршу, разговаривавшую по телефону. Фиона тут же перебежала улицу и влетела в дверь. Нужно позвонить Уиллу в гостиницу! Скорее всего, его нет на месте, но попытаться стоит.
— Прошу прощения, — сказала она. — Мне нужно срочно позвонить. Можно воспользоваться вашим телефоном? Я заплачу.
— Извините, мисс, не могу.
— Пожалуйста. Я бы не стала просить, но от этого зависит жизнь моего друга.
Женщина замешкалась.
— Ладно, — наконец сказала она. — Вы знаете номер?
Фиона сообщила ей название питсбургской гостиницы, и спустя минуту секретарша протянула ей аппарат. Фиона попросила пригласить к телефону мистера Уильяма Макклейна и испытала неимоверное облегчение, узнав, что он завтракает в столовой и что сейчас его позовут. Когда в трубке прозвучал голос Уилла, она чуть не заплакала.
— Фиона? Милая, что случилось? У тебя все в порядке?
— Нет, Уилл. — Она описала ему случившееся со слезами в голосе.
Его реакция была резкой и немедленной.
— Фиона, послушай меня. Уходи оттуда как можно скорее.
— Уилл, я не могу. Нику нужно…
— Судьба Ника меня не волнует! — бросил Макклейн. — В Тумс и суде тебе нечего делать. Ты должна держаться от него как можно дальше. От всей этой истории. Немедленно. Когда пресса ухватится за нее, поднимется страшный шум. И пострадает не только Ник. Уезжай в имение. Возьми с собой Сими и Мэри. Я позвоню Эмили и предупрежу, что ты приедешь… Фиона, ты меня слышишь?
Наступила короткая пауза, а потом Фиона ответила:
— Да… да, слышу.
— Я постараюсь освободиться как можно скорее. Если удастся, приеду завтра вечером. Только никому не говори об этом. Ты меня поняла?
— Да. Вполне.
— Вот и хорошо. Мне пора идти. Делай то, что я сказал, и все будет в порядке. Береги себя, милая. Я люблю тебя.
— Я тебя тоже, — ответила Фиона. От этих слов во рту остался вкус полыни.
— До свидания.
— До свидания, Уилл.
Он дал отбой. Еще несколько секунд Фиона слышала гудки, потом положила трубку на рычаг, дала секретарше доллар, поблагодарила ее и медленно пошла к двери. У нее похолодели руки. Уилл велел ей бросить Ника. Ее лучшего друга. Человека, который спас ее, когда она осталась одна. Теперь уже Ник остался один, и Фиона скорее вонзила бы себе нож в сердце, чем бросила его. Она вернулась в зал и села рядом с Тедди. Людей прибавилось. Скамьи быстро заполнялись. Наконец дверь судейской открылась, вышел пристав и рявкнул:
— Встать, суд идет!
Все присутствовавшие поднялись, и в зал вошел Камерон Эмс, облаченный в просторную черную мантию. Фиону удивило, что он так молодо выглядит. И так сурово. На его мальчишеском лице не было ни следа доброты и сострадания-. Огласив список дел, назначенных к слушанию, он велел привести арестованных. Дверь открылась, и в зал ввели вереницу людей, прикованных друг к другу наручниками. Фиона выгнула шею и начала искать взглядом Ника. Увидев его, ахнула. Левый глаз подбит, на щеке ссадина, под носом засохшая кровь, сюртук порван…
— Ник! — вскочив с места, крикнула она.
— Тише! — прошипел Тедди и дернул ее за рукав.
Ник ее не услышал, зато услышал Эмс и недовольно посмотрел в ее сторону.
— Заседание уголовного суда города Нью-Йорка объявляется открытым, — торжественно произнес Эмс, после чего приступил к оглашению списка обвинений в адрес арестованных. — Праздношатание, вызывающее поведение… — начал читать он.
— И то и другое — незначительные преступления, — шепотом обнадежил Фиону Эмброуз.
— …оскорбление общественной нравственности, приставание к мужчинам на улице… и содомия.
— Он стряпает дело. Последнее преступление относится к категории тяжких. Теперь Сомсу штрафом не отделаться. Если он не признает свою вину, дело будет передано в суд высшей инстанции. По каким-то причинам Эмс хочет создать прецедент.
— Стивен, неужели мы ничего не можем сделать? Хоть что-нибудь? — Фиона побелела от страха.
— Есть у меня одна идея, — ответил Эмброуз. — Правда, не слишком хорошая.
— Пустите в ход все, что можно.
— Вы говорили, что Ник по ночам гуляет по улицам?
— Да. Часто.
— Почему?
— Чтобы утомить себя. Иногда он не может уснуть.
Эмброуз кивнул.
Эмс вызвал первого арестованного, противного опустившегося малого, и тот признал себя виновным по всем пунктам. За ним последовали двое мужчин респектабельного вида. Обоих спросили, есть ли у них представитель защиты. Оба ответили, что нет, и были признаны виновными. Затем пришла очередь Ника. Когда судья спросил, есть ли у него адвокат, Стивен Эмброуз встал и подошел к трибуне. Ник, сидевший с опущенной головой, с удивлением поднял взгляд, увидел Эмброуза и начал рассматривать публику. Заметив Фиону, Сомс кивнул, и она заметила в его глазах страх. Ник попытался улыбнуться, но сумел только поморщиться. Девушка с трудом сдержала желание подбежать к скамье подсудимых и обнять несчастного.
Эмс спросил Эмброуза, признает ли клиент себя виновным.
— Нет, ваша честь, — ответил Эмброуз.
— Советник, здесь не место для шуток. Мистер Сомс присутствовал в «Салазках». Есть показания свидетелей и протокол, составленный полицией.
Эмброуз поднял вверх холеные руки.
— Я не отрицаю, что мой клиент присутствовал в «Салазках». И тем не менее утверждаю, что он невиновен по всем пунктам. Это ужасная ошибка, ваша честь.
— Как всегда, — вздохнул Эмс, заставив присутствовавших хихикнуть.
— Мой клиент, мистер Сомс, зашел в указанное заведение чисто случайно. Он просто искал место, где можно выпить, и не знал репутацию этого заведения. Мой клиент страдает бессонницей и имеет привычку гулять по ночным улицам, чтобы утомить себя. Будучи иностранцем, он плохо знает некоторые районы нашего города и нравы их обитателей. Он понятия не имел, что это притон, пользующийся дурной славой.
Фиона затаила дыхание. Замысел Стивена был рискованным. А вдруг Ник и раньше бывал в «Салазках»? Вдруг это подтвердит кто-нибудь из арестованных? Она посмотрела на них. Кое-кто ухмыльнулся, но все промолчали.
— Мистер Сомс — уважаемый человек, принадлежащий к высшему обществу, — продолжил Стивен. — Выдвинутые против него обвинения беспочвенны. Законопослушный человек был арестован по ошибке…
— Советник!
— …и подвергнут грубому обращению. Я требую, чтобы это занесли в протокол.
— Советник Эмброуз, на меня такие небылицы не действуют, — ответил Эмс. — Есть много способов избежать наказания, но этот стар как мир.
Фиона снова заплакала, поняв, что дело безнадежно.
— Не плачьте, милая. Я не могу этого вынести, — сочувственно прошептал кто-то за ее спиной. Это был Питер Хилтон. — Ваша честь! Ваша честь! — встав, воскликнул он.
«О нет!» — взмолилась Фиона.
— Мистер Хилтон, не… — начала она, но Питер уже шел по проходу.
Эмс стукнул молотком:
— Требую соблюдения порядка! Не кричите, сэр. Подойдите к трибуне.
— Прошу прощения. — Питер остановился перед судьей.
— В чем дело, мистер?..
— Хилтон. Питер Рэндалл Хилтон. Я веду в «Уорлд» колонку «Болтовня Питера» и…
— В чем дело, мистер Хилтон?
— Я только хотел сказать вам, что мистер Эмброуз говорит чистую правду! Это была ошибка. Ужасная ошибка. Ник Сомс не… ну, вы сами знаете… — Он махнул рукой.
— Нет, сэр, не знаю.
— Голубой!
По залу прокатился смешок. Эмс снова стукнул молотком.
— Не голубой, — стоял на своем Питер. — Понимаете, у него есть возлюбленная. Женского пола. Не стану называть здесь имена — это было бы неприлично, — но я говорю правду.
Фиона воспользовалась представившимся ей шансом. Она встала и попросила слова. Эмс дал разрешение, и она пошла к трибуне на негнущихся ногах. Надо же, Эмброуз думал, что у него мало шансов.
— Ваша честь, мистер Хилтон сказал правду. Мистер Сомс — мой жених. Мы обручились два месяца назад. — Зал дружно ахнул. Эмс стукнул молотком и пригрозил удалить публику. — И мистер Эмброуз тоже сказал правду, — продолжила она. — Никлас плохо спит и гуляет по ночам, чтобы устать. Я не знаю, как он попал в место под названием «Салазки», но уверена, что это произошло случайно. И что он горько жалеет о своей ошибке.
Эмброуз посмотрел на Фиону с ужасом.
— Ваша честь… — быстро начал он, но закончить фразу не успел. Репортеры, ожидавшие сенсации, топча друг друга, понеслись к трибуне и стали спрашивать, как правильно пишется полное имя Фионы, полное имя Сомса и название его галереи.
Взбешенный Эмс колотил молотком так, словно хотел разбить его.
— Сядьте, советник! — крикнул он. Голос Камерона подействовал на толпу успешнее, чем молоток. Воцарилась тишина. Судья собрал свои бумаги и встал. — Советник Эмброуз, вы чрезвычайно утомили меня своими уловками. Объявляется короткий перерыв. Чтобы к моему возвращению все сидели на своих местах. И чтобы было слышно, как пролетит муха.
Возразить никто не посмел; все молча кивнули. Эмс круто повернулся и ушел в судейскую, хлопнув за собой дверью так, что по залу прокатилось эхо.
Фиона вернулась на свое место и села рядом с Тедди. К ней протиснулся Стивен Эмброуз и сказал на ухо:
— Вы все испортили.
Убитая горем Фиона только кивнула в ответ. Она надеялась спасти Ника, но теперь выяснилось, что это пошло ему только во вред.
Эмброуз заметил выражение ее лица.
— Ладно, не отчаивайтесь, — сказал он. — От Эмса можно ждать чего угодно. Если он не отправит Ника за это преступление на виселицу, то выпустит на свободу.
Уилл-младший сделал большой глоток шотландского, крякнул от удовольствия и радостно воскликнул:
— Ну, дьявол тебя побери, Нам, ты просто гений!
Камерон, сидевший в судейской задрав ноги на письменный стол, улыбнулся другу.
— Да, пока все идет неплохо. Сам признаю.
—
Камерон засмеялся:
— Потом свою лепту внес Хилтон. О господи, Уилл, видел бы ты его! Он встал и на весь суд заявил, что Ник Сомс — не голубой. Я чуть со стула не свалился!
Эмс начал описывать выступление Хилтона. Уилл жадно слушал, качая головой и не веря своему счастью. Все шло прекрасно. Лучше, чем он мог надеяться. Камерон сказал ему, что в зале полно репортеров и даже фотографов. Скандал будет грандиозный. Сегодня вечером — а если повезет, то и к ленчу! — все окажутся в дерьме. А Фиона Финнеган будет вымазана им с ног до головы. После этого отец наверняка порвет с ней. Будет вынужден. Жениться на уважаемой женщине из простонародья это одно, а на женщине, которая якшается с извращенцами, — совсем другое.
— …и тогда, Уилл… нет, ты не поверишь… она встает и говорит мне, что обручена с Сомсом. Уже два месяца!
—
— Сказала, что они обручены и что Сомс зашел в «Салазки» случайно, потому что страдает бессонницей. В общем, полная чушь. — Эмс презрительно махнул рукой. — Они думают, что я вчера родился.
«Это счастливейший день в моей жизни, — подумал Уилл-младший, когда Камерон закончил рассказ. — Она сыграла мне на руку».
— Камерон… — медленно начал он.
— Гмм? — Эмс долил его стакан.
— А вдруг я ошибаюсь? А вдруг мой отец посмотрит на эту историю сквозь пальцы?
— Тогда вся наша работа и услуга, о которой я попросил Моллоя, пойдут насмарку. Но он этого не сделает, Уилл. После шумихи, которую поднимут газеты.
— В его нынешнем неустойчивом психическом состоянии возможно все, — сказал Уилл-младший. Он допил виски и посмотрел на друга. — Ну, судья Эмс, кажется, у нас появилась возможность полностью избавиться от мисс Финнеган. И я думаю, что ею нужно воспользоваться.
Камерон посмотрел ему в глаза, кивнул, и Уилл-младший убедился, что они поняли друг друга. Это молчаливое понимание помогало им сначала в детстве, потом в школе, а позже во время университетских экзаменов. До сих пор они с Камероном шли рука об руку, и так будет и впредь.
— Если твой отец когда-нибудь узнает об этом, он меня повесит.
— Не узнает. Откуда? Я-то уж точно не собираюсь ему ничего рассказывать.
— А что я ему скажу, когда он узнает, что официальным судьей был я?
— Какие у него могут быть к тебе претензии? Ты даже не знаешь, кто она такая. Ты когда-нибудь видел их вместе?
— Нет.
— Он тебя представлял?
— Нет.
— Говорил тебе, что они обручены?
— Конечно нет.
— Так в чем он может тебя обвинить? Ты ничего не знал. Просто выполнял свою работу. Когда придет время — если оно вообще придет, — и он спросит тебя об этом, ты скажешь ему, что узнал ее только во время суда, иначе ни за что не согласился бы разбирать это дело.
— Ладно. А теперь иди. Через черный ход. И постарайся никому не попасться на глаза, Уилл. Никому, понял?
— Не попадусь. Не дрейфь, Кам. Сделай это для меня.
Камерон встал и надел мантию. Мужчины договорились встретиться за обедом в Юнион-клубе, и Уилл ушел. Он ощущал неимоверное облегчение. Скоро эта история кончится. Все прошло как по маслу. Отец никогда не догадается, что Камерон действовал умышленно. И что за спиной Камерона стоял он, Уилл-младший. Подготовительная работа была проведена блестяще. Он попросил прощения за плохое поведение, оказал девушке гостеприимство, и отец в это поверил. Идя по темному коридору, которым пользовались приставы, доставляя преступников в суд или увозя их из суда в тюрьму, Уилл-младший говорил себе, что он у Камерона в долгу. Ничего, скоро он с ним рассчитается. Как только займет место в Конгрессе, постарается сделать Кама членом Верховного суда — это заветная мечта его друга. А когда в один прекрасный день попадет в Белый дом, то первым делом назначит Камерона Эмса председателем этого суда. Каждому президенту нужен свой карманный судья.
Фиона обводила взглядом белые стены суда с потемневшими портретами великих людей. Смотрела на американский флаг в углу и позолоченный герб города Нью-Йорка. Смотрела на все, надеясь найти то, что хотя бы отдаленно напоминало о доброте и понимании человеческих слабостей. Искала свидетельство того, что люди, обладающие властью судить других, умеряют эту власть мудростью и терпимостью. Но видела только жесткие и бесстрастные лица судебных приставов и зияющую пустоту на месте судьи.
Эмс ни за что не поверит ее рассказу. Стивен разозлил его. Хилтон подлил масла в огонь, а она добавила последнюю щепку. Он передаст дело в суд высшей инстанции, а потом Ника вышлют из страны.
Внезапно дверь судейской открылась, и она вздрогнула. Вышел Эмс и занял свое место. Все вокруг зашевелились и заерзали. И зрители, и репортеры обратились в слух, гадая, какой оборот примет дело. Эмс не заставил их ждать и сразу вызвал Стивена Эмброуза и Фиону Финнеган.
Он откашлялся и обвел взглядом аудиторию.
— Несмотря на то, что иногда обо мне пишут в городских газетах низкого пошиба, — начал Камерон, в упор глядя на Нелли Блай, — я не лишен понимания. И сочувствия.
В сердце Фионы воскресла надежда.
— Я признаю, что в случае с мистером Сомсом могла произойти ошибка.
У нее подкосились ноги. «Теперь все будет в порядке, — подумала девушка. — Он отпустит Ника!»
— Мисс Финнеган, вы сказали, что мистер Сомс — ваш жених и попал в «Салазки» случайно. Это верно?
— Да, ваша честь.
Эмс повернулся к арестованным:
— Это правда, мистер Сомс?
Ник с испугом посмотрел на Фиону. Она кивнула и сказала взглядом, что это его последний и единственный шанс.
— Да, ваша честь, — тихо сказал он.
— Отлично. Мисс Финнеган, я готов отдать мистера Сомса вам на поруки. Но при одном условии…
— Как скажете, ваша честь, — с широкой улыбкой ответила Фиона, радуясь тому, что ее план сработал. Она спасла Ника! Скоро этот кошмар кончится.
— Я настаиваю, чтобы вы зарегистрировали свой брак с мистером Сомсом сегодня же. В моей судейской. Это будет доказательством вашей искренности.
Секунду длилась мертвая тишина, а потом зал взорвался. Стивен и Тедди бросились к судье и стали кричать, что это неслыханно и абсолютно противозаконно. Эмс крикнул в ответ, что понимает, когда ему морочат голову, и не даст обвести себя вокруг пальца. Репортеры задавали вопросы ей, Нику и Эмсу разом. Счастливые зрители говорили друг другу, что такого и в театре Тони Пастора не увидишь. Молчала только Фиона, потрясенная выбором, перед которым ее поставил Эмс.
Внезапно она заметила какое-то движение. Ник пытался привлечь ее внимание и махал руками, насколько позволяли наручники. Фиона пошла к нему. Никто ее не остановил. Эмс спорил с адвокатами. Два пристава боролись с непокорным арестантом, стараясь усадить его на место. Двое других пытались утихомирить толпу.
— Прекрати, — сказал Ник. — Немедленно. Я никогда на это не соглашусь.
— Согласишься.
— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Ломаешь себе жизнь! А ради чего? Меня что, повесят? Нет. Признают виновным, я заплачу штраф, и меня выпустят.
— Не выпустят. Тедди говорит, что тебя посадят в тюрьму, продержат там несколько недель, а после суда депортируют. В Англию. Ты понимаешь, что это значит?
— А ты сама-то это понимаешь, глупая девчонка? Ты не сможешь выйти за Уилла, если уже выйдешь за меня! Кое-где такие вещи позволяют — в Аравии, в Африке, в Океании — но не в Нью-Йорке!
— Я не хочу выходить за Уилла.
Никлас закрыл лицо руками:
— Пожалуйста, Фиона. Пожалуйста. За последние двенадцать часов я видел много ненормальных. А теперь и ты туда же.
— Никлас… однажды ты уже брал меня в жены. А теперь я беру тебя в мужья.
— Ты прекрасно знаешь, что это было сделано для отвода глаз. На сей раз так не получится.
— Ты спас меня.
— Вряд ли.
— Спас. Меня и Сими. Поверил мне, когда я рассказала, что за нами гонятся. А теперь я спасаю тебя.
Ник поднял голову и посмотрел ей в глаза.
— Почему?
Фиона беспомощно пожала плечами:
— Потому что люблю тебя.
Подошел пристав и взял ее за локоть.
— Прошу прощения, мисс, но с арестованными разговаривать не разрешается, — сказал он и повел ее к трибуне судьи.
Эмс, сытый шумом по горло, начал снова стучать молотком.
— Тихо! Тихо! — крикнул он. — Еще одно нарушение, и я потребую очистить зал!
Когда шум прекратился, он сказал:
— Я готов поверить словам мисс Финнеган. И требую взамен только одного: доказательства. Советник, если мистер Сомс невиновен, я освобожу его, но издевательства над судом не потерплю.
— Ваша честь… — начала Фиона, но ее прервал Стивен, громогласно обличивший судью и суд. Он заявил, что это жестокое условие помешает его клиенту совершить запланированное венчание в церкви.
Он хватался за соломинку, пытаясь заставить Эмса передумать.
— Гражданская церемония не исключает религиозной, — возразил Эмс. — Они могут обвенчаться в церкви. Я не желаю препятствовать этому.
— Ваша честь, пожалуйста! — крикнула Фиона.
— Да, мисс Финнеган?
— Я принимаю ваше условие. Точнее, мы оба.
Эмс кивнул:
— Очень хорошо. Даю вам два часа на сбор необходимых документов. За это время я закончу разбирательство. Следующий арестованный, встаньте. Вы признаете себя виновным?
Фиона села. От усталости и потрясения у нее кружилась голова. К ней пытались прорваться сгоравшие от нетерпения три репортера. Тедди и Стивен их прогнали, но четвертый стоял на своем. Это была Нелли Блай.
— Тедди, я должна поговорить с ней, — услышала Фиона ее голос. — Не как репортер, а как друг.
— Ладно, Тедди, — сказала Фиона. И он сдался.
Нелли села рядом и наклонилась к Фионе вплотную, чтобы никто не мог услышать их разговор.
— Фиона, что вы делаете? — еле слышно спросила она. — Уилл любит вас, я знаю. И знала это раньше, чем он сам. Я видела, как он обхаживал вас тогда в Юнион-клубе, хотя и не признавался в этом. Видела вас вместе, видела, как он смотрел на вас. Почему вы причиняете ему такую боль?
— Потому что если бы я этого не сделала, они бы убили Ника.
— Фиона, это Америка.
Фиона прервала ее.
— Небольшой срок? — гневно повторила она. — Чтобы дробить камни киркой, которую он не может поднять? Или бежать трусцой, скованным с другими заключенными? — При мысли о том, что Ника могут заковать в цепи и заставить заниматься тяжелым физическим трудом, ей чуть не стало плохо. — У него слабое сердце, Нелли, — всхлипнув, сказала она. — Он с трудом поднимает картину, не говоря о совковой лопате… или… или тачке с камнями. Он не выдержит там и недели… — У Фионы сорвался голос, по лицу заструились слезы. Ее силы кончились. Она чуть не потеряла Ника. И наверняка потеряла Уилла.
— Извините, Фиона. Я не знала. О боже, какой выбор вам пришлось сделать… Тсс… Простите меня… — начала утешать Нелли. Когда Фиона пришла в себя, Нелли выпрямилась, посмотрела на судью и крикнула:
— Будь ты проклят, Эмс, сукин сын!
Камерон, разговаривавший с очередным арестованным, остановился. Его лицо залила краска.
— Что вы сказали? — спросил он.
— Что слышал! Это суд или испанская инквизиция?
— Как вы смеете…
— Я скажу тебе, как это называется! Заставлять людей вступать в брак таким образом — это издевательство над законом! Ты знаешь это не хуже остальных, присутствующих в зале!
— Достаточно! — прогремел Эмс, вскочив на ноги. — Я требую уважения если не к себе, то к суду в моем лице! Пристав! — крикнул он. — Удалите из зала мисс Блай и всех представителей прессы! Немедленно!
Зал очистили, порядок восстановили, и Эмс продолжил допрос арестованного. Фиона с помощью Тедди смогла выйти через боковую дверь, избежав репортеров. Пора было ехать за документами. Своими и Ника. Тедди пытался переубедить ее. Решение Эмса противозаконно; суд не имеет права предъявлять такое условие. Они со Стивеном добьются отмены решения. Это займет всего несколько дней. Максимум неделю.
Фиона, махавшая рукой кебмену, обернулась.
— Неделю? Вы хотите, чтобы я оставила Ника в Тумс на неделю? Вы видели его лицо? Один бог знает, что там сделали с ним еще! — Кеб остановился, и девушка побежала к нему. — Я вернусь через два часа! — крикнула она. — Останьтесь с Ником! И не дайте ему сделать какую-нибудь глупость!
— Ему уже ничем не поможешь, — вздохнул Тедди, когда кеб тронулся. — Я пытался не дать сделать глупость вам.
— Элджин? Я думал, ваша фамилия Сомс, — сказал Камерон Эмс, глядя на свидетельство о рождении Ника.
— Нет, Элджин. Сомс — это фамилия моей матери. Я предпочитаю пользоваться ею.
Фиона уставилась на Ника. Это было для нее новостью. Очень скоро она сама станет миссис Элджин. Или Сомс? У нее закружилась голова; несколько секунд девушке казалось, что сейчас она упадет в обморок. Ничего удивительного. Она всю ночь не спала, ничего не ела, а потом возник деликатный вопрос о бракосочетании с Ником…
— А это что? — спросил Эмс, показав на аббревиатуру перед именем.
— Это… э-э… это означает «виконт».
«Господи, что он несет? — слабо подумала Фиона. — Никакие уловки уже не помогут. Мы перепробовали всё. Неужели он считает, что, притворившись особой королевской крови, сможет напугать судью?»
— Виконт? — переспросил Эмс.
— Да.
— Что буквально означает это слово?
— Старший сын герцога.
— Ваш отец — герцог?
— Шестой герцог Винчестерский.
Фиона злобно покосилась на него и одними губами произнесла: «Прекрати, дурак!» Сын герцога Винчестерского. Ага, как же… А кто тогда она? Дочь королевы Виктории?
Ник посмотрел на нее смущенным взглядом. Во всяком случае, ей так показалось. Сказать было трудно, потому что его левый глаз заплыл. Впрочем, он выглядел лучше, чем раньше. Судья позволил ему умыться. Кроме того, Ник причесался, надел привезенный Фионой сюртук и выглядел вполне пристойно. Как приличный молодой человек, а не уголовник.
Фиона тоже успела переодеться. Она прошмыгнула в квартиру Майкла незамеченной. К счастью, Мэри куда-то ушла с детьми. У себя в комнате Фиона сбросила измятую одежду и надела белую кружевную блузку и бирюзовую шелковую юбку. Потом быстро расчесала волосы и вынула из шкафа шляпу. Разыскивая в ящике свое свидетельство о рождении, она наткнулась на родительские обручальные кольца и сунула их в карман. Едва она добралась до гостиной, как дверь открылась и в квартиру вошел Майкл. Фиона, которой чуть не стало плохо, опрометью бросилась обратно. К счастью, он направился прямиком в туалет. Она не могла рассказать дяде, что случилось. Если бы он все узнал, то попытался бы помешать ей. Пока Майкл был в уборной, Фиона опрометью выскочила на Седьмую авеню, где можно было нанять кеб до Грамерси-парка. Чтобы найти маленький кожаный портфель, в котором Ник держал свои документы, пришлось потрудиться, но в конце концов она обнаружила его под кроватью. Потом вынула из шкафа чистую рубашку и сюртук и помчалась обратно в суд. Если Питер Хилтон и его команда хотят их сфотографировать, пусть фотографируют, но только не грязных и лохматых. По крайней мере, в день бракосочетания на них будет чистая одежда.
В день бракосочетания.
При этой мысли у Фионы задрожали руки. Она выходит замуж за Ника. Поклянется в верности ему, а он ей. Навсегда. Головокружение вернулось с новой силой. Она закрыла глаза, вонзила ногти в ладони и сосредоточилась на боли. «Нет, нет, нет! — твердила она себе. — Не думай об этом. Не думай ни о чем. Иначе тебе не выдержать».
Закончив изучать документы Ника, Эмс проверил свидетельство о рождении Фионы, а потом дал заполнить анкеты, необходимые для вступления в брак. Фиона попросила Тедди подержать кольца ее родителей. В судейской не было никого, кроме нее, Ника, Тедди, Стивена и Эмса. Фиона была рада этому. Утро превратилось в настоящий цирк, и клоуны еще ждали на ступеньках крыльца. Спасибо и на том, что их не заставили давать брачные обеты на глазах толпы.
Эмс провел церемонию без лишнего шума. Не было ни благих пожеланий, ни романтических чувств, просто произнесение официальной фразы, обмен кольцами и чтение клятвы. А затем все закончилось. Они стояли, повернувшись лицом друг к другу, с тонкими желтыми кольцами на пальцах. Никлас и Фиона Сомс… или Элджин? Муж и жена. «Пока смерть не разлучит вас…»
Эмс дал им подписать свидетельство о браке; потом то же самое сделали их адвокаты. Затем судья попрощался с ними, сказал, что Ник свободен, натянуто улыбнулся и посоветовал мистеру Сомсу во время его ночных странствий держаться подальше от «Салазок» и прочих подобных заведений.
Четыре человека застыли на месте, не зная, что делать дальше. Паузу прервал Стивен. Он хлопнул в ладоши и заявил, что на выходе им предстоит пройти сквозь строй репортеров; если новобрачные хотят, чтобы публика поверила, что арест Ника был ошибкой, и предотвратить скандал, то им нужно сделать счастливые лица. Они забрали свои вещи и пошли за Эмброузом.
На ступеньках крыльца Стивен сообщил собравшимся, что судья Камерон Эмс вел себя возмутительно и должен извиниться перед его клиентами. Арест мистера Сомса был чудовищной ошибкой. Мистер Сомс жестоко пострадал от произвола полиции и судебной системы, после чего его силой заставили жениться на его невесте, бывшей мисс Фионе Финнеган, намного раньше, чем они собирались.
— На дворе тысяча восемьсот восемьдесят девятый год, — крикнул он, для пущего эффекта ударив кулаком по ладони, — а не Средние века! Ни одного человека нельзя заставлять вступать в брак в суде, рядом с преступниками, чтобы защитить свое честное имя! — Он добавил, что, хотя все обвинения против его клиента были сняты, мистер Сомс обдумывает возможность выдвижения встречного иска против города за незаконное взятие под стражу и нарушение прав человека.
Их сфотографировали. На одном кадре Никлас целовал новобрачную в щеку, на другом Фиона стояла с букетом роз, купленным репортером у уличной цветочницы.
Следовали вопросы и ответы, имена пришлось много раз повторять по буквам, на пару сыпались поздравления и пожелания всего наилучшего; после этого толпа рассосалась. Тедди и Стивен попрощались, сказав, что сегодняшнее дело было самым интересным в их практике, и ушли. Фиона и Ник остались одни.
Фиона заговорила первой:
— Ник… я… кажется, сейчас я упаду в обморок.
— Не надо! Тут неподалеку есть скамья. Вон под тем деревом. Пойдем.
Ник взял ее за локоть и отвел от здания суда. Фиона села и опустила голову. Ее лоб покрылся холодным потом, сердце колотилось, к горлу подступала тошнота.
— Что мы наделали? — простонала она. — Что мы скажем Уиллу?
Ник бережно погладил ее по спине.
— Прости меня, Фиона, — сказал он. — Я ужасно виноват перед тобой. — А потом заплакал. Зарыдал так, что она с трудом разбирала его слова: —…испортил тебе жизнь… Уилл… ты… любила его…
Слова Ника заставили Фиону задуматься. Она посмотрела на окружающие здания, на деревья, на солнце, стоявшее высоко в небе, а потом повернулась к нему.
— Нет, не любила. Точнее, любила, но не по-настоящему, — странно спокойным голосом сказала она.
— Что? — шмыгая носом, переспросил он.
— Ты был прав. Помнишь тот вечер, когда мы ссорились у тебя в квартире? Ты сказал, что на самом деле я не люблю Уилла. Не так, как любила Джо. В Уилле мне многое нравилось. Его доброе сердце. Его ум. Образ его жизни. Нравилось снова быть желанной, чувствовать его объятия и поцелуи. Но его самого я не любила. Не так, как должна была. Мне только жаль… очень жаль… что я причинила ему такую боль. Ник, моей настоящей любовью был Джо. Как твоей — Анри. Такая бывает только один раз в жизни. Как ни тяжело, но я должна это признать.
— А меня ты любишь?
Она улыбнулась:
— Конечно. Сам знаешь.
— И я тебя люблю. Я буду хорошо заботиться о тебе, Фи. И о Сими тоже. Обещаю. Стану лучшим мужем на свете. Правда, наш брак не будет совершенным… Я… я не смогу дать тебе детей… но дам все остальное. Хороший дом. Одежду. Ужины в ресторанах. Все, что тебе нравится. Конечно, у меня не так много денег, как у Уилла, но все же достаточно. Около десяти тысяч фунтов в год. И галерея вот-вот откроется. Знаешь, у меня отличные перспективы.
Фиона бросила на него лукавый взгляд:
— Никлас Сомс… ты делаешь мне предложение?
— Похоже, да. Только уже после факта.
— Я принимаю его.
— Серьезно?
— Абсолютно. — Она положила голову ему на плечо. — Ник, я выхожу за тебя уже во второй раз. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Ты для меня самый дорогой человек на свете. Ты и Сими.
Ник снова шмыгнул носом и спустя несколько секунд сказал:
— Ты уверена, что хочешь именно этого? Мы ведь можем и развестись.
— Нет, не можем. Это вызовет тот самый скандал, которого мы с таким трудом избежали сегодня, а треволнениями я сыта по горло.
— Фиона, а как быть с твоим красивым платьем? И с украшениями, которые подарил тебе Уилл?
— Пусть это платье носит кто-нибудь другой. А это… — Она сняла с пальца кольцо с огромным бриллиантом и положила в сумку. — Оно никогда мне не шло. Я верну ему и кольцо, и колье.
— И свадебное путешествие. Ты так ждала его, а теперь не сможешь на следующей неделе уплыть во Францию.
— Нет. — Она радостно улыбнулась при мысли о том, чем сможет заменить это путешествие. — Ник, зато я займусь своей чудесной «Чайной розой»! Надену фартук и возьмусь за работу. — Девушка засмеялась. — Мне не придется ее бросать! Как я могла даже
Ник взял ее за руку:
— Фи, я устрою тебе свадебное путешествие.
— Ты? Куда?
— На Кони-Айленд.
Фиона расхохоталась:
— С Сими, Майклом и семейством Мунро на буксире. Но теперь это будет очень романтично!
Фиона и Ник сидели на скамье, держась за руки и разговаривая, пока часы не пробили один раз. Только тут до Фионы дошло, сколько времени, и она поняла, что домашние волнуются. Вчера вечером она выскочила из дома, едва успев сказать Алеку, что что-то случилось с Ником.
— Лучше давай поедем домой, ладно? — сказала она Нику. — Они сходят с ума от беспокойства. Нужно будет рассказать Майклу, что случилось.
Ник застонал:
— Лучше бы меня депортировали!
Когда они встали, Фиона заметила, что ссадина на его щеке кровоточит снова, и приложила к ней носовой платок Тедди, который все еще держала в руке.
— Кстати, — сказала она, — в какую игру ты пытался играть с судьей? Выдал себя за виконта… Тебе не стыдно?
Он сжал ее руку и тихо сказал:
— Фиона, это была не игра.
Она уставилась на него во все глаза:
— Ты что, шутишь?
Ник покачал головой, поднес к губам ее руку и с грустной улыбкой сказал:
— Мадам виконтесса, позвольте мне первому поздравить вас с законным браком.
Джо, только что принявший ванну — единственную ванну в неделю, которую позволяла хозяйка квартиры, — надел через голову чистую рубашку и заправил ее в брюки. Потом посмотрелся в маленькое прямоугольное зеркало, висевшее над секретером в его комнате, и провел расческой по волосам.
Сегодня он собирался поохотиться в Челси. Бристоу пробыл в этом городе уже три недели, но не нашел и следа Фионы. Поддерживать оптимизм становилось все труднее.
Майкл Чарльз Финнеган тоже не оправдал его надежд. Да, верно, у него была племянница, но ее звали Фрэнсис, и ей десять лет. Эдди повезло не больше. Он нашел дом на Восьмой авеню — это была бакалея — и постучал в дверь. Ему открыл какой-то старик и сказал, что Майкл Финнеган действительно живет здесь, но в данный момент отсутствует, и велел Эдди прийти утром. Эдди пытался выяснить, есть ли у Майкла племянница, но старик разорался, что сыт по горло сегодняшней суматохой и не собирается отвечать на вопросы какого-то беспризорника. После чего захлопнул дверь у него под носом.
Это было позавчера. Вчера Эдди раздавал листовки и не мог вернуться на Восьмую авеню, но дал адрес. Сегодня Джо пойдет туда сам. Необходимо найти Фиону. Причем срочно. Он обращался с деньгами очень бережно, но запас подошел к концу.
— Где ты, моя девочка? — громко вздохнул он в пустой спальне. — Где ты, черт побери? — Джо затопило чувство отчаяния. Он сел на кровать и просидел несколько минут, упершись локтями в колени. Ему никогда ее не найти. Все его надежды, все усилия оказались тщетными.
Потом он отогнал от себя эти мысли и решил отправиться на поиски. Нельзя сдаваться. Она здесь. Он чувствует — нет,
— Мистер! — пропищали с той стороны. — Откройте! Я нашел ее! На этот раз по-настоящему!
Джо оказался у двери в два шага и распахнул ее. На пороге стоял Эдди с газетой в руках.
— Посмотрите! Это она, верно? Фиона Финнеган! Она, да?
Бристоу взял газету. Там на второй странице была фотография Фионы, но не той Фионы, которую он знал. Эта Фиона улыбалась. На ней был модный наряд и красивая шляпка. Выглядела она великолепно и сияла от счастья. Мужчина целовал ее в щеку. Заголовок гласил: «Самая очаровательная пара Нью-Йорка сочеталась браком в суде». В статье, написанной мистером Питером Хилтоном, говорилось:
«Дорогие читатели, моей колонки в этом номере не будет. Потому что сегодня есть только одна история, достойная того, чтобы ее рассказать. Это история о драматическом бракосочетании в зале суда красивого торговца картинами Никласа Сомса и Фионы Финнеган, прелестной хозяйки чайного магазина „ТейсТи“ и салона „Чайная роза“, открытие которого состоится со дня на день. Сегодня утром эта новость разбила многие сердца, в том числе сердце хорошо известного в городе миллионера, который сражался с мистером Сомсом за руку мисс Финнеган и теперь с горя уехал на лоно природы. В любви и на войне все средства хороши, дорогие мои, но я отклонился от темы! Возвратимся к тому, что случилось во вторник вечером, и к ошибочному задержанию полицией, которое привело к заключению брака…»
В статье подробно описывался арест Никласа Сомса, заявление его адвоката, собственное героическое свидетельство Хилтона в пользу мистера Сомса и трогательное обращение к судье мисс Финнеган. Статью сопровождали заметки о галерее Никласа Сомса и набирающем силу чайном бизнесе Фионы.
Джо был ошеломлен. Это неправда. Этого не может быть. Он продолжил чтение. В статье говорилось, что Фиона живет в Челси. Над бакалеей, принадлежащей ее дяде, Майклу Финнегану. Именно в том доме, куда заходил Эдди. Если бы он, Джо, сам пошел на Восьмую авеню вместо Дуэйн-стрит… О боже, если бы только он пошел туда…
— Мистер… Вам нехорошо? Что-то вы неважно выглядите, — сказал Эдди. — Хотите кофе? Или виски? Наверное, вам лучше присесть.
— Мне хорошо, — деревянным голосом ответил Джо. Он полез в карман, достал первую монету, которая ему попалась, и протянул Эдди.
— Целый доллар? Ух ты! Спасибо!
Джо выставил мальчишку. Потом снова взял газету и посмотрел на фотографию, надеясь, что это не Фиона. Но это была она. Ее лицо, ее улыбка узнавались безошибочно. Он чувствовал пустоту. Сосущую пустоту. Внутри не осталось ничего. Ни души, ни надежды, ни жизни. Они ушли. Улетели в мгновение ока.
Джо посмотрел на фотографию и горько усмехнулся. Вот дурак! Фиона не оказалась бедной и затравленной, как ему представлялось. Она не попала в беду, не была растеряна или испугана. С какой стати он вообразил, что без него Фиона будет одинокой и несчастной? Она стала красивой женщиной, добившейся успеха, а не девочкой, которой он разбил сердце на Старой лестнице. Она уехала и начала совершенно новую жизнь. Хорошую жизнь. Выглядела как счастливая новобрачная, вышедшая замуж за своего жениха, который, судя по внешности, был не чета какому-то уличному торговцу из Уайтчепла.
Джо посмотрел на этого жениха — изрядно побитого, но все равно красивого, целующего ее в щеку — и внезапно ощутил жгучую ревность, представив себе Фиону в его объятиях. «А чего ты ждал? — сердито спросил его внутренний голос. — Бросил ее, вот она и нашла себе другого. И правильно сделала».
На долю секунды Джо захотелось сходить к ней. Просто чтобы увидеть в последний раз. Но он знал, что это будет эгоистично, нечестно и только расстроит Фиону. Во всем виноват он сам, не она. И поделом ему — это наказание за боль, которую он ей причинил. Он снова услышал голос своей бабушки: «Нас наказывают не за наши грехи. Нас наказывают грехами».
Нет, он не пойдет к ней. Позволит ей жить своей жизнью. А сам будет жить своей. Без нее. Она не вернется к нему. Не вернется в Лондон. Джо почувствовал боль, всесокрушающую боль от потери и пришел в ужас. Придется как-то избавиться от этой боли, иначе она разорвет его на куски.
Он вынул из-под кровати вещмешок. Нужно будет уплыть сегодня же. У него есть обратный билет. Он найдет Брендана на стройплощадке, попрощается с ним, потом отправится на пристань и узнает, отплывает ли сегодня пароход линии «Белая звезда» и есть ли на нем свободные места. Джо открыл верхний ящик комода, схватил свои вещи и сунул их в мешок. Там был и путеводитель по Нью-Йорку, открытый на странице, посвященной Вест-Сайду. Челси. Тому кварталу, где она жила. Тому кварталу, в который он хотел пойти сегодня. Он опоздал на один день. Проклятие, всего на один!
Боль ударила без предупреждения, потащила его в бездонные глубины, поглотила и утопила. Наполнила удушающей скорбью, ощущением собственной вины и безумием. И Джо понял, что отныне эти чувства останутся с ним навсегда.
Лондон, январь 1898 года
— Эй, Стэн, добавь керосину, — велел Котелок Шихан. — Эта херня должна полыхать, а не тлеть.
— Ладно-ладно, — проворчал Стэн Кристи. — Подождешь минутку. Господи Иисусе, на тебе вечно подштанники горят…
За такие слова Котелок врезал бы ему как следует, если бы видел. Но на старой чаеразвесочной фабрике Уильяма Бертона было темно хоть глаз выколи; он едва видел собственную вытянутую руку. Единственный источник света — бледный полумесяц. Его слабые лучи, с трудом проникавшие в высокие окна с выбитыми стеклами, освещали трухлявые ящики из-под чая и извивающиеся газовые трубы. Все остальное — дверные ручки, петли, газовые фонари и подсвечники — давно исчезло. Утильщики растащили.
Раздался стук.
— Уй, лодыжка, мать ее так! Не видно ни хрена! — завопил Рег Смит.
Послышался смешок.
— Зажги спичку, — посоветовал Стэн.
— Тоже шутник нашелся, мать-перемать…
— Заткнитесь! Хотите, чтобы нас услышали? — прошипел Котелок.
— Да как же не ругаться, шеф? — пожаловался Рег. — Я залил керосином ботинки. Теперь будут вонять несколько дней… Кстати, зачем мы занимаемся этой хренотенью?
— Бертон хочет получить страховку, — ответил Котелок. — Он выставил это помещение на торги еще несколько лет назад, но не нашел покупателя. Если фабрика сгорит, эти хмыри из страховой компании должны будут заплатить ему. Но, конечно, все должно выглядеть как несчастный случай.
— На кой хрен ему эта страховка? У него и так денег куры не клюют, — сказал Стэн.
— Теперь клюют. Каюк Бертону, парни, — ответил Котелок. — Судьба повернулась к нему задницей несколько лет назад, когда он попытался прорваться на американский чайный рынок. А в прошлом году приказала долго жить индийская плантация. Малый, которого он назначил управляющим, смылся с кассой. Теперь Бертон весь в долгах, а платить нечем.
— То, что мы делаем, называется поджог, — авторитетно заявил Стэн. — Раньше за нами такого не водилось.
— Добавьте этот факт в вашу биографию, — саркастически бросил Котелок. Но парни юмора не поняли.
— А что, можно, — задумчиво ответил Стэн. — Не у каждого есть такой опыт, как у нас, правда, Рег? Карманные кражи, грабежи, кражи со взломом, вымогательство…
— Подтасовка результатов матчей… — продолжил Рег.
— Выкручивание рук, стрельба в коленную чашечку…
— Не забудь про удары по башке. Это основа основ.
— Мы могли бы читать лекции. Ребятам; которые только осваивают ремесло.
— Как пить дать, могли бы! — оживился Рег. — И как бы мы назвали свое заведение?
— Школа убийств и нанесения тяжких телесных повреждений имени Стэна Кристи и Рега Смита, — съязвил Котелок.
— А что, звучит неплохо, правда? — спросил Рег. Стэн согласился.
Парни начали обсуждать идею, а Шихан сел на ящик из-под чая и потер лицо. Вот до чего дошло. Человек его положения вынужден в полночь торчать в какой-то дыре вместе с двумя недоумками. И пахать на Бертона, который после возникновения финансовых трудностей стал еще более непредсказуемым и склонным к насилию. Котелок видел, как он набросился на собственного мастера. И на Стэна тоже, когда тот неудачно пошутил. Когда-то Котелку и в голову бы не пришло браться за такую пустяковину. Он предоставил бы это мелкой рыбешке, любителям. Но найти хорошо оплачиваемую работу становилось все труднее и труднее.
Все изменилось. Все было не так, как в добрые старые времена, закончившиеся в 1888-м. Котелку нравилось называть их «эрой до рождества Джека». Этот выдающийся ублюдок разрушил всё. После серии загадочных убийств очистка Ист-Энда стала для лондонских властей делом чести. На его улицы вышли толпы констеблей, священников, миссионеров и благотворителей. А падла Родди О’Меара выполнил свое обещание и все эти годы не отходил от него. Приклеился намертво, разговаривал с Котелком на людях, словно тот был его стукачом, и устраивал облавы в его игорных домах, притонах и борделях. Правда, три года назад стало чуть полегче. О’Меару сделали сержантом, и теперь он большую часть времени проводил за письменным столом. Сам ходить за Котелком он перестал, но поручил это дело своим подчиненным.
Чем сильнее давил на Котелка закон, тем ниже падал его авторитет. Некоторые вообще перестали платить ему дань — вроде Денни Куинна из «Тадж-Махала». Куинн всегда прикидывался бедным, но «Тадж» приносил ему мешки денег. Котелок прекрасно знал, почему он не платит. Виной всему был этот чертов Сид Мэлоун.
Котелок плюнул. При одной мысли о сопернике у него появлялась горечь во рту. Мэлоун молодой, да ранний. Вырос как из-под земли. Совсем недавно был простым малолетним хулиганом — проламывал головы, время от времени грабил, сбывал краденое. Таких сотни. Мелких уголовников, которые крадут, чтобы раздобыть денег на еду или оплату койки в паршивой ночлежке. Но в их рядах Мэлоун оставался недолго. Мозги, кулаки и репутация крутого быстро позволили ему подняться на самый верх.
Как и сам Котелок, Сид Мэлоун контролировал десятки подпольных притонов и собирал с них дань. Но, в отличие от соперника, действовал к югу от реки — в Лэмбете, Саутуорке, Бермондси и Ротерхите. Котелок придерживался принципа «живи и давай жить другим». Пока Мэлоун оставался на другом берегу Темзы, их дорожки не пересекались. Но Сид не дремал. Он использовал свое влияние на владельцев судов и пристаней и наладил слишком дерзкое, но очень доходное дело: доставку оружия в Дублин, опиума в Нью-Йорк и краденого антиквариата в Париж. Этот успех подхлестнул его амбиции. Пошли слухи, что он зарится на северный берег, вотчину Котелка. И вчера они подтвердились. Мэлоун появился в «Тадже». Рег и Стэн видели его. Он поел, посмотрел бой и трахнул одну из шлюх Куинна.
«Наглость. Вопиющая наглость», — думал Котелок, не зная, кому ему больше хочется свернуть шею: Мэлоуну, нагадившему на его территории, или Куинну, который позволил это сделать.
Котелок убил бы Мэлоуна не задумываясь, но этот подонок был хорошо защищен. Чтобы добраться до него, нужно было пройти полдюжины парней, каждый из которых напоминал кирпичную стену. Но Котелок знал, что делать. Он пришьет Денни Куинна. Это станет для Мэлоуна предупреждением. Жаль, конечно. Денни Котелку нравился. Но где бы сейчас был сам Котелок, если бы смотрел на такие вещи сквозь пальцы? Плыл бы задницей вверх по Темзе, вот где. По Темзе, принадлежащей Мэлоуну.
Пары керосина заставили его закашляться.
— Эй, вы закончили?
— Ага, шеф, закончили, — ответил Стэн.
— А как дела у нашего бродячего друга?
— Пока что мерзнет, но скоро согреется.
Глаза Котелка уже привыкли к темноте, и он хорошо видел лежавшее на полу безжизненное тело и жестяную коробочку с табаком, выпавшую из его кармана. Они нашли бродягу дремлющим в переулке. Он пытался оказать сопротивление. Стыдно, конечно, но ничего не поделаешь: старик не заслуживал, чтобы его сожгли заживо. Когда начнется пожар, все будет выглядеть так, словно пьяница хотел закурить и случайно спалил дом.
— Посуда готова? — спросил он.
— Вот она, — ответил Рег, держа пустую бутылку из-под джина.
— Спички?
— Ага.
Они быстро выбрались из здания тем же путем, которым пришли — через боковую дверь, — заперли ее ключом, полученным от Бертона, и оставили все в том же порядке, в каком нашли. Выйдя наружу, Рег налил в бутылку керосин, затем, смочил керосином длинный кусок мешковины, свернул его и засунул в горлышко бутылки, оставив несколько дюймов снаружи для запала. Потом зажег спичку и поднес к тряпке. Она тут же вспыхнула.
— Давай, малый! — прошипел Котелок.
Бутылка со свистом влетела в разбитое окно. Котелок, уже бросившийся бежать, повернулся и проверил, следуют ли за ним помощники. Стэн был у него за спиной, но разиня Рег стоял на месте и ждал, когда вспыхнет пламя. Котелок услышал громкое шипение, за которым последовал оглушительный взрыв. «Мать твою, похоже, газ отключен не был», — успел подумать Котелок, прежде чем полететь кувырком от удара воздушной волны в спину. В соседних складах и жилых домах со звоном вылетели стекла. На него посыпались осколки. Поднявшись на ноги, он почувствовал, что Стэн рядом.
— Бежим! — крикнул он.
— А как же Регги?
— Забудь про Регги! С ним все кончено!
За несколько секунд пламя охватило все здание. Улица наполнилась дымом. И тут из клубов плотного серого тумана вышел Рег. Его лицо было черным, на щеках красовались порезы.
— Паршивый способ зарабатывать себе на жизнь, — слабым голосом сказал он. — Дуем отсюда, шеф, к чертовой матери…
— Лиззи, опусти бутылку! — приказал Родди О’Меара. — Немедленно! Если на Мэг останется хотя бы царапина, отсидишь три месяца в каталажке! Ты меня слышишь? Опусти, кому говорят!
— Эта вонючая маленькая сучка пыталась украсть у меня клиента! — крикнула женщина. — Я ей морду разрисую! Посмотрим, кто после этого на нее позарится!
Проститутка Лиззи Лайдон повалила на землю другую проститутку по имени Мэгги Риггс перед пивной под названием «Колокола». Теперь она сидела на Мэгги верхом и пыталась всадить ей в щеку разбитую бутылку. Мэгги держала Лиззи за запястье и отчаянно старалась удержать ее руку. Родди находился всего в пяти ярдах от них и легко мог бы схватить Лиззи, если бы успел вовремя. В противном случае Мэгги дорого поплатилась бы.
— Брось, Лиз, отпусти ее. Ты ведь не хочешь неприятностей? А если ты ее порежешь, неприятности у тебя будут.
Лиззи подняла голову. Ее лицо было искажено злобой, но в глазах стояли слезы.
— Я
Родди шагнул к ней:
— Отдай бутылку, милая.
— Я уже неделю сплю под забором! — крикнула она. — Хотела заработать на койку в ночлежке, только и всего. И заработала бы, если бы она не украла моего клиента!
— Отпусти ее. Спать под забором лучше, чем сидеть в каталажке.
Лиззи желчно рассмеялась:
— Тут ты ошибаешься, начальник. В каталажке, по крайней мере, миску баланды дают. И там тепло.
Родди присел рядом с Лиззи на корточки и протянул руку за бутылкой.
— Ну же, давай, — уговаривал он. — А потом каждый пойдет по своим делам. — Лиззи выпустила бутылку. Он помог ей встать, а затем поднял Мэгги, которая начала тут же осматривать свои рваные юбки и грязные руки. На щеке Лиззи красовался жуткий шрам, полученный в такой же драке несколько лет назад. А запястья Мэгги, торчавшие из рукавов поношенного красного жакета, были худыми как палки.
Родди прекрасно понимал, что должен арестовать обеих за пьянство и нарушение общественного порядка, но он этого не сделал. Эти женщины не были преступницами. Просто отчаялись от голода и безденежья. Он сказал, что в миссии им дадут по тарелке супа, не слишком обременяя проповедями и нравоучениями, и предупредил, что в следующий раз не будет таким снисходительным. Потом посоветовал полудюжине зевак заняться своим делом и продолжил путь на восток, по направлению к церкви Христа.
После повышения в сержанты от Родди больше не требовалось патрулировать улицы, но по вечерам он отдавал должное многолетней привычке и около часа шел домой пешком. Его типовой двухэтажный домик находился в удобном и безопасном Боу. Это позволяло Родди поддерживать связь с людьми, которых он был обязан защищать по долгу службы. Кроме того, хулиганы и преступники знали, что он здесь, и остерегались выходить на улицу.
— Добрый вечер, сэр, — прозвучало из темноты.
Родди прищурился, посмотрел в туман, увидел коренастую фигуру в шлеме и темно-синем мундире с медными пуговицами и улыбнулся. Это был Макферсон. Оттрубил в полиции двадцать пять лет, а все еще ходит по улицам. Не потому, что недостаточно хорош для повышения. Он был одним из самых толковых и сообразительных полицейских, которых доводилось встречать Родди. Макферсону часто предлагали более высокие посты, но он неизменно отказывался. Этот человек не хотел становиться начальством. Говорил, что у него и без того хватает забот и головной боли.
— Как идет дежурство, констебль? Все тихо?
— Более-менее. А как у вас?
— Помешал одной девушке порезать другой лицо, — беспечно ответил Родди.
— Да ну?
— Угу.
Макферсон засмеялся:
— Чудак вы, сержант! Большинство копперов спит и видит, как бы им убраться с улицы, а у вас все наоборот. Домой, да?
— Угу. Но сначала хотел немного прогуляться. Людей посмотреть и себя показать.
— Я уже видел сегодня кое-что интересное.
— Серьезно?
— Сида Мэлоуна и Денни Куинна. Они вместе выходили из «Таджа».
Родди нахмурился:
— Мэлоуна? Парня из Лэмбета?
— Его самого.
— От Лэмбета до Уайтчепла далековато… Интересно, что он замышляет?
— Думаю, ничего хорошего.
— Как он выглядит?
Макферсон пожал плечами:
— Как все лондонские уголовники. Большой. Сильный. Крутой. Убить человека ему раз плюнуть. Вы никогда его не видели?
— Если видел, то много лет назад. — Родди помнил, что Чарли Финнеган работал вместе с парнем по имени Сид Мэлоун на пивоварне и что этот парень приставал к Фионе. Потом он навестил хулигана и посоветовал ему больше не причинять девушке хлопот. Сид Мэлоун, которого он помнил, был задирой, а задиры всегда пристают к слабым. Но тот Сид Мэлоун, который приходил в «Тадж-Махал», собирался сразиться с сильным соперником. Очень сильным.
— Я слышал, он занят на южном берегу, — сказал Макферсон. — Может, собирается открыть в нашем районе лавочку?
— Может быть. Держи ухо востро.
— Буду. Вы идете на север, сержант? Тогда гляньте на чаеразвесочную фабрику. Чуть вся улица не сгорела. Сорок с лишним семей остались без крыши над головой. Официальная версия — пьяный бродяга уснул и спалил все кругом.
Родди сплюнул. Во рту было горько.
— А неофициальная — Котелок Шихан. Конечно, доказать это не удастся. «Ничего не видел, ничего не слышал». Как обычно.
— Шихан подался в поджигатели?
— Он выполняет поручения человека, которому принадлежит фабрика. Уильяма Бертона. Агент по недвижимости, с которым я говорил, сказал, что Бертон давно пытался ее продать. Я думаю, Бертон нанял Шихана, чтобы содрать со страховой компании солидный куш.
— Что ж, он выбрал для этого подходящий вечер. Теплый и сухой. В отличие от сегодняшнего. — Констебль потер руки. — Погодка как раз для Потрошителя.
— О да. Только не упоминай больше его имя. В моем доме это запретная тема.
— В моем тоже.
Тема была запретной в домах всех полицейских, которые принимали участие в расследованиях преступлений Джека. Жены устали слушать рассказы о нем и утверждали, что их мужья просто свихнулись на этом психе.
— С ним покончено, Родди! — воскликнула Грейс, когда вскоре после их свадьбы он с криком очнулся от очередного кошмара. — Его тело нашли в Темзе, и все говорят, что это Джек. Что бы ты ни сделал, это не воскресит убитых женщин. И Кейт Финнеган тоже. Ради бога, почему ты не можешь забыть об этом?
В самом деле, почему? Он был бы рад. Ему осточертело видеть в кошмарах мертвые глаза Энни Чепмен. Осточертело просыпаться, чувствуя в ноздрях запах крови. Он не желал слышать рыдания Фионы в тот момент, когда тело ее бедной убитой матери опускали в землю. Не меньше других желал поверить в то, что убийцей был молодой адвокат Монтегью Дритт, тело которого полиция выловила из Темзы в восемьдесят восьмом.
Словно подслушав его мысли, Макферсон сказал:
— Скотленд-Ярд брешет, что Потрошителем был Дритт, но лично я в это не верю.
Родди смерил его долгим взглядом:
— Я тоже. Концы с концами не сходятся. Бедный парень был сумасшедшим, но не убийцей. Ни одной записи о склонности к насилию. И он не знал Уайтчепла.
— В отличие от Джека, который знал Уайтчепл как свои пять пальцев.
— И знает до сих пор, — негромко сказал Родди.
Оба, как и многие другие, считали, что Джек по-прежнему находится где-то поблизости и просто дожидается своего часа. За прошедшие годы каждый констебль видел один-два трупа зарезанных или задушенных уличных проституток, и каждый подозревал, что это работа Джека. Может быть, он научился справляться со своей манией и теперь давал ей волю не так часто? Научился менять способ убийства? Высшее полицейское начальство выбивалось из сил, пытаясь замолчать эти смерти. «Инцидент исчерпан, — говорили они. — Потрошитель мертв».
— Ничего не попишешь, — сказал Макферсон. — Мы уже никогда этого не узнаем, верно? Еще одно незаконченное дело.
Родди кивнул. Да, незаконченное дело. Та часть работы полицейского, о которой ему никто не говорил. Как преследовать преступника, что делать, когда ты один, а их много, — всему этому можно было научиться. Но никакая учеба не могла подготовить к нераскрытым случаям. Тупикам. Неудачам. В молодости он отказывался с этим смириться. Верил, что при упорной работе можно раскрыть любое преступление. Он обнаружит улику, ускользнувшую от других, и найдет вора, хулигана или убийцу. Но с годами Родди поумнел. Научился тому, что иногда следов не остается. Иногда преступники бывают слишком умными. Или слишком везучими. После многих лет он научился целовать жену в конце дня и укладывать детей спать, прекрасно зная, что в это время кого-то грабят, бьют женщин, а убийцы гуляют на свободе. Учителей хватало, но лучшим из них был Джек.
— Ладно, я пошел, — сказал Макферсон. — Хочу пройтись по Брик-лейн. Маршрут тот еще… Спокойной ночи, сержант. И благополучного возвращения домой.
— И тебе того же, Макферсон. Береги себя.
Родди продолжил путь на восток, поигрывая утяжеленной дубинкой для ночного патрулирования. Воспоминания о восемьдесят восьмом годе не отпускали его. В подобные вечера прошлое казалось таким же реальным, как твердые кусочки угля под ногами и горьковатый воздух.
Утешение было только одно: Фиона и Сими сумели сбежать отсюда и начать новую жизнь в Америке.
К Рождеству он получил от Фионы поздравительную открытку, на которой были запечатлены она сама, ее муж и Сими. Она стала настоящей красавицей. Собственно говоря, почему стала? Девочка всегда была хороша собой. А Сими превратился в юношу. Высокого и тоже красивого. Открытка очень порадовала Родди. Он всегда радовался ее письмам и фотографиям. Было приятно думать, что Фиона вышла в люди. Стала чаеторговцем, самым крупным в Америке. Надо же…
Судя по фотографии, ее муж был барином, но Фиона писала, что он очень любит ее, а она его. Похоже, с этим малым она ладила куда лучше, чем ладила бы с Джо Бристоу. Мысль о том, как Джо обошелся с Фионой, временами еще причиняла Родди боль, но с годами его сердце смягчилось.
Он видел, как выглядел этот парень по возвращении из Нью-Йорка. Пустой. Словно кто-то вынул из него душу. Джо отдал Родди четыре фунта, пообещав остаток долга вернуть позже.
А потом протянул газету с фотографией Фионы и ее нового мужа и статьей, описывавшей бракосочетание. Родди заставил его войти и выпить стаканчик виски. У О’Меары не хватило духу сказать парню, что через два дня после его отъезда он получил письмо от Фионы. С тех пор он Джо почти не видел. Малый зашел раза два-три, чтобы отдать долг. Вот и все.
Ни в одном из писем, полученных от Фионы за все эти годы, не было вопроса о Джо. И Родди тоже не упоминал его имени. Зачем бередить старые раны? Так же, как не упоминал имени Котелка Шихана, заявившего, что она украла деньги у Уильяма Бертона. Вся эта история до сих пор казалась Родди загадочной. Когда он узнал, что Фиона в Нью-Йорке, то перестал бояться, что Шихан причинит ей вред. Девочка всегда была честной, но, возможно, ей так отчаянно хотелось уехать из Англии и сбежать от своего горя, что она облегчила Бертона на несколько фунтов. Ну и что? У этого типа они были не последними.
В каждом ответном письме Родди приглашал Фиону в гости. Он будет рад увидеть ее и Сими и познакомиться с ее мужем. Но она всегда отказывалась, ссылаясь на то, что у Никласа больное сердце. И сама приглашала Родди и его семью в Нью-Йорк. Тысячу раз. О’Меара и хотел бы это сделать, но боялся долгого морского путешествия. Его слабый желудок превратил бы эти две недели в пытку. Он плавал на пароходе лишь один раз в жизни — когда вместе с Падди и Майклом отправился из Дублина в Ливерпуль. Все это время он провел свесив голову за борт, и Финнеганы смеялись над ним. Это воспоминание заставило его весело прищуриться.
«Падди… Господи, как я по нему скучаю», — подумал О’Меара, и его улыбка погасла. Если бы в ту ночь он не согласился подменить сторожа… все сложилось бы по-другому. Все еще были бы здесь… Падди, Кейт, дети. Чего он хотел? Иметь семью и средства, чтобы ее прокормить. Не так уж много. Совсем не много.
Он очнулся от воспоминаний, когда едва не сбил с ног женщину, шедшую навстречу опустив голову.
— Извини, дорогой, — пробормотала она. — Все этот чертов туман.
Он успел заметить рыжие волосы. Женщина была знакомая.
— Элис, это ты?
Она обернулась:
— Ага, я. А это вы, сержант? Сегодня у меня со зрением не очень…
Родди громко ахнул.
— Кто это сделал? — спросил он.
— Клиент.
— Только что?
— Вчера вечером.
Он подвел женщину к уличному фонарю и осмотрел ее лицо. Заплывшие глаза превратились в щелки. В уголке одного из них засохла кровь, под носом тоже. Щека распухла, как испортившаяся дыня.
— Господи Иисусе, Элис… Ты его знаешь?
Она покачала головой:
— Никогда раньше не видела. Я бы не пошла с ним, но он предложил мне шиллинг. Выглядел как барин. Когда мы пришли ко мне, начал нести какую-то чушь. Твердил: «Я нашел тебя, я нашел тебя». Сильно ударил по лицу. Потом что-то начал бормотать о крысах и наставил на меня нож. Я думала, он меня убьет, но показала ему, что никаких крыс здесь нет, и он успокоился.
— Тебе нужно сходить к врачу и показать глаза.
— Неплохо бы, начальник. Но я сижу без гроша. Иду в «Колокола». Надеюсь, бармен нальет мне стаканчик бесплатно. Виски снимает боль.
Родди полез в карман и дал ей шесть пенсов.
— Только сначала съешь что-нибудь.
Элис попыталась улыбнуться, но только поморщилась.
— Вы хороший человек, сержант.
— Не забудь, что я сказал. Закажи себе суп.
— Закажу. Счастливо, начальник.
«Ага, закажешь, как же, — подумал Родди, глядя ей вслед. — Прибежишь в „Колокола“ и пропьешь все». Когда женщина скрылась в тумане, он понял, что даже если Джек мертв, то на этих улицах живет его дух. В ублюдке, который избил Элис. В бармене, который увидит ее распухшие глаза и обсчитает, давая сдачу. В мальчишках, которые будут ее дразнить, а потом отнимут оставшиеся монеты, когда она, шатаясь, побредет домой. В голоде и несчастье всех этих Элис, Лиззи и Мэгги, дрожащих от холода на перекрестках и продающих себя за четыре пенса. В равнодушии и жестокости таких, как Котелок Шихан, лишивший крыши над головой сорок семей из-за нескольких паршивых фунтов. В холодном честолюбии новичков типа Сида Мэлоуна, стремящихся во что бы то ни стало превзойти старых хозяев.
Родди вздрогнул, и не только из-за тумана. Внезапно ему захотелось оказаться в своем светлом и уютном доме. Рядом с Грейс, которая обрадуется приходу мужа и достанет из духовки разогретый ужин. Он свернул и пошел на север. Домой. Чтобы хотя бы на одну короткую ночь сбежать от незаконченных дел.
Никлас Сомс, знаменитый торговец произведениями искусства и душа нью-йоркского светского общества, опирался на трость с серебряным набалдашником и с улыбкой смотрел на женщину, которая была его женой уже почти десять лет. Утром Фиона сама просила его прийти на набережную, в просторное кирпичное здание «ТейсТи», и полюбоваться на ее последнее новшество, но сейчас настолько углубилась в процесс, что не заметила прихода мужа.
— Ник, новая машина прекрасна! — сказала она ему за завтраком. — Просто глаз не оторвать! Ты обязан ее увидеть. Приходи после ленча. Обещай, что придешь!
И он пришел, хотя не должен был. Малейшее усилие вызывало у него боль. Ник чувствовал ее и сейчас: в сердце вонзались крошечные кусочки стекла. За последние два года физическое состояние Никласа заметно ухудшилось, но он умудрялся скрывать это от Фионы. Жена расстроилась бы, а он больше всего на свете хотел оградить ее от нового горя. Ей и без того слишком досталось.
Она стояла в двадцати ярдах от него и не сводила глаз с какой-то огромной шумной штуковины. Ник покачал головой. Только его Фи могла считать прекрасной эту груду лязгающего металла. Он понятия не имел, зачем ей понадобилось такое чудовище. Знал только, что Фиона заказала его в Питсбурге за астрономическую сумму в пятьдесят тысяч долларов; по ее словам, эта машина должна совершить революцию в чайной промышленности. Бледное лицо Ника согрела широкая улыбка, в которой было поровну любви, гордости и доброй насмешки.
— О господи! — пробормотал он про себя и покачал головой. Утром из дома вышла элегантная, безукоризненно одетая леди. Сейчас на нее было страшно смотреть.
Фиона бросила жакет на табуретку так, словно это старая ветошь. Рукава белой блузки были засучены; на одном из них красовалось жирное черное пятно. Из аккуратной прически выбились пряди волос. Она нетерпеливо щелкала пальцами, говоря с кем-то, сидевшим в машине. Ник видел лицо Фионы в профиль; его выражение было решительным и энергичным. Боже, как он любил это лицо…
Пока Ник любовался женой, чудовище неожиданно ожило, заставив его вздрогнуть. Он проследил за взглядом Фионы и увидел, что из чрева машины на ленту конвейера в строгом порядке посыпались красные жестяные банки «ТейсТи». Фиона схватила первую банку, сорвала с нее крышку, вынула то, что издали казалось крошечным белым мешочком, и начала внимательно изучать его.
— Черт бы все побрал! — крикнула Фиона, как настоящая американка. Она достала еще один мешочек, затем третий, потом вложила два пальца в рот и пронзительно свистнула. Раздался скрежет металла, и машина остановилась. — Стюарт! Они продолжают рваться! Ни одного целого!
Ник удивленно заморгал, когда из дьявольского нагромождения каких-то сложных механических приспособлений вылезла человеческая голова. Это был Стюарт Брайс, заместитель Фионы. Восемь лет назад она переманила его из «Милларда».
— Что? — крикнул он. — Я тебя не слышу! От этой заразы оглохнуть можно!
— Должно быть, валки перетянуты! — крикнула в ответ Фиона, сунув ему один из мешочков.
Из внутренностей машины донесся еще один голос. Ник догадался, что он принадлежал человеку, ноги которого торчали наружу рядом с головой Стюарта.
— Не может быть! Мы регулировали натяжение уже три раза!
— Данн, так отрегулируйте в четвертый! Механик вы или кто?
Данн недовольно фыркнул, а потом ответил:
— Это
Фиона покачала головой:
— Края слишком острые. Если бы ткань рвали они, разрез был бы чистым. Это
— Посмотрим, как вам это удастся.
«О боже, мистер Данн, что вы наделали!» — подумал Ник. Он взял с табуретки жакет Фионы, сел, положил его на колени и стал наблюдать за фейерверком.
Фиона еще несколько секунд злобно смотрела на ноги Данна, потом схватила гаечный ключ, поднырнула под ленту конвейера и устремилась к середине машины. Подол юбки зацепился за торчавший из половицы гвоздь, она дернула его, и раздался треск рвущейся материи. Ник вздрогнул. Венецианский шелк ручной работы. Сшито в Париже у Уорта. О господи…
Послышалось сопение, несколько ругательств и крик боли. Потом на несколько минут наступила тишина. Затем раздался торжествующий клич и команда: «Включайте!» Чудовище ожило снова. Фиона выбралась из лабиринта трубок и передач. Ник увидел, что она измазала щеку и поранила руку. Банки опять посыпались на ленту. Она бросила гаечный ключ, схватила первую, быстро осмотрела ее содержимое и широко улыбнулась.
— Да! — воскликнула она, подбросила банку в воздух и засмеялась. — Да! Да! Да! Мы сделали это! — Когда из машины высыпалась сотня банок, Фиона заметила Ника. Вскрикнув от радости, она схватила один мешочек, подбежала, села на ящик из-под чая и потрясла перед носом мужа кисейным пакетиком. И тут Ник увидел, что пакетик наполнен чаем. Металлическая скобка прикрепляла к нему нитку, на другом конце которой болталась красная бумажная этикетка со словами «Быстрая чашка „ТейсТи“».
— Потрясающе, радость моя. Просто сногсшибательно. Но, ради Христа, скажи, что это? — спросил он, вытирая носовым платком ее окровавленную руку. Кровь текла по пальцам Фионы, пачкая обручальное кольцо с бриллиантом и перстень с ослепительным алмазом изумрудной огранки в десять карат, который Ник подарил ей в первую годовщину свадьбы. Сомс посмотрел на ее руку и нахмурился. Шершавая, грязная, исцарапанная, она могла принадлежать поденной уборщице, прачке, но не первой богачке Нью-Йорка. Женщине, которой принадлежал самый крупный и самый прибыльный чайный концерн в стране, не считая тридцати пяти салонов «Чайная роза» и сотни с лишним фирменных магазинов.
Фиона нетерпеливо выдернула руку, недовольная его придирчивым осмотром.
— Это
— Звучит впечатляюще, — одобрительно сказал Ник. — Очень по-американски.
— Вот именно! — вскочив на ноги, ответила Фиона. Понимаешь, все дело в экономии времени и усилий! «Новый чай нового века»! Звучит, а? Это Нат придумал. Его цель — молодые люди, которые считают чаепитие китайскими церемониями. Он хочет создать совершенно новый рынок. Ник, ты бы видел рисунки Мадди! На одном «Быструю чашку „ТейсТи“» пьет актриса в сценическом костюме. На другом ее пьет машинистка, не отрываясь от работы, на третьем — студент во время лекций, на четвертом — бреющийся холостяк. И… Ник, Ник, послушай… Стюарт заказал композитору Скотту Джоплину песню. Она называется «Глотни чаю на бегу»! Через месяц под нее будет танцевать вся страна. Ох, Ник, милый, ты только представь себе!
В неповторимых глазах Фионы горело синее пламя. Ее лицо сияло. Ник в очередной раз подумал, что его жена — самая красивая женщина на свете. Такой ее делала страсть. Когда она бралась за новое дело, Ника бросало в дрожь. «Это врожденный дар, — думал он. — Поразительная способность заражать других людей своими идеями и задумками». Именно это было главной причиной ее грандиозного успеха.
Сомс вспомнил, как несколько лет назад она приучала к «ТейсТи» жителей южных штатов. Распродажи результата не дали. Рекламные кампании, публичные дегустации, скидки тоже оказались тщетными. Ее коллеги, чаеторговцы, говорили, что на Юге можно поставить крест. Там пьют лимонад, пунш и мятный джулеп[61]. Для чая там слишком жарко. Фиона ходила мрачная несколько недель и напрягала мозги, пытаясь найти способ опровергнуть мнение конкурентов. Пока в одно прекрасное утро не вылила остатки своего чая в стакан со льдом.
— Если мы не можем убедить их пить горячий «ТейсТи», то заставим пить его холодным! — непреклонно заявила она.
Фиона пробовала и экспериментировала, пока не придумала технологию получения крепкого и в то же время прозрачного чая со льдом, а потом вместе со Стюартом и полудюжиной чайных торговцев отправилась на Юг. Они разбили в городах и поселках киоски с растяжками, на которых красовался слоган: «Хочешь пить? Попробуй чудесный холодный „ТейсТи“ со льдом!» Там без устали раздавали стаканы и листовки с купонами, позволявшими получить при покупке полуфунтовой банки чая скидку в пять центов. Фиона лично очаровывала, уговаривала, заставляла пробовать ее чай, и все приходили к выводу, что этот напиток так же прекрасен, как его создательница. Когда через три месяца измученные новые конкистадоры вернулись домой, Юг был полностью покорён. Ник ни секунды не сомневался в том, что новые чайные пакетики Фионы будет покупать вся страна.
Жена замурлыкала мелодию нового регтайма, схватила мужа за руки, заставила встать и начать танцевать квикстеп. Ник без труда попал в такт, повел жену, потом остановился и закружил ее на месте. В этот момент грудь пронзила такая боль, что он ахнул и с трудом удержался, чтобы не схватиться за грудь.
Фиона остановилась как вкопанная и перестала улыбаться.
— Что? — спросила она. — Ник, что с тобой? Скажи, что случилось. Сердце?
Он помахал рукой:
— Нет, милая, ничего подобного. Наверное, спина. Мышцу потянул. Видно, старею.
Не убежденная словами мужа, Фиона заставила его сесть и начала суетиться вокруг. Ник заверил ее, что прекрасно себя чувствует. Даже потер спину, уверенный, что боль в груди через минуту-другую пройдет. Фиона стала осторожно интересоваться, не стоит ли вызвать доктора Экхардта, но в этот момент к ним подошли поздороваться Стюарт и сварливый седой механик Данн; этот человек специально приехал из Питсбурга с целью убедиться, что на новом месте его машина работает нормально.
Разговор зашел о перспективах машины, и Стюарт, вынашивавший планы мирового господства, начал что-то бормотать о ее производительности. Ник пытался дышать равномерно, надеясь, что это поможет сердцу. Нужно было уезжать отсюда. Как можно скорее.
Внезапно прозвучавший скрежет заставил Стюарта и Данна вновь броситься к машине. Чувствуя себя так, словно его сердце сжала рука великана, Ник встал и небрежно сказал Фионе, что ему пора уходить: должна заехать директриса галереи Гермиона Мелтон и отчитаться о работе за неделю. Эту молодую англичанку Ник увел из «Мет» два года назад, после того как Экхардт сказал, что работать ему больше нельзя. К облегчению Сомса, его уловка сработала; Фиона перестала беспокоиться. Он спросил, придет ли жена к ужину. Она ответила, что придет. Ник поцеловал ее на прощание и велел возвращаться к работе.
Боль в груди становилась все сильнее. Он с трудом дошел до своей кареты, залез в нее, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Слегка отдышавшись, Ник сунул руку во внутренний карман сюртука, вынул флакончик и достал из него белую пилюлю. Она должна была успокоить страдавший орган, который бился и трепыхался внутри, как выброшенная на берег рыба.
— Давай же, — простонал он, обращаясь к таблетке. — Сделай что-нибудь…
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем карета остановилась у роскошного дома на Пятой авеню, в котором он жил с Фионой. Когда Ник вылез и для сохранения равновесия схватился за перила парадной лестницы, его рука на фоне белого мрамора показалась голубой. Дверь открылась. Он поднял глаза и увидел дворецкого Фостера. Привычное приветствие слуги сменилось тревожным восклицанием:
— Сэр! О господи… позвольте помочь вам…
Боль в груди взорвалась, и Ника окутал столб ослепительного пламени.
— Фостер, вызови Экхардта… — успел выдохнуть он и упал.
Фиона Финнеган-Сомс, придерживая юбки, осторожно перебралась через ограду из железнодорожных рельсов, отделявшую ее чайную фабрику от Уэст-стрит. За ней шел ночной сторож, юноша лет восемнадцати.
— Миссис Сомс, почему вы не хотите, чтобы я нанял для вас кеб? — спросил он. — Вам не следует ходить одной. Уже темно, да и всякие типы тут шляются…
— Все будет в порядке, Том, — пряча улыбку, ответила энергично шагавшая впереди Фиона. — Мне нужно немного пройтись пешком. Эта чертова машина меня чуть не доконала.
— Она красавица, правда, миссис Сомс? Сто пакетиков в минуту. Мистер Брайс сказал мне. В жизни не видел ничего подобного.
— Действительно… — Внезапно Фиона остановилась и посмотрела мальчику в лицо. — Том, а почему ты называешь ее «она»?
— Простите, мэм, не понял…
— Новую машину. Почему «она», а не «он»?
Том пожал плечами:
— Наверное, потому же, почему и судно. Никогда не знаешь, чего от него ждать. То оно спокойно, то злее старой крысы. В точности как женщина.
Фиона подняла бровь:
— Ты так думаешь?
Том слишком поздно осознал свою ошибку.
— Я… извините, миссис Сомс, — сбивчиво пробормотал он. — я не хотел сказать ничего плохого. Все время забываю, что вы женщина.
— Большое спасибо!
— Нет, я не в том смысле, — смутился Том. — Миссис Сомс, вы ужасно красивая и все такое прочее, но просто… вы знаете, чего хотите. Не притворяетесь глупенькой и беспомощной. Не хлопаете ресницами и не делаете вид, что не можете самостоятельно перейти улицу… — Он снял шапку. — Миссис Сомс, пожалуйста, не сердитесь на меня.
— Ерунда, — ответила Фиона. — Если человек говорит то, что думает, это вовсе не оскорбление.
Она думала, что после этого мальчик успокоится, но на лице Тома отразилась боль.
— Вот видите? — сказал он. — Никогда не знаешь, чего ждать от женщины. Будь вы мужчиной, выгнали бы меня в три шеи.
— Тогда я была бы набитой дурой.
Это окончательно сбило его с толку.
— Почему? Разве все мужчины глупые?
Фиона засмеялась:
— И это тоже. Но главным образом потому, что только дурак может уволить одного из своих лучших служащих.
Том улыбнулся:
— Спасибо, миссис Сомс. Вы… вы молодец.
— Для старой крысы сойдет, — лукаво подмигнув, ответила Фиона.
— Да! То есть нет! Я хотел сказать…
— Спокойной ночи, Том, — сказала Фиона, выйдя на улицу.
Она пересекла Уэст-стрит, ловко уклонилась от карет, экипажей и странно выглядевшего автомобиля и пошла своей обычной энергичной походкой, высоко подняв голову, расправив плечи и глядя прямо перед собой. Эта прямота взгляда, речи, требований, ожиданий и поведения в целом стала ее фирменным стилем. Фиона славилась своим умением видеть то, что скрывалось за хвастовством и высокомерием банкиров и бизнесменов, и с первого взгляда определять раздутые счета поставщиков и распространителей. Игривость и робость юности исчезли, сменившись той неизгладимой и непоколебимой уверенностью в себе, которой обладают полководцы, выигравшие множество сражений.
Дойдя до восточного конца улицы, она обернулась и в последний раз полюбовалась на свою фабрику. Десять лет не прошли даром. Во дворе стояли огромные красные фуры с белым логотипом «ТейсТи» на бортах, над ними возвышалось массивное кирпичное здание, а дальше раскинулись пристани со множеством барж, готовых с рассветным приливом отправиться в путь. Кто-то поплывет по реке в Нью-Джерси, другие отправятся по Гудзону на север — в Райнбек, Олбани и Трою. Третьи пойдут еще дальше, из озера Эри выйдут по каналу в Онтарио, где их ждут огромные грузовые суда, которые доставят продукцию «ТейсТи» в шумные города, выросшие на берегах Великих озер и ставшие воротами на бурно развивающийся северо-запад.
Большинство женщин не увидело бы в фабрике на берегу реки ничего особенного, но для Фионы она была воплощением красоты. При мысли о новой машине и надеждах, которые она на нее возлагала, Фиона озабоченно нахмурилась. Она уже потратила на машину целое состояние, но это еще не всё. Предстояли большие расходы на местные и федеральную рекламные кампании, на упаковку, распространение и доставку. Пустить в ход все, что смогут придумать они со Стюартом и Натом. Если повезет, то в будущем году она будет грести деньги лопатой. Лишь бы повезло…
Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. На душе у нее скребли тигры. Фиона давно решила, что кошки — слишком мирные создания, чтобы с их помощью описать чувство, возникавшее под ложечкой в тот момент, когда она принималась за новый проект. Это были не кошечки, а огромные зубастые твари с когтями в полметра. Она знала их как облупленных. Впервые эти тигры пришли к Фионе, когда она отперла заброшенный магазин Майкла. Потом — в день, когда она заказала в «Милларде» первые пятьдесят ящиков индийского чая. Они были с ней тогда, когда мисс Николсон — теперь давно покойная — продала Фионе дом, в котором позже открылась «Чайная роза». Они осаждали Фиону, когда она вместе с Майклом открыла вторую бакалею на углу Седьмой авеню и Четырнадцатой улицы, и каждый раз, когда на Бруклинских холмах, в Балтиморе или Бостоне появлялся новый салон «Чайная роза».
Ник знал, когда они приходили. Тогда он заваривал чай такой крепости, что становилось горько во рту, приносил ей чайник и говорил:
— Залей этих ублюдков. Тигры ненавидят чай.
В такие моменты ее жизни тигры были необходимым злом, заставлявшим Фиону снова и снова обдумывать свои идеи, проверять предположения, составлять планы и прогнозы, подсчитывать затраты и таким образом уменьшать вероятность ошибки. Теперь Фиона начинала волноваться, если тигры не приходили.
Сейчас они рычали и скалили зубы, но не могли уменьшить энтузиазм, который у нее вызывала идея «Быстрой чашки». О боже, какие перспективы открывались перед этой машиной! Если «Быстрая чашка» будет пользоваться успехом в Соединенных Штатах, то со временем она освоит Канаду, Англию и даже Францию. Рынок созрел для нового товара. После этого объем продаж увеличится втрое… нет, вчетверо.
Фиона продолжала идти на север по Джейн-стрит, углубившись в свои мысли и непроизвольно ускоряя шаг, чтобы уменьшить охватившее ее возбуждение. «Мне действительно следовало нанять кеб, — мельком подумала она. — Не нужно заставлять Ника ждать». Но ничего не сделала. Ее тревога была слишком сильна, поэтому мысль о езде в душной карете казалась нестерпимой. Тигры были еще туда-сюда; за ними скрывался куда больший страх. Страх за Ника.
Приступ боли, который он испытал сегодня на фабрике… Что это было, действительно спина или сердце? Он не прижал руку к груди. Когда у Ника болело сердце, он всегда тер грудь. И принимал лекарство, которое ему прописал Экхардт. Нику было велено пить его при первых признаках болей, и он так и поступал. Лоб Фионы слегка разгладился, плечи распрямились. Ник выглядел немного бледным и усталым, но ничего другого ждать не приходилось. В конце концов, ее муж серьезно болен, и болезнь на нем сказывалась.
— На самом деле все в порядке, — вслух сказала она. — Ничего страшного.
Фиона уже десять лет заботилась о здоровье Ника. Следила за тем, чтобы он правильно питался, а не пил одно шампанское, закусывая его черной икрой. Заставляла отдыхать и заниматься физическими упражнениями. А однажды, поверив слуху, что кто-то научился полностью излечивать сифилис, отказалась от услуг Экхардта и стала вызывать к Нику докторов не только из Америки, но и из Европы.
Ник неохотно соглашался, терпеливо переносил уколы, прощупывания и простукивания первой полудюжины приглашенных ею врачей. Глотал горькие лекарства, делал припарки, раздражавшие кожу. Принимал лечебные ванны — сидячие, паровые, воздушные. Массажи. Брил голову. Открывал окна в декабре, носил теплое нижнее белье в июле. Но когда седьмой доктор прописал ему диету, в которую не входило ничего, кроме цветной капусты и сока сельдерея, и попытался запретить ему слушать новый граммофон — по его мнению, вредный для нервов больного, — терпение Ника лопнуло. Он сказал Фионе, что ее шарлатаны только ускорят его кончину, и потребовал немедленно вернуть Экхардта.
Пристыженная Фиона побежала к немцу просить прощения и умолять вернуться. Тот согласился, причем без всяких обид и упреков. Когда она стала благодарить и говорить, что не заслуживает этого, доктор только махнул рукой. Хорошо знавший физику человеческого сердца, Вернер Экхардт прекрасно разбирался и в том, как на него действуют эмоции.
— Не питайте слишком больших надежд, — предупредил он Фиону. — Всех нас губит не отчаяние, а обманутые надежды.
Экхардт мог говорить что угодно. В глубине души Фиона продолжала надеяться. А Экхардт продолжал лечить ее драгоценного Никласа. Он не сумел казнить болезнь, но мог посадить ее под домашний арест. Она не атаковала мозг или нервную систему Ника, чего вначале боялся Экхардт. Она гнездилась в его сердце и оставалась там. Во всяком случае, таких приступов, как в доме миссис Маккай, где Фиона нашла его при смерти, у Ника больше не было. «С ним ничего не случится, — твердила она себе. — Он был здоров и останется здоровым». Обязан остаться, потому что потери лучшего друга и любимого мужа она не переживет.
Фиона улыбнулась, вспомнив первые годы их безумного брака. Они жили в его квартире над галереей и «Чайной розой». Все свое время она тратила на открытие новых чайных, новых бакалей и фирменных магазинов «ТейсТи», а Ник старался стать крупнейшим в городе торговцем полотнами импрессионистов. Оба уходили из дома на весь день, носились по делам, зарабатывали деньги и думали только о работе. Возвращаясь домой, они забирали у Мэри Сими, откупоривали бутылку вина, ели то, что оставалось на кухне «Чайной розы», проверяли домашние задания мальчугана, рассказывали, как прошел день, советовались и всячески подбадривали друг друга.
Ни Фиона, ни Ник не интересовались домашними обязанностями и шутили, что в их семье никто не хочет быть женой. Этим занимался бедняга Фостер. Именно дворецкий решал, что они будут есть на ужин, какие цветы поставить в столовой и хорошо ли в прачечной стирают белье.
— Карету, миссис? — крикнул кебмен, оторвав Фиону от ее мыслей. Она чуть было не согласилась, но потом поняла, что находится рядом с Гансвурт-стрит, где по пятницам рынок работает до глубокой ночи. Вокруг ярко горели дюжины жаровен ночных продавцов, привлекавшие внимание покупателей жареных каштанов, печеной картошки и горячего бульона. Фиона услышала разговор двух женщин, гревших руки в митенках о толстые коричневые кружки; в холодном вечернем воздухе пар их дыхания смешивался с испарениями жидкости. Увидела мясника, поднявшего вверх связку сосисок, почувствовала аромат жарящихся пончиков.
— Нет, спасибо, — сказала она кебмену, помахала рукой и свернула с Уэст-стрит на Гансвурт, как всегда отчаянно радуясь возможности побывать на рынке.
Фиона шла вдоль прилавков вместе с толпой людей, наслаждаясь возможностью слушать и наблюдать. Она смотрела на деревянные тележки — в Нью-Йорке их называли колясками, — доверху нагруженные самыми разными товарами, от зимних овощей и фруктов до подержанной одежды, горшков, кастрюль, дешевых сладостей, пятновыводителя и тоника. Разносчики кричали, нахваливая свой товар, и она слушала их как зачарованная.
Ее душа торговки ликовала. Фиона подходила к каждому прилавку, совала нос в каждую коляску, интересуясь ее содержимым. И тут она увидела его. Высокого, светловолосого, симпатичного, с неотразимой улыбкой. Юноша отвернулся, но она видела его профиль. На нем были поношенная куртка, темная кепка и красный шейный платок, из митенок торчали наружу пальцы. Фиона чуть не заплакала, увидев, что они посинели от холода. Пока она смотрела на парнишку, тот подмигнул покупательнице и шикарным жестом преподнес ей кулек из газеты, наполненный горячими каштанами.
Потом парень повернулся к ней, и Фиона поняла, что обозналась. Улыбка была другая. Так же, как скулы и форма носа. Глаза не голубые, а карие. И совсем мальчик, не больше семнадцати. Тому, о ком она думала, сейчас почти тридцать. И он руководит фирмой Питерсона в Ковент-Гардене, а не продает каштаны.
«Дура, тебе уже начало мерещиться», — обругала себя Фиона. Ничего удивительного. Так на нее подействовали темнота и то, что она весь день ничего не ела. Она отвернулась, сделав вид, что заинтересовалась подержанным экземпляром «Грозового перевала»[62] на ближайшей тележке, и попыталась посмеяться над собственной глупостью. Но смех не приходил.
В день бракосочетания с Ником Фиона с ужасающей ясностью поняла, что никогда не разлюбит Джо Бристоу. Однажды она уже пробовала заставить себя поверить в другое, но последствия были катастрофическими. Признать такое было трудно, однако она сумела сделать это и продолжать жить. Она пыталась не думать о Джо. А когда думала, то говорила себе, что простила его. И это была почти правда. Время и огромное расстояние, отделившие ее новую жизнь от старой, привели к тому, что ее гнев сменился пониманием. И скорбь тоже.
Джо был молод и совершил ужасную ошибку, которая причинила боль не только ей, но и ему самому. Она представляла себе, что сейчас он счастлив, но в тот вечер на Старой лестнице, когда Джо рассказал ей о сделанном, его горе было неподдельным. Он был умным и толковым парнишкой, которого отец держал в черном теле, и первый успех вскружил ему голову. Теперь Фиона понимала, что его обольстила не столько коварная Милли, сколько власть и деньги Томми Питерсона и собственное честолюбие.
Большим возможностям и богатству трудно сопротивляться. Почти невозможно. Фиона знала это по собственному опыту, потому что тоже позволила обольстить себя Уильяму Макклейну и обеспеченной жизни, которую он предлагал ей. В первые недели и месяцы после своего замужества она все отчетливее понимала, что обязана простить Джо. Если ты кому-то причинил зло и жалеешь об этом, а тебя не прощают, жить на свете очень трудно. А Уилл ее не простил.
Воспоминание об их последней встрече заставило Фиону сморщиться. Она состоялась в доме Уилла через день после ее бракосочетания. Спешно вернувшись из деловой поездки, он узнал, что любимая женщина, обещавшая выйти за него замуж, вышла за другого. Убитый этой изменой, Макклейн гневно сказал, что Фиона разрушила его жизнь и свою тоже. А потом сел и закрыл лицо руками. Плача от угрызений совести, Фиона опустилась рядом с ним на колени и попыталась объяснить, что у нее не было выбора. Сказала, что Нику грозили тюрьма и высылка, которых он не пережил бы. Потом Уилл поднял голову и сказал:
— Все ясно. Никлас Сомс значит для тебя намного больше, чем я.
Фиона встретила его взгляд и мягко ответила:
— Да. Да, больше. — Потом встала, потому что говорить дальше было не о чем, и ушла из дома Уилла. Это был последний раз, когда они виделись наедине.
Иногда они сталкивались друг с другом в театрах и ресторанах и обменивались короткими поклонами, в лучшем случае парой вежливых фраз, вот и все. Пять лет назад он женился снова — на женщине своего круга, вдове приблизительно его возраста. Судя по доходившим до Фионы слухам, в последние годы он почти все время проводил за городом, передав управление бизнесом сыновьям Джеймсу и Эдмунду. Колонки светских сплетен сообщали, что они с женой часто ездят в Вашингтон, чтобы повидаться со старшим сыном, Уиллом-младшим, который стал сначала конгрессменом, а потом сенатором; многие считали, что в один прекрасный день он будет президентом.
Фиона страдала из-за того, что причинила Уиллу боль, но если бы история повторилась, она поступила бы так же. Ник стал для нее всем на свете, и она не вынесла бы его потери. И хотя их брак был необычным, ни одна жена на свете не любила мужа больше, чем Фиона. Ник дал ей все, о чем могла мечтать женщина — доброту, юмор, ум, уважение, мудрые советы. «Ну, почти все», — уныло подумала она, рассматривая портрет Хитклифа[63] на фоне йоркширских пустошей.
Были ночи, когда она металась и ворочалась в пустой холодной постели, отвлекая себя мыслями о бизнесе или ужасных отметках Сими по латинскому языку или здоровье Ника от чисто физической тоски по мужской близости. С годами к этой тоске прибавилась другая: острая печаль, которая охватывала Фиону при виде младенца. В последний раз она испытала это чувство две недели назад, когда держала на руках хорошенькую Клару, четвертого ребенка Мадди и Ната. Фионе страстно хотелось иметь собственных детей. Несколько лет назад они говорили об этом с Ником. Он признался, что тоже хотел бы иметь семью и сделал бы все, чтобы она забеременела, если бы не болезнь и неодолимый страх заразить ее.
На первых порах их брака Ник, сознававший, что у Фионы есть физические потребности, которые он не может удовлетворить, предлагал ей обзавестись любовником.
— Фи, найди себе кого-нибудь, — говорил он. — Человека, с которым сможешь устроить романтический ужин при свечах, выпить бутылку вина и скоротать ночь. Ты не должна провести остаток жизни как монахиня. Для этого ты слишком молода.
Когда прошло несколько месяцев, а Фиона так и не обзавелась любовником, Ник сказал, что, согласно недавно прочитанной им статье о новейших достижениях психологии, она сублимирует свои желания. Фиона понятия не имела, что это значит, и сомневалась, что это понимает сам Ник. Тогда он подробно рассказал ей о Зигмунде Фрейде, гениальном венском враче, и его поразительных теориях. Сказал, что сублимация возникает тогда, когда человек испытывает физическое желание, но не может или не хочет его удовлетворить. Тогда психическая энергия этого желания направляется в другую сферу жизни данного человека. Например, в работу. Фиона подняла глаза к небу, но Ник настаивал на том, что эта теория объясняет ее грандиозный успех. Энергию, которую ей было положено тратить в постели, она тратит на бизнес.
— Это относится и к тебе, Ник. Только твои успехи в бизнесе меньше моих.
— Фи, не будь ханжой. С кем же тебе еще говорить о сексе, как не с собственным мужем? — поддразнил он.
Фиона запустила в Ника подушкой, и это заставило его замолчать. Он мог думать что угодно, но сама Фиона считала, что ее нежелание заниматься сексом с другим мужчиной вызвано вовсе не стыдливостью. Она не нуждалась в
— Вы взяли хорошую книгу, милая. Эта Бронте умела завернуть фразу.
Фиона вздрогнула и подняла взгляд на продавщицу — плотную и не слишком опрятную ирландку, которая смотрела на нее с той стороны ручной тележки.
— Если бы я сама назначала цену, то не продала бы ее и за тысячу долларов, — сказала женщина, постучав по книге грязным пальцем. — Вы не ослышались, за тысячу! И это была бы хорошая сделка, потому что здесь описаны две жизни. Разве в наши дни найдешь мужчину, который захочет открыть тебе дверь, а тем более выкопать тебя из могилы, чтобы обнять мертвую? Вот Кэти и Хитклиф знали, что к чему. Они знали, что такое любовь. Это болезнь, вот что это такое! Хуже тифа, и убивает тебя так же быстро. Ей-богу, лучше держаться от нее подальше.
Фиона засмеялась:
— Полностью с вами согласна!
Женщина улыбнулась, ободренная ее ответом:
— Тут есть и другие жизни — Эдгара, Изабеллы и Хиндли, но они очень короткие, и я отдала бы их задаром… конечно, если бы сама их продавала. Но эта книга дорогого стоит. Посмотрите, какая красота! Хорошая бумага, кожаный переплет… Но с вас много не возьму. Всего полдоллара.
Фиона поборола врожденный инстинкт торговаться, который достался ей в наследство от матери, регулярно посещавшей уайтчеплский рынок, и послушно отдала женщине требуемую сумму. Она сама неплохо зарабатывала и не собиралась торговаться с человеком, который тоже зарабатывал себе на жизнь. Фиона сунула книгу в сумку и собралась идти домой. Был восьмой час; заставлять Ника ждать дольше было бы преступлением.
Напоследок она обернулась и еще раз посмотрела на светловолосого продавца каштанов. Он пытался убедить купить свой товар группу докеров, но те шли домой ужинать и каштанами не интересовались. Тогда он попробовал улестить пару фабричных работниц, а за ними священника, но безуспешно. Вокруг него вились оборванные дети и просили дать им кусочек. Фиона заметил, что время от времени парень исподтишка совал горячий каштан то одному, то другому. Одна девочка долго держала его в руках, пытаясь сначала согреться, а уже потом съесть угощение. Парнишка огляделся, ища других покупателей, и тут увидел Фиону. Он улыбнулся и начал скороговоркой рассказывать ей о каштанах вообще и своем замечательном товаре в частности.
— Не стесняйтесь, миссис, попробуйте, — предложил он, сунув ей сначала один каштан, а сразу вслед за ним второй и заставив принять их. — Вот так, леди и джентльмены, — одобрительно сказал он. — Никогда не встречал женщину, которая не хотела бы подержать в руках пару горячих каштанов.
Оборванцы захихикали. Фионе подмигнула пожилая женщина с корзиной в руке. Фиона вспыхнула, полезла в сумку за кошельком, ругая себя за то, что снова поддалась чарам красивого мальчишки-разносчика.
— Вам один кулек, миссис, или два?
— Все, что у тебя есть, — ответила она, вынимая из кошелька банкноту.
Это заставило парнишку на несколько секунд замолчать.
— Что? Все? — наконец спросил он.
— Да, все, — ответила Фиона, глядя на посиневшие пальцы и думая, что ему не помешала бы пара настоящих перчаток.
— Сию минуту, — сказал он, схватил совок и шуровал им, пока не наполнил десяток бумажных кульков. Фиона расплатилась с ним, а потом отдала кульки беспризорникам, с тоской наблюдавшим за этой картиной.
— Спасибо, миссис! — закричали они, потрясенные такой щедростью, и бросились врассыпную, унося неожиданно доставшееся угощение. Фиона улыбнулась им вслед.
Когда торговец отсчитал сдачу с пяти долларов и поднял глаза от денежного ящика, которым ему служила старая коробка из-под сигар, Фиона уже исчезла. Он обвел взглядом толпу и увидел, что богатая покупательница идет в сторону Уэст-стрит. Парнишка крикнул, но Фиона не обернулась. Он попросил соседа последить за его тележкой и припустил за женщиной, которая не взяла почти четыре доллара сдачи. Продавец каштанов добрался до тротуара как раз в ту минуту, когда остановленный ею кеб влился в поток экипажей. Он крикнул снова. Фиона посмотрела на него в заднее окно кеба, улыбнулась, покачала головой, помахала рукой и отвернулась. Кеб набрал скорость.
Парнишка смотрел ей вслед и гадал, почему у этой красивой, нарядной и сорящей деньгами женщины такие невероятно грустные глаза.
— Милый? О господи, что ты там делаешь? — прозвучало за спиной. Слабый, безжизненный голос заставил Джо Бристоу очнуться от грез. Воспоминания, поднявшиеся как туман над озером, исчезли.
Он отвернулся от открытого окна. Темноволосая женщина следила за ним, опершись локтем о резную кровать черного дерева.
— Смотрю на звезды, — ответил он.
Она засмеялась:
— Как романтично! Закрой окно, ладно? Я совсем окоченела. — Женщина зажгла сигарету, глубоко затянулась и жадно посмотрела на Джо зелеными кошачьими глазами. Она была совершенно обнаженной, если не считать пары индийских сережек, украшенных драгоценными камнями. Ее безукоризненная бледная кожа казалась еще белее на фоне пурпурно-красного полога. У нее было стройное тело, маленькая грудь, гладкие бедра и прямые черные волосы длиной до подбородка. Остричь волосы считалось неслыханной дерзостью. Даже для нее. — Иди сюда, — промурлыкала она, выпустив струйку дыма.
— Не могу, — закрыв окно, сказал Джо. — Завтра нужно встать пораньше. Хочу съездить в Кэмден и изучить тамошний рынок. Проверить, сможет ли он выдержать «Монтегью». — Он начал собирать разбросанную по полу одежду, понимая, что говорит слишком быстро. И оправдывается неуклюже. Но остаться не мог. Нужно было уйти раньше, чем она заметит щемящую грусть, которая неизменно охватывала Джо, когда он спал с женщиной, которую не любил.
— Кэмден? — прищурившись, переспросила она. — Но до Кэмдена от меня ближе, чем от тебя. Зачем ехать на ночь глядя из Белгрейвии в Гринвич, чтобы утром вернуться в Кэмден? — Она села. — Кстати говоря, что заставляет тебя жить в Гринвиче?
— Мне нравится мой дом, — ответил он, снимая позаимствованный халат. — Нравится мой сад. И нравится жить у реки.
— Нет, не поэтому, — сказала она, не сводя глаз с его длинных мускулистых ног, покрытых светлыми волосками, узких бедер и широких плеч.
— Не поэтому?
— Нет. Просто там ты можешь прятаться от мира. И от своих любовниц.
Джо начал что-то бормотать, но она только махнула рукой. У Бристоу слегка отлегло от сердца. Похоже, устраивать сцену ему не собирались.
Мод Селуин-Джонс пригласила его к себе на поздний ужин. Якобы для деловой беседы. Она была декоратором — лучшим в Лондоне, — и он нанял ее, чтобы создать фирменный стиль для всех сорока пяти магазинов сети «Монтегью» и оформить интерьер ее флагмана — нового магазина в Найтсбридже. В деньгах она не нуждалась, но, по словам Мод, эта работа ее забавляла и злила ее папашу, что тоже было приятно. Однако славилась она не столько своими работами, сколько скандальным поведением. Мод была в Непале. Ездила по Марокко верхом на верблюде. Жила с бедуинами в Аравии. Ее мужа (по всеобщему мнению, пьяницу и грубияна) убили во время путешествия в Каир. Недовольный поданным блюдом, он наорал на владельца ресторана; через два дня его зарезали в темном переулке. Полиция считала, что это дело рук грабителей, но ей никто не верил. Мод, и без того богатая благодаря отцу, нажившемуся на валлийском угле, унаследовала и миллионы мужа. Ее беспокойная душа любила все страны, кроме Англии. Слабостью Мод был Восток. Ходили слухи, что если она не могла поехать туда, то отправлялась в Восточный Лондон. В темные переулки Лаймхауса и его пользовавшиеся дурной славой опиекурильни.
Во время обеда они с Джо выпили бутылку вина, за которой последовал бренди в гостиной. Когда кончилась и эта бутылка, Мод подошла к Джо и поцеловала его в губы. Поцелуй ему понравился, но когда он закончился, Бристоу попытался объяснить, что он не слишком романтическая натура и…
— И что? — насмешливо спросила она. — Что ты не склонен к браку? Не льсти себе, дорогой. Твое сердце мне совершенно ни к чему. — Потом Мод расстегнула его брюки, и ее пухлые алые губы заставили Джо забыть про все на свете. Хотя бы на мгновение. Забыть пустоту и бессмысленность жизни без Фионы. Они перешли в спальню, и Джо попытался не думать ни о чем, кроме жадного и красивого женского тела. И это ему удалось… ненадолго. Он даже сумел заставить себя поверить, что на этот раз грусть не придет. Но ошибся. Когда все кончилось, боль стала вдвое сильнее. Как случалось всегда, когда он удовлетворял свою похоть. Тело было сытым, но сердце по-прежнему оставалось разбитым. Пустым и в то же время полным ноющей тоски.
— Ты уверен, что не хочешь остаться? — спросила Мод. — Можешь лечь в спальне для гостей. Ты вовсе не обязан проводить ночь в моей постели. — Когда Джо отклонил и это предложение, она добавила: — Джо, ты самый одинокий мужчина, которого мне доводилось встречать. Осторожный и осмотрительный, как раненый тигр.
Джо не ответил. Он оделся, подошел к кровати и поцеловал Мод в лоб. Потом укрыл ее одеялом и пожелал спокойной ночи.
— Я не собираюсь спать, милый. — Она зажгла стоявшую на тумбочке лампу и закурила кальян.
Слуги Мод давно ушли к себе, так что Джо выбрался из дома незаметно. Когда он вышел на Экклстон-стрит и попытался найти кеб, знакомая грусть опустилась на него как огромная черная летучая мышь и накрыла своими кожаными крыльями. Он радовался холодной зимней ночи, радовался тому, что остался один. Этот вечер был ошибкой. Одной из тех, которые он совершал раньше и, несомненно, совершит снова. Время от времени ему случалось иметь дело с женщинами типа Мод. С женщинами, не требовавшими того, чего он не мог им дать. Которым было нужно его тело, его время, но не сердце. С женщинами, в каком-то смысле защищенными. Осторожными. Осмотрительными.
Осмотрительными. «Забавно, — подумал он. — Именно таким и назвала меня Мод».
Джо печально улыбнулся. Не то слово. Он был разбит. Разбит вдребезги. И так будет всегда. Потому что нет на свете человека, способного собрать его по кусочкам.
— Ничего, Питер? Совсем ничего? — Фиона во все глаза уставилась на своего биржевого маклера. — Это невозможно!
— Очень даже возможно, — ответил Питер Херст, откинувшись на спинку кресла. — Просто необычно. Вы знаете, что находить их все труднее. На прошлой неделе я купил две тысячи. Две недели назад — пятьсот. А на этой неделе — ноль.
— Почему?
— Потому что никто не продает! Все, кто хотел, уже продали свои акции. Вам. Из-за вас «Чай Бертона» стал абсолютно неликвидным.
Фиона, во время разговора расхаживавшая по кабинету, остановилась у окон, выходивших на набережную.
Весеннее небо затянулось пеленой серых туч. Она смотрела на широкий Гудзон, но видела другую реку. И другую пристань. Видела окутывавший пристань серый туман и темную фигуру. Фигуру, ждавшую ее, Фиону. Она закрыла глаза, пытаясь избавиться от гнева и боли, которые вызывала эта темная фигура. Вызывала до сих пор.
Все эти десять лет она раз в неделю встречалась с Питером, скупавшим для нее акции «Чая Бертона». Сначала, когда их курс колебался от пятнадцати до двадцати долларов за штуку, она покупала немного — то десять, то двадцать. По мере роста доходов Фиона начала приобретать столько акций, сколько могла достать. После фиаско, которые компания потерпела в Америке и Индии, курс снизился до пяти долларов. Но теперь деньги для Фионы значения не имели; главное заключалось в том, чтобы найти продавца.
На сегодняшний день ей принадлежало двадцать два процента акций «Чая Бертона», приобретенных от имени фирм, ни одна из которых — благодаря стараниям ее поверенного Тедди Сиссонса — не могла вывести владельца компании на ее след.
Доля Фионы в «Чае Бертона» была огромной, но недостаточной. Нужно было продолжать скупать акции, пока в ее руках не окажется пятьдесят один процент — и, следовательно, вся компания. За десять лет ее ненависть к Уильяму Бертону ничуть не уменьшилась; Фиона стремилась уничтожить его любой ценой. Это не восстановление справедливости — Фиона знала, что никогда ее не добьется, — а месть. Единственным недостатком ее плана было то, что он не затрагивал Котелка Шихана. Она целыми ночами расхаживала по спальне со свечой в руке, пытаясь придумать, как отомстить непосредственному исполнителю убийства, но так ничего и не придумала. Способ был только один — заставить Бертона назвать имя своего соучастника. Но для этого Бертон должен сначала признать свою вину, а делать это он не собирался.
Как ни билась Фиона, решить проблему ей не удавалось. Она десять лет жила, зная, что Бертон и Шихан сделали с ее отцом и всей ее семьей, и все еще ждала. Все еще была бессильна. Злясь на своего маклера, который не мог раздобыть новые акции, и на саму себя, неспособную придумать, как уничтожить Шихана. Сколько еще ей придется ждать?
Херст начал складывать документы, лежавшие у него на коленях.
— Фиона, я сделаю все, что в моих силах, но сомневаюсь, что сумею что-то найти до конца этого месяца.
Она резко развернулась:
— Питер, они нужны мне
— Я понимаю вашу досаду, — сказал Питер, удивленный ее резкостью, — но вы должны понять, что ваша доля составляет двадцать два процента, а доля владельца компании — пятьдесят один. Здесь просто нечему циркулировать.
— Не могу поверить, что он до сих пор сохраняет контрольный пакет. Рано или поздно ему придется его продать.
— Фиона, если он сохранял пакет до сих пор, то с какой стати продаст его сейчас?
— Потому что он по уши в долгах, — сев на край письменного стола, ответила Фиона. — Он получил в «Альбион-банке» ссуду почти в триста тысяч фунтов. Его индийская плантация перестала существовать, а попытка выйти на американский рынок с треском провалилась. — Воспоминание об этом заставило Фиону мрачно усмехнуться. Она собственными руками устроила эту катастрофу. Элементарно обанкротила Бертона, продавая свою продукцию ниже себестоимости. Его агенты открыли фирменный магазин на Уотер-стрит в июне девяносто четвертого, а в январе девяносто пятого он закрылся. — Питер, ему позарез нужны наличные. Он должен начать продавать свою долю. Просто обязан.
Херст покачал головой:
— Фиона, скажу вам не как маклер, а как друг… Я не понимаю вашей одержимости этими акциями. И никогда не понимал. Вы же сами говорите, что компания дышит на ладан. И насчет долгов вы правы. Они слишком велики. Еще одна катастрофа, и ему просто будет нечем выплачивать ссуду. Вы вложили в «Чай Бертона» астрономическую сумму. Но эти акции — всего лишь долговые расписки. Они вам больше не нужны. Вам нужно…
— Питер, вы не знаете, что мне нужно! — крикнула Фиона. — Достаньте мне эти чертовы акции хоть из-под земли!
Питер опешил. Ни разу за долгие годы знакомства Фиона не разговаривала с ним так грубо. Он встал, сунул документы в портфель и сказал, что надеется что-нибудь принести ей через неделю.
Пристыженная Фиона положила ладонь на его руку:
— Извините. Я не хотела кричать на вас. Просто… просто сегодня я не в себе…
Херст поднял взгляд, в котором читались обида и сочувствие одновременно.
— Я заметил это с первого взгляда. Вы ужасно выглядите.
Он был прав. Фиона надела темно-серый жакет с черным позументом, крахмальную белую блузку, шелковый галстук в черно-серую полоску и прямую черную юбку. Темные цвета подчеркивали ее впалые щеки и то, что она изрядно потеряла в весе. Ее всегдашняя бодрость исчезла. Фиона казалась маленькой и хрупкой.
— Это Ник, да? — спросил Херст, посмотрев на фотографию, которая стояла на маленьком столике для визитных карточек.
— Да, — призналась Фиона, злясь на себя за то, что не сдержалась и дала волю страху и эмоциям. Она не хотела говорить об этом. Сказать вслух — накликать беду.
— Я так и думал, что это личное. Я видел вас в таком состоянии только однажды — когда у Сими был приступ аппендицита. Что, Ник нездоров?
Фиона покачала головой. Потом ее лицо сморщилось, она выругалась и прижала руки к глазам, словно пытаясь загнать слезы обратно.
— Фиона, что случилось? Что с ним?
Она не ответила. Только почувствовала, что Питер обнял ее за талию и начал неуклюже успокаивать. Когда Фиона опустила руки, Херст достал из кармана накрахмаленный носовой платок и протянул ей.
— Что, так плохо?
Она тяжело вздохнула:
— Наверное, я делаю из мухи слона. У него слабость. Отсутствует аппетит. Почти все время лежит, но вчера гулял по саду. Он сам сказал мне это, когда я пришла домой.
— И давно он в таком состоянии?
— С февраля.
У Питера глаза полезли на лоб. Увидев это, Фиона пожалела о своих словах. Ей хотелось, чтобы Херст ушел. Как можно скорее. Она не желала видеть его страх. Не желала подбадривать его. Ей хватало сил только на то, чтобы подбадривать себя.
Два месяца назад — в тот самый день, когда на фабрику привезли новую машину, — она пришла с работы, мечтая поужинать с Ником, но узнала, что у него «приступ», как деликатно выразился Фостер. Фиона побежала наверх и увидела, что Ник лежит в постели бледный, еле живой и пытается бороться с одышкой. Фиона поцеловала мужа, взяла в ладони его лицо и чуть не устроила истерику. Хорошо, что Экхардт, сидевший у постели больного, вовремя ее увел. Доктор объяснил, что Ник перенапряг сердце и нуждается в покое.
— Но он поправится, правда? Правда, доктор Экхардт? — Ее голос дрожал, пальцы впивались в предплечье немца.
— Он отдыхает, миссис Сомс. Посмотрите на него… видите? Легкая одышка, небольшая слабость. Это пройдет.
Фиона кивнула и позволила себя успокоить. На мгновение она подумала, что доктор может скрывать от нее правду, но тут же прогнала эту мысль. Трезвая реалистка во всем, что касалось бизнеса, она продолжала закрывать глаза на правду в том, что касалось Ника. Если она будет
— Что говорит Экхардт? — спросил Питер.
— Что это пройдет, — ответила Фиона. Внутренний голос напомнил, что Экхардт сказал это два месяца назад, а с тех пор здоровье Ника не улучшилось. Фиона заставила его замолчать.
— Значит, это временное отступление.
Фиона кивнула:
— Все верно. Скоро он снова встанет на ноги.
Питер улыбнулся:
— Рад слышать. — Он чмокнул Фиону в щеку и велел звонить, если ей что-то понадобится.
После его ухода Фиона посмотрела на часы. Уже шесть. Нужно собрать вещи и идти домой. Закончить работу можно будет после ужина, у себя в кабинете.
Она всегда любила возвращаться домой в темноте, когда в окнах горел свет, а Ник сидел в гостиной и с нетерпением ждал возможности спросить, как у нее прошел день. Но теперь приближение вечера вызывало у нее тревогу. Теперь ее приветствовал только Фостер. Ник лежал наверху в постели. Иногда он бодрствовал, иногда нет. Когда он спал, Фиона подходила к двери комнаты мужа, мечтая войти, сесть на кровать и поговорить с ним. Увидеть Ника хоть одним глазком и убедиться, что за день ему не стало хуже. Она пыталась сохранять оптимизм. Может быть, сегодня он спустится и посидит в гостиной. Они выпьют бутылку кларета и, как обычно, поболтают у камина.
Снаружи особняк на Пятой авеню казался строгим и внушительным, но внутри был удобным и уютным. Они построили его, когда Ник начал сдавать. Ему хотелось жить между Грамерси-парком и «Мет», чтобы тратить на дорогу меньше сил и времени. Он прекрасно отделал все четыре этажа — величественный вестибюль, огромную столовую, библиотеку, кабинет, двойную гостиную, оранжерею, просторную кухню и бесконечные спальни. Здесь не было ничего старомодного. Сплошной авангард. Окна, зеркала и светильники от Льюиса Комфорта Тиффани, серебро от Арчибальда Нокса, мебель и люстры от Эмиля Галля. На стенах висели картины любимых Ником французов и новых американских художников, которым он покровительствовал.
Фиона улыбнулась, вспомнив, как чудесно они проводили время раньше. Приемы, танцы… Днем она бывала дома редко, но по вечерам часто приходила в самый разгар импровизированного ужина для друзей, празднования годовщины свадьбы Майкла и Мэри, поженившихся еще в девяносто первом, или дня рождения кого-то из их детей. Летом на заднем дворе устраивались пикники с фонариками на деревьях, музыкой и угощением для голодных художников. В них принимал участие и Сими, приезжавший на каникулы из закрытой школы. Он пользовался случаем украдкой выпить бокал шампанского и потанцевать с хорошенькими студентками художественных школ. Ник любил принимать гостей, любил проводить вечера с друзьями, обожавшими поесть, выпить, пошуметь, посмеяться и обменяться сплетнями.
Улыбка Фионы потускнела. Смех в их доме не звучал уже несколько недель. Конечно, друзья навещали Ника, но Экхардт не одобрял долгих визитов и шумного поведения; по мнению доктора, они утомляли его пациента. Фиона почувствовала, что надежда, незыблемая основа ее всегдашнего оптимизма, слегка заколебалась. В горле возник комок, на глазах снова появились слезы. Она сердито смахнула их и сказала себе:
— Прекрати. Прекрати сейчас же. Немедленно!
Фиона собрала документы, сунула их в портфель, схватила пальто и вышла из кабинета, даже не попрощавшись с секретаршей. Ей хотелось поскорее попасть домой. Очутиться за толстыми мраморными стенами, массивной входной дверью и чугунными воротами. Дом был крепостью, все эти годы защищавшей ее, Ника и Сими. В нем они ничего не боялись и чувствовали себя в безопасности. До сих пор. Сейчас к нему кралась какая-то темная фигура, бродила вокруг, нюхала воздух и ждала своего шанса.
Фиона знала это чудовище; оно уже приходило к ней. Но она научилась быть начеку. Она запрет перед ним дверь. Сама встанет на страже. И на этот раз оно не войдет.
— О господи, Ник, я даже отсюда слышу, как у тебя стучат зубы, — сказал Тедди Сиссонс. — Давай я подброшу в камин полено.
— Спасибо, Тедди, — ответил Ник, кутаясь в кашемировую шаль. После приступа он все время мерз. Сомс наклонился, долил себе и Тедди чаю, а затем откинулся на спинку кресла, утомленный даже этим небольшим усилием. Его состояние было тяжелым. Экхардт сказал, что он долго не протянет, и Ник стремился привести в порядок свои дела. Сомс знал, что должен лежать в постели, а не сидеть в гостиной, но лекарства и мази, стоявшие на тумбочке, действовали на него удручающе.
Изо всех комнат дома гостиная считалась его самой любимой. Она была не самой нарядной, а самой удобной. Здесь стояли просторные канапе с пухлыми шелковыми подушками, уютные кресла, пуфики и огромный камин, в котором можно было зажарить быка. Но больше всего Ник любил эту комнату, потому что она хранила воспоминания о его счастливой жизни с Фионой. Они провели здесь множество вечеров и ленивых воскресных дней, забравшись с ногами на канапе, посадив между собой Сими и обсуждая свои планы и мечты.
— Вот! — сказал Тедди, стирая копоть с ладоней. — Это огонь!
— Огонь? Да это настоящая доменная печь! Как ты умудрился засунуть туда столько дров?
— Тебе нужно согреться. Руки совсем синие. — Тедди снова сел, поправил очки и углубился в лежавший перед ним пухлый документ. Это было завещание Ника. — Я уже говорил, что ты перестраховываешься. Даже без завещания все твое имущество, вклады и ценные бумаги перейдут прямо к твоей законной супруге. Никто не сможет этому помешать.
— Ты не знаешь моего отца. Не сомневаюсь, что едва я отправлюсь в юдоль слез, как эта одиозная личность сделает все, чтобы мой доверительный фонд не достался Фионе. А денег в этом фонде целая куча. Когда я проверял отчет в последний раз, там было больше миллиона.
— Миллиона фунтов? В твоем фонде, который хранится в «Альбион-банке»?
— Да.
— Когда вы с Фионой поженились, там было всего около сотни тысяч. О господи, во что ты вкладывал средства?
Ник махнул рукой:
— Одному богу известно.
— Ты что, не следишь за ним?
— Нет. Я знаю только то, что курс ценных бумаг, которые первоначально приобрел для меня отец, за десять лет сильно вырос. И что три-четыре года назад он купил множество акций нескольких компаний и перевел их в мой фонд. Понятия не имею, зачем он это сделал. Они не дают прибыли. Более того, эти бумаги потеряли значительную часть своей стоимости.
— Больше миллиона — это с учетом потерь?
— Ох, Тедди, ей-богу, не знаю. — Ник вздохнул. — Спроси у Гермионы. Она ведет учет и получает чеки. Я много лет не брал ни пенни из отцовских денег. С тех пор как галерея начала приносить доход, я перестал получать проценты из фонда.
— Совершенно?
Ник кивнул:
— Совершенно. Мой отец годами поддерживал нью-йоркских художников. Финансировал расширение «Мет» и подарил этому музею солидную коллекцию полотен современных американских живописцев. — Он улыбнулся. — Разве это не щедро с его стороны? Я хочу, чтобы после моей смерти доверительный фонд достался Фионе. До последнего пенни. Она сумеет найти ему применение.
— Ты уже обсуждал с ней этот вопрос?
— Пытался. Она отказывается говорить об этом.
— Она здесь? Мы должны известить ее о твоих намерениях и возможной реакции на них твоего отца.
— Нет. Она торчала здесь несколько дней. Приносила мне еду, а себе — только чай. — Ник засмеялся. — Даже в туалет меня провожала! Не ходила на работу неделю с лишним, но когда услышала о твоем визите, тут же нашла причину удрать. Понимаешь, она боится. Я изо всех сил скрывал от нее правду, и какое-то время это мне удавалось. Но теперь все. Посмотри на меня. Я похож на привидение.
— Нет, еще не похож. Но не вздумай превратиться в него, пока я сижу здесь.
Ник улыбнулся:
— Преуменьшение опасности — это не твой стиль, верно?
— Верно, черт возьми. — Тедди снова начал писать. — Ладно, что кроме доверительного фонда? Диктуй медленно, по порядку. Нам нужно соблюдать точность.
Ник начал перечислять свою собственность и давать Тедди указания, как с ней поступить. Часть дома, принадлежащая Нику, переходит Фионе. Так же, как вся мебель, художественная галерея, все картины и его личное имущество. Кроме того, он оставлял щедрое наследство Сими, которого всегда считал сыном — тем более что Сими до сих пор называл его отцом, а не Ником. Солидные суммы причитались Айену Мунро, Нелл Финнеган, а также Шону, Пат и Дженни Финнеган — детям Майкла и Мэри — и дворецкому Фостеру.
— Тедди, запиши все точно и обстоятельно, — сказал Ник. — Чтобы комар носа не подточил. Я не хочу, чтобы этот человек отобрал у Фионы всё — от дома до моих запонок.
— Не волнуйся, Ник. Я хочу, чтобы ты успокоился…
— …с миром? — слабо улыбнулся Сомс. Он не мог бы так говорить при Фионе — та расстроилась бы, — но радовался тому, что с Тедди можно быть откровенным. Они с Фионой называли своего поверенного «Тедди-из-меди». Всегда спокойный и невозмутимый, всегда во всеоружии… Именно Тедди спас их от скандала, когда Ника арестовали в «Салазках»; именно он вел обоих по минным полям правил и постановлений, регулировавших их бизнес. Тедди был советником в полном смысле этого слова. Настоящей скалой. Он никогда не давал воли чувствам, а именно это Нику сейчас и требовалось. Сомс нуждался в человеке, не склонном к сантиментам, с которым можно было бы пошутить. Потому что он решил смотреть в лицо смерти с такой же небрежной насмешкой, с какой смотрел в лицо жизни.
— Я хотел сказать «успокойся и не дергайся». Уверяю тебя, пока твой брак считается законным — а он таковым и является, — твой отец не сможет оспорить завещание. Вы зарегистрировали брак в суде, а потом обвенчались в храме Троицы…
Ник кивнул. Через несколько месяцев после бракосочетания в зале суда, убедившись, что Фиона не хочет развода, Сомс настоял на венчании в англиканской церкви, клону которой принадлежала его семья. Это должно было помешать отцу оспорить законность их брака.
— Документы об обеих церемониях надлежащим образом заверены и сомнений не вызывают. Все правильно. Ты уверен, что отец не знает о твоей женитьбе?
— Не могу себе этого представить. Иначе давно устроил бы мне какую-нибудь каверзу. По-моему, он вообще ничего обо мне не знает.
— Он никогда не связывался с тобой?
— Никогда.
— Но наверняка наводил о тебе справки. Может быть, через общих знакомых?
— Тедди, отец меня ненавидит.
— Извини. Я не знал, что вы на ножах.
Ник пожал плечами:
— Не за что. К несчастью, родственников не выбирают. Выбирают только друзей. — Когда Тедди начал сортировать документы, он откинулся на подушки, устав от разговоров, и закрыл глаза. Открыв их снова, Ник посмотрел на портрет Фионы.
— Тедди, теперь я обращаюсь к тебе как другу… Сделай для меня кое-что еще, ладно?
Сиссонс взглянул на него поверх очков:
— Конечно сделаю. Сам знаешь.
— Позаботься о Фионе. — Теперь Ник говорил серьезно. В его глазах блестели слезы. — Понимаешь, она нуждается в человеке, который бы о ней заботился. По ней не скажешь, но это так. Она вечно торопится, ничего не ест, слишком много работает и… — У Сомса сорвался голос. Закончить фразу он не сумел и обругал себя за то, что дал волю чувствам на глазах у своего хладнокровного друга.
Тедди дал ему время прийти в себя, а потом сказал:
— Здесь тебе тоже не о чем беспокоиться. Я позабочусь о ней. То же самое сделают Сими, Майкл, Мэри, Алек, Мадди, Нат, Стюарт, Питер и все, кто ее любит.
— Я хочу, чтобы Фиона снова вышла замуж. Она еще молодая, может иметь детей и настоящую семью. Я хочу этого больше всего на свете, но не могу включить в завещание. Сосватай ей кого-нибудь.
— Вообще-то наша контора такими вещами не занимается, но я попробую, — с деланой небрежностью ответил Тедди. — У тебя есть кто-нибудь на примете?
— В том-то и беда, что нет. Она богаче большинства мужчин этого города и умнее их всех, вместе взятых.
Тедди засмеялся, и Ник последовал его примеру. Но смех был невеселый. Измученный Сомс позвонил в колокольчик и вызвал Фостера, чтобы дворецкий помог ему добраться до кровати. Услышав шаги на лестнице, Ник в последний раз повернулся к своему другу и советнику, «Тедди-из-меди».
— Присмотри за ней, — сказал он. — Обещай мне.
— Обещаю, — ответил Тедди и неловко вытер глаза рукавом.
Джо зачерпнул горсть свежего лущеного гороха и начал изучать его. Горошины были безукоризненными, гладкими и напоминали горсть зеленых жемчужин. Он поднес их к носу и понюхал. От горошин пахло славной кентской землей и весной. Джо бросил несколько штук в рот. Они оказались твердыми и сочными.
Магазин Бристоу в Ковент-Гардене круглый год торговал лучшими овощами и фруктами со всего света; только такой товар мог удовлетворить взыскательную местную публику. Чтобы съесть зимой спелый и сочный персик, Джо достаточно было послать клерка на склад, но ничто не доставляло ему большего наслаждения, чем первые весенние дары доброй английской почвы.
Он продолжал пробовать свой товар, когда неподалеку послышался чей-то голос:
— Мсье, как же вы получите прибыль, если все съедите сами?
Джо засмеялся, обрадованный появлением своего лучшего друга и покупателя Оливье Рено, шеф-повара «Коннахта». Он взял огромную пухлую ладонь Оливье, насыпал в нее горсть гороха и зачастил нараспев:
— Ах, какой замечательный горох, какой свежий — первого урожая! Как великолепно он будет выглядеть на блюде с лососем или в сливочном соусе с мятой!
Оливье пожевал, кивнул и заказал шесть бушелей гороха, сто фунтов молодой картошки, два ящика спаржи, три — шпината, две дюжины стручков ванили, четыре ящика апельсинов и по три ящика манго, ананасов и бананов.
— Тебя что, окончательно выжили из кабинета? — спросил он, глядя на засученные рукава и жилетку Джо, уже испачканную землей.
— Да нет, просто решил внести свою лепту, — ответил Джо. — В пять утра пришел старший приказчик, сказал, что двое продавцов заболели, и попросил прислать на помощь кого-нибудь из клерков. Но в канцелярии был только один парень, оформлявший приказы. Вот я и решил спуститься сам. Не хотел отрывать беднягу от дела.
— Вернее, не хотел, чтобы ему досталось все удовольствие.
Разоблаченный Джо смущенно засмеялся:
— Ну, и это тоже… Лучше глянь сюда. — Он снял мешковину с ивовой корзины, и Оливье расплылся в блаженной улыбке. Внутри на слое белого риса лежали свежие трюфеля, угольно-черные и пахучие.
— Выкопали во Франции два дня назад, — гордо сказал Джо. — Посмотри… понюхай… — Он протянул другу самый большой гриб. — Твердый, плотный, без единого пятнышка. Настоящая гордость Перигора. Ну что, две дюжины?
— Две дюжины? Ты с ума сошел? У меня смета! — Оливье поднес трюфель к носу, и выражение его лица стало мечтательным. — Запах… неописуемый, правда? Это аромат секса.
Джо покачал головой:
— Эх вы, лягушатники… Не можете отделить кухню от спальни.
— А зачем? И то и другое — самое лучшее в жизни. Но чего еще ждать от человека, который ест это…
— Чем тебе не нравятся сосиски? — спросил Джо, который любил подразнить Оливье. — Здоровая еда для здорового английского брюха! — Несмотря на слабость к сосискам в булочке, рыбе с жареной картошкой и другим лакомствам своего детства, кулинарные вкусы Джо были такими же утонченными, как у самого Рено.
— Тьфу! У вас, англичан, вообще нет брюха! И языка тоже! Друг мой, я приехал в Лондон не готовить, а просвещать. Учить вас, упрямых саксонских мулов, хорошей кухне. А каков результат? Мне возвращают филе, потому что оно пережаренное. Я готовлю телячьи мозги, а их не едят. И требуют свой проклятый вустерширский соус ко
— Если под луковым соусом, то да, — признал Джо.
— Приходи ко мне на кухню сегодня вечером, и я покажу тебе, что такое настоящая еда. — Оливье ткнул Джо пальцем в грудь. — И, ради бога, приведи с собой женщину! Ты ешь как варвар, а живешь как монах… А это давай сюда. — Он показал на трюфеля.
— Ты сказал, двенадцать!
— Нет! Все! — свирепо прорычал Оливье. — Думаешь, я оставлю такое сокровище какому-нибудь английскому сапожнику, который его только испортит?
— Оформить доставку, Оливье?
— Все, кроме трюфелей. Я сам возьму их. Ладно, до вечера. Ровно в девять!
Когда его вспыльчивый друг ушел, Джо улыбнулся. Он был доволен собой. Кто из нанятых им работников мог бы продать клиенту целую телегу овощей и фруктов, полную корзину драгоценных трюфелей и при этом получить персональное приглашение от лучшего шеф-повара Лондона? Положиться не на кого. Джимми в последнее время занят приготовлениями к свадьбе. Одна надежда на Кэти.
Бристоу взял грейпфрут и понюхал его. Этот запах был ему дороже лучших французских духов. Он обвел взглядом свой огромный склад и почувствовал прилив гордости. Тут кипела жизнь. Разносчики грузили заказы на тележки, лавочники забирали товар, делали выбор шеф-повара лучших отелей, ресторанов и клубов… Потом он посмотрел на часы, увидел, что уже семь, и ощутил чувство вины. Ему нечего было делать на складе. Он должен был торчать в кабинете и разгребать гору накопившихся бумаг. Джо знал это. И даже пришел пораньше, чтобы взяться за канцелярию, но когда явился старший приказчик и попросил помощи, искушение оказалось слишком велико. Джо требовалось кому-нибудь что-нибудь продать. Хотя бы мелочь. Он пообещал себе, что проведет на складе час, а прошло уже два. Но оторваться было невозможно. Работать за прилавком Джо больше не мог: он копался со счетоводами в цифрах и обсуждал с архитекторами и строителями планы новых магазинов. Бристоу тосковал по складу. Ничто не приносило ему такого удовлетворения, как возможность что-то продать.
— Вот он где! — крикнул кто-то. — Ага, попался!
Джо обернулся, продолжая держать в руке грейпфрут, и улыбнулся брату Джимми, второму после него человеку в фирме, и хорошенькой светловолосой сестре Кэти, которая руководила самым большим магазином сети «Монтегью», расположенным в Челси.
— Знаешь, этой работой могли бы заниматься люди, которым мы платим, — сказал Джимми.
— Немножко увлекся, — начал оправдываться Джо.
— Джимми, нужно будет купить ему тележку. Пусть возвращается на Хай-стрит, откуда пришел, и торгует яблоками и апельсинами, — пошутила Кэти. — Может быть, ты наконец положишь грейпфрут и покажешь новый магазин, которым мне предстоит руководить? Мы должны были встретиться там еще полчаса назад.
— Тьфу, черт! Совсем забыл. Извини, милая. Сейчас идем. Только возьму пальто.
Пока Джо клал грейпфрут в ящик, брат и сестра пошли к лестнице, оживленно обсуждая магазин в Найтсбридже. Все трое возлагали огромные надежды на нового флагмана сети «Монтегью». Управлять им предстояло восемнадцатилетней Кэти. Она умная, шустрая, сообразительная, прямая, иногда чересчур порывистая. Временами с ней бывало трудно, но сестра оказалась единственным членом семьи, которому Джо мог доверить такую важную вещь. Двадцатишестилетний Джимми, разбиравшийся в овощах и фруктах как никто другой, хотел сделать этот магазин приманкой для всего Лондона. Конечно, там будут и обычные продукты, но основу составят самые лучшие, самые экзотические товары, которых большинство лондонцев до сих пор и в глаза не видело: голубика, окра и тыква из Штатов; огромный крыжовник, нефелиум и кумкват из Китая; гуава, папайя и «звездные яблоки» из тропиков; лютый жгучий перец и гигантские арбузы из Мексики; тамаринд и кокосовые орехи из Индии. А Джо просто хотелось создать самый лучший, самый современный и самый полный овощной магазин в мире; это стало бы вершиной его карьеры.
— …но латук, эндивий и шпинат — такие нежные продукты, — услышал он голос сестры. — Если слишком тепло, они вянут, а если слишком холодно — чернеют. Как вы собираетесь их хранить? Судя по тому, что я слышала, там недостаточно места…
— Черт побери, ты же не даешь мне слово вставить! Там будет встроенная система искусственного орошения. Джо обо всем подумал. В ее камере поместятся все товары, которые ты сама выберешь.
— Система искусственного орошения? — Кэти ткнула брата кулаком в бок. — Не морочь мне голову!
— Честное слово, Кэт.
— Да ты что? Правда, что ли? — Ее скепсис тут же сменился ликованием. — А болваны из «Харродса» об этом знают? Они же сдохнут от зависти!
— Никто не знает. И ты пока никому не говори. После этого «Харродс»…
— После этого «Харродс» превратится в занюханную лавчонку. — Пробегая мимо, Джо схватил обоих за уши. — Пойдем смотреть планы!
В его кабинете на большом дубовом письменном столе были разложены синьки с поэтажными планами нового магазина. Джо и Джимми начали показывать их Кэти. Первый этаж — открытый, с потолком на высоких колоннах. Там будет храниться вся свежая продукция. Находящаяся в задней части широкая мраморная лестница ведет на второй этаж, в цветочный магазин. Там же будут торговать шоколадными конфетами, пирожными, чаем, кофе, табачными изделиями и коллекционным вином. На третьем этаже расположится ресторан, где посетители смогут перекусить и выпить чаю.
— Ох, Джо, это чудесно! — воскликнула Кэти. — А отделка? Какого она будет цвета?
— Могу сказать только одно: отделка будет потрясающая. Лондон еще не видел ничего подобного.
— Мод? — спросила Кэти.
— Ну… не только.
— Джо, что ты еще придумал?
— Заказал фрески четырех времен года для стен первого этажа. Огромнейшие картины! Мод в курсе. Говорит, что они потрясающие. Придают залу очень достойный вид. Создают атмосферу роскоши. И неповторимости.
— О господи, Джо, это же магазин, а не музей!
Джо поднял руки:
— Знаю-знаю… Сначала посмотри, а потом скажешь. Это красиво, неожиданно и избавит нас от конкурентов.
— Можно было обойтись простой белой плиткой… — проворчала сестра.
— Белая плитка — это ужасно. Наводит на мысли о скотобойне.
— А полы?
— Вот тут действительно плитка. Но не белая, а голубая и зеленая. Со скрытыми стоками. Твои девицы смогут мыть пол сколько угодно. Даже с мылом, — сказал Джо. Кэти облегченно вздохнула. Она славилась любовью к чистоте и вечно распекала уборщиц за разводы на окнах и грязные полы.
— А на втором этаже? И в ресторане? — спросила она.
— Павлины, — ответил Джимми.
—
— Да не настоящие, а нарисованные, — быстро добавил Джимми.
Кэти перевела взгляд с Джимми на Джо.
— Не могу дождаться, когда увижу это собственными глазами. Отделка уже закончена?
— Почти, — ответил Джо. — Мод работает день и ночь. Хочет все закончить до отъезда. Через месяц отправляется в Китай.
— Знаю. На прошлой неделе она приезжала в Челси и кричала на маляров. Они выкрасили рамы не в тот цвет. — Кэти взяла карандаш и стала крутить его в пальцах, как сигарету. — «Баклажан, дорогая, — передразнила она. — Я говорила им про баклажановый, а эти олухи царя небесного все выкрасили в ярко-фиолетовый!» — Кэти приложила ко лбу тыльную сторону ладони и мешком осела на пол.
— Перестань, дуреха. Она вовсе не такая, — сказал Джо.
— Такая! Ты не видел ее волосы! Она их остригла!
— Видел я ее волосы… Ну что, готовы?
— Это все, что ты видел? — нахально улыбнулась Кэти, глядя на него снизу вверх.
Джо растерянно заморгал:
— Что? Прости, не понял.
Кэти пожала плечами и встала с пола.
— Просто любопытно. Мод сказала, что не может дождаться отъезда в Китай. Что хочет забыть какого-то голубоглазого дьявола. Но имен не называла. Может быть, ты знаешь, кого она имела в виду? — Она в упор посмотрела на Джо.
— Понятия не имею, — лаконично ответил он и потянулся за сюртуком. — Все, пошли.
— Вот и отлично. — Кэти поймала брата за руку и поправила ему галстук. — Потому что у меня есть кое-кто на примете. Она придет на свадьбу Джимми. Симпатичная девушка из Степни…
Джо взял сестру за подбородок и сурово приказал:
— Прекрати. Прекрати сейчас же. Жена мне не нужна. Я женат на своей работе, и это мне нравится. Все ясно?
— Ладно-ладно, — пробурчала Кэти, отстраняя его руку. — Я буду молчать.
— Сомневаюсь! — фыркнул Джимми.
— Ровно две минуты. Все, поехали! Не терпится увидеть новый магазин. Время — деньги, а вы тратите и то и другое. — Она вылетела из кабинета Джо, напевая на ходу песенку «Звоните в колокола».
Братья посмотрели друг на друга, и Джо пожал плечами.
— Ты сам решил доверить ей свой флагман, — сказал он. — Желаю удачи, старина.
Ник лежал в постели и следил за лунным светом, лившимся в окно. Он был возбужден, не мог уснуть и чувствовал себя так, словно на его груди лежала десятитонная стальная плита. Дышать стало трудно. Втягивать в себя воздух и выдыхать его… Эта работа его изматывала.
Он приподнялся на подушках, пытаясь уменьшить давление на изнемогавшие легкие. Это не помогло. Грудь пронзила острая боль, отдалась в левой руке и заставила ее онеметь.
Ник знал, что умирает, и боялся смерти.
Все, что он любил, было здесь, в этом мире. Фиона, ее родные, друзья. Картины и музыка. Ледяное шаманское. Белые розы. Кто знает, что ждет его на том свете — если тот свет вообще существует? Суровый Бог, который наверняка не одобрит его. Унылые ангелы, как на картинах Джотто. Набожные святые. Куча лицемерных старых пердунов, плавающих в облаках. Там места для него не было, и он туда не хотел.
Новый приступ боли заставил Сомса негромко застонать. Болезнь мучила его. Ник желал избавления от страданий, но уходить боялся. Он пытался втягивать воздух осторожно, чтобы уменьшить боль в груди и заставить разгореться дотлевающие угольки жизни.
Мертвая хватка боли слегка ослабела, и перед Ником возник утешительный образ. Лицо его старой любви. Анри… Может быть, Анри ждет его там. Может быть, это будет не так ужасно, как ему кажется. Может быть, там чудесно.
Солнечная итальянская вилла… Он встретит Леонардо и спросит его, кем была Мона Лиза. Выпьет бутылку вина с Микеланджело и узнает, с кого тот лепил своего великолепного Давида… Или Париж.
Он завтракает с Винсентом в кафе на берегу Сены, и Винсент ради разнообразия весел и сыт, потому что на небе все покупают его картины. Там всегда июнь, всегда тепло и всегда цветут розы. Там они с Анри могли бы жить счастливо.
Ник снова опустился на подушки, слегка успокоившись и чувствуя, что страх прошел. И тут его посетила новая тревожная мысль. Если он уйдет к Анри, что будет с Фионой?
Сомс повернул голову и посмотрел на нее. Жена спала в большом кресле, по ее просьбе придвинутом Фостером ближе к кровати. На ее коленях лежала открытая книга. До сих пор Нику удавалось после полуночи заставлять ее уходить к себе, но сегодня Фиона уходить отказалась. Сидела рядом, пока он то забывался сном, то просыпался, и наконец сама уснула от изнеможения.
Как он любил это лицо с решительным подбородком, полными губами и честными синими глазами! В том, что касалось бизнеса, Фиона могла быть жесткой и властной, но с теми, кого любила, она была доброй, щедрой и самоотверженной.
Она подарила ему столько счастья… Сомс улыбнулся при мысли о сюрпризах, которые преподносит щедрая на выдумки жизнь. Он уезжал из Лондона, изгнанный отцом, не имея ни друзей, ни тех, кто мог бы о нем позаботиться. И тут встретил ее. Ник вспомнил, какой была Фиона на саутгемптонском перроне, когда подбирала его вещи. Испуганное лицо, мятая одежда и чудовищный простонародный акцент.
Тогда Нику и в голову не приходило, что он женится на этой кокни, поселится с ней в нью-йоркском особняке и будет любим и счастлив.
Он желал Фионе успеха и удачи, но больше всего хотел, чтобы она нашла человека, которого могла бы полюбить всем сердцем. Человека, который понял бы ее и не пытался изменить. Вроде того мальчика, которого она любила в Лондоне. Бросив ее, этот несчастный болван потерял настоящее сокровище.
«Найдет ли она такого?» — с тревогой подумал Ник.
А потом снова увидел Анри. Друг шел к красивому каменному дому, окруженному полями лаванды. На нем была старая синяя блуза, руки испачканы краской. Анри обернулся, поманил его к себе, и внезапно Ник ощутил запах теплого летнего воздуха и прикосновение солнечного луча к щеке. Ну конечно, это же Арль и их дом на юге Франции! Разве Анри не говорил, что они будут там жить?
— Не могу, — со слезами на глазах ответил ему Ник. — Я не могу бросить ее.
Лежа в спальне, омытой лунным светом, он слегка приподнял голову и прислушался к далекому голосу. Потом кивнул и повернулся к спящей Фионе.
— Ты будешь счастлива, Фи, — прошептал он. — Я знаю.
Фиона вздрогнула и проснулась.
— Что, Ник? Как ты себя чувствуешь? Может быть, вызвать доктора Экхардта?
— Все в порядке.
Она сонно захлопала глазами:
— А что тогда?
— Я просто хотел сказать, что люблю тебя.
Фиона успокоилась и улыбнулась.
— Ох, Никлас, я тоже тебя люблю, — сказала она, погладив его по щеке. — А теперь спи. Тебе нужно поспать.
— Ладно, — ответил Ник, зная, что не уснет, но закрыв глаза для ее успокоения.
Фиона опустилась в кресло, взяла книгу, но через несколько минут задремала снова.
Теперь он ощущал себя таким же легким и невесомым, как ночной воздух. Нику пришла в голову странная фантазия: он и
Прошло еще несколько секунд. Затем Никлас Сомс еле слышно вздохнул. Его большое, щедрое сердце дало перебой и остановилось.
Ника хоронили на тихом зеленом кладбище окраинной церкви Троицы, на углу Бродвея и Сто пятьдесят пятой улицы. Преподобный Уолтер Роббинс предавал его тело земле, а душу — Богу.
Фиона стояла у могилы так же, как в церкви: глядя прямо перед собой, с непроницаемым лицом, не обращая внимания на службу. Сбивчивые слова священника ее не трогали. Ник был мертв, и все, что говорил преподобный, не имело значения.
— …теперь наш брат Никлас Сомс на небесах и покоится на лоне Авраама. Он присоединился к Спасителю нашему, Иисусу Христу, обещавшему нам вечную жизнь…
Фиона завидовала сытой самоуверенности этого человека. Откуда он знает, где сейчас Ник? Ей хотелось положить конец этому притворству, притязаниям на знание и фарсу, разыгрывавшемуся на глазах скорбящих. Она обвела взглядом собравшихся. Все были одеты соответственно случаю. Черные платья и костюмы, черные лайковые перчатки, агатовые булавки для галстуков и броши. Кто-то высморкался, кто-то всхлипнул, но тут же умолк. Белоснежные платки, поднесенные к влажным глазам. Никаких громких и неприличных проявлений чувств.
Но Фионе хотелось вести себя громко и неприлично; она была готова завыть. Снять крышку с гроба, вынуть Ника, позволить ему в последний раз увидеть небо, облака и свежую зеленую листву перед тем, как стоящий в стороне могильщик зароет труп в сырую землю. Крепко обнять его, поцеловать в щеку и спросить, знает ли он, сколько счастья принес ей и как она его любила. Ей хотелось визжать от боли, словно раненому животному, но вести себя так было нельзя.
Это не Уайтчепл, а Нью-Йорк. На похороны собралось все здешнее высшее общество. Люди из музея «Мет». Художники, которых Ник представлял публике. Ее собственные коллеги и клиенты. Многие из ее служащих. Сими. Дядя Майкл и тетя Мэри. Айен, выросший и ставший банкиром. Десятилетняя Нелл. Шестилетние близнецы Шон и Пат. Малышка Дженни на руках у Мэри. И Алек, еще бодрый, несмотря на свои семьдесят пять. Фиона знала, что должна держать себя в руках и не давать воли чувствам, кипевшим глубоко внутри. Она стояла неподвижно, стиснув кулаки, одна со своим горем и гневом, и мечтала, чтобы священник как можно скорее умолк, прекратил свои бессмысленные разглагольствования, захлопнул требник и признался, что понятия не имеет, где сейчас находится Ник. И что он сам считает степень некомпетентности Бога совершенно возмутительной.
Это случилось давно. Потеряв родных и едва не потеряв собственную жизнь, Фиона пришла к выводу, что Бог — всего-навсего отсутствующий хозяин. Беспечный, равнодушный, занятый чем-то другим. Ничто из случившегося позже не смогло поколебать ее мнение. Ей было трудно верить в Высшее Существо, которое позволило ее матери и отцу умереть жестокой смертью, а убийцам жить припеваючи. Она часто слышала, как священнослужители, поставленные в тупик трудным вопросом, отвечали: «Пути Господни неисповедимы». С таким видом, словно это объясняло все. Ничего это не объясняло. Наоборот, превращало Его в дешевого шарлатана. Карточного шулера. Фокусника. Мошенника.
— …Господь дает нам силу вынести нашу скорбь… — продолжал священник.
Фиона пристально посмотрела на него. Преподобный был совсем юн. Светловолосый, розовощекий, толстенький. Сколько ему? Двадцать два максимум. Должно быть, только что из семинарии. Наверняка любимец матери. Ряса новенькая, отменного качества. Она покосилась на его ноги. Старые ботинки. На доходы священника обувь ручной работы не купишь. Толстое обручальное кольцо, еще не успевшее потускнеть. Недавно женился. И скорее всего, ждет ребенка.
«Что ты знаешь о скорби, мальчик?» — подумала она, изучая кроткое лицо священника. Фиона лучше его знала, что такое скорбь, и понимала, что вынести невыносимое невозможно. Самое большее, на что можно надеяться, это выжить.
Она смотрела на гроб Ника, который опускали в землю. Священник бросил на него горсть земли, напомнив присутствующим, что они всего лишь прах и в прах вернутся. А потом все кончилось. Люди начали расходиться. Фиона осталась. Предстояли поминки в доме Майкла. Господи, как это пережить? Чья-то сильная рука обняла ее за плечи. Сими поцеловал ее в макушку. Теперь он мог себе это позволить. В пятнадцать лет он перерос Фиону дюйма на два и очень напоминал своего старшего брата Чарли. Сими был выше, чем Чарли в его возрасте, не имел таких мускулов и был настоящим маленьким американским джентльменом, а не уличным мальчишкой с Ист-Энда, но его лукавые зеленые глаза, всегдашняя готовность рассмеяться, доброе сердце и расположение к людям — точно такие же.
«Сейчас Чарли было бы двадцать шесть, — подумала Фиона. — Он был бы совсем взрослый. Интересно, что бы из него сделала тяжелая лондонская жизнь? То же ли самое, что сделали из Сими частная школа, летние пешие походы, зимние лыжные и все остальные льготы и привилегии?»
Она много лет лелеяла надежду, что после окончания школы Сими вернется в город, будет жить с ней и включится в ее бизнес. Но чем старше становился брат, тем сильнее становились ее сомнения. Этот мальчик любил природу. В летние каникулы он ходил пешком и плавал на каноэ в Кэтскилле и Адирондаке и горел желанием изучить Скалистые горы и Большой каньон. Больше всего на свете ему нравилось находить новые растения, насекомых или животных. Школьные отметки хорошо отражали его пристрастия: он был первым в классе по естествознанию, математике, географии и истории. И последним — по английскому, французскому и латыни.
— У этого малого душа бродяги, — часто говорил Майкл. — Таким же был твой отец до встречи с твоей ма. Тебе не удастся заставить его остепениться и продавать чай. Его влечет неизведанное.
Фиона знала, что дядя прав. Сими собирался путешествовать по миру. Наследство Ника и доверительный фонд, который создала для мальчика Фиона, позволяли ему это сделать. Он будет писать ей из Каира, Калькутты и Катманду, приезжать в перерывах между экспедициями, но не станет работать в чайной компании и жить на Пятой авеню. Она будет стареть в своем прекрасном большом доме одна.
— Пойдем, Фи, — прошептал Сими, потянув ее за рукав. — Пора.
Фиона положила голову ему на плечо и позволила себя увести. Два дня назад Сими приехал на похороны из своего Гротона, и она была рада этому. Присутствие брата утешало ее, как ничье другое. Они вместе пережили самое страшное, пересекли океан, начали жизнь заново, и их связь стала крепкой. Она знала, что в ближайшие дни не сможет обойтись без его помощи. После хлопот с похоронами начнется самое трудное. Когда ты остаешься один на один со своей скорбью. Сими всегда знал, что сказать, когда ей было хуже некуда, всегда чувствовал, когда ей требовалась его поддержка.
Подошли Тедди Сиссонс с женой и сказали, чтобы в случае нужды она не стеснялась обращаться к ним. За ними последовали другие, говорившие примерно то же самое. Хорошие, милые люди. Люди, которые желали ей добра, которые любили ее и она любила их. Но сейчас она не могла их видеть. Фиона терпела, кивала, благодарила, пыталась улыбаться и с облегчением перевела дух, когда последний из них пошел к своей карете.
— Вы с Сими сегодня переночуете у нас, — раздался сзади голос Майкла. Фиона обернулась. Вся родня была в сборе.
Она покачала головой:
— Не могу, дядя Майкл. Я…
— Фиона, не спорь, — сказала Мэри. — Тут тебе не победить. Места хватит. Я не позволю вам сидеть одним в этом огромном доме и стучать зубами.
Фионе удалось улыбнуться.
— Спасибо, — сказала она и обняла тетю.
— Я хочу посадить рядом с памятником плетистую белую розу. Нику бы это понравилось, — сказал Алек. Потом у него задрожал подбородок; старик отвернулся и вытер глаза. — Скажу могильщикам, чтобы они не переворачивали дерн, — добавил он и пошел к могиле.
— Сими, Айен, проводите его, ладно? — попросила Мэри. — Зрение у него уже не то. Боюсь, споткнется и упадет.
Айен побежал за дедом; за ним последовал Сими. Мэри погнала свой выводок к карете. Майкл сказал, что на минутку задержится.
— Как ты, детка? — спросил он Фиону, когда они остались одни.
— Нормально, — ответила она. — Честное слово.
Выражение лица дяди говорило, что он ей не поверил.
— Я тоскую по нему, дядя Майкл. Ужасно тоскую.
— Знаю, милая. Мы все по нему тоскуем. — Майкл неловко сжал ее руку. — Все будет хорошо, Фиона, вот увидишь. Умерло только его тело. Только тело. Но есть часть, которая не уходит в землю, а остается с нами. Остается в наших душах навсегда.
Фиона поцеловала дядю в щеку. Она была благодарна ему за добрые слова, хотела верить в них, но не чувствовала Ника в своей душе. Только огромную ноющую пустоту.
— Пора ехать, — сказал Майкл. — Ты с нами?
— Нет. Мне нужно несколько минут, чтобы успокоиться. Я поеду одна. Возьми с собой Сими, ладно?
Майкл сказал, что возьмет, и Фиона пошла к своей карете, надеясь хоть немного побыть в одиночестве. Там спиной к ней стоял высокий, хорошо одетый мужчина. Услышав звук шагов, он повернулся и снял шляпу. Его волосы совсем поседели, но он все еще был красив и элегантен.
— Уилл… — с запинкой произнесла она. Фиона не протянула руку, боясь, что ее не примут. Она не знала, что сказать. За прошедшие десять лет они обменялись несколькими ничего не значащими фразами.
— Здравствуй, Фиона, — сказал он. — Мне очень жаль… Я хотел… Как ты?
— Не слишком, — опустив взгляд, ответила она.
— Могу себе представить. Глупый вопрос. — Он несколько секунд молчал, а потом сказал: — Я услышал, что Никлас… что его больше нет. Думал прийти на похороны, но не знал, захочешь ли ты, чтобы я присутствовал на них. И вместо этого пришел сюда. Чтобы выразить свои соболезнования.
Фиона подняла глаза:
— Почему?
Уилл грустно улыбнулся:
— Потому что я лучше всех знаю, как много он для тебя значил.
Фиона снова опустила взгляд и всхлипнула. Слова Уилла, означавшие прощение, глубоко тронули ее. Тугой узел в груди развязался, дав волю скопившимся там скорби и гневу.
Она заплакала. Уилл молча обнял ее и прижал к себе.
Фиона сидела у себя в кабинете, упершись локтями в письменный стол и массируя пальцами виски. От боли раскалывалась голова. Перед ней лежала докладная записка от Стюарта с отчетом о продажах недавно выпущенной на рынок «Быстрой чашки». Она четыре раза принималась его читать, но застревала на третьей фразе. Под докладной лежала стопка писем и счетов, тоже требовавших внимания. Секретарша уже ждала их. Фиона знала, что если немедленно не возьмется за работу, то вал бумаг захлестнет ее с головой.
Влетавший в окно майский ветер шевелил разложенные на столе документы и ласкал лицо. Фиона вздрогнула. Весна смеялась над ней. Зелень боролась за жизнь. Тюльпаны, фрезии и нарциссы показывали солнцу свои яркие лица. Пышно цвели кизил, магнолия и вишня. Счастливые дети бегали по парку, раскинув руки, словно хотели обнять весь мир.
Но весенние красоты не утешали ее скорбную душу. На сердце становилось еще тяжелее. Фиона ежилась, когда на ее плечи падали солнечные лучи, и морщилась, слыша птичье пение. Все бурно радовались приходу весны, а она? Она была мертвой внутри. Ничто не доставляло ей радости — ни открытие новой чайной, ни успешная рекламная кампания. Сил хватало только на то, чтобы каждое утро тащиться на работу. Она даже перестала терзать Питера Херста требованиями достать акции Бертона и не интересовалась тем, сколько продано банок «Быстрой чашки» — десять или десять тысяч.
Настенные часы пробили два раза. Она застонала. С минуты на минуту должен был прийти Тедди Сиссонс и огласить завещание Ника. От этой мысли ее чуть не затошнило. В последнее время она избегала людей. Просто говорить с ними и то было мучением… Она тяжело вздохнула, взялась за отчет Стюарта и дошла до середины первой страницы, когда раздался стук в дверь.
— Фиона?
— Привет, Тедди, — заставив себя улыбнуться, ответила она. — Входи. Чаю хочешь?
— Спасибо, нет, — сказал он, ставя портфель на письменный стол. — Предпочитаю перейти прямо к делу. В четыре я должен быть в суде.
Фиона расчистила для него место. Он вынул из портфеля толстую пачку бумаг, сел и стал их сортировать. При этом очки съехали ему на кончик носа, и Фиона водрузила их на место.
— Спасибо, — рассеянно сказал Сиссонс и посмотрел на нее. — Как поживаешь?
— Нормально. Лучше. Намного лучше.
— Бессовестная лгунья.
Она издала слабый смешок:
— Тогда чертовски скверно. Теперь ты доволен?
— По крайней мере, это правда. Ладно, за дело. — Он протянул ей копию завещания. — Большинство — обычная рутина, но есть кое-какие вопросы, которые нам нужно согласовать.
Он начал скороговоркой зачитывать пункты завещания, более подробно останавливаясь на распоряжениях Ника, касавшихся материальных ценностей. Тедди извинился за длинноты и канцелярский язык, объяснив это желанием Ника, чтобы все соответствовало букве закона. Фиона изо всех сил пыталась сосредоточиться, но его слова влетали в одно ухо, а вылетали в другое. Когда Тедди перешел к банковским счетам Ника и их размещению, головная боль стала невыносимой. Фиона думала, что больше не выдержит ни секунды, но тут Сиссонс добрался до последней страницы.
— Это все, Фиона, — сказал он. — Остался только один пункт.
— Какой? — изнывая от боли, спросила она.
— Как тебе, конечно, известно, у Ника был личный инвестиционный фонд в лондонском «Альбион-банке». Когда Ник уехал из Англии, отец перевел на его имя определенную сумму, которая была вложена в акции различных компаний и приносила доход.
Она кивнула.
— Этот фонд тоже перешел к тебе. Его текущая стоимость составляет около семисот тысяч фунтов.
— Тедди, не может быть. Это же три с половиной миллиона долларов!
— Знаю. Совсем недавно там было больше. Намного больше.
— Но как? Когда мы поженились, он составлял всего около сотни тысяч.
— За это время было приобретено большое количество акций.
— Но кем? Ником? Он отказывался ходить даже к маклеру, не то что в банк.
— Нет, лордом Элджином. Его отцом. Незадолго до своей смерти Ник сказал мне, что отец перевел в его фонд большое количество ценных бумаг и не отдаст их без борьбы. Хотя фонд по всем правилам принадлежит тебе, Рандольф Элджин может попытаться заблокировать передачу. По моему мнению, он так и сделает. Я еще не видел человека, который безропотно отдал бы другому три с лишним миллиона долларов.
— Тогда борись с ним, Тедди. Делай все, что потребуется. Я заплачу. Отец Ника — ужасный человек. Я с удовольствием отберу у него деньги. Может быть, пущу их на какое-нибудь благое дело. Такое, которое одобрил бы Ник. Например, на стипендии для студентов художественных колледжей или пожертвование музею «Мет».
— Ладно. — Тедди зашелестел документами, отыскивая нужный. — Ты должна сказать, будешь ли пользоваться фондом в его нынешнем виде или хочешь, чтобы его обналичили и перевели деньги на твой счет.
— Пусть обналичат, — сказала Фиона и снова начала массировать виски. Эта тема ей осточертела.
— Ты уверена? Может быть, Элджину будет легче отказаться от ценных бумаг, чем от такой суммы наличными. Насколько я помню, там есть акции нескольких вполне приличных компаний и целая куча акций одного неудачника. Давай посмотрим. «Эйбингдон Паблишере»… «Амалгамейтед Стил». Эта из солидных… «Битон». «Уикс Мэньюфэчурерс»… «Брайтон Миллс»… Ага, вот оно, гнилое яблоко! Чайная компания, Фиона, твои коллеги. «Чай Бертона». Господи, зачем Элджину понадобилось покупать так много? И почему он за них так цеплялся? Они же потеряли две трети первоначальной стоимости!
Фиона перестала тереть виски.
— Тедди, что ты сказал? — шепотом спросила она.
— Э-э… «Чай Бертона».
— Сколько там точно? — спросила она, схватив бумагу и перо.
Тедди провел пальцем по колонке:
— Изрядная сумма.
—
— Четыреста пятьдесят тысяч.
У Фионы перехватило дыхание. Тедди посмотрел на нее. Ее глаза стали размером с блюдца.
— Так вот в чем дело… — пробормотала она. — Лживый ублюдок! Мошенник! А я-то не могла понять, как ему удается сохранять пятьдесят один процент акций при таких долгах. Вот, значит, как он это делал…
— Что делал, Фиона?
Она не ответила. Рывком открыла верхний ящик стола, достала папку, открыла ее, просмотрела документы и начала что-то лихорадочно высчитывать. — пятьдесят два процента, — наконец хрипло сказала Фиона. — Черт побери, у меня пятьдесят два процента!
— Процента чего?
— «Чая Бертона», Тедди. Дай взглянуть, — сказала она и потянулась за банковскими отчетами.
Тедди передал их ей. Последние отчеты лежали сверху. Она листала их квартал за кварталом, пока не нашла то, что искала: покупка акций «Чая Бертона». Они поступили в фонд Ника в марте 1894-го. Элджин заплатил за каждую акцию почти три фунта — около пятнадцати долларов. В то время их общая стоимость вместе с другими ценными бумагами фонда Ника, стоившими около ста шестидесяти тысяч фунтов, составляла громадную сумму в полтора миллиона фунтов. Она быстро нашла собственные счета за тот же квартал и выяснила, что платила за акции «Чая Бертона» от восемнадцати до двадцати одного доллара. Акции Ника были приобретены с большой скидкой.
Потом Фиона сравнила отчеты фонда Ника за март 94-го с самыми последними — за март 98-го. Хотя все акции, кроме «Чая Бертона», приносили прибыль, но потери Бертона были так велики, что общий счет по сравнению с мартом 94-го стал вдвое меньше. Четыреста пятьдесят тысяч Ника, вложенные в «Чай Бертона», теперь превратились в сто пятьдесят тысяч.
Даты, разница в стоимости акций, потери… все это встало на свои места, щелкнуло, и головоломка сложилась.
— Тедди, отдашь мне фонд Ника целым, — сказала Фиона, оторвавшись от отчетов. — Чего бы это ни стоило. Ты понял меня? Я
— Конечно нет. Счета Ника заморожены до тех пор, пока завещание не пройдет проверку здесь, в Нью-Йорке. Сейчас они по закону принадлежат ближайшему родственнику. То есть тебе.
— Отлично. Отлично. Сообщи Элджину о моем желании немедленно. — Она встала и начала расхаживать по кабинету. — Сегодня же вечером пошли ему телеграмму. Сегодня же. Кто-нибудь в твоей конторе может это сделать? Я хочу, чтобы он узнал об этом завтра прямо с утра. Все, Тедди, иди. Тебя отвезет мой кучер. Ты успеешь попасть в свою контору еще до суда.
Тедди, изумленный до крайности, пошел к карете. Фиона заставила беднягу поклясться, что он отправит телеграмму, и велела кучеру везти его как можно быстрее.
Вернувшись в кабинет, Фиона снова села в кресло и оцепенела. Она не знала, смеяться ей или плакать. Оказывается, акции Бертона, за которыми она так отчаянно гонялась, все это время лежали в инвестиционном фонде ее мужа. Тридцать процентов от полутора миллионов. Прямо в руках Ника.
Теперь все приобрело смысл. В 94-м Бертон нуждался в деньгах, чтобы финансировать выход на американский рынок. К тому времени он уже получил от «Альбион-банка» триста тысяч фунтов. Его акционеры знали это и, согласно статьям, которые читала Фиона, испытывали большие сомнения.
Чтобы получить дополнительные фонды без ведома своих инвесторов, Бертон предложил самому Элджину, а не банку, купить у него значительную часть его собственного пакета акций. Причем предложил сделать это с приличной скидкой, что было видно из банковских отчетов. Бертон знал, что у Элджина они будут в целости и сохранности. Несомненно, он убедил банкира, что, когда «Чай Бертона» обоснуется в Америке — огромной стране с растущим населением, — стоимость акций увеличится. После этого Бертон использует полученную в Америке прибыль, чтобы выкупить акции по более высокой цене, и Элджин сорвет на этом изрядный куш.
Поскольку сделка была негласной, Элджин не мог использовать для нее деньги «Альбиона». К тому времени «Альбион» тоже стал акционерным обществом, и вкладчики тщательно просматривали его отчеты. Поэтому Элджин использовал собственные средства и положил акции в частный фонд. Фонд Ника. Скорее всего, поручил это своему секретарю или кому-то из старших клерков, пользовавшемуся его доверием. О существовании этого счета должны были знать в банке только два человека. Естественно, Элджин был уверен, что акции там будут в безопасности и ничего объяснять Нику не придется. Он прекрасно знал, что его сын люто ненавидит все, связанное с «Альбионом». Сыну и в голову не придет потребовать эти акции; его интересуют не капиталовложения, а доход, который они приносят. К тому же Ник серьезно болен. Когда он умрет, не имея ни жены, ни наследников, фонд просто вернется в семью.
Похоже, оба считали сделку удачной. Бертон получал ссуду, в которой нуждался, Элджин в конце концов приобретал кругленькую сумму, и все были довольны.
Но существовали два фактора, которых Элджин не учел. Во-первых, если бы экспансия Бертона в Америку потерпела неудачу, чаеторговец не смог бы выкупить свои акции по более высокому курсу. Во-вторых, он не предполагал, что Ник не умрет, женится и оставит жене все свое имущество, в том числе и инвестиционный фонд.
Фиона глубоко вздохнула и встала. Сидеть после такого потрясения было невозможно. Она посмотрела на фотографию Ника, стоявшую на столике для визитных карточек. Если бы только она знала… Но откуда она могла это знать? Ник никогда не говорил ей, что хранилось в его фонде. Он и сам этого не знал. Он не знал даже того, сколько денег лежит у него в бумажнике.
Она взяла фотографию в руки и в первый раз за все время, прошедшее после смерти Ника, почувствовала, что он рядом. Ник по-прежнему защищал ее, по-прежнему присматривал за ней. Его тело умерло, но его дух остался в ее сердце. Он был ее частью и всегда будет ею. В точности так, как сказал Майкл.
В окно снова подул ветер, но на этот раз Фиона не задрожала. Она улыбнулась, представив себе, что это Ник притрагивается рукой к ее щеке. Она прижала фотографию к груди, закрыла глаза и прошептала:
— Спасибо. Спасибо тебе за все. И за этот последний подарок тоже.
— Итак, дорогие мои, я от души поздравляю моего брата Джеймса, — сказал Джо, произнося тост на торжественном завтраке в честь бракосочетания. — А моей невестке Маргарет… — Он сделал паузу, притворился огорченным, а затем закончил: —…приношу искренние соболезнования.
Раздалось шиканье, свистки, а невеста и ее сестры рассмеялись.
— Очень смешно, Джо! — крикнул Джимми с другого конца стола. — Надеюсь, фрукты, которыми ты торгуешь, свежее твоих шуток. Ну что, можно приниматься за еду?
— За Джимми и Мег! — подняв бокал, провозгласил Джо. — Долгой жизни, здоровья, богатства и счастья!
— За Джимми и Мег! — подхватили гости. Зазвенели бокалы, раздались крики «горько». Когда жених начал целовать невесту, все заулюлюкали и подняли страшный шум. Джо обвел взглядом зал, стремясь убедиться, что официанты начали разносить угощение, и тут кто-то потянул его за рукав. Это был его дедушка, сидевший рядом.
— Что это за дрянь? — спросил старик, показывая на бокал. — В жизни не пробовал такого странного лагера[65]!
— Это шампанское. Из Франции.
— Французское пиво? На мой вкус, кислятина. Наш «Фуллер» не в пример лучше.
Джо остановил официанта и попросил его принести дедушке с кухни пинту горького. Второму он велел открыть еще несколько бутылок шампанского и разлить его; гости уже осушили бокалы и требовали добавки. Третьего Джо послал за хлебом и наконец сел. Впервые за утро.
Бристоу устроил свадьбу брата у себя в Гринвиче и хотел, чтобы все прошло идеально. Это был его подарок новобрачным. Он обожал свою новую невестку, дочь небогатого разносчика из Уайтчепла, и хотел, чтобы этот день запомнился ей на всю жизнь. Официанты и флорист прибыли на рассвете, чтобы оформить танцевальный зал его георгианского особняка, но когда стало ясно, что день будет погожим, Джо передумал и велел накрыть стол под открытым небом. В танцевальном зале неплохо, но на природе не в пример лучше.
Дом Джо стоял в центре огромного участка с невысокими холмами и фруктовым садом, тянувшимся до самого берега Темзы. Пейзаж украшали старинные дубы, вишня, кизил и плетистые розы. За домом был разбит цветник. Джо распорядился поставить столы именно там, чтобы гости могли видеть вдали цветущие яблони, груши, айву, а за ними — реку.
Не обращая внимания на стоявшую перед ним еду, Джо обвел взглядом гостей и невольно улыбнулся. Отец ел кусок лосося кораллового цвета и беседовал с соседом, торговцем рыбой, о преимуществах шотландского способа копчения над норвежским. Сестра Эллен, муж которой был оптовым торговцем на мясном рынке в Смитфилде, одобрительно кивала, пробуя бекон. Еще одна соседка с Монтегью-стрит, миссис Уолш, зарабатывавшая на жизнь торговлей цветами у театров Вест-Энда, восхищалась стоявшими на столе букетами. В том, что касалось еды, родные и друзья Джо — все чистокровные кокни, — могли дать фору самому привередливому графу или герцогу. У каждого рыночного торговца было твердое мнение о том, где лучше выращивают картошку — на острове Джерси или в графстве Кент, чем нужно кормить свинью, чтобы получить хороший окорок, и почему французская клубника в подметки не годится английской. О том, у какого мясника вкуснее сосиски или кто лучше жарит треску, они спорили с таким же жаром, с каким их титулованные коллеги обсуждали, в каком клубе лучше готовят говядину а-ля Веллингтон.
— Дядя Джо! Дядя Джо!
Джо обернулся. К нему бежали дети Эллен, трое горластых погодков.
— Мама сказала, что есть торт, — сказала самая младшая, Эмма. — Очень красивый, с цветами наверху!
— Есть, детка. Хочешь посмотреть? — Все трое дружно закивали. — Он в чулане. Можете заглянуть в щелку. — Племянники тут же сорвались с места. — Эй, Робби…
— Да, дядя Джо? — обернулся старший из них.
— Вилку оставь.
Робби вернулся, отдал вилку, которую засунул в задний карман штанов, захихикал и удрал.
— Хулиганы. Все трое, — проворчал дед. — Ты почему не ешь?
— Сейчас, дедушка. Только сначала закончу одно дело. Скоро вернусь.
Джо подошел к Джимми и Мег.
— Все в порядке? — спросил он.
— Джо, милый, все просто чудесно! — Мег взяла его за руку. — Спасибо тебе. — Рыженькая и веснушчатая, она надела платье из органзы теплого кремового цвета. Джимми подарил ей на свадьбу пару жемчужных сережек, а мать вплела в косу белые розы. Джо всегда считал Мег хорошенькой, но румянец на щеках и нежный взгляд, которым она смотрела на мужа, делали девушку настоящей красавицей.
— Рад, что тебе нравится. Ничего, если я на время украду у тебя мужа? Мы недолго.
Мег сказала, что ничего не имеет против, и Джимми следом за Джо пошел к дому.
— Что случилось? — спросил он.
— Хочу сделать тебе свадебный подарок.
— Как, еще один? Джо, это уже чересчур…
— Не чересчур. Идем. — Он привел брата в свой кабинет, закрыл дверь и показал на большую плоскую коробку, лежавшую на письменном столе. — Открой.
Джимми снял крышку, кусок мягкой зеленой фланели и увидел блестящий медный прямоугольник с надписью «ОПТОВАЯ ФИРМА „БРИСТОУ С КОВЕНТ-ГАРДЕНА“. ВЛАДЕЛЬЦЫ — БРАТЬЯ ДЖОЗЕФ И ДЖЕЙМС БРИСТОУ». Он обомлел и посмотрел на брата.
— О господи, Джо…
Джо взял его руку и пожал ее.
— Теперь мы партнеры, — сказал он.
— Я не ожидал… Зачем? Это же твой бизнес, ты его основал…
— Без тебя я никогда бы не добился успеха. Это и твой бизнес тоже. Просто пришла пора все оформить официально. Поверенные уже готовят документы. На следующей неделе будет готово. Новое жалованье и половина активов самой большой в Лондоне оптовой фирмы позволят тебе купить для Мег тот дом в Айлингтоне, который ей так понравился.
— Я… не знаю, что и сказать. Спасибо! — Джимми порывисто обнял брата и похлопал его по спине. Потом схватил табличку и помчался показывать жене.
Выйдя из дома, Джо с грустной улыбкой следил за тем, как Джимми улыбался от уха до уха, а Мег водила пальцем по буквам с его именем. Джимми нашел свое счастье. Женился на чудесной девушке, которую искренне любил. Обзавелся семьей. Теперь, когда они стали полноправными партнерами, Джимми сможет без труда содержать не только жену, но и будущих детей.
Состояние Джо составляло несколько миллионов. Даже отдав Джимми половину розничной фирмы, он оставался владельцем всех магазинов сети «Монтегью» и процветающего бизнеса, связанного с доставкой товаров на дом. Но глядя на брата, он чувствовал себя нищим. Из них двоих что-то по-настоящему ценное было только у Джимми.
Внезапно кто-то взял его под руку.
— Ты сделал хорошее дело, милый, — сказала мать.
— Он это заслужил, — ответил Джо. — Причем давным-давно.
Роза надела подаренное сыном желтовато-коричневое шелковое платье и пеструю шотландскую шаль. Она стала старше, поседела, но все еще оставалась миловидной. Несколько лет назад Джо настоял, чтобы родители переехали из сырого и неудобного дома на Монтегью-стрит в симпатичный новый типовой домик в Финсбери. Они прожили там неделю, соскучились по Уайтчеплу и друзьям, вернулись обратно и отказались трогаться с места. Признав свое поражение, Джо купил им этот злосчастный дом и перестроил его. Хотя он перевел на счет родителей крупную сумму, отец по-прежнему торговал на рынке каждый день, кроме понедельника, а мать ему помогала. Самыми счастливыми событиями в их жизни были приобретение новой ручной тележки и частые посещения мюзик-холла.
Роза проследила за взглядом сына, направленным на Джимми и Мег.
— Думаешь о ней, да?
— О ком?
Мать покачала головой:
— Милый, прошло десять лет.
— Мам, не начинай, а? Ни о ком я не думаю.
— Ладно, молчу. Просто душа болит за тебя, вот и все, — мягко сказала Роза. — Тебе ведь уже почти тридцать. Пора обзавестись женой и детьми. Красивый, богатый… Я знаю десяток девушек, которые пошли бы за тебя с закрытыми глазами.
Джо застонал, но мать уже оседлала своего любимого конька.
— Сынок, я хочу, чтобы ты был счастлив.
— Я счастлив, мам. Совершенно счастлив. Счастье мне доставляет работа.
— Чушь. Ты работаешь с утра до ночи только для того, чтобы не думать о своем несчастье.
— Мам, по-моему, дедушка не может справиться со своей рыбой. Помоги ему, а?
— Вот вы где! — прозвучал веселый женский голос. Это была Кэти. — Джо, нечего стоять тут с кислым видом! Кто будет развлекать гостей? Здесь Салли. Она давно по тебе сохнет. Молится как на икону.
Джо засмеялся:
— Салли Гордон? Твоя школьная подружка? Сколько ей, десять уже исполнилось? Ей нужна нянька, а не муж.
— Она самая. Ты бы давно заметил, как она похорошела, если бы не вздыхал по призраку.
Джо отвернулся. Сестра ударила его в самое больное место. Как обычно.
— Кэти, перестань, — предупредила Роза.
— Мам, кто-то должен ему сказать, что он даром тратит свою жизнь! — дерзко возразила дочь. — У меня тоже есть право голоса. — Она вздернула подбородок. — Фиона Финнеган находится за миллион миль отсюда, замужем за барином и больше не вернется. А Салли Гордон здесь и любит тебя. Она может выбрать себе любого парня, но говорит только о тебе. Один бог знает, почему. Если бы она знала, что ты старый соленый огурец, то уже сто раз передумала бы!
— Хватит, я сказала! — повысила голос мать. Кэти надулась и ушла.
— Старый соленый огурец? — невольно рассмеялся Джо.
— С этим ребенком нет никакого сладу, — пожаловалась Роза. — Надеюсь, ты не ошибся, поручив ей новый магазин.
— Не ошибся. Никого другого у меня нет.
— Она толковая девочка, этого у нее не отнимешь, — сказала Роза. — И по-своему добрая. Она обожает тебя, Джо. И желает тебе счастья. Так же, как все мы. — Мать сжала руку сына. — Знаешь, наверное, действительно пора вернуться к гостям. Если ты поздороваешься с Салли, от тебя не убудет, правда, Джо? Просто из вежливости.
Джо накрыл ладонью руку Розы:
— Ладно, пойдем искать Салли. Только не сватай меня, мам. Не нужна мне жена. Вы с Кэти и так держите меня под башмаком. Третьей женщины мне уже не вынести.
— Фиона, он будет драться, — сказал Тедди Сиссонс, шлепнув на стол пухлую пачку бумаг. — Эти документы пришли ко мне в контору сегодня утром. У него хорошие адвокаты. Они предъявили все возражения, которых я ждал, и добавили несколько новых.
Фиона принялась за чтение, а Тедди сел, вынул из кармана носовой платок, снял очки и вытер вспотевший лоб. Июньский день выдался необычно жарким.
— Это неслыханно! — воскликнула Фиона. — Он предлагает мне треть стоимости акций наличными, если я немедленно отзову свое требование. Треть, черт возьми! И ставит срок в шестьдесят дней, после истечения которых я вообще не получу ни пенни. Нет, какова наглость! Ты можешь в это поверить?
— Могу, — сунув платок на место, ответил Тедди. — И как твой поверенный советую принять его предложение.
— Что?
Тедди снова надел очки:
— Советую принять.
— Тедди, но ты же знаешь, как мне нужны эти акции! — сердито сказала она, возмущенная его отступничеством.
— Фиона, дай мне закончить. Тебе нужно кое-что понять. Это дело может плохо закончиться. Ты — очень богатая женщина. Зачем тебе эти акции? Не ввязывайся в драку. Отступись.
Фиона склонила голову набок с таким видом, словно не поняла его слов.
— Я не боюсь драки. С чего ты взял, что я отступлюсь?
— Это будет тебе слишком дорого стоить.
— Я уже сказала, что не пожалею…
— Не только денег, но и времени, — быстро перебил ее Тедди. — Прежде чем дело дойдет до суда, они отнимут у тебя год-другой и тысячи долларов на пересылку оригиналов документов — твоего свидетельства о рождении, свидетельства о браке, завещания Ника, свидетельства о его смерти, потом на подтверждение твоей личности, личности Ника и того, что ваш брак действительно имел место. Они смогут затягивать процесс до бесконечности.
— Может быть, кто-нибудь из вашей конторы поедет в Лондон с оригиналами документов. А что, хорошая мысль! Нам понадобится человек, который сможет сражаться с противником на его территории.
— Не выйдет. Никто в моей конторе не имеет лицензии на работу в Англии.
— Но у вас наверняка есть там партнеры. Как вы поступаете, если умирает американский клиент, владеющий имуществом в Англии? — Фиона говорила очевидные вещи и не понимала, почему Тедди, обычно такой понятливый, упирается изо всех сил.
— Ну да… В Лондоне есть группа юристов, с которой мы сотрудничаем.
— Тогда договорись с ними о встрече. Если понадобится, на следующей неделе я сама отправлюсь в Лондон.
— А как же твой бизнес? На кого ты его оставишь?
— В мое отсутствие Стюарт прекрасно справится с «ТейсТи», а Майкл может взять на себя бакалеи и чайные, — ответила Фиона.
Тедди заерзал в кресле, а потом промолвил:
— Когда ты найдешь время на то, чтобы как следует ознакомиться с документами, то увидишь, что они добрались до истории болезни Ника. Не у Экхардта — он бы им ее не выдал, — а у доктора Хэдли. Насколько я понимаю, он первым нашел у Ника сифилис.
Фиона кивнула:
— Да, это правда. Хэдли был семейным врачом Ника.
— Согласно записям Хэдли, Никлас заразился этой болезнью от другого мужчины.
— Как к адвокатам попали эти записи? Это же конфиденциальная информация!
— Если Хэдли дружит с Элджином, то мог передать их ему.
— Тедди, почему ты поднимаешь этот вопрос? Какое он имеет отношение к моему требованию?
— Очень большое. Адвокаты Элджина собираются использовать сифилис Ника и его… э-э… сексуальную ориентацию для доказательства того, что ваш брак был фиктивным, что Ник вступил в него, будучи в результате болезни умственно неполноценным, что у вас не было настоящих брачных отношений, а потому ты не имеешь права на его наследство.
Фиона покачала головой, не веря своим ушам:
— Они не посмеют.
— Когда на кону стоят такие деньги, они посмеют всё.
— Это ничего не меняет! — с жаром воскликнула она. — Я все равно буду драться с ними!
— Все равно?
— Да! И ты это прекрасно знаешь! — нетерпеливо ответила Фиона. — Я говорила тебе это сто раз. Почему ты спрашиваешь?
Тедди отвел глаза, потом откашлялся и пробормотал:
— Фиона, доказать, полным был брак или неполным, ужасно трудно. Но это адвокатов не остановит. Ты меня понимаешь?
— Нет, Тедди, не понимаю! Перестань ходить вокруг да около. Ты хочешь сказать, что они спросят меня, занимались ли мы с Ником любовью? Я отвечу, что да.
Сиссонс перевел взгляд на нее.
— Знаешь, я всегда восхищался твоей железной волей и нежеланием отступать перед трудностями. Но иногда одного упорства мало. Умный игрок понимает, когда нужно спасовать.
— Тедди, послушай меня…
— Нет, это ты послушай меня! — властно перебил он. — Ты понятия не имеешь, на что способны эти крючкотворы! А вдруг люди Элджина настоят на том, чтобы тебя осмотрел врач? Вдруг прибудут в Нью-Йорк и станут опрашивать прислугу?
— Этого не случится, — ответила Фиона.
— Да ну? Что им стоит послать через Атлантику пару адвокатов, когда речь идет о
Фиона проглотила слюну; при одной мысли об этом ее затошнило.
— Тебе мало? — спросил Тедди. — Погоди. Если это не поможет, они найдут в Лондоне какого-нибудь умирающего с голоду мальчишку-сифилитика, который под присягой покажет, сколько раз он спал с Ником, назовет даты, время суток и места, укажет, где у Ника была родинка на спине или шрам на бедре. Потом представят его старого школьного друга, проигравшегося в карты, и тот поклянется, что Ник не мог иметь дела с женщинами.
— Они на это не пойдут! — крикнула Фиона, ударив кулаком по столу.
— Не будь наивной, черт побери! Еще как пойдут! Рандольф Элджин не шутит. Он хочет удержать эти акции не меньше, чем ты хочешь их получить. Он не остановится ни перед чем! — Расстроенный тем, что не сумел сдержаться, Тедди снова опустился в кресло и сделал несколько глубоких вдохов.
В комнате наступила тишина. Потом Фиона встала, взяла чайник, стоявший на столике для визитных карточек, и наполнила две чашки. Одну она поставила перед Тедди, вторую взяла сама. Подойдя к окну, Фиона сделала глоток и невидящим взглядом уставилась на серый Гудзон. Она ждала от Элджина любой подлости, и лорд ее не разочаровал. Но ее потрясло, что этот человек способен заставить суд копаться в прошлом своего покойного сына. Похоже, когда речь заходила о деньгах, Рандольф Элджин становился таким же беспощадным, как его дружок Уильям Бертон.
Тедди хотел, чтобы она уступила. Отказалась от того, что сулило отчаянную борьбу. Конечно, его совет был продиктован заботой о ее благе; Фиона понимала это и была ему благодарна. Но ей казалось, что Тедди упустил что-то важное. Он прочитал письмо от адвокатов Элджина и увидел в нем только угрозу затеять мерзкий судебный процесс. Но Фиона видела кое-что еще. Написанное между строк. Страх. Рандольф Элджин боялся.
Конечно, этот человек надеялся, что угроза вторгнуться в ее личную жизнь и предать гласности самые интимные подробности ее брака напугает Фиону. «Какой же страх нужно было испытывать, чтобы решиться на такие меры? — думала она. — Адвокаты сказали Элджину, что мои требования законны и что он лишится фонда Ника. Он боится сказать Бертону, что потерял его акции. Если он сможет запугать меня и заставить забрать свой иск, этого ему делать не придется».
Понимание того, что Элджин боится ее, добавило Фионе смелости. Она не пойдет на попятный.
— Тедди, я хочу, чтобы ты сделал следующее, — сказала она, садясь за письменный стол. — Напиши адвокатам Элджина, что одна треть — это оскорбление. Напиши им…
— Фиона, я убедительно прошу тебя принять его предложение. Если ты будешь настаивать на своем требовании, я не смогу представлять тебя. Я обещал Нику, что буду заботиться о тебе. Если бы я поощрил тебя, то нарушил бы слово, данное покойному.
— Я возвращаюсь в Лондон.
Тедди тяжело вздохнул, признавая свое поражение.
— Когда?
— На следующей неделе.
— Фиона, — слабым голосом сказал он, — я умоляю…
Фиона взяла его руку и сжала ее.
— Не бросай меня, Тедди. Ты мне нужен. Ты всегда был рядом. Всегда. Так побудь еще немного.
Тедди посмотрел Фионе в глаза, безуспешно пытаясь понять причину ее мании.
— Не надо, Фиона. Это безумие, — тихо сказал он. — Ты уничтожишь все, ради чего работала.
— Ты ошибаешься, Тедди, — ответила она. — Именно
— Конечно, я бывал в этом поганом сортире, но давно, — сказал Родди, глядя на аляповатую вывеску «Тадж-Махала». Потом он перевел взгляд на верхние этажи кирпичного здания и увидел ряд выбитых окон. — Именно этот ущерб ты имел в виду?
Констебль Макферсон кивнул:
— Окна, дверь и похищенную кассу.
— Значит, сегодня ночью?
— Угу.
— Куинн сам вызвал полицию?
— Нет. Один из соседей услышал звон бьющегося стекла и поднял крик. Я увидел ракету и со всех ног помчался сюда. Сказал Куинну, что во всем разберусь, но он отказался от моей помощи. Сказал, что это его проблема и он сам с ней разберется. Сказал, что это дело рук местных парней.
— Двух маленьких шалунишек по имени Котелок Шихан и Сид Мэлоун, — мрачно закончил Родди.
— Да, но которого из них? Я всегда слышал, что Куинн — человек Шихана. Думаете, он переметнулся?
— Не знаю, но выясню. Тут что-то затевается. Внезапно в «Тадже» появляется Мэлоун, потом Куинну выбивают стекла… Готовится битва за Восточный Лондон. Нюхом чую. Кем бы ни был этот малый, у него большие планы, и они включают нашу сторону реки.
— Думаете, Денни скажет вам, что к чему?
— Скажет, если не захочет, чтобы его заведение прикрыли… Ладно, пошли.
Родди открыл дверь «Тадж-Махала» и вошел внутрь; Макферсон следовал прямо за ним. О’Меара был готов к обычной встрече — косым взглядам, неразборчивым ругательствам и вульгарным жестам вроде остатков чьего-то ужина, брошенных к его ногам, пива, пролитого на мундир, и бутылки, брошенной ему в голову. Был готов, что одна из девиц Денни предложит ему свои услуги. Даже к тому, что к нему выйдет сам Денни и начнет уговаривать выпить виски и съесть бифштекс за счет заведения. Но к увиденному он оказался не готов.
Ничего. Абсолютно ничего.
В помещении не было ни души. И это вечером в пятницу. Свет не горел. Бильярдные столы пустовали. У бара не толклись любители делать ставки. Бармен отсутствовал. Никто не тыкал вилкой в жаркое, никто не брел по лестнице за одной из девиц. Родди оборачивался по сторонам, изумленный тишиной.
— Куинн… — нерешительно позвал он. — Денни? — Ответа не последовало.
Он посмотрел на Макферсона, но тот понимал не больше его. Сняв с пояса дубинки, они прошли за бар и открыли дверь на кухню. Никого там не было, но в раковине высилась гора очищенной картошки. На деревянной доске лежала связка сосисок и ждала, что ее вот-вот начнут разрезать.
У Родди встали дыбом волосы на затылке. Здесь произошло что-то очень скверное. Он вернулся с кухни, прошел через зал и поднялся по лестнице. Кабинет Куинна располагался рядом с площадкой второго этажа. Там должны были находиться либо сам Куинн, либо Джейни Симмс, его сожительница и хозяйка здешнего публичного дома.
— Куинн! — крикнул Родди у дверей кабинета. Никто не откликнулся. Он подергал ручку, но дверь была заперта. — Ден! Ты здесь? — Он начал стучать в дверь. Без ответа. О’Меара хотел постучать снова, но услышал донесшийся из комнаты слабый стон. Он попятился, потом рванулся вперед и ударил в дверь плечом. Та дрогнула, но устояла. Он повторил попытку. Замок не выдержал, и Родди влетел в комнату.
Деннис Куинн лежал на полу в луже крови. Его глаза безжизненно смотрели в потолок.
— Господи Иисусе… — пробормотал Макферсон.
Родди опустился на колени и приложил руку к шее Куинна, чтобы пощупать пульс; от давления из раны, нанесенной ножом, снова закапала кровь. Обведя взглядом тело Денни, О’Меара заметил, что рубашка на груди покойника испещрена алыми пятнами. Он встал и снова услышал стон. Только тут до Родди дошло, что мертвые не стонут. Звуки доносились из-за письменного стола на дальнем конце комнаты. Он понял, кто там, раньше, чем добрался до стола.
Джейни Симмс лежала на боку, хватая ртом воздух. Ее кожа была мокрой от пота. Одна рука зажимала глубокую рану в груди, другая вытянута вперед. Женщина смотрела на Родди стеклянными глазами.
— Джейни, кто это сделал? Назови имя.
Джейни сделала глотательное движение, хотела что-то сказать, но не смогла.
— Держись, милая, — сказал Родди. — Сейчас тебя отвезут в больницу. — Он снял с себя мундир, укрыл ее и попытался поднять, но Джейни протяжно застонала, и он положил ее обратно. — Знаю, Джейни, знаю, тебе больно, но потерпи немного. Все будет хорошо…
Женщина покачала головой и подняла руку. Когда Родди взял ее, она придавила его руку к полу.
— Джейни, нам нужно идти. Сейчас я подниму тебя.
Джейни закрыла глаза. Потом из последних сил подняла руку Родди и снова припечатала ее к половице. Тут Родди увидел ее окровавленный указательный палец и наконец понял, что она хотела ему показать. На полу была написана буква К. Кровью. Ее собственной кровью.
— Шихан, — сказал он.
— Или Сид, — возразил Макферсон.
— Который из них, Джейни? Шихан или Сид Мэлоун? — властно спросил Родди, зная, что долго она не протянет. Джейни снова проглотила комок в горле. Ее грудь начала часто вздыматься и опадать.
— Держись! — приказал О’Меара. — Сейчас я увезу тебя отсюда. — И тут же почувствовал, что женщина умерла. Родди покачал головой, выругался и отпустил ее руку. Кровь, струившаяся из раны Джейни, уже залила загадочную букву.
— Что ты думаешь? — спросил он, глядя на Макферсона.
— Шихан, если Куинн изменил ему. И Мэлоун, если нет.
— Ценное наблюдение, — сказал Родди. — Такое же ценное, как мертвая свидетельница, залитая кровью улика и то, что внизу было пятьдесят с лишним человек, когда эти типы вошли, но никто из них и рта не раскрыл. Два человека убиты, а у нас ничего нет. Абсолютно ничего.
— Тут вы правы, сержант. Но ваши предыдущие слова были ошибкой.
— Какие еще слова?
— Битва за Восточный Лондон не готовится. Она уже началась.
Невилл Пирсон — словоохотливый полный очкарик лет шестидесяти — обошел лестницу, переступил ведро с краской и потянулся за рукой Фионы.
— Миссис Сомс, верно? — спросил он и затряс ее руку так, что у Фионы застучали зубы. — Очень рад. Тедди написал мне. Рассказал о вас все.
На нем был допотопный коричневый костюм, вышедший из моды лет двадцать назад, и желтая клетчатая жилетка в пятнах от чая и хлебных крошках. Он оказался совершенно лысым, если не считать двух клочков седых волос на висках, и обладал цветущей комплекцией любителя поесть и выпить. Старик ничем не напоминал Тедди и других знакомых Фионе нью-йоркских адвокатов, безукоризненно одетых и подстриженных, делавших маникюр и щеголявших в дорогой обуви. Потертый портфель под мышкой и очки, болтавшиеся на кончике носа, делали Пирсона похожим скорее на рассеянного профессора, чем на королевского советника, одного из самых уважаемых в Лондоне специалистов по гражданскому праву.
— Я тоже очень рада, мистер Пирсон, — ответила Фиона.
— Гмм, да… — Он огляделся по сторонам. — Ну что ж, давайте попробуем найти тихий уголок. Я бы отвел вас к себе, но маляры перевернули мой кабинет вверх дном. Простите великодушно. Мы меняем обстановку. Идея младшего партнера. Говорит, что наша контора безнадежно устарела. Хочет, чтобы мы шли в ногу с эпохой. На мой взгляд, напрасная трата времени и куча неудобств… Эдвардс!
— Да, мистер Пирсон? — откликнулся молодой клерк, сидевший за столом при входе.
— Мне нужен кабинет.
— Кажется, кабинет мистера Лазенби свободен, сэр.
— Хорошо. Следуйте за мной, миссис Сомс. Только не запачкайтесь.
Он повел Фиону по длинному коридору, по пути рассказывая ей о старинном Грейс-Инне, одном из четырех «Судебных Иннов»[66], построенном в четырнадцатом веке, расширенном при Тюдорах и, слава богу, дожившем до нашего времени безо всех этих реформаторов, для которых прошлое не имеет никакого значения.
Идя следом за ним, Фиона улыбалась. Звук голоса старого адвоката доставлял ей наслаждение. Она соскучилась по английской речи. Жители Нью-Йорка говорили так же быстро, грубо и энергично, как делали дела. Лондонцы же наслаждались языком, причем все подряд. Начиная с медоточивого консьержа в отеле, четко выговаривавшего согласные и произносившего гласные с нужной долготой, и кончая кебменом, который вез ее сюда; этот житель Лэмбета жевал буквы так, словно смаковал во рту кусок хорошего бифштекса.
Поездка в контору Пирсона стала первым выходом Фионы после вчерашнего прибытия в отель «Савой». В последние двадцать четыре часа она видела фешенебельные районы города, в которых никогда прежде не бывала. В гостинице у нее был роскошный люкс, и прислуга сбивалась с ног, стараясь ей угодить. Улицы, по которым она ехала в «Судебные Инны», казались широкими и изящными, а стоявшие на них дома — воплощением элегантности.
Однако она знала что это не весь Лондон. На востоке находился другой город, город бедных людей, которые вели полуголодную жизнь и боролись за существование. Этот город был вторым лицом Януса-Лондона, и именно этот город ждал ее. Скоро она отправится туда, но не в его сердце — появляться в Уайтчепле еще страшновато, — а в Боу. Чтобы увидеть Родди. Этого визита она и жаждала, и боялась. Мысль о встрече с дядей Родди радовала ее, но Фиона знала, что должна будет рассказать ему правду о том, что случилось с ее отцом, и это известие разобьет Родди сердце.
— Вот мы и пришли! — воскликнул Пирсон, внезапно остановившись в нескольких футах от нее. Он толкнул дверь и тут же воскликнул: — О боже! Тысяча извинений, Лазенби! Добрый день. И вам тоже, сэр. — Он быстро закрыл дверь, но Фиона успела услышать, как какой-то мужчина — должно быть, Лазенби — сказал, что, кажется, кабинет Филлипса свободен. А другой голос — видимо, принадлежавший клиенту мистера Лазенби, — ответил, что извиняться не за что.
Почему-то этот голос заставил ее застыть на месте. Голос был мужской, дружеский, веселый и явно принадлежал уроженцу Восточного Лондона. Она как зачарованная шагнула к двери и схватилась за ручку.
— Сюда, миссис… миссис… о черт!
— Сомс, — опомнившись, сказала Фиона. Что она делает? Неужели хочет ворваться к адвокату и его клиенту?
— Да, конечно, Сомс. — Пирсон повел ее к лестнице. — Давайте попробуем подняться на следующий этаж. Этот кабинет занят. Очень важный клиент. Часто вижу его здесь, но никак не могу запомнить фамилию. У меня ужасная память на имена. Бартон? Барстон? Как-то так. Владелец сети шикарных магазинов. Как их… вспомнил! «Монтегью»! — Он повернулся к Фионе и постучал себя по лысине. — Выходит, мозги еще работают.
Фиона уже не в первый раз недоумевала, о чем думал Тедди, когда рекомендовал ей этого человека.
— Очень хваткий малый этот Бартон, — продолжил Пирсон. — Сам себя создал. У вас ведь тоже есть своя сеть, верно? Не считая чайного бизнеса. Я помню, что Тедди упоминал в своем письме о сети магазинов. Знаете, вам нужно посетить «Монтегью». Очень впечатляющее зрелище. — Он остановился на лестничной площадке. — На следующей неделе он открывает новый головной магазин в Найтсбридже. Будет большой праздник. Пригласил всю нашу контору в полном составе. Может быть, присоединитесь к нам с женой? Сначала где-нибудь поужинаем вместе, а потом пойдем на прием!
Фиона вежливо отклонила приглашение — мол, у нее есть более важные дела. Но Пирсон заупрямился и, похоже, решил настоять на своем. Фиона, которой не терпелось перейти к своему делу, согласилась. Довольный Пирсон провел ее в незанятый кабинет, велел проходившему мимо клерку принести им чаю, а затем занялся ее требованием.
Он прочитал присланные Тедди документы, а потом задал Фионе миллион вопросов. При этом от его рассеянности не осталось и следа, и Фиона поняла, что Тедди действительно сдал ее с рук на руки очень умному и опытному адвокату.
— Ваше требование абсолютно законно, миссис Сомс, — наконец сказал он, продолжая просматривать документы. — И если дело дойдет до суда, то вы его выиграете.
— Рада слышать, — с облегчением ответила Фиона.
— Но, как уже говорил вам Тедди, процесс будет долгим и дорогостоящим.
У нее сжалось сердце.
— Мистер Пирсон, неужели вы никак не можете его ускорить? Неужели нет углов, которые можно срезать? И быстро передать дело в суд?
Пирсон посмотрел на нее поверх очков.
— Миссис Сомс, закон торопить нельзя.
Она пристыженно кивнула:
— Как по-вашему, сколько времени займет процесс?
— Мне понадобится несколько дней, чтобы подробно изучить документы и провести некоторые исследования. После этого я смогу ответить на ваш вопрос. Должен заранее предостеречь вас от излишнего оптимизма. Я знаю адвокатов Элджина. Не сомневаюсь, что в конце концов мы победим, но победа будет нелегкой. И не слишком приятной. Вы меня поняли?
— Да, мистер Пирсон. К неприятностям я готова.
Пирсон смерил Фиону долгим взглядом, удостоверился в ее искренности и промолвил:
— Очень хорошо.
Советник сказал, что свяжется с ней в течение недели, потом встал и проводил Фиону до кареты. По дороге они снова прошли мимо кабинета Лазенби, и Фиона вновь услышала голос, который ее заворожил. На этот раз он звучал громче, но массивная дверь мешала разобрать слова. Голос был чужой — она никогда не слышала таких взвешенных фраз и властных интонаций, — но неотразимый. Ее ладонь снова легла на ручку.
— Нет-нет, сюда, миссис Сомс, — сказал Пирсон и оттащил ее от двери.
И Фиона во второй раз за день удивилась самой себе. Что это на нее нашло? Вслед за Пирсоном она спустилась в вестибюль и вышла из здания Грейс-Инна.
Родди О’Меара незаметно покосился на элегантную женщину, шедшую с ним под руку. Трудно было узнать в этой воспитанной и властной даме босоногую девочку в заплатанном платье и переднике, жадно слушавшую у камина его сказки о феях и гномах.
До тех пор, пока он не увидел ее умопомрачительные глаза. И сразу все стало легко. Та девочка жила в ее глазах. Он видел точеное лицо взрослой женщины с морщинками на лбу, вызванными заботами и переживаниями, но глаза… они были такими же живыми, как в детстве. Их взгляд был добрым, но полным стали. И даже вызова.
«Ей достались глаза отца, — думал Родди. — И дерзость ее тоже отцовская. Та же дерзость, которая заставила Падди заняться профсоюзной работой, заставила его дочь покинуть Уайтчепл и добиться выдающегося успеха за океаном».
Мысль о старом друге заставила Родди ощутить глубокую печаль, но он счел за благо ее скрыть. Не стоило вызывать у Фионы болезненные воспоминания и портить день долгожданной встречи. Она пришла к ним в гости, и Грейс приготовила хороший английский обед — ростбиф и йоркширский пудинг со всем, что к нему полагается. Когда Родди открыл ей дверь, начались слезы и смех. Они с Грейс не верили, что можно так измениться. Но Фиона не корчила из себя леди. Она не позволила Родди взять ее шляпу, а Грейс налить ей чаю, пока не обняла и не расцеловала обоих. Кучер, который ее привез, носил в дом пакет за пакетом, на каждом из которых значилось название того или иного шикарного нью-йоркского магазина. Грейс она привезла красивую шляпу и пару рубиновых сережек, Родди — пару золотых запонок, а детям — девятилетнему Патрику, семилетней Эмили, четырехлетнему Родди-младшему и годовалому Стивену — достались игрушки, настольные игры и сладости.
За чаем в гостиной и обедом в столовой они говорили о том, что случилось за эти десять лет. Родди и Грейс рассказывали о своей жизни, о его продвижении по службе, а Фиона поведала о своей. Закончив повествование, она немного помолчала, а потом добавила:
— Есть одна вещь, о которой я вам никогда не говорила. О причине нашего с Сими внезапного отъезда. Я прошу у вас прощения. У обоих. — Родди видел, что эти слова дались ей нелегко. Он хотел сменить тему, но Фиона не позволила. — Нет, дядя Родди, я расскажу. Это не давало мне покоя десять лет. Я очень переживала из-за того, что убежала, не сообщив куда и не поблагодарив за все, что вы для меня сделали. Но у меня была причина. Причина, о которой теперь можно… нет,
— Фиона, может быть, вы с Родди немного прогуляетесь? — предложила Грейс. — За это время я уберу со стола и помою посуду, а вы поговорите. Когда вернетесь, примемся за десерт.
Родди и Фиона вышли из дома и отправились в ближайший парк. Июльский день подходил к концу, но солнце было теплым, а небо — безоблачным.
— Нет ничего прекраснее английского лета, правда? — сказала Фиона, любуясь цветущим люпином. — Раньше я этого не замечала. Уайтчепл ужасен в любое время года. Но сегодня я каталась верхом в Гайд-парке и думала, что никогда не видела такой красоты.
Родди согласился. Он слушал болтовню Фионы о погоде, цветах, Лондоне и гадал, почему она говорит обо всем, кроме того, за чем они сюда пришли. Может быть, дело в Джо? Он намеренно не упоминал имя этого парня; если Фиона захочет, то начнет разговор сама. Или речь пойдет о деньгах, которые она, по словам Шихана, якобы украла у Бертона? Ясно одно: девочка медлит, потому что эта история продолжает причинять ей боль. Сам Родди считал, что такие вещи нужно делать как можно быстрее. Вроде повязки на ране. Дерг — и готово.
— Детка, ты что-то хотела мне рассказать, — напомнил он.
Фиона кивнула, посмотрела прямо перед собой, крепко стиснула зубы, потом повернулась, и Родди увидел перед собой совсем другое лицо. В синих глазах стояла смесь скорби и гнева. Нет, не гнева. Лютой
— Всё, дядя Родди. Я не знала, как начать. Набиралась храбрости.
— Фиона, детка, может, не стоит ворошить прошлое?
— Стоит. Хотела бы не ворошить, но не могу. — Она показала на ближайшую скамью. — Давай сядем. — Как только они сели, Фиона начала рассказ. То, что так долго таилось в душе, вырвалось наружу. Когда она закончила, Родди согнулся пополам так, словно получил удар в живот. — Прости, дядя Родди. Прости, пожалуйста, — тихо сказала Фиона, взяв его за руку.
Прошло некоторое время, прежде чем О’Меара обрел голос.
— Почему ты не рассказала об этом раньше? — наконец спросил он. — Почему не пришла ко мне вместо того, чтобы бежать? Мы могли бы их арестовать.
Фиона покачала головой:
— Нет, дядя Родди. Я думала об этом. Свидетелей не было. Моим обвинениям никто не поверил бы. И опасность грозила мне, а не Бертону.
— Я бы защитил тебя. Обеспечил тебе безопасность.
— Как? — мягко спросила она. — Стоял бы рядом со мной круглые сутки до самой смерти? Стоило бы тебе уйти на работу, в паб или к Грейс, как Шихан тут же нанес бы удар. Мне грозила опасность, и я не хотела подвергать ей тебя и Грейс. Я должна была бежать. И сделала лучшее — и единственное, — что пришло мне в голову.
Родди кивнул. Он мог представить себе, какой напуганной и беззащитной она себя чувствовала. Падди.
Когда Фиона окликнула его, О’Меара поднял голову и вытер слезы.
— Я… думал, — с запинкой сказал он. — О несправедливости случившегося. Да, это произошло десять лет назад, свидетелей не было, и все ж
— А я могу. Я знаю. По крайней мере, знаю, чем взять одного.
Фиона рассказала о своем плане овладения «Чаем Бертона» и иске против Рандольфа Элджина. Родди плохо разбирался в особенностях рынка ценных бумаг, но все же понимал, что тот, кто владеет пятьюдесятью двумя процентами акций, владеет и всей компанией.
— Значит, как только ты получишь свои акции, «Чай Бертона» станет твоим, верно? Что говорит об этом Пирсон? Сколько времени понадобится, чтобы завладеть ими?
— Он не знает. Мой адвокат в Нью-Йорке считает, что на это уйдут годы.
—
— И что процесс будет не только долгим, но и мерзким.
— Что ты имеешь в виду?
Родди был известен приукрашенный вариант истории ее брака с Ником; теперь же он узнал всё. Фиона объяснила, что Рандольф Элджин хочет использовать гомосексуальность Ника для доказательства того, что их брак был недействительным. Если разразится скандал, это не просто повредит ее бизнесу, но уничтожит его.
— Неужели все так серьезно? — спросил Родди.
— Да. — Фиона рассказала ему о нью-йоркской прессе и ее нездоровой страсти к сплетням. — Я вышла замуж только для того, чтобы избежать скандала, но, честно говоря, дядя Родди, сейчас мне плевать на скандал. Ради этих акций я согласна лишиться своего бизнеса, но даже если мне удастся уничтожить Бертона, как быть с Шиханом?
Родди поднял веточку и начал крутить ее в руках, обдумывая слова Фионы. А потом сказал:
— Все, что от нас требуется, это натравить одну крысу на другую. Но я не знаю, как это сделать. По крайней мере, сейчас. Мне известно одно: адвокаты никогда не спешат. Нужно придумать, как поторопить события, и одновременно на чем-то подловить Шихана. Но пока ничего не в голову не приходит.
Фиона вздохнула:
— Мне тоже.
Оба умолкли и смотрели в закатное небо, пока колокола ближайшей церкви не напомнили, что пора возвращаться к Грейс и детям. Они встали. Теперь Фиона казалась О’Меаре бледной и печальной. Она хранила эту тайну в душе десять лет. И он, Родди, был первым — и единственным, — с кем Фиона поделилась ею. У него сжалось сердце. Боже, какое горе и ужас перенесла эта бедная девочка. Однако горечь и гнев не сломили ее. Да, теперь в ее глазах появилась тень. Но свет остался. Тот самый ясный и яркий свет, который горел в них, когда Фиона была малышкой.
Родди молча привлек ее к себе. У Фионы не было ни отца, ни матери. Умер даже муж, которого она обожала. Он любил ее как собственного ребенка и сделал бы все, чтобы помочь ей. Изменить прошлое нельзя, но, может быть, им удастся изменить будущее.
— Детка, ты больше не будешь заниматься этим в одиночку! — с жаром прошептал он. — Мы их достанем. Общими усилиями.
Фиона хмурилась, пытаясь вспомнить адрес рекламного агентства, где ей следовало быть через десять минут.
— Тависток-стрит, двадцать три, верно? — вслух сказала она, стоя на перекрестке Савой-стрит и Стрэнда. — Тависток пересекает Саутгемптон-стрит, а Саутгемптон пересекает Стрэнд… Или тридцать два? — Она вздохнула. — Ты понимаешь, что разговариваешь сама с собой? — прошептала Фиона, копаясь в сумочке. — Ну да, тридцать два, — сказала она, заглянув в листок. — Иди. И больше не бормочи себе под нос.
Она пошла по Стрэнду на запад, плотно сжав губы. Все, больше никаких разговоров. Эта скверная привычка пугала ее. Она была первым шагом к безумию. Не успеешь оглянуться, как станешь одним из тех несчастных созданий, которые плетутся по тротуарам, ругаясь с невидимыми спутниками. Обычно Фиона держала себя в руках, но сегодня была слишком расстроена.
После встречи с Невиллом Пирсоном прошла неделя, но он все еще не дал о себе знать. Это плохой признак. Наверное, все обстоит хуже, чем он рассчитывал. Какую тактику изберут адвокаты Элджина? Что случится с этими проклятыми акциями? И когда?
Вестей от Родди не было тоже. Они встретились два дня назад, но он не пришел и даже не прислал записки. Вероятно, еще не придумал, как им достать Шихана.
Ах, если бы эти акции уже были у нее в руках. Если бы Родди сумел как-то подловить Котелка. Если бы, если бы…
Фиона свернула со Стрэнда направо, вышла на Саутгемптон-стрит, которая вела к Ковент-Гардену, посмотрела на свои часики, убедилась, что уже почти четыре, и ускорила шаг. Она хотела экспортировать в Англию свою «Быструю чашку» и понимала, что для этого нужно понять, как работают английские рекламные агентства. Ей предстояло встретиться с самим Энтони Бекинсом, главой фирмы, рекомендованной Натом Фелдменом, ознакомиться с образцами его продукции, договориться о цене и стратегии рекламной кампании. Если она сумеет сосредоточиться на бизнесе, то забудет о других своих проблемах. По крайней мере, на время.
Добравшись до перекрестка Саутгемптон-стрит и Тависток-стрит, погрузившаяся в свои мысли Фиона не заметила стремительно двигавшуюся ей навстречу ручную тележку, доверху наполненную ящиками с латуком. В последний момент она шарахнулась в сторону, споткнулась и упала на кирпичную стену. Тележка промчалась мимо, едва не задев ее.
— Смотреть надо, куда идете, миссис! — крикнул разносчик.
—
Парень послал ей воздушный поцелуй и исчез за углом.
— Паразиты проклятые, — прозвучал чей-то голос. Фиона обернулась и увидела женщину с корзиной цветов. — Детка, ты в порядке? — спросила цветочница, помогая ей подняться.
— Кажется, да. Спасибо.
— Тут надо держать ухо востро. Эти парни переедут человека не моргнув глазом. Ладно, раз так, пока.
— Пока, — ответила Фиона, разыскивая взглядом сумочку. Та лежала на тротуаре. Нагнувшись за ней, Фиона ощутила боль в плече. Наверное, ударилась о стену. Она выпрямилась, потерла плечо, а затем увидела, обо что стукнулась. На отполированной до блеска медной табличке было написано: «ОПТОВАЯ ФИРМА „БРИСТОУ С КОВЕНТ-ГАРДЕНА“. ВЛАДЕЛЬЦЫ — БРАТЬЯ ДЖОЗЕФ И ДЖЕЙМС БРИСТОУ». Она смотрела на табличку целую минуту, снова и снова перечитывая надпись, а потом прошептала: — Не может быть…
«Это не он, — сказала она себе. — С какой стати ему уходить от Питерсона? Наверное, теперь он руководит делом тестя. Нет, все-таки он. Откуда в Ковент-Гардене взяться другому Джо Бристоу? У Джо был младший брат по имени Джимми. Наверное, это и есть Джеймс. И сестры тоже…» Имен сестер она не вспомнила; прошло слишком много лет. Фиона пыталась проглотить слюну, но во рту пересохло. Руки дрожали. Она старалась убедить себя, что эта дрожь вызвана падением.
Мимо проходили мужчины и женщины, работавшие на рынке. Некоторые не обращали на нее внимания, другие мерили любопытными взглядами. Фиона смотрела на дверь, выкрашенную в такой же сочный темно-зеленый цвет, как двери ее магазинов и магазинов Майкла. Впервые она увидела этот цвет на фасаде «Фортнама и Мейсона». Во время их единственной прогулки по центру. Он им понравился; оба решили, что это замечательный цвет для дверей магазина.
Хотелось подняться наверх. Увидеть его. Но она боялась. Фиона шагнула к двери и остановилась. «Не надо, — сказала себе она. — Нет смысла. Ты только причинишь себе боль. Повернись и уйди. По крайней мере, ты не увидишь его счастливым, с кольцом Милли на пальце». Но ноги не слушались. «Ну же! — прошипела она. — Уходи, дура!»
Фиона пошла дальше. Сначала как на ходулях, потом более решительно. Дошла до дома тридцать два по Тависток-стрит, взялась за ручку, но тут же повернулась и побежала к дому на углу. Она никогда не давала воли страху, так что как-нибудь справится. Все давно ушло — скорбь, гнев… Ей просто хочется увидеть его еще раз. Как старого друга. Просто узнать, как сложилась его жизнь…
— Лжешь, — прошептала Фиона. — Тебе хочется увидеть его смеющиеся голубые глаза.
Она в нерешительности остановилась у дома и начала его разглядывать. Огромные двери склада были полуоткрыты. Вряд ли он там. Наверное, за темно-зеленой дверью находится контора. Ей нужно туда. Фиона сделала глубокий вдох, распахнула дверь, прошла по коридору и очутилась в светлой и просторной приемной с широкими окнами. За длинным деревянным барьером сидели две молодые женщины и что-то строчили на пишущих машинках. На третьем письменном столе трезвонили два телефона. Дежуривший у них молодой человек сбивался с ног и с тоской смотрел на настенные часы. Повсюду стояли ящики со свежими овощами и фруктами — видимо, для образца.
Только что вошедший парнишка в белом поварском одеянии стоял в середине комнаты, держа конверт под мышкой, и отказывался отдать послание рассерженному клерку.
— Это меню приема, — дерзко сказал он. — Шеф Рено велел отдать его лично в руки вашему боссу, а не какому-то паршивому клерку. — Обиженный клерк пригрозил свернуть наглому поваренку шею. Юноша у телефонов и машинистки даже не повернули голов. Фиона уже начала терять надежду, что кто-то обратит на нее внимание, но тут заметила красивую светловолосую девушку, разговаривавшую с двумя грузчиками у второй лестницы, которая вела на склад. Девушка отдала им длинный список заказов, потом повернулась к Фионе, несколько секунд смотрела на нее странным взглядом, в котором почему-то чувствовалась тревога, и наконец спросила:
— Чем могу служить?
— Я… я хотела бы видеть Джозефа Бристоу, — сказала Фиона.
Девушка слегка замешкалась.
— Мне очень жаль, но в данный момент его нет на месте, — сказала она.
— Скажите, мистер Бристоу… он с Монтегью-стрит, из Уайтчепла?
— Да.
У Фионы заколотилось сердце. Она открыла сумочку и достала визитную карточку.
— Можно оставить ему записку? — спросила она.
— Конечно.
Пока Фиона что-то писала на оборотной стороне карточки, девушка не сводила с нее глаз.
— Вот, пожалуйста. Если вас не затруднит.
— Нисколько. Счастливо.
— Да. Э-э… счастливо, — неловко ответила разочарованная Фиона. Она спустилась по лестнице, вышла на Тависток-стрит и направилась к агентству «Бекинс и Браун».
Кэти Бристоу смотрела вслед красивой черноволосой женщине, пока та не скрылась внизу, а потом начала разглядывать карточку, на которой было написано «Миссис Никлас Сомс».
«Это она. Фиона. Я так и знала, — сказала себе Кэти. — Такое лицо забыть трудно. А вот меня она явно забыла, — с досадой подумала девушка. — Хотя сколько мне было, когда мы виделись в последний раз? Восемь? Ничего странного».
— Кэти! — окликнули ее.
— Что, Джо? — Она выглянула в коридор. Брат стоял в дверях своего кабинета.
— Мне нужен список гостей. На субботу. Милая, ты не могла бы его принести?
— Сейчас, — ответила она.
Джо исчез в кабинете. Кэти опять посмотрела на карточку. «Это не твое дело», — сказала себе девушка, но записку все же прочитала.
Кэти закусила губу. «Ты должна была попросить ее подождать, — говорила ей совесть. — Должна была сходить за Джо. Он разозлится как черт, если узнает, что ты сделала. Ее можно догнать, еще не поздно. Беги за ней!»
Она сделала шаг к лестнице, но остановилась. Зачем? Для чего? Чтобы разбередить старые раны? Фиона Финнеган замужем. На карточке четко написано «миссис Никлас Сомс», правда? Так какой смысл бежать за ней? Никакого. И зачем он вообще ей понадобился? Может быть, она все еще злится на него. Может быть, хочет отомстить. Похвастаться, что она замужем и для него недоступна.
Кэти представила себе, с каким выражением лица брат прочитает эту записку. Этот чертов дурак все бросит и побежит в «Савой». А когда увидит ее и узнает, как счастливо она живет с мужем в Нью-Йорке, это его убьет. Кэти обожала брата и не могла видеть мировую скорбь, застывшую в его глазах. Эта скорбь пройдет только тогда, когда он кого-нибудь полюбит. А если Джо снова увидит Фиону, она не пройдет никогда.
Она обещала Салли Гордон помочь получить Джо и сдержит слово. Они очень мило беседовали на свадьбе Джимми. Джо был очаровательным, а Салли — ужасно славной и хорошенькой. Как можно в нее не влюбиться? Они такая чудесная пара. Джо просто нужно привыкнуть к этой мысли. А вторичное появление Фионы в его жизни все испортит.
— Кэти! — снова крикнул Джо. — Ну где же список?
Она приняла решение в долю секунды. Порвала карточку на мелкие кусочки и бросила в корзину для мусора. Когда они упали на дно, девушка крикнула:
— Подожди минутку! Уже несу!
— Это он, сержант, — сказал Макферсон, размахивая в воздухе листком бумаги.
Родди отвернулся от маленького прямоугольного зеркала, вделанного в дверь шкафа, и посмотрел на констебля.
— Конечно нет. — ответил он. — Потому что этого не может быть. Потому что он мертв.
— Как скажете, — послушно ответил Макферсон.
— Но между нами…
— …просто в качестве версии…
— …отчет коронера доказывает…
— …что этот подонок жив, здоров и снова взялся за свое.
— О господи, — вздохнул Родди. Он повернулся спиной к зеркалу и начал поправлять металлические эмблемы, которым полагалось сидеть на воротнике прямо. Письмо, доставленное всего десять минут назад, приказывало ему явиться в кабинет суперинтендента[67], причем немедленно. Он ожидал этого вызова, но не знал, что отвечать придется именно ему.
Два дня назад Макферсона с еще одним констеблем встревожила находка расчлененного трупа в туалете заброшенного дома на Троул-стрит. Обнаружила его группа мальчишек. Макферсон узнал ярко-красный жакет и определил, что труп принадлежит уличной проститутке Мэгги Риггс. Ей перерезали горло и сделали попытку срезать мягкие ткани лица. Карман платья был оторван, а так как денег в нем не оказалось, Родди сделал вывод, что она стала жертвой ограбления, закончившегося убийством. В заявлении для прессы Родди характер ранений не описывал, надеясь, что это помешает связать данное преступление с убийствами Потрошителя. Он сумел замять дело, но слух дошел до суперинтендента. Теперь ему предстояло предъявить начальству отчет коронера и заверить, что его подчиненные патрулируют улицы день и ночь и что все находится под контролем.
О’Меара еще немного покрутился перед маленьким зеркалом, пытаясь оценить свой внешний вид, а потом повернулся к Макферсону.
— Ну что, эмблемы сидят прямо?
Макферсон посмотрел на его воротник, плечи, нагрудный карман, испещренные знаками различия, а потом сказал:
— Прямо как штык.
— Как там с убийством Куинна? Есть что-нибудь новое?
— Ни шиша.
— Абсолютно? Никто ничего не слышал? И ничего не видел?
— Сержант, когда там кто-то что-то видел? В Уайтчепле все мужчины, женщины и дети слепоглухонемые. Никто ничего не увидит, даже если убийство произойдет в субботний полдень в центре Коммершл-стрит.
Родди кивнул. «В Уайтчепле дождей не бывает. Только ливни, — подумал он. — Сначала двойное убийство в „Тадж-Махале“, а теперь расчленение проститутки».
— Держи ушки на макушке, Макферсон, — сказал он. — Может, мы лаем не на то дерево, греша на Шихана или Мэлоуна. Это может быть кто угодно. У кого имелся зуб на Денни? Кому он был должен? Кто был должен ему? Прижми бармена. Его фамилия Поттер. Я слышал, он приторговывает опиумом. Пригрози положить этому конец.
— Вы знаете, где он живет?
— На Дин-стрит.
— Спасибо, шеф. Я оставлю отчет об убийстве на Троул-стрит у вас на столе.
Макферсон ушел. О’Меара в последний раз посмотрел на себя в зеркало. Как хорошо, что накануне он подстригся и привел в порядок бороду! Вид у него усталый, но тут Родди был бессилен. После встречи с Фионой и рассказа об убийстве Падди он не мог уснуть. Ночами напролет ворочался с боку на бок и пытался сообразить, как достать Шихана. Но решение не давалось. Родди хотел помочь Фионе, не мог ее подвести, однако прошло уже четыре дня, а он так ничего и не придумал. Родди взял со стола отчет. Он еще раз поразмыслит над этой проблемой вечером, когда придет домой. Когда его ничто не будет отвлекать. А сейчас нужно идти к начальству. Но не успел он добраться до порога своего кабинета, как у входа на участок раздался крик:
— Входите, траханые ублюдки! А ну вперед! Оба!
Послышалось шарканье, потом глухой удар, крик боли и слова:
— Еще раз попробуешь сбежать, останешься без ноги.
— Риптон! Что там происходит, черт побери? — крикнул Родди, направившись в сторону приемной.
— Не знаю, сэр.
Родди посмотрел на дверь. В проеме стояли два человека. Точнее, еле стояли. Их лица были разукрашены кровью и синяками, одежда порвана. Изумленный Родди покачал головой. Подойдя ближе, он узнал Рега Смита и Стэна Кристи. Подручных Котелка Шихана.
— Доброе утро, сержант О’Меара, — вежливо сказал человек, стоявший за ними.
Вперед вышел молодой парень с устрашающими мускулами, облаченный в узкие черные брюки и красную куртку. За ним последовал другой малый, одетый так же.
«Уличные бандиты, — подумал Родди. — По наряду видно. Одеваться по-другому они просто не умеют».
— Я вас знаю? — спросил он, рассматривая подбородок со шрамом первого и приплюснутый нос второго.
— Том Смит, — сказал первый, сделав постное лицо.
— Дик Джонс, — сказал второй.
— Для полного комплекта не хватает только Гарри Хренотени, — хмыкнул Родди.
— Прошу прощения, сержант, не понял, — сказал Том.
— Не умничай, сынок. Что ты здесь делаешь?
— Они хотят вам кое-что сказать. — Том дал своим пленникам тычка. — Говорите, засранцы. Внятно и громко, чтобы все вас слышали.
Но Рег и Стэн молчали как убитые. Тогда Том взял одну руку в другую и грозно захрустел костяшками. Рег сморщился. А Стэн, с трудом шевеля разбитыми губами, произнес:
— Это мы прикончили Дена Куинна и его шлюху.
— А кто еще? — подсказал Том.
— Котелок Шихан.
Родди смотрел на Рега и Стэна, не веря своим ушам.
— Вы готовы дать письменные показания?
Оба печально кивнули, и Родди велел своим подчиненным увести их. Том и Дик пошли к двери.
— Минутку! — приказал О’Меара. — Кто их так разукрасил?
Том пожал плечами:
— Не знаю. Мы нашли их в таком виде у пивной.
— У пивной? Какой пивной?
— У любой, которая вам нравится.
— На кого вы работаете?
Том улыбнулся.
— Сержант, я вас не понял, — ответил он.
— Ага. Ну, раз не понял… — Родди подошел к входной двери, захлопнул ее и запер. — Может быть, несколько дней в клетке сделают тебя более сообразительным?
— По какому обвинению?
— По любому, которое мне понравится. И никто мне не помешает.
Том посмотрел на Дика. Дик кивнул.
— На одного друга Денни Куинна. Человека, который считает, что будет несправедливо, если это убийство сойдет Котелку Шихану с рук.
— Друга. Ага, как же. Держи карман шире. Вы работаете на Мэлоуна. Ваш главарь хочет убрать Шихана с дороги. Сдает мне Рега и Стэна и считает, что всю остальную грязную работу я сделаю за него, так?
Парни не ответили. Глядя на Родди вежливо, уважительно и в то же время немного свысока. Это вывело его из себя.
— Чего я не могу понять, — продолжил Родди, — так это почему Мэлоун просто не убил Рега и Стэна. И почему просто не убил Шихана. Разве что Шихан лег на дно, и Мэлоун не может его найти. Может быть, в этом дело. Может быть, он хочет использовать этих двух болванов как наживку. Он знает, что Шихан не хочет, чтобы они попали в каталажку. Боится, что они распустят языки. Котелок придет за ними. Покажется, и тут-то Мэлоун его и сцапает. Я прав, парни? — Том проглотил слюну. Дик заморгал. И снова никто из них не произнес ни слова.
Родди отпер дверь. Он получил ответ.
— Будьте умниками, — сказал он, — и передайте мистеру Мэлоуну, чтобы он оставался на своем берегу реки. Скажите ему, что если он этого не сделает, то горько пожалеет.
Том пошел к двери, но на мгновение задержался.
— Сержант, вы сможете их посадить? — спросил он.
— Если они подпишут письменные показания, то да.
— А Шихана? За убийство Куинна?
— Если у нас будут серьезные улики против него или его признание, то да, — ответил Родди.
Том кивнул:
— Денни Куинн был хорошим человеком. И не заслуживал такой смерти. А вот Котелок Шихан ее заслуживает. За это его должны вздернуть. — Он скупо улыбнулся. — Что так, что этак.
— Предоставь это нам, — предупредил Родди. — Шихан — человек конченый, но я не хочу, чтобы ты пошел по его дорожке.
Но Том и Дик уже шли по улице. О’Меара несколько секунд смотрел им вслед. Родди был так изумлен неслыханной щедростью подарка, который ему случайно бросили на колени, что совсем забыл про отчет об убитой проститутке и про то, что его ждет суперинтендент.
Том прав. Котелок действительно заслужил, чтобы его повесили. Не только за Дена и Джейни, но и за Падди Финнегана.
Он сделал это. Наконец придумал, как помочь Фионе. План, конечно, долгосрочный, и все же это план. Но действовать нужно быстро. Пока весть об аресте Стэна и Рега не дошла до ушей Шихана и он не спрятался так, что его с собаками не отыщешь.
— Риптон! — крикнул Родди.
— Да, сержант?
— Возьми полдюжины людей и приведи сюда Котелка Шихана. Если понадобится, загляни в Уайтчепле под каждый камень, в каждую собачью конуру, но найди его.
— Есть, сэр.
— И еще одно, Риптон…
— Да, сэр?
— Сделай это раньше, чем сделают они. — О’Меара показал большим пальцем на улицу. — Он нужен мне живым.
— Что я вам говорил? — заявил Невилл Пирсон, глядя на стены сквозь очки. — Потрясающе, правда?
— Это четыре времени года! — воскликнула его жена Шарлотта. — Посмотри, это весна, это лето, это осень, а это зима. И каждое время предлагает свои дары… Отличная идея!
— Боже, они же огромные, — сказал Невилл. — Сколько тут? Двадцать футов на тридцать? Это минимум.
Фиона ничего не говорила. Она шла по кругу, очарованная красотой фресок на четырех разных стенах торгового зала «Монтегью». Она узнала художника — Джона Уильяма Уотерхауса, одного из английских прерафаэлитов. У Ника были два его романтических полотна. Она осматривала каждую фреску по очереди. Лето — брюнетка в ярко-зеленом платье — стояло на лугу с ягодами в руке, подняв лицо к солнцу. Осень собирала груши в саду. Ее длинные медные волосы развевались на ветру так же, как алое платье. Зима была бледной снежной королевой в белой мантии и короне из остролиста, стоявшей посреди вечнозеленых растений. А Весна — гибкой черноволосой девочкой, наядой в светло-голубом платье, с глазами цвета индиго. Она держала в руках бутоны роз и стояла на берегу ручья. За ней цвели вишни. Из черной земли под ее ногами тянулись зеленые побеги. Ее символом был не осенний урожай или зимняя передышка, а обещание будущего изобилия.
«Кому пришло в голову повесить картины в бакалее?» — подумала Фиона. Конечно, тому же, кто придумал устлать пол переливающейся голубой и зеленой плиткой вместо обычной белой. Тому же, кто заказал люстру и бра в виде цветков лилии. Человеку, который догадался поставить зеркала за стеллажами с продуктами, чтобы витрины казались вдвое больше. Тому, кто вручил своим служащим серебряные именные таблички с надписью «специалист», а не «клерк». Тому, кто расположил лестницы на следующий этаж в конце предыдущего, заставляя покупателя, пришедшего за цветами или сигарами, пройти мимо множества товаров, вызывающих искушение.
«Кто бы он ни был, этот человек — гений», — думала Фиона. Каждый его выбор, каждое решение — от картин до великолепных цветочных композиций на стеллажах с экзотическими фруктами и овощами — создавали неповторимую атмосферу, превращали шумный и крикливый базар в изящное, изысканное место. Невилл обещал представить ее, как только увидит этого… как его… не то Барстона, не то Бартона…
— Она похожа на вас, Фиона, — сказал Невилл, показывая на Весну.
Фиона посмотрела на нарисованную девушку и сказала:
— Она намного моложе и намного красивее.
— Ерунда. Невилл прав. Это вылитая вы, моя дорогая, — подтвердила Шарлотта Пирсон.
Фиона махнула рукой и сказала, что это им только кажется. Мимо проходил официант с шампанским. Невилл взял с подноса бокал и сделал глоток. Фиона из вежливости последовала его примеру, но отказалась от птифуров. Она сейчас слишком взволнована, чтобы есть. Ее мысли были заняты совершенно другими вещами.
Во-первых, словами Невилла. За обедом в «Савое», предшествовавшим приему, он сказал Фионе, что акции Бертона она сможет получить через полгода, предложил встретиться у него в кабинете во вторник днем и обсудить детали. Шесть месяцев казались Фионе бесконечностью. Акции были нужны ей сейчас, а не через полгода. Как она будет руководить своим бизнесом из Лондона? Придется все время плавать туда и обратно; перспектива не из приятных.
Во-вторых, Родди. Вчера она получила от него записку со словами: «Я его прищучил. Дай мне два дня». Один день уже прошел. Остался еще один. Что он накопал на Шихана? И что собирается с ним сделать? Ночью Фиона не могла уснуть от беспокойства. Что он задумал? И сработает ли это? Ждать было невыносимо, но от нее требовалось терпение. Если повезет, в понедельник она узнает всё.
И в-третьих, Джо. Фиона снова осмотрела зал, витрины, женские наряды — все, что попалось на глаза, лишь бы не думать о том, что она оставила ему визитную карточку целых три дня назад. Целых три дня, а он так и не откликнулся. Она сделала глупость. Джо явно не хотел иметь с ней ничего общего. Конечно не хотел. Он ясно дал это понять еще десять лет назад. Наверное, выкинул карточку в ту же секунду, как только та девушка передала ее. Одна мысль об этом заставила Фиону сморщиться. Она пыталась не обращать внимания на его молчание, пыталась доказать себе, что это не имеет значения. Но не могла. Это причиняло боль. До сих пор.
Казалось, Фиона тратила на ожидание все свое время. На ожидание ответа от Джо. На ожидание решения своей тяжбы с Рандольфом Элджином. На ожидание следующего сообщения от Родди. А ждать решения своих проблем она не привыкла; она привыкла действовать. И вынужденное безделье сводило ее с ума.
— Как по-вашему, что это такое? — спросил Невилл, взяв большим и указательным пальцем какой-то зеленый стручок. За это время он успел подойти к витрине с овощами и фруктами и вернуться обратно.
— Окра, — ответила Фиона. — Из Америки. Растет в южных штатах.
«Странно, как ее удалось сохранить свежей», — подумалось ей. Они с Майклом испытывали большие проблемы с получением хороших овощей и фруктов из Джорджии и обеих Каролин. Приходилось отказываться от выгодных предложений многих оптовиков. «Должно быть, их доставили во льду на самом быстром пароходе, прибывшем из какого-то южного порта», — решила Фиона.
— Окра. Как необычно… — протянул Невилл, откусил кусочек, скорчил гримасу и бросил недоеденный овощ на поднос официанту. — Пойдемте со мной, я обнаружил кое-что любопытное. Это просто замечательно! Пойдемте! Стоя возле ящика с овощами, я гадал, как это им удается сохранять их такими свежими на летней жаре, когда вдруг невесть откуда появился туман!
— Туман? — изумилась Шарлотта. — Но это невозможно.
— Именно туман, моя дорогая. Это гениально! Пойдем посмотреть.
— Чего нам не хватало в Лондоне, так это еще больше тумана, — проворчала Шарлотта, поспешая за мужем.
Фиона пошла вслед за Пирсонами и увидела то, о чем говорил Невилл.
Овощи лежали в высоких решетчатых витринах из эмалированного металла. Сверху испускалась нежная дымка, которая и сохраняла их сочными и упругими. Фиона залезла под крышку и принялась шарить там рукой.
— Тут шланг, — пробормотала она. — Должно быть, в нем проделаны малюсенькие дырочки, и вода как-то проходит через него. Видимо, с помощью насоса. Но где же он? — Фиона засунула голову в ящик, чтобы взглянуть получше, но вместо этого получила порцию тумана в лицо.
— Вы правы, Невилл, это гениально! — воскликнула она, вытирая мокрые щеки рукавом. — Я должна узнать, как это работает. Где же мистер Бартон?
— Понятия не имею, — ответил Невилл, хмуро взирая на толпу посетителей. — Он, должно быть, где-то здесь, но я его не видел. Прогуляемся немного? — предложил он, протягивая одну руку Фионе, а другую своей жене. — Мы непременно с ним столкнемся.
В поисках хозяина троица исследовала остальную часть первого этажа «Монтегью», дивясь огромному разнообразию сортов хлеба (на сороковом Шарлотта бросила считать), витринам с пирожными, пуддингами и печеньями, уложенными в затейливые узоры рыбе и моллюскам, изобилию дичи, оленины, мясу лося и кабана, ароматным кускам говядины и свинины, богато составленным паштетам, салатам, заливным, мясным пирогам, украшенным гирляндами из теста и сценами охоты; высоченным башням сыров.
Плененная сказочным зрелищем, Фиона и думать забыла об акциях «Чая Бертон», о пренебрежении Джо, о Родди и Котелке Шихане. Стоит ли беспокоиться о таких вещах, дегустируя ломтика хорошо выдержанного пармезана, или расспрашивая клерка — нет, специалиста! — о сортах кофе, которых она раньше никогда не видела. Фиона была полна восхищения делом рук этого замечательного коммерсанта Бартона и сгорала от нетерпения увидеть его самого.
Шарлотта заметила в толпе подругу и остановилась поболтать с ней.
— Давайте поднимемся наверх, — предложил Невилл Фионе. — Я хочу посетить табачный магазин. Но пусть это будет наш секрет, моя дорогая. Шарлотта не одобряет этой привычки.
Фиона рассмеялась. Ее настроение улучшилось. Головы поворачивались им вслед, когда они поднимались по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Посетители глазели на них, гадая, кто эта прелестная улыбающаяся девушка, идущая под руку с Пирсоном. Она была одета в легкое струящееся платье из шелкового кремового муслина, отделанное кружевом шантильи и стянутое на талии узкой атласной лентой. Вырез открывал изящную шею, деликатно подчеркнутую ожерельем и серьгами из жемчуга, опалов и аметистов. Взгляды задерживались на ней, очарованные ее красотой, ее живостью и воодушевлением, сквозящими в каждом жесте.
Наверху лестница расходилась направо и налево небольшими площадками, с которых можно было наблюдать происходящее внизу. Фиона сопроводила Невилла в табачную лавку, которая, между прочим, могла похвастаться встроенным хьюмидором[68]. Она с удивлением наблюдала, как Пирсон по очереди подносил к носу сигары, слегка надавливал на них, определяя свежесть, а потом делал выбор. Наконец он расплатился и спрятал сигары в нагрудный карман.
Они вышли из магазина, но Шарлотты не увидели. Невилл и Фиона вернулись к перилам и решили ее подождать. Появились официанты с новыми бокалами шампанского. Свой первый нетронутый бокал Фиона оставила внизу. Теперь она слегка успокоилась и пригубила второй. Красивый молодой официант вручил ей чудесную алую розу.
— Подарок от нашего флориста, — сказал он.
— Ничего себе обслуживание! — воскликнул Невилл.
— О да, — согласилась Фиона, вдыхая аромат розы. — Потрясающий магазин.
Невилл положил руки на перила и посмотрел вниз.
— Настоящее столпотворение! Должно быть, этот малый потратил на шампанское целое состояние.
— Он с лихвой вернет свое, когда все эти люди станут его покупателями, — ответила Фиона, обводя взглядом нарядную толпу. Здесь собрались люди богатые и влиятельные. Занимающие высокое положение в обществе. Об этом говорили не столько их наряды, сколько манера держаться. Пораженные сегодняшним приемом, они вернутся домой и велят своим экономкам покупать продукты только в «Монтегью». Затраты владельца на сегодняшнюю рекламную акцию составят крохи по сравнению с его будущей прибылью.
— Может быть, заглянем в ресторан? — спросил Невилл. — Он на следующем этаже. Не сомневаюсь, что там нас ждут новые сюрпризы.
— Да, давайте заглянем. Я только допью… — Фраза осталась незаконченной. Заметив в толпе мужское лицо, Фиона широко раскрыла глаза.
Конский хвост исчез. Светлые волосы были аккуратно подстрижены, но остались такими же пышными и вьющимися. Поношенная рубашка, кепка и красная куртка исчезли тоже. На нем был костюм. Великолепно сшитый темно-серый фрак. Но широкая щедрая улыбка осталась прежней. Как и глаза, голубые и бездонные, словно летнее небо. Мальчика больше не было. Его место занял мужчина. Самый красивый мужчина, которого Фионе доводилось видеть.
Она вспомнила голос, который слышала в конторе Невилла. Вот почему ее так непреодолимо потянуло к двери. Это был его голос. «Не то Бартон, не то Барстон, — сказал Невилл. — У меня плохая память на имена». Нет, Бристоу. Джо Бристоу. Ее Джо.
Фиона следила за ним затаив дыхание. Он разговаривал с какой-то парой и улыбался, положив руку мужчине на плечо. Она была так взволнована, что на глазах невольно проступили слезы.
Стоя перед его конторой в Ковент-Гардене, она говорила себе, что справится с этим. Ой ли? Теперь Фиона едва держалась на ногах. При одном виде Джо ее вновь переполнили любовь и тоска. Чувства, которые она победила много лет назад. Ей хотелось подойти к Джо, услышать его голос, притронуться к руке и еще раз посмотреть в глаза. Обнять, почувствовать его объятия и притвориться пусть хоть на несколько секунд, — что они никогда не расставались.
Фиона следила за Джо, впитывая в себя малейшие детали — то, как он стоял, засунув руки в карманы во время разговора, склонял голову набок, слушая собеседника… Внезапно к нему подбежали трое светловолосых детей. Джо наклонился, взял на руки младшую, поцеловал в щеку, взял с подноса официанта конфету, отдал девочке и опустил ее на пол. Фиона догадалась, что это его младшая дочь. Все трое — его дети. Его и Милли. Именно поэтому он не захотел встретиться с ней. Потому что уже десять лет был женат на Милли.
Она почувствовала себя совершенно разбитой. Нужно уйти отсюда. Немедленно. До того, как Джо ее увидит. Иначе она будет выглядеть влюбленной идиоткой, которая не может отвести глаз от своего кумира. Влюбленной без взаимности.
Невилл заметил выражение ее лица:
— Фиона, что с вами? Вам плохо?
Она заставила себя улыбнуться.
— Нет, Невилл. Просто слегка закружилась голова. Боюсь высоты, — солгала она. Потом Фиона сказала Пирсону, что получила огромное удовольствие, но устала и хочет вернуться в гостиницу. Тем более что завтра ей предстоит трудный день. Попросила передать привет Шарлотте и сказала, что увидится с Невиллом в его конторе во вторник.
Потом она начала спускаться по длинной изогнутой лестнице. Увидев боковую дверь, Фиона направилась прямо к ней. Хотелось бежать, но она заставила себя спускаться медленно и неторопливо. Добравшись до первого этажа, она быстро миновала толпу и вышла на аллею, тянувшуюся вдоль всего здания «Монтегью». Тут она бросилась бежать, выскочила на улицу и сразу поймала кеб.
Внутри экипажа Фиона дала волю чувствам. Услышав сдавленные рыдания, встревоженный кебмен обернулся и спросил, не может ли он ей чем-нибудь помочь.
— Чем тут поможешь? — ответила расстроенная Фиона, забыв о том, что плакать на глазах у незнакомого человека — верх неприличия.
— Все понятно. Мужчина, да?
Она кивнула.
— Было бы из-за чего горевать, миссис! Такой красивой женщине ничего не стоит найти себе другого, в тысячу раз лучше. Плюньте вы на него и забудьте. Он мизинца вашего не стоит.
Фиона вздохнула:
— Я уже десять лет твержу себе то же самое. Может, когда-нибудь и поверю.
— Это была она, — сказал себе Джо, стоя у магазина и разыскивая взглядом женщину в кремовом платье. Эти синие глаза, это лицо… Фиона. Она была
Он заметил ее на лестнице. Потрясение было таким сильным, что он уронил бокал, и тот разбился вдребезги. Не успел Джо ее окликнуть, как женщина спустилась по лестнице и вышла в боковую дверь. Джо побежал следом, но его задержала толпа. Когда Бристоу выбрался с аллеи на улицу, она уже исчезла.
Фиона. Здесь, в Лондоне. В его магазине. Он
«Это была
— Джо! — крикнул кто-то. — Джо, иди сюда!
Он обернулся. Кэти махала ему рукой.
— Где ты был? — спросила она, когда Джо вернулся. — Я видела, как ты убежал. Думала, что-то случилось.
— Нет. Нет, ничего. Я просто подумал…
— Тебе нужно вернуться. Прибыла леди Черчилль и хочет, чтобы ты устроил ей экскурсию. — Сестра вгляделась в его лицо. — Джо, милый, что с тобой? Тебя кто-то расстроил?
Он покачал головой:
— Ты не поверишь, но могу поклясться: я только что видел Фиону Финнеган.
Кэти тревожно осмотрела улицу, а потом уставилась на брата. Джо понял, что напугал ее.
— Думаешь, я свихнулся? — спросил он.
— Нет, милый. Просто заработался. Все мы уже больше месяца пашем без выходных по восемнадцать часов в сутки. Но теперь магазин открылся и, по всем приметам, будет пользоваться сногсшибательным успехом. Как только уляжется пыль, устрой себе каникулы. Поживи несколько дней в Гринвиче и отдохни.
Джо кивнул:
— Да. Так я и сделаю.
— Тогда пойдем, — весело сказала Кэти. — Не годится заставлять ждать ее светлость.
Они свернули на аллею; так было быстрее. Джо задержался у дверей, пропуская сестру вперед, и вдруг заметил красную розу, лежавшую на мощеной дорожке прямо у его ног.
Он поднял цветок. Фиона любила красные розы. Он дарил их ей при первой возможности.
— Джо, ты идешь?
— Сейчас. — Бристоу сунул цветок в карман. Он
— Ты ублюдок! Поганый ублюдок! Урод! Мерзавец чертов! За что меня посадили? Требую вызвать моего адвоката, причем
Родди стоял, сложив руки на груди, и с усмешкой смотрел на человека по ту сторону металлических прутьев. Через минуту-другую малый спустит пар. Два дня без еды и питья и не таких обламывали. А Котелок, несмотря на поднятый им шум, крутым не был. И размерами Рега и Стэна не отличался. Он был жилистым, без капли жира, смягчающего удары. Родди надеялся, что крови будет много.
Он снял с пояса видавшую виды дубинку и пару раз взмахнул ею для пробы. Увидев это, Котелок выпустил еще один залп ругательств, но уже не таких красочных, как прежние. Он устал.
Родди уже давно не проводил таких допросов. Макферсон предлагал помочь, но О’Меара отказался. Он приберег это удовольствие для себя.
Он подождал еще несколько минут, пока Котелок не выдохся и не сел на скамью. Затем снял с пояса ключи, отпер дверь и вошел в камеру. Котелок кинулся на него, как только щелкнул замок.
Но Родди был готов к этому. Он отбил удар дубинкой, схватил Котелка за руку и швырнул на прутья. Котелок развернулся и снова бросился на него. Родди с силой опустил дубинку ему на голову, и из ссадины над глазом хлынула кровь.
Котелок издал хриплый вопль. Родди схватил его за грудки и бросил на скамью.
— Падди Финнеган был мне как брат, — прорычал он.
— Какого хрена? Я-то тут при чем? — крикнул Котелок, вытирая окровавленный глаз.
— Ты убил его. Ты и Уильям Бертон.
— Не знаю, о чем вы говорите.
— Кроме того, ты убил Денниса Куинна и Джейни Симмс.
Котелок выплюнул сгусток крови.
— Вы не того взяли. Это был Сид Мэлоун. Он хочет наложить лапы на Ист-Энд. Попытался надавить на Куинна, да не вышло. Вот Мэлоун его и ухлопал.
Родди достал из кармана мундира два листа бумаги, развернул и поднес к глазам Шихана.
— Читать умеешь? — спросил он.
— Да пошел ты…
— Молчанье — знак согласия. Тогда читай внимательно. Это признания Рега Смита и Стэна Кристи, подписанные ими собственноручно в присутствии двух моих констеблей. Здесь написано, что Куинна ты зарезал сам, а они в это время занимались Джейни Симмс.
Пока Котелок читал протоколы, Родди следил за его глазами и довольно улыбался, видя в них страх.
— Ну и что? — спросил Котелок, закончив чтение. — Эти двое говорят одно, а я скажу другое. В момент убийства Дена меня и близко к «Тадж-Махалу» не было.
— Послушай, Котелок, я хочу сделать тебе предложение. Мы оба знаем, что это твоих рук дело. Это подтверждается показаниями Рега и Стэна. Если понадобится, я найду и других свидетелей. Тебя видел бармен Поттер. И полдюжины девиц Дена.
Котелок усмехнулся:
— Они не посмеют.
— Не посмеют, если будут уверены, что ты выйдешь отсюда, — согласился Родди. — Но если я докажу им, что нет, тебе крышка. Я слышал, что когда ты вошел в «Тадж-Махал», там играл в снукер Ронни Блэк, владелец винного магазина на Лэм-стрит. Думаешь, он с радостью платил тебе дань все эти годы? Держу пари, он ненавидит тебя до печенок. Сейчас он запоет от счастья, как волнистый попугайчик. И все остальные, кто был в бильярдной, тоже. Они спят и видят, как бы от тебя избавиться.
Котелок втянул в себя воздух, задержал его, а потом выдохнул.
— Чего ты хочешь?
— Правды. О Куинне. И о Падди Финнегане тоже. Хочу, чтобы ты рассказал, как произошло убийство Финнегана. Как тебя толкнул на это Уильям Бертон.
Котелок кивнул:
— Все верно! Он действительно меня толкнул.
— Я так и думал, — одобрительно сказал Родди. — На самом деле мне нужен не ты, а Бертон.
Котелок с жаром подался вперед:
— А что мне будет, если я его сдам?
«Получишь приглашение на танцы от палача», — подумал Родди.
— Я позабочусь о тебе, Котелок, — вслух сказал он. — За моей благодарностью дело не станет. Я сообщу магистрату[69], что ты помог мне, и попрошу облегчить твою участь. Ты отправишься не на виселицу, а в тюрьму, и за хорошее поведение тебе скостят срок. Лет через десять-пятнадцать выйдешь на свободу… — Родди сделал паузу, а затем сказал: — Но если откажешься, я припомню тебе все и добьюсь, чтобы за Куинна тебя вздернули.
Котелок со свистом втянул в себя воздух и задумался.
— Ладно, — наконец сказал он. — Я понимаю, когда игра проиграна. Если уж тонуть, так в компании с Бертоном. Есть в вашем сортире бумага и перо? Чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше.
Фиона, одетая в строгий серый костюм, быстро шла по Коммершл-стрит. Миновав церковь Христа, она остановилась у захудалого паба, называвшегося «Колокола». Утро стояло пасмурное; еще не было и шести. У стойки сидели несколько невыспавшихся рабочих и запивали чаем мясную запеканку или яйца по-шотландски.
— Фиона! Я здесь!
Родди сидел за столом в отдельном кабинете. Вчера вечером он прислал ей записку со временем и местом встречи. Он получил сведения, имеющие отношение к смерти ее отца и к их плану.
Сейчас перед ним стояли чайник и тарелка с остатками готового завтрака. Фиона заметила, что он небрит и до крайности утомлен.
— У тебя такой вид, словно ты не спал всю ночь. Что случилось? — сев за столик, спросила она.
— Легче перечислить, что
— Ты что, шутишь?
— Если бы…
— Неужели опять Джек?
Родди потер лицо руками.
— Да, почерк его, — сказал он. — У лондонских газет сегодня праздник. На месте преступления кишат репортеры и пытаются получить информацию. Нам дали приказ ничего им не говорить, но это их не остановит. К вечеру этот чертов Боб Девлин, редактор «Клариона», превратит Ист-Энд в настоящий муравейник. На случай волнений мы попросили прислать подкрепления из Лаймхауса, Уоппинга и Боу. Но к тебе, детка, это не имеет никакого отношения… — Он сделал паузу, дав официантке поставить на стол еще один чайник, и спросил Фиону, что она будет есть.
— Спасибо, ничего, — ответила она.
— В это время дня отдельные кабинеты используют только те, кто что-то заказывает, — кисло сказала официантка.
— Ладно. Принесите мне готовый завтрак.
— С жареной картошкой или помидорами?
— С чем угодно, мне все равно, — сказала Фиона, мечтая, чтобы женщина как можно скорее ушла. Пока Родди рассказывал, она налила себе чаю и плеснула в чашку немного молока.
— Я просил тебя прийти сюда, так как знал, что сегодня не смогу с тобой встретиться, а случилось кое-что очень важное, — сказал О’Меара. — Несколько дней назад убили некоего Денниса Куинна и его подружку Джейни Симмс.
Фиона кивнула, не понимая, какое отношение убийство Куинна имеет к убийству ее отца.
— Это дело рук Котелка Шихана. А Котелка мне сдал другой преступник по имени Сид Мэлоун. Окольным путем.
— Мэлоун? — повторила Фиона. — Тот самый Сид Мэлоун, который однажды пытался затащить меня в темный переулок?
— Не удивился бы, но точно не знаю. Не видел этого малого десять лет. — Родди объяснил, как люди Мэлоуна притащили на участок Рега и Стэна и как его, Родди, подчиненные нашли Шихана в Степни, где тот прятался в доме у сестры. — Я сказал, что его арестовали за убийство Куинна, но обещал похлопотать за него, если он признается в убийстве твоего отца… и укажет на Уильяма Бертона.
Фиона со стуком опустила чашку на блюдце.
— И он согласился?
— Да.
Она откинулась на спинку стула, изумленная внезапным поворотом событий. Обдумав последствия, Фиона поняла, что ждать шесть месяцев до получения акций Ника не придется. Они ей не нужны. Признание Шихана отправит на виселицу и его самого, и Уильяма Бертона.
— Ты сможешь немедленно арестовать Бертона, правда? Его нужно посадить в тюрьму, судить за умышленное убийство и повесить, — сказала она.
Родди помедлил с ответом.
— Надеюсь, что смогу, детка, — сказал он. — Но не гарантирую.
— Но почему? — огорчилась Фиона. — У тебя же есть признание Шихана.
— Все, что у меня есть, это показания известного преступника против уважаемого промышленника. Очевидцев убийства твоего отца не было. Нельзя доказать, что слова Шихана являются правдой, — сказал Родди. — Я сделал все, что мог. И если нам немного повезет, этого будет достаточно. Я послал в контору Бертона двух констеблей с заданием осведомить его о признании Шихана и официально допросить. Может быть, случится чудо. Может быть, он признается. Такое уже бывало. Человек может долго жить с убийством на совести, а потом его начинает мучить чувство вины. — О’Меара накрыл ладонью ее руку. — Сейчас от тебя требуется немного веры.
Фиона уныло кивнула. Уильям Бертон к таким людям не относился, а с верой у нее было туговато. Она была близка, совсем близка к тому, чтобы отомстить за смерть отца. Родди сделал очень многое. Сложил большую часть головоломки. Все, что ей требуется, это дополнительный рычаг. Нужно припереть Бертона к стенке и заставить его признаться. Но как?
Принесли завтрак, и Фиона принялась за еду. «Все в порядке, — сказала она себе. — Как бы там ни было, но Шихан уже в руках Родди. Его повесят за убийство. А если Бертон не признается, можно будет вернуться к первоначальному плану. Невилл добьется возврата акций, и я использую их для того, чтобы уничтожить Бертона». Пытаясь унять досаду, она сделала глоток чая и вдруг увидела газету «Кларион», брошенную Родди на стол. Самый крупный заголовок кричал: «Убийство в Уайтчепле! В переулке зарезана женщина!» Ниже значилось: «Двадцать пять пострадавших во время драки в пивной!» А еще ниже: «Скандал! Деревенский священник и падшая женщина. Подробности на странице 5». «По сравнению с такими заголовками нью-йоркские газеты кажутся воплощением скромности», — подумала она, перечитывая их снова и снова. Почему-то одно слово бросилось ей в глаза.
Это слово было ей хорошо знакомо. Она вышла замуж за Ника, чтобы избежать скандала. А через шесть месяцев потеряет свой чайный бизнес, если ее бывший свекор осуществит угрозу затеять новый скандал.
Произнесенное вслух или шепотом, это слово обладало огромной силой. Пугало. Даже приводило в ужас. Скандалы разрушали семьи. Бизнес, репутации, жизни. Достаточно было одной угрозы. Люди были готовы на все, лишь бы избежать скандала. Пригрози человеку скандалом, и ты получишь над ним власть. Вот он, рычаг. Тот самый, которого ей не хватало.
Фиона отодвинула тарелку.
— Чудо нам не понадобится, дядя Родди, — тихо сказала она.
— Нет?
— Нет. Все, что нам нужно, это друг, работающий в газете. В
— Очень хорошо. Мы уже много лет оказываем друг другу услуги.
Она открыла кошелек, положила на стол несколько монет и встала.
— Едем к нему.
— Зачем?
— Попробуем договориться, чтобы он помог нам организовать громкий скандал. Может, нам и не удастся доказать, что заказал убийство моего отца именно Бертон, но заставить людей
— Не понимаю. Что это нам даст? — скомкав салфетку, спросил Родди.
— Надеюсь, многое. Пойдем скорее. Все объясню по дороге.
Взявшись за ручку двери редакции «Клариона», Родди повернулся к Фионе и сказал:
— А знаешь, детка, это может сработать.
— Дай-то Бог, дядя Родди.
— Ты готова?
— Ага.
— Тогда ладно. Пойдем.
О’Меара толкнул дверь, и они вошли в длинную комнату, битком набитую печатными станками. Здесь пахло машинным маслом и типографской краской.
— Сюда. — Родди повел Фиону к лестнице. — Редакция новостей там.
Он знал это здание. Был в нем много раз. Конечно, «Кларион» — не «Таймс», но газетка боевая. Что называется, с кулаками. И пользующаяся популярностью. Затрагивает местные темы, которые позже часто подхватывают «Таймс» и другие ведущие газеты. Она может хорошо послужить их цели.
Фиона изложила ему свой план. Идея была замечательная, однако ее успех зависел исключительно от Девлина. Бобби идеально подходил для этой цели, но был чертовски упрям.
На случай, если он окажется в плохом настроении, Родди по дороге зашел в участок и для страховки захватил маленький подарок. Как говорится, не подмажешь — не поедешь.
В редакции новостей запах табачного дыма смешивался с запахом нетронутых завтраков. Примерно дюжина репортеров сидели, согнувшись над пишущими машинками, а в середине стоял какой-то коротышка и крыл их последними словами.
— Льюис, и ты еще называешь себя репортером? У тебя куриные мозги! Где подробности? Где краски? Ты сказал, что ей перерезали горло. Какова длина раны? Глубина? Достал он до дыхательного горла или нет? Кровь была на земле или только на одежде? Именно это хотят знать наши читатели. А теперь убирайся и не возвращайся до тех пор, пока у тебя не получится
— Мистер Девлин, сэр, но полиция не дает никаких сведений! Я не могу увидеть орудие убийства. Меня даже в переулок не пускают!
— Льюис, ты мужчина или нет? Что у тебя в штанах? Перестань ныть и напиши статью! Если полиция не помогает, найди человека, который это сделает. Жильца соседнего дома. Помощника коронера. Парня, который мыл пол после вскрытия трупа. Несколько монет, сунутых в нужную руку, творят чудеса. Найди способ!
Репортер — парнишка лет восемнадцати-девятнадцати — вышел из комнаты, опустив голову. Его щеки горели от стыда. Девлин посмотрел ему вслед, покачал головой, а затем заметил Родди.
— Сержант! Чем обязан? — устремившись вперед, спросил он.
— Хочу поговорить с тобой, Бобби. С глазу на глаз.
Девлин кивнул и повел их в свой кабинет. Родди представил Фиону и, опережая вопросы журналиста, сказал:
— У меня есть для тебя история. Хорошая история. И мне нужно, чтобы она появилась на первой странице сегодняшнего номера.
На лице Девлина появилось изумленное выражение.
— Ничего себе! — пробормотал он. — Я привык к тому, что ты скрываешь хорошие истории от прессы, а не преподносишь их на блюдечке. Видно, дело и впрямь важное… Выкладывай.
Родди рассказал ему об убийстве профсоюзного лидера Патрика Финнегана, происшедшем десять лет назад, незадолго до забастовки на пристанях, и о том, что Котелок Шихан признался в этом преступлении. А потом добавил, что вторым подозреваемым является чаеторговец Уильям Бертон.
Девлин нахмурился.
— История интересная, — сказал он, — однако обвинения недоказуемы. Если это вам поможет, я напечатаю ее, но не на первой странице. Может быть, на четвертой. На обложку пойдет убийство проститутки. Я думал, вы пришли по этому поводу.
Но Родди ничего другого не ждал.
— Брось, Бобби. Я оказал тебе множество услуг. Дал кучу ниточек. Ты не забыл, кто в девяносто шестом рассказал тебе про убийства на Тернер-стрит? А ведь именно им ты обязан своей карьерой. И про банду Слепого Нищего. Ты написал об этих ворах целую серию статей. И после этого стал редактором.
Девлин, крутивший в руках пресс-папье, крякнул от досады.
— Почему это так для тебя важно?
— Не могу сказать, Бобби. Пока не могу. Просто сделай это для меня, ладно?
— История недостаточно
И тут Родди выложил на стол свой козырь.
— Их было два, — сказал он.
Девлин чуть не уронил пресс-папье.
— Два?
Родди кивнул:
— Труп проститутки, найденный на Фурнье-стрит сегодня ночью, уже второй за две недели. У обеих перерезано горло.
— Господи Иисусе Христе!
— Мы не хотели поднимать панику. Пытались замять дело. Если даже
— Но как ты…
— Мы солгали о профессии первой жертвы. Сказали, что она была портнихой. Но это только половина правды. Так она говорила другим. Мы приписали ее убийство неумелому грабителю.
— Значит, опять Потрошитель! — с жаром воскликнул Девлин. — Где нашли первый труп? В том же районе? Сколько ей было лет? Нож в обоих случаях того же типа? Есть другие раны? Или синяки?
Родди молча расстегнул мундир, полез во внутренний карман и достал несколько листков бумаги.
— Это отчеты коронера об убийствах обеих женщин. — Девлин протянул руку, но Родди отвел листки в сторону. — Они твои…
Девлин задумался и начал жевать губу. В конце концов любопытство пересилило. На что и рассчитывал Родди.
— Ладно, договорились, — сказал он.
— А еще мне нужно, чтобы моя коллега миссис Сомс получила сто первых экземпляров номера.
— Что еще желаете? Может быть, напечатать на второй странице фотографии ваших отпрысков?
— И ты это сделаешь?
— Да! А теперь гони отчеты.
Родди протянул ему бумаги:
— Вернешь их мне через час, Бобби. Через час, слышишь? Пришлешь кого-нибудь из новеньких. Велишь принести мне сандвич с беконом. Рыбу с жареной картошкой. Что угодно. Сделаешь так, чтобы он сошел за посыльного, который принес мне обед. Он не должен быть похож на репортера. Понял? Я серьезно рискую, показывая тебе эти документы.
Девлин кивнул, не отрываясь от чтения.
— Ты только послушай, О’Меара… Горло перерезано слева направо… трахея задета… пищевод тоже… следы от ножа на позвонках… повреждения лица… возможная попытка извлечения внутренностей… Это он! — радостно воскликнул редактор.
Родди и Фиона встали. Она побледнела как мел. О’Меара понял, что ее нужно увести как можно скорее. Похоже, она не разделяла любви Девлина к крови. Ничего удивительного, если вспомнить, как умерла ее мать.
— Бобби, я надеюсь, ты расскажешь читателям об убитых шлюхах только чистую правду, — сказал Родди. — Поступишь ответственно и не станешь приписывать эти убийства Потрошителю. Все знают, что он давно мертв.
— Ни в коем случае, — продолжая чтение, ответил Девлин.
— Вот и отлично, — с облегчением сказал О’Меара.
Редактор поднял глаза и улыбнулся:
— Мы скажем, что это
— Я не могу в это поверить, Родди, — тихо сказал Джо. — Падди Финнегана
— Да, парень. Чтобы помешать докерам объединиться.
Джо несколько секунд молчал, а потом выдавил:
— Она нуждалась во мне, Родди. Так нуждалась… А я бросил ее. Повернулся к ней спиной. Не помог ей.
— Так помоги
— Сделаю. И постараюсь, чтобы «Харродс», «Сейнбери» и дюжина других последовали моему примеру. На сей раз он не отвертится. Уж я об этом позабочусь.
— Спасибо, парень. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Мне хочется ее немного подстраховать. С помощью таких купцов, как ты. И ребят из тред-юниона. — О’Меара встал. Он находился в конторе Бристоу на Ковент-Гардене, а путь предстоял неблизкий. — Мне пора. Хочу найти Пита Миллера, главу ячейки Уоппинга.
— Родди, подожди.
— Да?
— Где она?
Родди покачал головой:
— Не могу сказать.
— Пожалуйста, Родди.
— Сомневаюсь, что она хочет видеть тебя, парень.
— Пусть
— Не приставай к ней, Джо! — сердито сказал Родди. — Господи! Сегодня ей и так досталось. Неужели ты думаешь, что она обрадуется, когда увидит тебя на пороге?
— Я пойду к ней не сегодня, а завтра. Когда все кончится. Не стану лгать, мне хотелось бы увидеть ее сегодня же. Но я этого не сделаю. Честное слово.
Родди посмотрел на него.
— «Савой», — наконец сказал он. О’Меара хотел напомнить ему про обещание, но Джо опередил его.
— Труди! — крикнул он, устремившись в приемную. — Соедини меня с «Харродс». Немедленно!
На Лондон опускались зловещие грозовые тучи. Пронизывающий ветер гнал их от берегов Темзы на запад, к Сити, и еще дальше — к фешенебельным Вестминстеру и Сент-Джеймсу, где проживали богачи и аристократы.
«Гроза идет с востока, — подумала Фиона, еще не разучившаяся ощущать в ветре запах реки. — Неужели это тот же самый ветер, который только что насквозь продувал мрачные улицы Уайтчепла? Который влетал в облупившиеся старые дома и срывал с людей ветхую одежду? Он действительно несет запах бедности или это мне только кажется?»
Шедшие за ней двое мужчин, сытые и хорошо одетые, исчезли за дверью «Уайтс», закрытого клуба для избранной публики. Ее бывший свекор лорд Элджин, герцог Винчестерский, тоже находился внутри. Сегодня вечером он там обедал. Фиона знала это; Ник говорил, что его отец проводит в клубе больше времени, чем дома.
Если повезет, через несколько минут она встретится с ним лицом к лицу. А дальше все будет зависеть от нее. От ее способности лицедействовать, притворяться разбирающейся в деньгах, рынках и привычках английских инвесторов. От ее способности обмануть человека, который является главой одного из крупнейших банков страны и соображает в финансах так, как ей и не снилось. О господи, как же она справится с этим? Фиона отчаянно боялась провала; на кону стояло слишком многое.
Порыв ветра подхватил ее юбки, и Фиона придержала их. При этом на ее руке блеснул подаренный Ником бриллиант. Ник… Как бы ей хотелось, чтобы в эту минуту он был рядом. Она нуждалась в нем. Новый порыв ветра налетел сзади, ударил ее в спину и толкнул вперед. И тут Фионе показалось — как в тот день, когда Тедди читал ей завещание Ника, — что муж с ней. Прилетел из Парижа или другого места, в котором обитала его душа, чтобы поддержать ее. Она услышала его голос: «Давай, старая галоша, покажи ему, где раки зимуют!» Это придало Фионе смелости. Она поднялась по ступенькам и вошла в клуб.
В вестибюле ее встретил управляющий.
— Мне очень жаль, мадам, — резко сказал он, — но это частный клуб. Только для джентльменов.
Фиона посмотрела на него как на особенно мерзкого представителя мира насекомых.
— Я — виконтесса Элджин, — высокомерно сказала она; титул сорвался с ее губ так, словно она пользовалась им всю жизнь. — Герцог Винчестерский — мой свекор. Я должна увидеться с ним немедленно. По неотложному личному делу.
Управляющий, внезапно ставший любезным, кивнул.
— Одну минутку, пожалуйста, — сказал он, быстро поднялся по лестнице, устланной ковровой дорожкой, и исчез в коридоре, на обшитых панелями стенах которого висели английские пейзажи.
Фиона перевела дух. Она готовилась к своей первой роли и сыграла ее хорошо, но вторая роль была намного труднее. Пока она ждала возвращения управляющего, в ее ушах эхом звучали слова Родди: «Будь осторожна, детка, будь чертовски осторожна. Я видел, как людей убивали за фунт стерлингов, а тут речь идет о сотнях тысяч». Она обещала ему, что будет осторожной. Родди сделал для нее очень многое. Без его помощи она не оказалась бы всего в нескольких дюймах от успешного завершения ее рискованного плана. Он тоже хотел этого. Она не должна проиграть.
Управляющий появился снова.
— Герцог примет вас. Пожалуйста, следуйте за мной. — Он провел ее по лестнице и по коридору в отдельную комнату. Дверь за Фионой закрылась, и она осталась одна.
Так она думала, пока не услышала холодный и надменный мужской голос:
— Я вижу, смелости вам не занимать, мисс Финнеган.
Фиона подняла взгляд. Он стоял за письменным столом в дальнем конце комнаты. Мясистая приземистая жаба в черном смокинге. Его лицо было бы крайне непривлекательным, если бы не поразительные бирюзовые глаза. Глаза Ника.
— Элджин. Миссис Никлас Элджин, — ответила она. — По крайней мере, так написано в моем свидетельстве о браке. Однако я пользуюсь фамилией Сомс. Мой покойный муж предпочитал ее.
— Можно поинтересоваться, почему вы прервали мой великолепный ужин?
Фиона вынула из портфеля номер «Клариона» и бросила его на письменный стол.
— Я незнаком с этой публикацией, — ответил герцог, с отвращением глядя на газету.
— Вы, может быть, и нет, — ответила она, — но с ней знакомы редакторы всех городских газет. Я думаю, в ваших интересах прочитать передовую.
Он наклонился к столу. Фиона видела, как его взгляд двигался вдоль заголовка. «Чаеторговец обвиняется в убийстве профсоюзного лидера». Ниже было напечатано: «Уильяма Бертона допрашивает полиция». Элджин перевернул страницу и начал читать статью. На долю секунды в его бесстрастных глазах мелькнула тревога и тут же исчезла. Но этого было достаточно, чтобы искра надежды, жившая в душе Фионы, разгорелась в пламя.
— Какое это имеет ко мне отношение? — спустя несколько секунд спросил он.
— Никлас называл вас по-разному, но только не дураком. Вы не хуже моего знаете, что рано или поздно убийц разоблачают. Уильям Бертон будет арестован, осужден и повешен, а его бизнес уничтожен. Я отправила экземпляры «Клариона» редакторам всех лондонских газет, больших и малых. Завтра эту историю будет знать весь город. Кроме того, экземпляры посланы и другим главным держателям акций Бертона. Думаю, им не понравится мысль о том, что они вкладывают деньги в компанию, принадлежащую убийце. Завтра утром они начнут избавляться от своих акций.
— Возможно, — ответил герцог. — Но чего вы хотите от меня?
— Принадлежащие Нику акции «Чая Бертона».
— А если я откажусь?
— Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы уничтожить «Чай Бертона». Мне принадлежат двадцать два процента компании — без акций Ника, — и я обещаю вам, что завтра пущу их в продажу раньше, чем вы успеете моргнуть глазом. К полудню рынок будет наводнен акциями «Чая Бертона». Они станут стоить дешевле бумаги, на которой напечатаны. Компания будет уничтожена. А «Альбион-банк» потеряет триста тысяч фунтов, которые в нее вложил.
Герцог вынул из стоявшей на столе серебряной шкатулки сигарету, размял ее и зажег. Потом глубоко затянулся, выдохнул облако дыма и спокойно сказал:
— Не думаю. Полиция допросит Уильяма. Конечно, он все станет отрицать, и через несколько дней дело лопнет как мыльный пузырь. Не будет никаких разгневанных инвесторов и ударившихся в панику продавцов.
— Панику создам я. В ту же секунду, как только откроется биржа.
— С какой стати? То, что вы владеете двадцатью двумя процентами, плюс ваше яростное стремление получить акции моего покойного сына говорит только об одном: вы хотите приобрести «Чай Бертона». Как вы это сделаете, если избавитесь от своего пакета?
— Не сделаю. Но обанкрочу компанию. По крайней мере, получу моральное удовлетворение.
Элджин задумался:
— Очень возможно, но гарантии нет. Кто-то может скупить львиную долю ваших акций, стабилизировать курс и спасти компанию. Я видел, как такое случалось.
Фиона судорожно проглотила слюну. Чувствуя, что теряет инициативу, она выложила на стол свой последний козырь.
— Вот банковская тратта на триста тысяч фунтов, — сказала она, достав из портфеля листок бумаги и положив его на стол. — Вся сумма ссуды, которую «Альбион-банк» выдал «Чаю Бертона». Как только вы передадите мне акции Ника, этот чек станет вашим.
Элджин поднял бровь:
— Вы хотите вернуть банку ссуду?
— Полностью. Я буду в «Альбион-банке» завтра в восемь часов утра. Там мы сможем совершить сделку — акции «Чая Бертона» за мои деньги. В фонде Ника есть и другие акции, вполне надежные. Оставьте их себе. Все. Мне нужен только пакет «Чая Бертона». — Она сделала паузу, давая Элджину время осмыслить это предложение. — А вдруг вы ошибаетесь, и я окажусь права? А вдруг курс акций «Чая Бертона» упадет ниже критического уровня? На свете есть люди, которым нравственность и справедливость дороже прибыли.
— Серьезно? Лично я таких не видел. Замечательная речь, моя дорогая, но, поверьте мне, инвесторам свой кошелек дороже какого-то давно умершего докера. — Он тычком погасил сигарету. — Наша маленькая беседа доставила мне большое удовольствие — обычно мои вечера проходят куда менее драматично… Но мне нужно вернуться к своим партнерам по ужину.
Внезапно стены комнаты двинулись на Фиону, и ей стало трудно дышать.
Герцог подошел к ней и остановился так близко, что она почувствовала запах выпитого им вина и съеденной баранины. Он пристально посмотрел на Фиону, а затем сказал:
— Мисс Финнеган, ответьте мне на один вопрос. Вы девственница?
Прошло несколько секунд, прежде чем потрясенная Фиона поняла его.
— Как вы смеете… — начала она, но Элджин ее прервал.
— Мой сын когда-нибудь трахал вас? Скажите правду, и мы положим конец этому недоразумению. Он овладевал вами как мужчина или совал член в вашу прелестную задницу? Мне говорили, что Ник предпочитал именно этот способ. По крайней мере, так сказал его соученик по Итону, с которым он жил в одной комнате. Сказал моему адвокату. Честно говоря, это случилось только вчера.
Когда лицо Фионы побелело, он улыбнулся:
— Что? Ваш язык проглотила кошка? Не волнуйтесь, у меня есть еще кое-что. Маргарет Галлахер — прачка, которую вы уволили три года назад, — очень говорливая особа. А если не поможет и это, мы всегда найдем независимое медицинское светило, которое вас освидетельствует. Какой-нибудь похотливый старый козел с удовольствием раздвинет ваши стройные ножки и посмотрит, что находится между ними.
— Ублюдок! — крикнула Фиона и подняла руку, чтобы дать ему пощечину. Но герцог, удивительно быстрый для такого тучного человека, схватил ее за запястье и рванул к себе. Фиона боролась, но он держал крепко.
— Глупая сучка, когда человек блефует, он должен напугать противника. Заставить подумать, что ему есть что терять. А мне терять нечего. То, что появится в завтрашних газетах, всего лишь легкий шлепок. «Чай Бертона» выживет. Уильям будет продолжать выплачивать ссуду, я — получать проценты с суммы, которую потратил на его акции, а вы, мисс Финнеган… — Элджин сжимал ее руку до тех пор, пока Фиона не решила, что он хочет ее сломать, — заберете назад свое глупое требование.
Он отпустил ее и вышел из комнаты. У Фионы подкосились ноги, и она упала на письменный стол. Все было кончено. Она проиграла. Окончательно и бесповоротно.
Фиона, уснувшая в кресле перед давно погасшим камином, дернулась, а потом жалобно простонала:
— Нет… пожалуйста… помогите… кто-нибудь, помогите мне…
Темный человек пришел за ней и на этот раз поймал. Он следовал за Фионой по извилистым улицам, входил в брошенные дома и выходил из них, пока она не забежала на склад, из которого не было выхода. Теперь он крепко держал ее, несмотря на отчаянное сопротивление. Она снова вскрикнула, надеясь, что кто-то ее услышит. Но никто не пришел. Дыхание темного человека коснулось ее шеи, а затем она увидела блеск поднятого ножа. И тут послышался стук, громкий и настойчивый. Кто-то стоял снаружи. Тот, кто ей поможет.
— Миссис Сомс! — крикнул кто-то. — Вы здесь?
— Здесь! — крикнула она в ответ. — Скорее!
— Миссис Сомс, я должен поговорить с вами…
— Помогите, пожалуйста!
Но было слишком поздно. Темный человек полоснул ее ножом по горлу, и Фиона ощутила жгучую боль. Она забилась в агонии, потеряла способность дышать, кровь фонтаном хлынула на грудь… Потом снова послышался стук, за которым последовал звон бьющегося стекла. И тут она проснулась, тяжело дыша от страха. В окно лился слабый свет дождливого утра. Фиона села и осмотрелась, стремясь убедиться, что она жива, здорова и никого рядом нет. Перед ней стоял столик с полупустой бутылкой вина и смятым носовым платком. Она посмотрела на себя и увидела, что полностью одета. Кажется, вернувшись из «Уайтс», она рухнула в кресло, измученная и разбитая… Когда это было? Несколько часов назад? Потом налила себе бокал вина и вдруг зарыдала. «Наревелась и сама не заметила, как уснула, — подумала Фиона. — А потом мне приснился этот жуткий кошмар». При одном воспоминании о сне ее затрясло. Темный человек, нож, фонтан крови… Кажется, кто-то пытался помочь ей. Кричал и стучал кулаком в деревянную дверь… Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, и чуть не подпрыгнула, когда стук раздался снова.
— Миссис Сомс! Фиона, вы здесь? Это я, Невилл Пирсон. Откройте, пожалуйста!
Невилл? О господи, что ему нужно? Она посмотрела на часы. Еще и семи нет… Фиона пригладила волосы, зная, что они в беспорядке.
— Минутку! — крикнула она, пытаясь собрать их в узел, и встала. Под ногами захрустело стекло. Бокал! Она посмотрела на юбку. Там красовалось большое влажное пятно. О черт! — Сейчас, Невилл!
Она выбежала из спальни, миновала гостиную и открыла дверь. В коридоре стояли трое мужчин: ее адвокат; хорошо одетый изящный мужчина лет пятидесяти, чем-то сильно встревоженный; и пышноволосый мускулистый брюнет лет под тридцать с типичной внешностью кулачного бойца.
— Слава богу, вы целы! — воскликнул Невилл. На его лице выразилось облегчение.
— Почему вы здесь? Что случилось?
— Можно войти?
— Да, конечно. Простите. — Она провела их в гостиную.
Невилл посмотрел на нее:
— Вы не спали?
— Нет. Я…
Пирсон не дал ей договорить:
— Ничего удивительного. После такого бурного вечера… С вашей стороны было чертовски глупо соваться в логово льва. И чертовски смело тоже.
— Откуда вы… — начала Фиона, но Невилл снова прервал ее.
— Я взял на себя смелость заказать завтрак, — сказал он. — Сейчас его принесут. А пока позвольте представить вам Джайлса Беллами, председателя правления «Альбион-банка»…
Фиона окаменела. «Это не к добру», — подумала она, кивнув молодому человеку.
— И Дэвид Лоутон, адвокат лорда Элджина. Дэвид и Джайлс рассказали мне о вашей вчерашней встрече с герцогом. Они пришли передать вам акции покойного мужа.
— С оговоркой, которую мы с вами обсуждали, Невилл, — быстро перебил его Дэвид Лоутон. — Миссис Сомс должна подтвердить предложение, сделанное ею Рандольфу Элджину. Акции в обмен на банковскую тратту. Таково условие герцога.
— Да, но со вчерашнего вечера кое-что изменилось, правда, Дэвид? — с жаром ответил Невилл. — Сомневаюсь, что теперь эти акции стоят хотя бы фартинг.
Усталая, сонная, а теперь и окончательно сбитая с толку Фиона растерянно пробормотала:
— Подождите минутку… О чем вы говорите? Вчера вечером я действительно видела лорда Элджина, как вы все, джентльмены, кажется, хорошо знаете, и он ясно дал понять, что не намерен отдавать мне акции Ника.
Невилл захлопал глазами:
— Так вы еще не читали утренние газеты?
— Нет. Я пришла поздно, потом уснула и…
— Вот. — Он открыл портфель, вынул полдюжины газет и бросил их на кофейный столик. — Читайте, моя дорогая. — Послышался деликатный стук в дверь. — Ах, это, должно быть, завтрак. Я открою. Садитесь, Джайлс. И вы, Дэвид, тоже.
Фиона взяла «Таймс». Она понятия не имела, что читать. Паническую статью о состоянии британской экономики? Отчет о беспорядках в Индии?
— Внизу справа, — подсказал Дэвид Лоутон, садясь в кресло.
Она посмотрела в конец первой страницы и наконец увидела заголовок «„Чай Бертона“ на краю финансовой пропасти». Потом села и начала пожирать глазами каждую строчку. Вернулся Невилл, за которым шли два официанта с тележкой. Завтрак был накрыт с большой помпой, но Фиона не обращала на это внимания.
Во вступительной части говорилось, что к концу дня ожидается объявление «Чая Бертона» о своем банкротстве. Большинство главных потребителей отозвало свои заказы. Кроме того, все запасы товара были уничтожены неизвестными людьми, ночью ворвавшимися на склад. Предсказывалось, что ударившиеся в панику инвесторы наводнят рынок обесценившимися акциями, как только откроется биржа.
Следующий абзац заставил ее ахнуть.
В ответ на вопрос о том, почему «Монтегью», один из крупнейших потребителей продукции «Чая Бертона», отзывает свой заказ, владелец популярной сети магазинов Джозеф Бристоу ответил: «Я разговаривал с полицией, ведущей расследование этого случая, и убедился в виновности Уильяма Бертона. Хочу во всеуслышание заявить, что сеть „Монтегью“ больше не будет иметь никаких дел с „Чаем Бертона“. Мы получаем свою прибыль честно и не будем поддерживать поставщика, который не соблюдает моральные нормы. Именно этого ждут от нас покупатели. Не только я, но все служащие „Монтегью“ шокированы и возмущены тем, что человек, принадлежащий к купеческому сословию, способен прибегать к таким чудовищным средствам, чтобы помешать рабочим защищать свои законные права».
«Как он узнал? — подумала ошеломленная Фиона. — В вечерние выпуски крупных газет эта история попасть не могла, а „Кларион“ он читает вряд ли. Откуда?» Она продолжила чтение.
Многие лондонские оптовые торговцы, а также отели и рестораны, стремясь продемонстрировать своим потребителям, что они придерживаются таких же высоких моральных норм, как сеть «Монтегью», последовали ее примеру.
Фиона пробежала глазами список. «Харродс». «Сейнсбери». «Домашние и колониальные товары». «Симпсонна-Стрэндс». «Савой». «Кларидж». «Коннахт». Даже пароходные компании «Кьюнард» и «Белая звезда». Она откинулась на спинку кресла. Голова шла кругом.
— Читайте, читайте, — проворчал Дэвид. — Вы даже тред-юнион подключили. Поздравляю вас, миссис Сомс.
— Форменные вандалы! Банда разбойников! — фыркнул Беллами.
Фиона перевернула страницу и прочитала сообщение о том, что сегодня ночью десятки людей, лица которых были замотаны шарфами и мешковиной, ворвались на пристань Оливера и высыпали в Темзу содержимое всех ящиков, коробок и банок чая. А заодно уничтожили оборудование для расфасовки. Банды хулиганов вломились в магазины Восточного и Южного Лондона и выбросили на улицу всю продукцию «Чая Бертона», которую смогли обнаружить. Владельцам магазинов велели больше не торговать этим чаем, а потребителям — не покупать его. Цитировались высказывания рабочих и домохозяек, говоривших, что никакие предупреждения им не требуются; они сами не желают иметь ничего общего с компанией, чай которой запачкан кровью.
В статье указывалось, что люди в масках остались неизвестными, но есть подозрение, что налет совершили члены первичной профсоюзной организации Уоппинга. Ее глава Питер Миллер гневно ответил, что члены его организации не одобряют насильственных действий, и посоветовал репортерам искать настоящего преступника, которым является Уильям Бертон, а его людей оставить в покое. Завершалась статья прогнозом биржевых экспертов, ожидавших массового сброса акций «Чая Бертона» и стремительного падения их курса в результате нежелания части купцов и потребителей поддерживать компанию.
Фиона посмотрела сначала на Невилла, а потом на Джайлса с Дэвидом. Сомнений больше не оставалось; теперь она понимала, почему они пришли. Вчера вечером она отчаялась. Была убеждена, что проиграла. Но теперь выяснилось, что выигрыш остался за ней. Она получит свои акции. Благодаря трем людям — Джо Бристоу, Питеру Миллеру и Родди О’Меаре. Несомненно, это было делом рук Родди. Может быть, Джо и Питер Миллер не догадывались, что помогали ей, но скоро они это узнают. Она сама им скажет. Поблагодарит их. Как только все закончится, она лично приедет к Питеру Миллеру. Может быть, он захочет, чтобы в «Таймс» появилась статья о том, что чай Бертона выбросили в реку его люди и что это было сделано по его распоряжению. А по возвращении в Нью-Йорк она напишет Джо. Он не хочет ее видеть, поэтому во второй раз она не поступится гордостью и не поедет к нему, но он сделал для нее очень многое, и она перед ним в долгу.
— Может быть, перейдем к делу? — прервал затянувшуюся паузу Джайлс.
— Пожалуй, — ответил Невилл. — Фиона, я начал объяснять, что сегодня утром лорд Элджин поручил Дэвиду оформить предложенную вами сделку по продаже пакета акций «Чая Бертона», принадлежавшего Никласу Элджину, за триста тысяч фунтов. Дэвид, которого сопровождал Джайлс, пришел прямо ко мне, после чего мы отправились к вам. Я сообщил упомянутым джентльменам, что ничего не знал об этом предложении, а если бы знал, то не советовал бы его делать. Теперь цена этих акций ничтожна. Если они вообще чего-то стоят.
— Оформите передачу, Невилл, — сказала Фиона.
— Что? Но почему? Эти акции превратились в простые бумажки!
Дэвид Лоутон подался вперед.
— Нет, Невилл. Только не для миссис Сомс, — сказал он. — Разве вы не знали, что ваш клиент уже владел двадцатью двумя процентами «Чая Бертона»? Вместе с акциями Элджина-младшего ее доля составит пятьдесят два процента. Вы видите перед собой нового владельца «Чая Бертона». От нее требуется только одно: передать нам банковскую тратту, которая погашает долг ее новой компании.
— Это правда? — спросил Невилл.
— Да, — ответила Фиона.
— Причина — ваш отец?
— Да.
Пирсон покачал головой. Пришел его черед изумляться.
— Ну что ж, джентльмены, раз так, начнем… Дэвид, акции при вас?
— При мне.
Дэвид достал из портфеля пухлую пачку сертификатов и протянул Невиллу. Тот внимательно осмотрел ее и сказал:
— Герцог потерял целое состояние.
— Герцог — практичный человек, — возразил Дэвид. — Он понимает, что его собственные деньги пропали. И не хочет повторить ошибку, допустив, чтобы заодно пропали и деньги «Альбион-банка».
— Где банковский чек, Фиона? — спросил Невилл. — В сейфе отеля?
Фиона покачала головой, полезла в карман юбки и достала оттуда измятый лист бумаги.
— Вот он.
— В
— После всего, что произошло за последние двадцать четыре часа, это было вполне возможно, — ответила Фиона. — Но я передам чек при одном условии.
— Что за условие? — спросил Дэвид.
— Я хочу, чтобы вы, Дэвид, и вы, Джайлс, сопроводили меня и Невилла в «Чай Бертона». Я хочу немедленно увидеться с главой компании. Как только переоденусь, добавила она. — Ваше присутствие подкрепит мои права. Он и совет его директоров могут не принять это требование от меня или Невилла, но будут вынуждены принять его от адвоката Элджина и председателя правления «Альбион-банка».
— Об этом не может быть и речи! — вспыхнул Джайлс Беллами. — «Альбион» не желает иметь к этому никакого отношения. Отбирать у человека компанию мерзко!
— Не так мерзко, как отбирать у человека жизнь, — негромко ответила Фиона.
Дэвид Лоутон долго смотрел на нее. На секунду в его упорном взгляде мелькнуло что-то вроде восхищения.
— Заканчивайте свой завтрак, Джайлс, — сказал он. — Мы едем.
— Эй, что случилось? Почему стоим? — крикнул Невилл Пирсон, высунувшись из окна кареты. Ливень заставил его тут же втянуть голову обратно.
— Прошу прощения, сэр! — крикнул в ответ кучер, голос которого с трудом пересиливал шум ветра. — Улица перегорожена! Дальше нам не проехать! Придется идти пешком!
Все достали зонтики и взяли портфели. Выйдя из кареты, Фиона уставилась на разыгрывавшуюся перед ней сцену. Улица была битком забита экипажами. Здание «Чая Бертона» осаждала разъяренная толпа.
— Кто эти люди? — вслух спросила она.
— Рискну предположить, что недовольные вкладчики, — ответил Дэвид.
— Сейчас мы разозлим их еще больше, — мрачно предсказал Невилл. — Пойдемте. Пора освободить Уильяма Бертона от его компании. — Он повернулся к Дэвиду и Джайлсу. — Вы знаете порядок. Говорить будет миссис Сомс. Мы только подтверждаем законность ее требований.
Оба с мрачным видом кивнули. Лицо Фионы тоже было мрачным, но они этого не видели из-за черной вуали, прикрепленной к широким полям шляпы в тон черному шелковому костюму. В общем, полный траур.
Пока группа следовала по улице, Фиону несколько раз толкнули и ударили локтем. Дождь все еще шел, и она чуть не потеряла из виду Невилла.
— Миссис Сомс, где вы? — крикнул Пирсон, обернувшись и разыскивая ее взглядом.
— Я здесь!
Он успел подняться до середины лестницы. Фиона заспешила к нему, пробираясь сквозь море акционеров, осаждавших несчастного привратника. Внезапно ей стало жаль этих людей. Многие из них понесли тяжелые материальные потери. Может быть, даже лишились всех своих сбережений. И все из-за нее. Она поклялась себе, что возместит им эти потери, сделав «Чай Бертона» прибыльным. Они вернут свои деньги с лихвой.
Среди обманутых инвесторов сновали репортеры, спрашивавшие у каждого, кто соглашался с ними разговаривать, считают ли они Уильяма Бертона виновным. Фиона видела, как Невилл добрался до швейцара и заговорил с ним, размахивая руками. За спиной Пирсона стоял Беллами. Согласно, заранее составленному плану, они должны были сказать привратнику, что к Бертону приехал Джайлс. Конечно, Бертон скрылся в одном из своих кабинетов, но не посмеет отказаться от встречи с председателем правления «Альбион-банка». Однако не успела Фиона присоединиться к мужчинам, как события приняли совсем другой оборот.
Из здания быстро вышел какой-то клерк, нервно откашлялся и крикнул толпе, что мистер Бертон даст необходимую информацию и ответит на все вопросы на собрании акционеров, которое начнется через полчаса. Собрание состоится в конференц-зале компании, который достаточно велик, чтобы вместить всех желающих, если они проследуют туда без паники и спешки. Вход только для акционеров, добавил клерк; представители прессы в зал допущены не будут. После этого репортеры дружно спрятали блокноты во внутренние карманы.
— Попробуем поговорить с Бертоном наедине? — спросил Невилл присоединившуюся к нему Фиону.
— Нет, — ответила она. — Мы пойдем на собрание. — Внезапно у Фионы полегчало на душе. Слава богу, ей не придется встречаться с ним в той самой комнате, где Бертон смеялся, говоря о смерти ее отца. В конференц-зале будет полно народу. Там она сможет чувствовать себя в безопасности.
Толпа медленно проходила в зал. Это было внушительное помещение с кафедрой на авансцене. Там стояли пять рядов прямоугольных столов, по четыре стола в каждом. У столов стояли стулья; еще больше стульев было расставлено вдоль стен. Фиона и ее компаньоны сели сзади. Зал наполнился. Многие стояли. Тревожные голоса становились то громче, то тише. Прошло десять минут… двадцать…
Фиона почувствовала Уильяма Бертона еще до того, как увидела его. Она ощущала близость этого человека так же остро, как пришедшая на водопой газель чувствует близость льва. Он вошел через боковую дверь в передней части зала и теперь стоял за кафедрой на подиуме, заложив руки за спину и чего-то ожидая. При его виде Фиона инстинктивно напряглась и ощутила животный ужас. Когда она была в этом здании в прошлый раз, то чуть не лишилась жизни. Подавить страх оказалось нелегко. «Сейчас все по-другому, — твердила себе она. — Я больше не девочка-подросток, за которой гнались двое убийц. Теперь я взрослая женщина и вполне владею собой».
Бертон выглядел почти таким же, каким она его запомнила. Хорошо одетым, элегантным, властным. Стал старше, но его лицо осталось гладким и совершенно бесстрастным. Его глаза даже на таком расстоянии казались черными и немигающими, как у змеи.
— Доброе утро, — бодро сказал он.
Все разговоры тут же прекратились, все взгляды устремились на него. Он начал говорить. Его голос звучал холодно и уверенно. Фиона удивилась тому, как точно она его запомнила. Впрочем, удивляться было нечему; этот голос она десять лет слышала во время ночных кошмаров.
— Как вы уже знаете, меня обвинили в соучастии в убийстве моего бывшего служащего, профсоюзного лидера по имени Патрик Финнеган. Уверяю вас, обвинения, выдвинутые против меня Томасом Шиханом, печально известным вымогателем из Лаймхауса, совершенно нелепы. Я никогда не причинял вреда никому из своих рабочих. Наоборот, старался повысить уровень их жизни с помощью справедливой оплаты и создания хороших условий труда.
Эти слова заставили Фиону забыть страх; в ее душе вспыхнул знакомый гнев, бессильно тлевший там десять лет.
— Я имел несчастье познакомиться с мистером Шиханом два года назад, — продолжил Бертон, — после того как он сообщил моему мастеру на пристани Оливера, что сожжет ее дотла, если я не стану платить ему сто фунтов в месяц за охрану. Когда мне передали это требование, я нашел его и сказал, что никогда не подчинюсь вымогательству. Он пригрозил уничтожить мое имущество и меня лично. Я усилил охрану «Оливера», но, к несчастью, не подумал, что то же самое нужно сделать со зданием бывшей чаеразвесочной фабрики. Мистер Шихан сжег его. Откуда я это знаю? С его собственных слов. А теперь, когда у мистера Шихана возникли проблемы с полицией, он выдвинул против меня эти абсурдные обвинения. Видимо, стремясь получить скидку за участие в убийстве Куинна.
Пламя, горевшее в душе Фионы, едва не взорвалось. Она сидела напрягшись, закрыв глаза, стиснув в кулаки руки, и уговаривала себя сохранять спокойствие.
Бертон продолжил речь. Он знает, что сегодня утром курс его акций действительно снизился, но заверяет всех инвесторов, что вернет своих бывших потребителей, как только его доброе имя будет восстановлено, и просит их не продавать акции и сохранять веру в компанию, пока он не выведет «Чай Бертона» из полосы бурного, но кратковременного шторма.
Фиона обвела взглядом зал и убедилась, насколько готовы клюнуть на его посулы и обещания люди, которым отчаянно хочется верить, что их деньги не пропали. Ради спасения своих вкладов они отвергнут любые обвинения в его адрес. Но она им этого не позволит. Они услышат правду.
Закончив выступление, Бертон начал отвечать на вопросы, которые сыпались один за другим. Он делал это уверенно, давая лаконичные ответы, время от времени пошучивая и вызывая улыбки у своих инквизиторов. Удовлетворив любопытство примерно двадцати человек, он заявил, что ответит еще на один последний вопрос.
— Прошел слух, что «Альбион-банк» потребовал немедленно вернуть всю выданную вам ссуду. Это правда? — спросил какой-то мужчина.
Бертон засмеялся.
— Сэр, откуда у вас эта информация? Из серьезных газет или грошовых бульварных листков? «Альбион» такого требования не предъявлял. Сегодня утром я говорил с ними, и они ответили, что поддерживают меня. А теперь, господа, если вопросов больше нет, я хотел бы вернуться на фирму и сделать все для того, чтобы курс акций поднялся до своего прежнего уровня.
И тут пришла очередь Фионы. Впоследствии репортер «Таймс» написал, что она выглядела как современная Фурия, черный ангел мщения.
— Есть еще один вопрос, мистер Бертон, — сказала она. Все головы повернулись к ней.
— Мадам, вы акционер? — презрительно спросил он, задержавшись на подиуме. — Это собрание только для акционеров.
— Я — ваш крупнейший акционер.
— Серьезно? А мне казалось, что крупнейший акционер — это я, — ответил Бертон, вызвав смешок в зале. — Кажется, мы незнакомы. Как ваше имя?
— Миссис Никлас Сомс, — ответила она. — Я хочу сообщить собравшимся, что с сегодняшнего утра я обладаю пятьюдесятью двумя процентами акций «Чая Бертона». И, как новый владелец, требую, чтобы вы подали в отставку. Немедленно.
Бертон захлопал глазами.
— Сумасшедшая, — сказал он.
— Не сумасшедшая, мистер Бертон. Я настаиваю на вашем уходе.
— Чушь. Уберите ее! — велел он двум своим клеркам.
Невилл Пирсон встал и откашлялся. Фиона услышала, как по толпе прошел шепоток. Этого видного адвоката хорошо знали многие присутствующие.
— Нет, мистер Бертон, это не чушь! — громко сказал он. — Моя клиентка миссис Сомс действительно является владелицей «Чая Бертона». Как она сказала, ей принадлежат пятьдесят два процента акций. — Невилл положил руки на два толстых кожаных портфеля, лежавших перед ним на столе. — Все документы находятся здесь.
Напускному спокойствию Бертона пришел конец.
— Это невозможно! — крикнул он. — Я следил за своими акциями, мистер Пирсон! И знаю, что ни одному инвестору не принадлежит больше пяти процентов!
— «Мунро энтерпрайсиз»… двадцать пять тысяч акций. «Челси холдингс инкорпорейтед»… пятнадцать тысяч акций, — начала мерно перечислять Фиона. — «Симус консолидейтед»… сорок тысяч акций. «Темза груп»… десять тысяч акций.
Бертон смотрел на нее непонимающим взглядом.
— Все это дочерние фирмы компании «ТейсТи».
— Вполне возможно, миссис Сомс, но контрольный пакет компании принадлежит мне самому.
Пришел черед Дэвида Лоутона. Фиона поняла, что Бертон его узнал.
— Больше нет, Уильям, — сказал он. — Вы
— Это правда, Уильям, — встав со стула, негромко сказал Джайлс Беллами. — Теперь «Чаем Бертона» владеет миссис Сомс.
Зал взорвался. Люди вскочили на ноги. На Фиону и ее коллег посыпались вопросы. Бертон сошел со сцены и стал пробиваться сквозь толпу, отталкивая тех самых людей, которых хотел подбодрить несколько минут назад.
— Джайлс, что это значит? — требовательно спросил он.
— Все документы здесь, Уильям. Прочитайте их, — ответил Беллами. Он открыл портфель и вынул сертификаты. Те, которые Фиона купила в Нью-Йорке. Потом Джайлс открыл второй портфель. С акциями Ника. Теперь принадлежавшими ей.
Бертон поднимал пачки одну за другой. Осмотрев их все, он сделал несколько шагов назад, прижал ладони к вискам и сказал:
— Этого не может быть. Этого
В зале наступила тишина. Фиона подняла вуаль и встретила взгляд его черных, полных ненависти глаз. Сначала лицо Бертона выражало только изумление, но в конце концов он ее узнал.
—
— Вы вспомнили меня, мистер Бертон? — спросила Фиона. — Я польщена. А я вас очень хорошо помню. Помню, как однажды вечером я стояла в вашем кабинете и слышала, как вы с мистером Шиханом обсуждали совершенное вами убийство. Я пришла просить у вас денег. Компенсацию за так называемый несчастный случай, происшедший с моим отцом. Чтобы мы с братом могли купить себе еду и снять жилье. Но я получила гораздо больше того, за чем пришла. Вы помните тот вечер? Мой отец был профсоюзным лидером. Хотел, чтобы докерам платили за час работы на один пенни больше. Чтобы они могли лучше кормить детей или купить себе теплую рабочую куртку. Всего на один пенни. А вы… — Она запнулась. На глазах проступили жгучие слезы. Их горечь чувствовалась во рту. — Вы не хотели его давать. Мистер Шихан рассказывал вам, как он организовал смерть моего отца. А вы смеялись. Я до сих пор слышу ваш смех в кошмарных снах, мистер Бертон. Помню, как я пыталась выбраться из вашего кабинета и споткнулась. Вы услышали меня. Вы и мистер Шихан. И погнались за мной. В тот вечер мистер Шихан пытался убить меня. Я оказалась счастливее своего отца. Я сбежала. Но не смогла убежать от воспоминаний. Я поклялась, что вы заплатите за это убийство. И это случилось. «Чай Бертона» принадлежит мне.
В зале снова начался хаос. Одни что-то мямлили, другие кричали. Третьи вытирали платками потные лбы, четвертые пытались взглянуть на сертификаты. Репортеры выкрикивали имя Фионы. Но она их даже не слышала. Она смотрела в глаза Бертона. Смотрела не мигая. С той же лютой ненавистью. В разделявшем их воздухе летели искры.
— Пронырливая сука! Жалко, что я не убил тебя, когда у меня была такая возможность, — сказал он. — Тогда сейчас ты лежала бы в шести футах под землей. Так же, как твой жалкий отец.
— Уильям… ради бога! — воскликнул вышедший из-за стола Джайлс Беллами. Его лицо стало пепельным.
— Миссис Сомс! — крикнул репортер. — Миссис Сомс, посмотрите сюда!
Вспыхнул магний, и в комнате запахло дымом. Кто-то сумел пронести в зал фотокамеру. Фиона мигнула, ослепленная ярким светом. Бертону только того и требовалось. Одним быстрым движением он вынул из внутреннего кармана сюртука нож и бросился на нее.
Но это движение не ускользнуло от глаз Дэвида Лоутона. Он схватил Фиону за жакет и рванул назад. Клинок просвистел в волоске от ее горла, прорезал ткань, задел ключицу и вонзился в мякоть под ней.
— Держите его! — крикнул Невилл.
Размахивая ножом, Бертон побежал в переднюю часть зала, выскочил в боковую дверь и запер ее. Люди, гнавшиеся за ним, остановились. Затем охота началась по всему зданию. Несколько мужчин бросились за убийцей, остальные столпились вокруг Фионы.
Дэвид посадил ее на стул, прижал к ране свой носовой платок и платок Джайлса, но белая ткань тут же окрасилась кровью.
— Мне нужны еще платки… рубашка… что-нибудь! — крикнул он. Ему протянули десятки платков. Дэвид свернул их в жгут и крепко придавил к ране. Фиона вскрикнула. Боль была невыносимой.
— Ее нужно немедленно доставить в больницу, — сказал Невилл. — Джайлс, подгоните карету…
— Не выйдет, — ответил Дэвид. — Улица перегорожена. Пройдет целая вечность, прежде чем кучер сможет сюда проехать. Нам придется вести ее. Так будет быстрее. Пошли!
Лоутон поднял Фиону, а Невилл стал расчищать им дорогу, разгоняя зевак тростью.
Замыкал шествие Джайлс, успевший собрать забрызганные кровью сертификаты. Когда они выбрались на тротуар, Беллами побежал вперед, к карете. Кучер увидел его и поехал навстречу.
— В городскую больницу, быстрее! — крикнул Джайлс, прыгнув в карету. За ним последовал Невилл. Они протянули Фионе руки, помогли подняться и усадили на сиденье. Невилл обхватил ее рукой. Фиона закрыла глаза, борясь с дурнотой и головокружением. Грудь горела огнем. Она чувствовала, как в ткань впитывалась ее горячая, мокрая кровь. Последним в карету залез Дэвид. Кучер щелкнул поводьями, и они помчались вперед.
— Скорее, скорее! — кричал в окно Беллами.
— Миссис Сомс… Фиона… вы слышите меня? — спросил Дэвид, похлопав ее по щеке.
— …слышу вас… — как в бреду, ответила она.
— Держитесь, пожалуйста! Мы уже почти приехали!
— Она теряет сознание! — крикнул Джайлс. — О господи, Невилл, она белая как простыня!
— Фиона! — крикнул Невилл. — Вы слышите меня? Скажите что-нибудь!
— У нее есть родные в Лондоне? — спросил Дэвид. — Есть кто-то, кому нужно сообщить о случившемся?
— …скажите моему па, Дэвид, — пробормотала Фиона. — Скажите моему па, что мы победили…
— О боже, ну и вид у тебя! — В дверях палаты стоял Родди со шлемом в руках и сокрушенно качал головой, глядя на пепельное лицо Фионы.
Она открыла глаза и слабо улыбнулась.
— Дядя Родди, я жива и здорова.
— Я пришел, как только узнал о случившемся. Один из моих парней прибежал на участок и все рассказал. До сих пор опомниться не могу. Господи, детка, как я испугался! Думал, тебя убили. Где была моя голова? Я не должен был отпускать тебя одну.
— Я была не одна, дядя Родди. Я…
— Я должен был пойти с тобой.
— Но со мной все в порядке…
— Да уж, просто пышешь здоровьем… Принести тебе что-нибудь? Может, воды? Пить хочешь?
— Умираю от жажды.
Он пересек комнату и налил стакан воды из стоявшего на тумбочке графина.
— Ну вот… Что говорят врачи?
— Что я потеряла много крови, но скоро оправлюсь, — ответила Фиона, взяв у него стакан.
— А почему тебя не отпускают?
— Просто хотят понаблюдать за мной пару дней. Пока я не окрепну.
— Как ты себя чувствуешь? — О’Меара приложил к ее щеке тыльную сторону ладони. Ему не нравился цвет ее лица. Темные круги под глазами. И пятна крови, просочившейся сквозь повязку.
— Голова кружится время от времени.
— Клянусь Богом, теперь Бертон не отвертится. Отправится за это на виселицу. Как только его найдут, я сам накину петлю ему на шею.
— Он все еще на свободе?
— Боюсь, что так, детка. По дороге я зашел на Минсинг-лейн и поговорил с тамошними ребятами. Обыскали все здание «Чая Бертона», но его и след простыл. Дома его тоже нет. Парни из Сити думают, что он попытается сбежать на континент. Если уже не сбежал. Его приметы отправили во все паромные компании. И назначили награду за поимку.
Родди был расстроен тем, что не сам занимается этим делом, но Минсинг-лейн входил в состав Сити и находился под юрисдикцией независимой полиции этого района. О’Меара же работал в муниципальной полиции, подчинявшейся Министерству внутренних дел и отвечавшей за весь остальной Лондон.
Фиона потянулась к тумбочке, поставила стакан и поморщилась.
— Что, больно? — спросил Родди.
— Немножко. Доктор сказал, что длина шрама составляет восемь дюймов. — Она испустила горький смешон — не носить мне больше платья с декольте!
— Фиона, ты понимаешь, как тебе повезло? Если бы ты стояла чуть ближе… если бы тебя не оттащили… если бы клинок был на полдюйма длиннее… — Родди покачал головой. — Тогда сейчас ты лежала бы не на больничной койке, а на столе у коронера.
— Но я лежу здесь. — Фиона улыбнулась. Дядя Родди, мы это сделали!
— Это сделала
— С твоей помощью, вот как. Вчера вечером ты нанес еще несколько визитов, верно?
— Один-два.
— Где я могу найти Питера Миллера?
— Во «Льве», любимом пабе твоего отца.
— С Джо Бристоу ты тоже говорил, верно?
— Верно.
Фиона молча кивнула. Родди заметил в ее глазах острую боль, не имевшую ничего общего с раной в груди. Она все еще переживала. Все эти годы ей было больно даже произнести его имя. О’Меара пожалел, что дал Джо ее адрес. Лучше бы этот малый держался от нее подальше.
— Я не хочу его видеть, — наконец сказала она. — Он сделал для меня очень многое, и я должна поблагодарить его лично, но не могу. Лучше напишу. Как только вернусь домой. Я перед ним в долгу.
Родди кивнул. Он хотел попросить Фиону описать случившееся с начала до самого конца, но раздался деликатный стук, и в палату заглянула медсестра в крахмальной белой шапочке.
— Как вы себя чувствуете, милая? — спросила она Фиону.
— Спасибо, хорошо. Намного лучше, чем тогда, когда меня привезли.
— Рада слышать. Эти джентльмены нашли вас?
— Какие джентльмены?
— Посыльные.
— Что за посыльные? — резко спросил Родди.
— Двое молодых людей из цветочного магазина. Они шли по коридору и искали палату миссис Сомс. Я дала им номер.
— Я же предупредил, чтобы к миссис Сомс никого не пускали! Никого! — О’Меара велел дежурной сестре закрыть доступ в палату. Конечно, тут Родди слегка перешел дорогу парням из Сити, но это его не волновало.
— Не кричите на меня, сэр! — обиделась женщина. — Это были очень славные молодые люди. Очень вежливые. Несли огромную охапку роз. Что я должна была делать? Просто забрать ее? Такую тяжесть мне не поднять!
Родди быстро поднялся:
— Как они выглядели?
— Я… не знаю… — Медсестра покраснела. — Розы были такие красивые, что я смотрела на них, а не на посыльных.
— Но вы что-нибудь запомнили? Хоть что-нибудь?
— Кажется, волосы у них были темные… Совсем молоденькие. Лет двадцати, не больше. Высокие. И сильные.
«Под такое описание подходит половина уайтчеплских бандитов», — подумал Родди.
— Эта дверь запирается? — спросил он.
— Да. — Медсестра полезла в карман. — Вот ключ.
— Останьтесь с миссис Сомс. После моего ухода заприте дверь. Номер моего значка ноль-четыре-два-три. Прежде чем снова откроете дверь, попросите назвать эти цифры.
— Дядя Родди, что случилось? — спросила Фиона.
— Надеюсь, ничего, — ответил О’Меара, — но дверь все же нужно запереть.
Пока Родди шел по коридору к задней винтовой лестнице, каждая клеточка его тела предупреждала об опасности. Он вышел на площадку, посмотрел вниз, никого не увидел, но услышал шаги и стук закрывшейся двери. О’Меара пулей слетел вниз и оказался на помойке. Тяжело дыша, он выбежал на улицу и стал обводить наметанным взглядом десятки людей, шедших по Уайтчепл-роуд. Где эти двое? Он заметил несколько пар, подходивших под описание медсестры. Одна шла в паб, другая стояла на остановке омнибуса, третья разговаривала с уличным торговцем. Никто не выглядел подозрительно. Некоторые смеялись или улыбались; никто никуда не торопился.
«Наверное, это действительно были посыльные, — чувствуя себя дурак дураком, подумал он. — Просто где-то заблудились». Родди повернулся и пошел обратно. Похоже, шестое чувство — интуиция, которая до сих пор его ни разу не подводила, — слишком обострилось в результате бурных событий последних дней и направило его по ложному следу. Напрасно он накричал на медсестру и напугал Фиону.
Когда Родди проходил мимо ржавого металлического бака для мусора, его внимание привлекло ярко-красное пятно. Он повернул голову, ожидая увидеть окровавленные бинты или простыню. Но это были розы. Как минимум две дюжины. Не увядшие букеты, оставшиеся после какого-то приема, а прекрасные свежие цветы. Он перерыл содержимое бака, разыскивая карточку или хотя бы обертку с адресом цветочного магазина, но ничего не нашел.
Впрочем, это не имело значения. Обратного адреса Родди не требовалось. Он и так знал, кто послал Фионе цветы… и этих двух парней. Ребята из Сити ошиблись. Уильям Бертон не покинул Лондон. Он остался здесь. И собирался закончить начатое.
— Какой адрес назвать кебмену, сержант О’Меара? — спросил молодой коридорный.
— Я сам назову ему адрес. Мы с миссис Сомс уезжаем.
— Хорошо, сэр. Сейчас я возьму что полегче, а потом вернусь за чемоданами.
Парень взял под мышку шляпную картонку и подхватил два саквояжа. Родди придержал ему дверь, потом запер ее, пробрался между грудами багажа, загромождавшими переднюю комнату, и посмотрел на дверь спальни Фионы. Она была закрыта. Фиона еще дремала. Пусть поспит, пока все чемоданы не отнесут вниз. Сборы утомили ее. Она только утром вышла из больницы и еще чувствовала слабость.
Родди боялся за нее. Боялся, что переезд, на котором он настоял, отнимет у Фионы остатки сил, но выбора не было. Уильям Бертон, два дня назад пытавшийся убить Фиону, по-прежнему разгуливал на свободе. Полиция обыскивала весь город. Констебли ждали его дома, на Минсинг-лейн и в «Альбион-банке». Его фотография была опубликована в нескольких газетах, были расклеены объявления о награде за его поимку, но Бертон как сквозь землю провалился. Исчез бесследно.
Никто не знал, где он, но сам Бертон при желании мог найти Фиону без труда. Многие газеты опубликовали статьи о ней. Читатели хотели знать как можно больше о смелой молодой вдове, которая отомстила за смерть отца. Кое-где даже указывалось, что она остановилась в «Савое». Бертону было достаточно прочитать одну из них. Хотя коридоры охранялись, но ограничить доступ публики в вестибюль было нельзя. Туда мог войти каждый. Сотни людей делали это ежедневно. А за несколько монет любой беспечный коридорный или горничная могли сообщить, в каком номере остановился тот или иной гость.
Родди решил, что в частном доме Фионе будет безопаснее. Он посетил одно агентство в Найтсбридже и сказал владелице, что ему срочно нужно безопасное жилье. В тот же день ему предложили прекрасно обставленный городской особняк в Мэйфере, расположенный в центре квартала и имеющий только один вход. Он принадлежал дипломату, недавно уехавшему в Испанию. На всякий случай Родди попросил суперинтендента Алвина Дональдсона, лично занимавшегося делом Бертона, поставить у дверей двух констеблей.
Фиона считала, что Бертон давно сбежал; Лондон был для него слишком опасен. Она упрекала Родди в мнительности, но О’Меара стоял на своем. Бертон заказал ее отца только за то, что он мог представлять угрозу для его компании. Что же он сделает с человеком, который отнял у него фирму? Убьет на месте не моргнув глазом. При первой же возможности.
Когда он осматривал гостиную в поисках забытых вещей, кто-то постучал в дверь. Родди снял с пояса дубинку. Скорее всего, это коридорный вернулся за чемоданами, но чем черт не шутит…
— Кто там? — крикнул он, взявшись за ручку двери. Наступила небольшая пауза, а потом прозвучал ответ:
— Джо Бристоу.
«О черт!» — выругался про себя О’Меара и открыл дверь.
— Привет, Родди. Она… она здесь?
Родди покачал головой.
— Была, — сказал он, показав на горы багажа, — но уже отбыла в Америку. Сегодня утром. — Он не собирался пускать Джо Бристоу к Фионе. Та сама сказала, что не хочет его видеть.
Джо был убит горем.
— Господи, как же я с ней разминулся? — простонал он. — Когда я прочитал о случившемся в газетах, то сразу побежал в больницу. Но меня не пропустили. И даже не сообщили Фионе, что я внизу.
— Это было сделано по моему распоряжению, — ответил Родди. — Я боялся, что к ней может проникнуть Бертон или кто-нибудь из его наймитов. Джо, я сообщу ей, что ты приходил. Передам от тебя привет.
— Я предпочел бы передать его сам, — ответил Бристоу. — Вы дадите мне ее нью-йоркский адрес?
Родди на мгновение замешкался, пытаясь придумать, как смягчить удар, но потом решил все сказать прямо.
— Джо, она знает, что я встречался с тобой, знает, что ты для нее сделал, и очень благодарна тебе. Но видеть тебя не хочет. Она сама мне это сказала. Извини, парень.
Джо уставился в пол, а потом снова поднял глаза:
— Но вы сообщите ей, что я приходил?
— Сообщу.
— А это отослать сможете? — Он протянул Родди визитную карточку.
— Отошлю.
— Спасибо. До свидания, Родди.
— До свидания, Джо. — О’Меара закрыл дверь и сунул карточку в карман.
Дверь спальни открылась, и в гостиную вышла Фиона. Ее лицо опухло от сна, одежда помялась.
— Кажется, я слышала голоса, — пробормотала она. — Кто-то приходил?
— Приходил? Э-э… нет. Какой-то разносчик предлагал свой дрянной товар.
Фиона захлопала глазами:
— Разносчик? В
— Я же говорил тебе, что охрана здесь ни к черту, — ответил Родди и быстро сменил тему.
Фиона смотрела на грустные деревянные кресты, торчавшие из земли. Могилы, на которых они стояли, заросли травой и сорняками. Два креста покосились. Третий сломался у основания. Четвертый покрыли пятна ржавчины от скреплявших его гвоздей. Она с трудом прочитала остатки надписи «Патрик Финнеган».
Фиона повернулась к своему спутнику, крупному мужчине из Восточного Лондона, приставленному к ней Родди в качестве кучера и охранника. Он нес грабли, заступ, совок, садовые ножницы, лейку и пакет с удобрениями.
— Поставьте их здесь, Эндрю, — сказала она.
— Принести корзину и остальные цветы, миссис Сомс?
— Если не трудно.
Она начала разворачивать принесенные с собой свертки. Это были молодые кусты чайных роз. Всю вторую половину дня Фиона ходила из одного цветочного магазина в другой, разыскивая подходящие. Церковное кладбище было маленькое, и карета Эндрю стояла прямо у ворот. Через минуту кучер принес плоскую коробку с примулами и ивовую корзину, положил их на землю и встал рядом.
— Эндрю, мне хотелось бы минутку побыть одной. Вы не могли бы подождать меня в карете? — попросила Фиона.
Охранник нахмурился:
— Сержант О’Меара велел не отходить от вас ни на шаг.
— Ничего со мной не случится. В отличие от сержанта О’Меары, я очень сомневаюсь, что Уильям Бертон еще в Лондоне. А даже если и так, вряд ли он придет на это кладбище.
— Да уж… Ладно, так и быть. Если понадоблюсь, крикнете.
— Крикну.
Она взяла грабли и принялась за работу.
Стоял ясный и безоблачный августовский день, и солнце грело ей спину. Заниматься физической работой и снова ощущать свою силу было приятно. Швы вчера сняли. В последние три недели Фиона находилась под домашним арестом, почти не двигалась и страшно соскучилась по свежему воздуху, свободе и одиночеству.
Родди не одобрял эту поездку. Он был убежден, что Бертон все еще в Лондоне, но Фиона в это не верила. Где он мог спрятаться? Только сегодня утром к ней приходил Алвин Дональдсон, чтобы рассказать, как двигается дело. Оно не двигалось никак. Контора, дом и банк, где Бертон хранил свои деньги, находились под постоянным наблюдением. Дональдсон считал, что отсутствие доступа к этим местам плюс то, что за последние две с лишним недели его никто и в глаза не видел, доказывает, что Бертон где-то припрятал крупную сумму наличными и воспользовался ею, чтобы нанять какое-нибудь судно и переплыть Ла-Манш. Французская полиция тоже разыскивала его; дело было только во времени.
Во время визита Дональдсона Родди был с ней. Он слышал все, что сказал этот человек, признал его доводы вескими, но все же не хотел, чтобы Фиона выходила из дома. Сегодня у него были дела. Он пообещал, что завтра съездит с ней сам, но ждать Фиона отказалась. Уильям Бертон слишком долго отравлял ей жизнь. Ради него она больше не пожертвует ни одной минутой свободы.
Через час она прополола сорняки и подстригла траву. Потом посадила розы, за ними примулы, налила в лейку воды и щедро полила цветы. Руки и юбка Фионы были в земле, но ее это не заботило. Теперь за могилами будет ухаживать садовник, однако привести их в порядок она должна была сама. Нуждалась в этом. Слишком долго ее здесь не было.
В это время на кладбище почти пусто. Пришли две пожилые дамы, оставили на могилах цветы и негромко поговорили с усопшими. То же самое сделали молодая вдова в трауре и ее маленький сын. А потом появились два молодых парня, державшие руки в карманах. Они то и дело останавливались и осматривали кресты. Фиона мельком посмотрела в их сторону. Они тыкали пальцами в надписи и разгребали ногами сорняки. Когда она подняла глаза во второй раз, парни были ближе. Намного ближе.
— Надо же, какую вы тут красоту навели. Розы… — сказал один из них.
— Спасибо, — сказала Фиона. Парни были крепкие, в узких брюках, хлопчатобумажных рубашках без воротников, жилетках и красных куртках. Видно, они бывали в переделках. У одного красовался шрам на подбородке, а нос второго был свернут на сторону.
— Мы ищем его деда, — сказал один, показывая на второго, — но не можем найти.
— Как его звали? — спросила Фиона.
— Кого?
— Деда. Какое имя должно быть на памятнике?
— Смит. Том Смит. Так же, как и меня, — сказал парень со шрамом.
Фиона посмотрела на соседние могилы, но фамилии «Смит» на крестах не было.
— Вряд ли он здесь, — сказала она.
— А тут что написано? — спросил Том Смит, показав пальцем на крест ее отца.
— Патрик Финнеган, — ответила Фиона. — Мой отец.
— Серьезно? — Том подошел вплотную и стал рассматривать надпись. Он был так близко, что Фиона ощутила запах табачного дыма и пива. На секунду она испугалась. Родди рассказал ей о двух парнях — судя по всему, людях Бертона, — которые искали ее в больничной палате. А вдруг это те самые? И тут она увидела Эндрю. Он стоял в каких-нибудь пяти-шести ярдах и следил за каждым их движением. Парни тоже его увидели. Том Смит слегка прикоснулся к козырьку кепки. Эндрю кивнул в ответ. Он стоял не улыбаясь и скрестив руки на груди.
— Ладно, пойдем дальше. Дед должен быть где-то здесь. Вряд ли он встал и ушел, правда? — с улыбкой сказал Том. — Счастливо, миссис.
— Счастливо, — ответила Фиона, почувствовав себя набитой дурой. Всего-навсего пара симпатичных ребят, не желавших ей ничего плохого. Наверное, мать послала Тома прибрать могилу деда или что-нибудь в этом роде. Это предупреждения Родди во всем виноваты. Решив забыть о них, Фиона погрузилась в работу. Когда через несколько минут парни ушли с кладбища, Эндрю вернулся в карету.
Приведя могилы в порядок, Фиона расстелила на земле покрывало, достала из корзины термос с чаем, сандвичи, принялась за еду и стала рассказывать родным обо всем, что с ней случилось. О том, как много лет назад она пробралась в контору Уильяма Бертона и услышала разговор, не предназначенный для чужих ушей. Рассказала о Майкле, Мэри и их разросшейся семье. О своем чайном бизнесе. Об Уилле и Нике. Рассказала о Сими, которого они не узнали бы, потому что он стал настоящим американцем. В один прекрасный день он что-нибудь откроет, можно не сомневаться. Лекарство от болезни, динозавра или целую новую страну. Он красивый. Такой же красивый, каким был Чарли. Сказала, что они могут гордиться своим сыном и братом. Так же, как им гордится она сама.
А потом поведала, как она отняла у Уильяма Бертона его компанию. Сказала, что с ним покончено. Когда его поймают, то посадят в тюрьму, а потом отправят на виселицу.
— Я понимаю, па, этого мало, — сказала она, положив руку на могилу отца, — но все-таки что-то. Надеюсь, это поможет тебе упокоиться с миром… — Со слезами на глазах Фиона продолжила: — Я скучаю по тебе, па. Скучаю каждый день. Я люблю тебя. Поцелуй за меня ма, Чарли и малышку, ладно? И скажи, что их я люблю тоже.
Еще несколько минут она сидела, наблюдая за косыми лучами вечернего солнца, пробивавшимися сквозь листья и падавшими на траву, потом пообещала, что не будет ждать еще десять лет, и поднялась.
Фиона позвала Эндрю и с его помощью отнесла все обратно в карету. Он подсадил ее, захлопнул дверь, крикнул на лошадей и повез по узким улочкам Уайтчепла в Мэйфер. Из окна Фиона видела знакомые названия и дома. Видела, как мужчины возвращались с работы, слышала, как они приветствовали друг друга и здоровались с детьми. Увидела пивоварню, на которой когда-то работал Чарли, и поняла, что находится совсем рядом с Монтегью-стрит. Внезапно Фиону охватило непреодолимое желание посмотреть на свою старую улицу, свой дом и места, где она росла.
— Эндрю! — крикнула она и постучала в стекло, отделявшее кузов от кучера. — Эндрю, стойте!
Карета тут же остановилась.
— Что, миссис Сомс? Что случилось?
— Я хочу выйти. Хочу немного прогуляться. Домой вернусь сама.
— Никак нельзя, мэм. Сержант О’Меара велел не спускать с вас глаз. Велел доставить вас на кладбище и сразу привезти обратно.
Но Фиона его не слушала. Она снова видела Уайтчепл. Слышала его, ощущала его запах. Он манил ее.
— Эндрю, сержант О’Меара ничего не узнает, если вы сами ему не скажете, — ответила она. — Пожалуйста, не волнуйтесь за меня. Я вернусь домой до наступления темноты. — Потом Фиона схватила сумочку и выскочила из кареты, не обращая внимания на протесты Эндрю.
Она шла по Брик-лейн, радуясь, что надела старую юбку и блузку. Радуясь пятнам глины на подоле, тому, что собрала в свободный пучок волосы, растрепавшиеся во время уборки могил. Она была здесь своей; никто не обращал на нее внимания. Фиона прибавила шагу и влилась в толпу рабочих.
А вот и Монтегью-стрит. Наконец-то! У Фионы перехватило дыхание. Вот он, ее дом. Ничуть не изменился. Красные кирпичи, черные ставни, отдраенные до блеска ступеньки. А почти рядом — дом Джо. На секунду она снова почувствовала себя семнадцатилетней девочкой, возвращающейся домой с чаеразвесочной фабрики и надеющейся, что он сидит на ступеньках и ждет ее.
Улица была заполнена людьми. Ее окружали отцы, торопившиеся домой пить чай. Матери, звавшие детей. Маленькие девочки с крысиными хвостиками и девочки постарше, с младшими братьями и сестрами на руках. Мальчишки, гонявшие мяч. После сильного удара мяч влетел в окно дома номер шестнадцать. Раздался звон и женский крик: «Ой, мой чайник!» Когда на крыльцо выскочил взбешенный хозяин, мальчишки уже разлетелись в разные стороны, как стая воробьев.
Ее удивляли шум и суета. На Пятой авеню никто не кричал. Во всяком случае, в той части, где жила она сама. Никто не гонял мяч и не прыгал через веревочку. Не хохотали собравшиеся в кружок домохозяйки. Никто не цокал языком, сочувствуя большому животу молодой женщины. Старики не хвастались породистыми волнистыми попугайчиками.
На этих улицах было столько тепла, столько сердечности… Когда она это поняла? В юности ей хотелось только одного — сбежать отсюда. Почему? Нигде она не чувствовала себя такой счастливой, как здесь. В двухэтажном домике, где у нее не было даже собственной комнаты, с покосившимся сортиром на заднем дворе. У нее не было ничего, совершенно ничего, и в то же время было все.
Она дошла до конца улицы, оглянулась и услышала, как отец поет, возвращаясь с пристани. Увидела, как мать, подбоченившись, ругает Чарли. Как к ней идет высокий, светловолосый и умопомрачительно красивый парень, держащий руки в карманах, в глазах которого помещается целый мир.
Фиона продолжила путь и в конце концов добралась до Коммершл-роуд. Нужно было остановиться, взять кеб и вернуться в Мэйфер. Наступили сумерки, на небе слабо засветились первые звезды. Но ноги сами понесли ее на юг, к Уоппингу и реке. Она могла бы проделать этот путь с закрытыми глазами. Пара пивных сменила названия, магазин выкрасили в другой цвет, но все остальное осталось таким, как прежде.
Когда она переходила Хай-стрит, улица была почти пуста. «Оливер» стоял на прежнем месте. Было странно думать, что теперь эта пристань тоже принадлежит ей. Как ей и запомнилось, рядом был узкий проход к Старой лестнице. Она остановилась на верхней площадке, посмотрела на свою любимую реку — спокойную, гладкую, темневшую под вечерним небом — и ахнула. Еще никогда Темза не была такой прекрасной.
Фиона бегом спустилась по ступенькам, села на последнюю и, как в юности, уперлась подбородком в колени. Она следила за лодками, мерно покачивавшимися на волнах, видела силуэты подъемных кранов на темно-синем небе. Ее переполняли тысячи воспоминаний. О том, как она сидела здесь с отцом, когда была маленькой, прижималась к нему, делилась чипсами или куском мясного пирога, а отец показывал на гордые парусные суда и говорил, откуда они приплыли и что привезли. О том, как она сидела здесь с Джо, когда стала старше. И о том, как они сидели здесь в последний раз. В вечер, когда он разбил ее сердце. Где его куски? Все еще тут? Лежат, зарывшись в песок?
Фиона пыталась думать о других, более веселых временах. Вспомнила, сколько раз они говорили здесь о своем магазине. Вспомнила, как Джо впервые поцеловал ее и как впервые сказал, что любит. Все это случилось здесь, у реки. Она сидела закрыв глаза, ощущала прикосновение к лицу теплого летнего ветерка и слышала мерный плеск волн. Эта река утешала ее с самого детства. Подбадривала. И вдохновляла.
Ее мысли переключились с прошлого на будущее. Ей предстоит руководить новой чайной компанией, завоевывать новые рынки. Выйдя из больницы, Фиона собрала всех своих новых служащих и объявила, что теперь она их босс. Рассказала о «ТейсТи» и заверила, что у нее есть и деловая хватка, и финансовые возможности, нужные для того, чтобы сделать «Чай Бертона» — ныне «ТейсТи, Лондон» — более сильным, жизнеспособным и прибыльным, чем прежде. Кто хочет остаться, добро пожаловать. Но тот, кто предан Уильяму Бертону, должен уйти. Не ушел никто.
Ей предстоит многое узнать. О компании. О ее авуарах[70], как в Лондоне, так и за границей. Об английском и европейском рынках. Она понимала, что нужно немедленно вызвать в Лондон Стюарта Брайса. Фиона позвонила ему сразу после приобретения компании. В ее ушах еще звучал голос Стюарта: «Черт возьми, Фиона, неужели ты это сделала?» Он чуть не умер на месте, когда узнал, что у них появился готовый английский филиал с собственной конторой, пристанью и плантацией в Индии. Фиона не сомневалась, что после приобретения «Чая Бертона» они со Стюартом смогут сделать «ТейсТи» крупнейшей чайной компанией не только в Америке, но и во всем мире.
Возбужденная этой идеей, Фиона сбросила ботинки, сняла чулки и спрыгнула на гладкий глинистый берег. Немного походив босиком, она набрала пригоршню камней и начала бросать их в воду. Как можно быстрее и как можно дальше.
— Что скажешь, Альф? — спросил Джо, зачерпнув пригоршню свежих кофейных бобов и поднеся их к носу мастера.
Альф Стивенс понюхал и кивнул.
— Да уж, в тысячу раз лучше прошлой партии. Ни следа плесени. Хорошая, яркая окраска. Гладкая кожица. Нового урожая. Думаю, с плантации Оскара Санчеса. К северу от Боготы.
— Альф, тебе только в цирке выступать! — Джо похлопал старика по спине. Альф Стивенс был мастером на уоппингской пристани «Марокко» в конце Хай-стрит уже тридцать лет и мог определить по виду и запаху не только страну или область, но даже плантацию, на которой вырастили кофе. — Мы нашли нового поставщика. Я связался с Маркесом. Последняя партия ни к черту не годилась. Парни из сушилки прибудут с фургоном утром в понедельник.
— Примем.
— Молодец. А как остальное? После инцидента с «Оливером» никаких неприятностей не было? — спросил Джо, имея в виду повреждения, причиненные пристани после того, как Уильяма Бертона обвинили в убийстве Падди Финнегана.
— Нет… Не было.
Но крошечная пауза не ускользнула от слуха Джо.
— В чем дело?
— Да нет, шеф, все нормально. Так, ерунда… — смущенно ответил Альф.
— Рассказывай.
— Знаете, когда парни вломились в «Оливер», они первым делом сорвали двери с некоторых люков. Ну вот, несколько дней назад я поздно возвращался с работы и случайно посмотрел на здание. Можете считать меня чокнутым, но там был человек. В одном из люков. Я так чертовски испугался, что споткнулся и чуть не упал ничком. А когда снова поднял глаза, он исчез.
— Как он выглядел?
— Лицо суровое, бледное. Волосы темные. И глаза тоже. Я их запомнил. Как река в полночь. Если бы я верил в духов и прочую чушь, то решил бы, что это он… Финнеган. Вернулся с того света пугать людей.
Джо посмотрел на Альфа скептически:
— Говоришь, духа видел?
— Ничего такого я не говорил, — начал оправдываться Альф.
— Наверное, это был ночной сторож, делавший обход.
— Нет там сторожа. Последний уволился сразу после налета. — Альф поднял руки вверх. — Шеф, я знаю, о чем вы думаете, но я был трезв как папа римский. Клянусь вам.
— На обратном пути я сам погляжу на этого духа. Если увижу, передам от тебя привет.
Но Альф шутки не принял.
— По-моему, он не горит желанием общаться, — ответил старик. — Если увидите его, лучше идите своей дорогой.
Альф и Джо продолжили осмотр новой партии кофе.
Они вскрывали случайные мешки и брали на пробу содержимое. Когда осмотр закончился, Джо ушел, напомнив мастеру, что в понедельник приедут сушильщики. Альф проворчал в ответ, что в напоминаниях не нуждается; если человек видит призраков, это еще не значит, что он слаб на голову.
Идя по Хай-стрит на запад, Джо специально задержался, чтобы посмотреть на верхние этажи «Оливера», но не увидел ничего. Просто люки. Некоторые с дверцами, некоторые без. «Духи, — качая головой, подумал он. — Единственные духи, способные напугать Альфа, живут во фляжке с виски, которую он носит в заднем кармане… Странно, почему Уильям Бертон не отремонтировал пристань?» И только тут до Бристоу дошло, что пристань ныне принадлежит не Бертону, а женщине по фамилии Сомс. Фионе Финнеган-Сомс.
Он попытался прогнать эту мысль. Больно было думать, что Фиона находилась здесь, в Лондоне, но даже теперь, через десять лет, потеряв мужа, не захотела видеть его.
Он читал о ней в газетах. Полный надежды, приехал к ней в отель. С того вечера, когда Родди пришел к нему и попросил помощи, Джо не переставал надеяться. Если бы они могли поговорить. Если бы Фиона позволила сказать, как он жалеет о случившемся. Он никогда не переставал любить ее и сделает все, чтобы она дала ему еще один шанс. Все, чтобы заслужить ее прощение.
Но этого не случилось. Он бросил Фиону в тот момент, когда она нуждалась в нем больше всего. Предоставил в одиночку бороться с уайтчеплскими бандитами. Бросил на милость Котелка Шихана и Уильяма Бертона. У нее большое сердце, но не такое большое, чтобы простить его за сделанное. И за несделанное. Такого большого сердца просто нет на свете.
Пока он стоял у склада, открылась дверь «Рамсгита». Оттуда выбрался мужчина, приподнял шляпу и пошел своей дорогой. На Бристоу повеяло обычными запахами паба — дыма, пива и еды. Поняв, что проголодался, Джо решил зайти в пивную и перекусить. А заодно отвлечься.
Он заказал треску с чипсами и пинту горького, чтобы выпить ее до того, как принесут заказ. Кружку приходилось держать крепко, потому что народу у стойки было много. Он поискал глазами свободный столик, но все места были заняты. Наступил час пик, вечер пятницы. Пивная была наполнена докерами и матросами. Джо спросил у барменши, нет ли столиков наверху, но она ответила, что там еще хуже, и посоветовала поесть на Старой лестнице. Если Джо хочет, она завернет ему еду с собой.
Старая лестница. Ничего себе! Самое подходящее место, чтобы отвлечься от мыслей о Фионе… Он допил пиво, взял горячий промасленный сверток и вышел наружу. На полпути к каменным ступенькам его охватили воспоминания. Синие глаза, становившиеся круглыми от удовольствия, когда он шел к ней. Запах ее тела после работы: чайного листа и нежной кожи. Ощущение ее руки в его ладони. Джо овладела знакомая тоска.
Брось, Джо, говорили ему все. Мать. Кэти. Джимми. Что было, то прошло. Иди вперед.
Но куда? У него была самая редкая вещь на свете — настоящая любовь. Он держал ее в руках, но выбросил. И что ему осталось? Уцененный товар. Жизнь, полная несбыточных мечтаний и болезненных воспоминаний. Джо вспомнил времена, когда для него так много значили работа у Питерсона, деньги и похвала Томми. Сейчас он отдал бы достигнутый успех и богатство за возможность вернуться в прошлое и снова посидеть на этих ступеньках с любимой девушкой. Вернуться в те времена, когда у них не было ничего, кроме нескольких фунтов в исцарапанной банке из-под какао и общей мечты.
«Альф прав, — подумал Джо, разворачивая свой ужин. — Здесь действительно живет дух. Одинокий дух с разбитым сердцем. Дух того, что могло сбыться, но не сбылось».
Он посмотрел на лодки, покачивавшиеся у причалов. Наступил вечер, и на темной воде лежали длинные дорожки серебряного лунного света. Небо было полно звезд. Его любимая звезда таинственно подмигивала. Почему-то сегодня она была крупнее и ярче, чем обычно. Джо обвел взглядом Старую лестницу. Сколько раз он приходил сюда только для того, чтобы найти ее, сидящую на нижней ступеньке, следящую за волнами и погрузившуюся в мечты?
И тут он заметил, что на этой нижней ступеньке что-то лежит. Джо прищурился и напряг взгляд. Это была пара черных ботинок. Женских ботинок. Один стоял, другой лежал на боку. Рядом лежало что-то похожее на чулки.
«О боже! — с тревогой подумал Джо. — Неужели какая-то бедная девушка утопилась?» Бристоу знал, что самоубийцы часто оставляют обувь на берегу в надежде, что она кому-нибудь пригодится. Грустное наследство… Он обвел взглядом берег и увидел ее примерно в двадцати ярдах слева. У свай причала стояла стройная босоногая женщина. Стояла спиной к нему, но Джо видел, что она бросает в реку один камень за другим. Сильно и быстро. Когда женщина нагнулась за новой партией, луна осветила ее черные волосы. Джо с облегчением вздохнул. Убитые горем девушки в воду камни не кидают.
И все же… Что она делает одна на берегу реки в такой час? Это не самое безопасное место для женщины. Джо следил за ней, очарованный ее движениями, уверенными и изящными. Ее локоны выпали из пучка, подол волочился по глине. Внезапно в небо взвилась чайка и громко крикнула, заставив женщину поднять голову.
Джо встал, уронив сверток на ступеньки.
— Этого не может быть, — прошептал он.
Обычный обман зрения. Вызванный этим местом и воспоминаниями. Его тоскующим сердцем и сгустившейся темнотой… Джо заморгал, но видение не исчезло. Он сбежал по ступенькам и пошел к ней. Надеясь. Страшась. Он уже делал это. Много раз. Увидев стройную черноволосую женщину, невольно окликал ее. Та оборачивалась, смотрела на него вежливо и вопросительно, но никогда, никогда не оказывалась Фионой.
Он подходил к ней осторожно и медленно, боясь напугать. Вспоминая девушку, которая когда-то стояла здесь в платье, запачканном глиной, и клялась стать большой, как Лондон.
Услышав за спиной шаги, женщина испуганно обернулась. Ее глаза расширились, а потом он услышал то, что мечтал услышать десять долгих лет… ее голос, произнесший его имя.
— Джо? О боже… это ты?
Фиона онемела. Она не слышала ни пьяного смеха, доносившегося из «Рамсгита», ни плеска весел плывшей мимо гуари[71]. Не чувствовала ни прикосновения речной волны, лизавшей ее ноги, ни вечернего ветра, трепавшего ее юбки. Не видела ничего, кроме Джо.
— Ты настоящий? — прошептала она, прикоснувшись к его щеке пальцами, испачканными глиной.
Это лицо, которое она знала сердцем, было тем же и одновременно другим. На нем появились мелкие морщинки, а кожа туже обтягивала скулы. Но глаза не изменились. Они были такими же — прекрасными, голубыми, только печальными. Намного печальнее, чем те, которые она помнила.
Он притронулся к ее лицу, приложил ладонь к щеке, и тепло этой руки сказало Фионе, что он действительно настоящий. А потом Джо привлек ее к себе, поцеловал, и у нее зазвенело в ушах; где-то глубоко внутри раздался протяжный треск, с которым на озере ломается лед. Запах его кожи, вкус его губ, ощущение близости его тела ошеломили ее. Казалось, что десять бесконечных лет — десять лет тоски по нему, любви к нему, несмотря на скорбь и гнев, десять лет болезненного одиночества, ноющей пустоты в сердце — исчезли в одночасье.
Противоречивые чувства, копившиеся в душе десять лет, вырвались наружу потоком, угрожавшим затопить ее, разорвать на части. Фиона попыталась отстраниться, но Джо схватил ее за запястья.
— Нет! Я больше не отпущу тебя. Никогда. Ты слышишь меня? Слышишь?
Он кричал на нее. Фиона боролась с ним, отчаянно пыталась вырваться и злилась, что не может освободиться. А потом сама вцепилась в полы его сюртука, в рубашку, в грудь под ней, не думая о том, что причиняет ему боль. Уткнулась лицом в плечо Джо, всхлипывая и раз за разом повторяя его имя.
Джо крепко прижимал ее к себе.
— Не уходи, Фиона, пожалуйста, пожалуйста, не уходи, — шептал он.
Она искала его губы, умирая от желания их поцеловать, хотя знала, что так поступать нельзя. Это безумие. Это нехорошо. Он не принадлежит ей. Но Фиона уже не могла справиться с собой; она слишком хотела его. Рубашка Джо расстегнулась. Она просунула под нее руку, положила ладонь на его грудь и почувствовала биение сердца. На глазах Фионы проступили слезы. «Я всегда хотела этого, — подумала она. — Владеть его сердцем. И отдать взамен свое».
Старое желание, копившееся в глубине ее тела, вспыхнуло снова. Фионе хотелось ощутить прикосновение его кожи к своей. Ощутить его внутри себя. Снова прикоснуться к его душе, зная, что он чувствует то же самое. Как тогда, в его узкой ковент-гарденской кровати. Джо хотел того же. Она видела это в его глазах.
Не говоря ни слова, он поднял ее и понес к причалу. Когда они оказались под дощатым настилом, укрывшись от посторонних взглядов, Джо опустил ее на старый брезент, лег рядом и уютно прильнул к ней. Как всегда. Слышался негромкий плеск реки, в воздухе стоял запах глины. Джо расстегнул ее блузку и лифчик и осторожно прикоснулся к шраму. В его глазах стояли гнев и печаль. Фиона попыталась прикрыть шрам полой блузки, но он отвел ее руку и поцеловал воспаленную кожу. А потом начал бережно целовать ее плечи, шею и грудь. Фионе хотелось чувствовать прикосновение его рук, губ. Чтобы вспоминать этот вечер завтра и помнить его всегда.
Она притянула к себе его голову, обвила руками шею и жадно поцеловала в губы, чувствуя, как Джо расстегивает брюки, задирает подол платья и снимает с нее трусики. Потом Фиона ощутила, как он раздвинул ей ноги и наконец-то, наконец-то вошел в нее. Наполнил. Овладел ею. Целиком.
— Я люблю тебя, Фиона. О боже, как я люблю тебя…
Фиона покачала головой. Она не хотела слышать этих слов. Он любил ее, она любила его, но все было чертовски безнадежно. Как всегда.
— Возьми меня, Джо. Пожалуйста, возьми меня, — прошептала она.
Но Джо не торопился. Он лежал совершенно неподвижно и смотрел на нее. Неистовая, пугающая страсть, стоявшая в этих глазах, была видна даже в темноте.
— Фиона, скажи, что ты любишь меня.
— Не спрашивай. Это нечестно.
— Говори. Скажи это, Фиона. Скажи.
Она закрыла глаза.
— Я люблю тебя, Джо, — дрогнувшим голосом сказала Фиона. — И всегда любила…
И тут он задвигался, с каждым разом вонзаясь в нее все глубже и глубже и шепча слова любви, пока не спалил ее дотла. Она простонала его имя, а когда все кончилось, горько заплакала, дрожа всем телом.
— Тсс… — прошептал он ей. — Все хорошо, милая, все хорошо. Не плачь. — Джо повернулся на бок, оперся на локоть и привлек ее к себе.
Его уход и внезапно возникшее чувство пустоты только ухудшили бы дело. Ничего хорошего не было. Она не хотела, чтобы Джо уходил. Не хотела, чтобы их близость кончалась. Не хотела видеть, как он встает и снова уходит от нее. Хотела, чтобы они всегда оставались одним телом. От реки потянуло ветром. Фиона вздрогнула, и Джо снова прижал ее к себе.
— Останься со мной, — сказал он. — Поедем ко мне домой.
Фиона решила, что ослышалась:
— К тебе
Он поцеловал ее в лоб:
— Да. Прямо сейчас.
— Ты сошел с ума?
Он посмотрел на нее с недоумением:
— Нет. А что? Что тебя останавливает?
— Что меня останавливает? — с болью в голосе повторила она. — А как же Милли, Джо? Как твоя жена?
— Милли? — с удивлением повторил он. А потом широко раскрыл глаза. — О боже, ты же ничего не знаешь. Совершенно ничего. Ах, Родди, Родди…
— Чего не знаю?
Он порывисто сел:
— Фиона, мы с Милли развелись почти десять лет назад.
—
— Развелись, не прожив вместе и года. А потом я пытался тебя найти. Приплыл в Нью-Йорк и всюду искал тебя.
— В Нью-Йорк? — не веря своим ушам, повторила Фиона.
— В восемьдесят девятом. Как раз перед твоей свадьбой.
Внезапно у нее закружилась голова.
— О черт… — пробормотала Фиона.
— Я думаю… — Джо свел вместе полы ее блузки. — Теперь я думаю, что нужно было начать с разговора.
Джо прислонился спиной к каменной стене здания пристани Оливера, примыкавшего к Старой лестнице, покачал головой и засмеялся.
— Что тебя насмешило? — спросила Фиона, вгрызаясь в соленый, пропитанный уксусом чипс. Она сидела рядом и ела новую порцию рыбы с картошкой, которую Джо принес из паба.
— Ты. И этот вечер. Удивительно.
Она стыдливо улыбнулась:
— Это сон.
— От которого не хочется просыпаться.
— И мне тоже.
Он отвел взгляд, посмотрел на облупившуюся стену, потом привлек Фиону к себе и поцеловал. Она хихикнула, потому что не смогла ответить; рот был забит чипсами. Он тоже засмеялся, а потом опять отвел взгляд. Они вели себя странно. То брались за руки и смотрели друг другу в лицо как завороженные, то смущенно отворачивались. Близкие и далекие одновременно.
Они сидели на Старой лестнице уже почти час. Подумать только, он был в Нью-Йорке! Все эти годы они могли прожить вместе. При одной мысли об этом у Фионы ныло сердце, но что было, то прошло. Уплыло, как листья по воде. И ничто не вернет его назад. Теперь они здесь. Вместе. Снова сидят на реке.
Она рассказала ему все. С того момента, как он оставил ее, и до того, что случилось несколько часов назад, когда она навестила могилы родных и пришла на реку. И он тоже рассказал ей все. О крахе своего брака. О жизни на ковент-гарденской конюшне. О том, как он гадал, куда она исчезла. Как начал свой бизнес. Как ездил в Нью-Йорк искать ее. И о том, какими пустыми и одинокими были последующие годы. Сказал, что никогда не переставал думать о ней, никогда не переставал любить, и она сказала ему то же самое. Были слезы, было неловкое молчание. Трудно говорить о таких вещах. В их сердцах еще жили гнев и печаль.
Но и радость тоже. Фиона до сих пор не могла поверить, что Джо действительно сидит рядом. Человек, которого она любит, желает, и в то же время старый друг. Мальчик, с которым она вместе росла, человек, который знал ее лучше всех на свете.
Сейчас Джо смотрел на воду. Его глаза потемнели и потеряли свет, который горел в них еще секунду назад.
— Что с тобой? — спросила Фиона, испугавшись, что он жалеет о том, что произошло между ними. Что он не хочет ее. Что слова, сказанные им под причалом, были всего лишь плодом ее фантазии. — Что случилось?
Он взял ее за руку:
— Ничего. И все.
— Жалеешь о случившемся, да?
— Жалею? О том, что мы любили друг друга? Нет, Фиона, не жалею. Я боюсь. Боюсь, что ты не хочешь меня. Боюсь, что мы уйдем отсюда и я больше никогда тебя не увижу. И всю оставшуюся жизнь буду жалеть о том, что случилось десять лет назад.
— Джо, ты не должен…
— Должен. Прости меня. За все. За боль, которую я тебе причинил.
— Все в порядке…
— Нет, не в порядке. И никогда не было в порядке. С того дня, когда я поднялся по этим ступенькам и ушел от тебя. Я знаю, что тогда причинил тебе боль, но ты потеряла только меня. Моя боль была в сто раз сильнее, потому что я потерял тебя. С тех пор я тосковал по тебе каждый день. Жить без тебя все эти годы… — Джо проглотил комок в горле, и Фиона заметила, что в его глазах блеснули слезы. — Это все равно что жить в темнице без тепла, без света и надежды. — Он снова взял ее руки. — Я отдал бы все на свете, чтобы вернуться в прошлое и все сделать по-другому. Увы, это невозможно, но я изо всех сил постараюсь сделать тебя счастливой. Я говорил правду. Я люблю тебя, Фиона. Всем сердцем. Как ты думаешь, мы сможем начать жизнь сначала? Ты сможешь простить меня?
Фиона смотрела в глаза, которые она так хорошо знала и любила. Они были полны тоски и боли. Ей очень хотелось унять эту боль.
— Уже простила, — сказала она.
Джо обнял ее и прижал к себе. Они долго не размыкали объятий, а потом Бристоу сказал:
— Поедем ко мне.
Она уже была готова согласиться, когда кто-то остановился на верхней площадке Старой лестницы и прорычал:
— Черт побери, так вот ты где, глупая девчонка!
Родди был вне себя.
— Фиона, ты что, с ума сошла? Где тебя черти носили? Уже почти десять! Эндрю приехал на участок несколько часов назад и сказал, что ты удрала от него. Я искал тебя в Мэйфере. И чуть не умер со страху! Думал, что до тебя добрался Уильям Бертон. Где ты была?
— Здесь… э-э… я… гуляла по берегу. Искала камни.
— А нашла себе пару, — негромко пробормотал Джо.
Фиона ахнула и закашлялась. Она совсем забыла про его ехидство. И про грубоватый юмор. Когда кашель прошел, она истерически расхохоталась.
— Проклятье, не вижу в этом ничего смешного! — крикнул Родди. — Я пять тысяч раз говорил тебе, что одной ходить опасно!
— Ты прав. Действительно, ничего смешного нет, — пытаясь сдержаться, ответила Фиона. — Извини, дядя Родди, я не хотела тебя пугать. Но все обошлось. Никто не сделал мне ничего плохого. Я прогулялась по Уайтчеплу, пришла сюда, встретила Джо и забыла про время.
— Да уж вижу… — проворчал О’Меара.
— Посиди с нами, — сказала она, похлопав по ступеньке. — Я весь вечер была в безопасности. Честное слово.
— Смотря что считать опасностью, — ответил Родди, покосившись на Джо. Потом он сбежал по ступенькам и сел с ними. Фиона отдала ему остатки своего ужина. Он съел сначала один чипс, за ним второй, а потом доел треску.
— Проклятие, оказывается, я умираю с голоду. Даже не поужинал. Весь вечер искал тебя. Собирался вызывать в Уайтчепл половину лондонской полиции.
— Я принесу тебе ужин. Посиди минутку, ладно? Я сейчас. — Фиона вскочила и побежала в пивную, спасаясь от гнева Родди и надеясь, что к ее возвращению он немного остынет.
Джо и Родди смотрели ей вслед. Когда Фиона скрылась из виду, они поглядели друг на друга и уставились на темную воду.
— Значит, Фиона в Нью-Йорке, да? — усмехнулся Джо.
— Если я увижу на ее лице хоть одну слезинку, клянусь Богом…
— Не увидите.
С минуту оба молчали, а потом Родди сказал:
— Ей надо проверить мозги. И тебе тоже. Зачем двум миллионерам сидеть у этой поганой реки и есть всякую дрянь, если они могут пообедать в лучшем ресторане города?
Родди перевернул ногой окровавленный труп Котелка Шихана, лежавший во дворе для прогулок Ньюгейтской тюрьмы. Рядом валялась раскрытая опасная бритва.
— Сомневаюсь, что кто-то признался, — сказал он тюремщику.
Тот фыркнул:
— Сэр, они все говорят, что он сделал это сам.
Родди поднял бровь:
— Выходит, Котелок взял бритву, которой при поступлении сюда у него наверняка не было, и перерезал себе горло. Прямо в середине двора.
Тюремщик почувствовал себя неуютно.
— Мы знаем, что это сделал один из них, но все молчат.
— А что говорят другие охранники?
— Никто из них тоже ничего не видел.
— Потрясающе! — вспыхнул Родди. — Мало мне других забот… — Он опустился на колени и придирчиво осмотрел шрам на шее Шихана. Почему? Почему его убили? Конечно, у других заключенных мог быть на него зуб, но до кровавых разборок в Ньюгейте обычно не доходило. Даже самый тупой головорез не стал бы ради этого рисковать собственной шеей. Заставить человека пойти на такой риск могло только одно — очень большие деньги. Кто-то подкупил одного из заключенных. Или одного из охранников.
На обратном пути Родди зашел к начальнику тюрьмы и поблагодарил за то, что его поставили в известность о случае с Шиханом. Его вызвали в Ньюгейт, потому что начальник тюрьмы знал об особом интересе О’Меары к этому заключенному, якобы покончившему с собой. В кабинете Родди столкнулся с Алвином Дональдсоном. Дональдсона также известили о смерти Шихана, поскольку Шихан был связан с Уильямом Бертоном и мог иметь отношение к его делу.
— Вы думаете, что это Бертон, верно? — спросил он.
— Такая мысль приходила мне в голову, — ответил Родди.
— Чем еще вас убедить? Бертон сбежал. Мы в этом не сомневаемся. Теперь все наши усилия направлены на сотрудничество с французами. Мы отправили им фотографии. Как только они его увидят, сразу же арестуют.
— По-вашему, если его нет в своем доме на Минсинг-лейн, это означает, что он отправился в отпуск на континент? — Родди не нравился Дональдсон. По его мнению, этот человек был слишком уверен в себе. И слишком самонадеян.
— Нет, я думаю, что он отправился на континент, потому что больше ему быть негде. За него объявлена награда. А ваша миссис Сомс увеличила ее до тысячи фунтов, — сказал Дональдсон. — Допустим, что он лег на дно и поселился в каком-нибудь пансионе… Вы думаете, остальные жильцы его не выдали бы? За тысячу фунтов? Да схватили бы так быстро, что он бы и ахнуть не успел!
Родди не ответил.
— Вы знаете, что я прав. Если хотите знать мое мнение…
— Не хочу.
— …то следовало бы обратить внимание на нашего друга из-за реки, Сида Мэлоуна. Ходили слухи, что он хотел отомстить Шихану за убийство Куинна.
— Лучше скажите мне то, чего я еще не знаю.
— Хорошо. Мы отзываем констеблей, которые дежурили у дома миссис Сомс.
— Что? Какого черта вы это делаете? — гневно спросил Родди.
— Высшее начальство считает, что Бертон бежал из Англии. А если так, то защищать от него миссис Сомс больше не требуется. Мы не можем допустить, чтобы люди сидели без дела.
— Мне эта идея не нравится. Очень не нравится. А вдруг вы ошибаетесь?
Дональдсон улыбнулся:
— Не ошибаемся.
Потом он ушел, оставив разъяренного Родди в вестибюле. На всякий случай О’Меара просмотрел журнал регистрации посетителей, но ни одна фамилия не бросилась ему в глаза. Впрочем, ничего другого он и не ждал. Человеку, который сумел убить Шихана, хватит мозгов для того, чтобы назваться чужим именем.
Возвращаясь на участок, он раздумывал над словами Дональдсона. Интуиция подсказывала Родди, что убийство Шихана — дело рук Бертона, но интуиция — это всего лишь чувство. Логика подсказывала другое. Может быть, Бертона действительно нет в Лондоне. Обдумав этот вариант, Родди понял, что у него не лежит к нему душа. Что бы ни говорил Дональдсон, но если Бертон на континенте, то поймать его там будет очень трудно. Почти невозможно.
Позже он зайдет к Фионе и сообщит, что случилось с Шиханом. Ей нужно это знать. И скажет, что к этой смерти может быть причастен Сид Мэлоун.
Признать факт, что Бертона никогда не поймают и не отдадут под суд, очень тяжело. Но может быть, придется с этим смириться. И понять, что слишком самоуверен он сам, а не Алвин Дональдсон.
Джо пригубил бокал, сделал глоток и посмотрел на обнаженную женщину, мирно спавшую рядом. Она лежала на боку. Ее распущенные черные волосы разметались на белой подушке. Простыня накрывала ее всю, кроме красивых предплечий и одной длинной ноги. Это была самая прекрасная женщина, которую ему доводилось видеть.
Они занимались любовью. В его постели. Огонь камина теплым светом освещал ее тело. Она больше не плакала, как у реки, и он был рад этому. Он не хотел, чтобы эта женщина вообще когда-нибудь плакала. Вместо этого она завернулась в простыню, улыбнулась, довольно вздохнула и закрыла глаза.
Была суббота. После их встречи у реки прошла целая неделя. Самая счастливая неделя в его жизни. Он все еще не мог поверить в случившееся, все еще не мог поверить, что она снова принадлежит ему. Каждое утро он просыпался в ужасе, боясь, что тот вечер у реки и чудесные дни, пришедшие ему на смену, были всего лишь сном. Но когда он поворачивался на бок и привлекал к себе Фиону, несмотря на ее вялые протесты, то убеждался, что она не сон, а реальность.
Он поцеловал ее в макушку. Ее волосы были влажными. Они гуляли в его саду и любовались рекой, когда неожиданно пошел дождь. Они с криками и хохотом вбежали в дом и пошли сушиться на кухню.
Джо наведался в погреб за пыльной бутылкой вина, а потом повел Фиону наверх, в спальню. Там он развел огонь и налил ей бокал старого бордо, чтобы согреться. Они сидели у камина, сохли и разговаривали. Потом он поднял ее с кресла, раздел и отнес в постель. Он испытывал голод. Ему не терпелось увидеть ее прекрасное тело, прикоснуться к нему, обнять, прижать к себе и не торопясь сделать то, чего он не смог у реки. Когда он лежал в ее объятиях и смотрел в ее глаза, казалось, что они никогда не разлучались. Сознание того, что она простила его, любит и хочет быть с ним, прогнало грусть, бывшую его вечной спутницей, и на ее место пришла неслыханная радость.
Дождь шел стеной. Он выглянул в окно и увидел ветви старого дуба, раскачивавшиеся на ветру. «Дуй, ублюдок, — весело подумал Джо. — Сдуй хоть весь мир. Имеет значение только эта комната и то, что мы вдвоем». Он натянул простыню Фионе на плечи, встал и надел халат.
— Не уходи, — пробормотала она.
— Я не ухожу, милая. Только подброшу дров в огонь. — Он положил в камин два полена и пошуровал кочергой. Вскоре они занялись и весело затрещали. После этого Джо пошел в конец спальни и порылся в высоком комоде. Там кое-что лежало. То, что он очень хотел подарить ей. Каждый человек в здравом уме сказал бы, что это слишком быстро. Но он не был в здравом уме. Он любил. А потому не считал, что это слишком быстро.
Вскоре он нашел то, что искал. Маленький красный кожаный футляр с надписью «Лалик, Париж». Он положил футляр на тумбочку, сбросил халат и снова залез в постель. Фиона зашевелилась. Бристоу собирался положить футляр ей в руки и заставить открыть. Но за то время, пока его не было, она сбросила простыню. Он посмотрел на Фиону. Ее упругие круглые груди остались такими же, какими были десять лет назад. Он обвел взглядом контуры ее тела и снова ощутил жгучее желание. Футляр подождет.
Джо склонился над ней и поцеловал. Она лениво потянулась и улыбнулась. Он взял в ладонь ее грудь, сжал ее, наклонил голову и стал дразнить губами сосок.
— Ммм… — вздохнула она. Его рука спустилась к талии Фионы, затем к бедрам и наконец легла между ног. Он начал поглаживать ее, сначала слегка, а потом все увереннее. Затем ввел пальцы в увлажнившееся влагалище и остановился, чтобы поцеловать в живот и нежное бедро.
— Парень, не забудь закончить то, что начал, — прошептала она.
Он улыбнулся, радуясь тому, что сумел ее возбудить. Ему нравилось вызывать в ней желание, нравилось чувствовать жар ее тела и снаружи, и внутри и слышать ее негромкие гортанные стоны. Но пока ему не хотелось оказаться внутри. Еще рано. Он должен был распалить ее и заставить произнести его имя. Знать, что она принадлежит ему. И только ему.
Он слегка прикусил ее ухо, заставив Фиону хихикнуть, поцеловал в шею, спустился ниже, к нежным соскам, по очереди взял их в рот, а потом повел языком по нежной коже туда, куда стремился с самого начала. Раздвинул ей ноги и начал ласкать губами нежную плоть. На этот раз она не протестовала, как было в юности. Наоборот, подалась навстречу, трепеща от наслаждения. Через несколько секунд раздался негромкий крик, а потом она прошептала его имя.
Только прошептала? Джо нахмурился. Этого было мало.
Она перевернулась на бок. На запылавшем лице проступила легкая испарина. Он лежал рядом, опершись на подушки, и играл ее локонами. Когда Фиона справилась с дыханием, он посадил ее на себя.
— Ох, Джо, я не могу… — засмеялась она. Ее голос был хрипловатым, а взгляд — сонным и потусторонним, как у курильщика опиума. Она оседлала его, пытаясь сохранить равновесие.
— Не двигайся, а то я упаду, — хихикнула Фиона. Он взял бокал и передал ей. Она приняла его обеими руками и сделала большой глоток. В этот момент он вошел в нее. Ее глаза закрылись, тело выгнулось дугой. Джо едва успел поймать бокал и поставить его на место.
Потом он обхватил ее бедра, прижал к себе и овладевал ею сначала ритмично и медленно, а потом все быстрее и быстрее, не обращая внимания на ее слабые протесты, пока не услышал стон, на этот раз более громкий, и не почувствовал, что ее кожа стала липкой от пота. Тут Джо начал вонзаться в нее все глубже, и наконец она ахнула, вцепившись в его руки. Потом ее тело свело судорогой, более сильной, чем прежде, и он услышал, как Фиона выкрикнула его имя. И тогда Бристоу позволил себе кончить с ее именем на устах.
С трудом отдышавшись, он увидел, что Фиона лежит на нем, совершенно обессилевшая. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он отвел волосы от ее лица и сказал:
— Пока хватит, Фи. Ты меня убьешь.
Она прыснула со смеху и все еще смеялась, когда он протянул ей футляр.
— Что это? — спросила она.
— Посмотри.
Фиона села, завернулась в простыню, открыла коробочку и воскликнула:
— Мой синий камень!
Джо кивнул. Камень выглядел совсем не так, как в тот день, когда его вытащили из речной глины. Бристоу отослал его в Париж отшлифовать и вправить в кольцо. Знаменитый французский ювелир Рене Лалик создал для камня специальную оправу в виде переплетенного камыша и кувшинок.
— Как ты его нашел? — с жаром спросила Фиона.
Джо рассказал, как нанятый им частный сыщик обнаружил камень в ломбарде неподалеку от квартиры Родди.
— Он такой красивый! — Фиона подняла его к свету. — Так блестит! Не могу поверить, что это кусок старого стеклянного флакона, выловленный из реки.
— Это не стекло, Фи. Это скарабей. Вырезанный из сапфира.
— Ты шутишь! — прошептала она.
— Нет. — Он взял у нее кольцо. — Я отдал его оправить сразу же, как только смог это себе позволить, а потом спрятал в надежде, что в один прекрасный день смогу отдать его тебе лично. Через неделю после отправки камня в Париж мне позвонил ювелир и сказал, что это сапфир. Древний. И кстати, очень дорогой. Ты продала его за бесценок. — Он покачал головой, вспомнив прошедшие годы, и внезапно загрустил снова. — Странно… Ты держишь в руке драгоценный камень, выбрасываешь и только потом узнаёшь, что он собой представлял…
Фиона взяла его лицо в ладони, поцеловала и сказала:
— Не надо. Хватит с нас печальных воспоминаний. Будем помнить все только с сегодняшнего дня.
Он надел кольцо ей на палец:
— Раз так, пусть это будет первое. Камень старый, а воспоминание новое. — Потом Джо встал и наполнил бокалы.
Фиона полюбовалась кольцом, а затем с напускной скромностью посмотрела на Бристоу.
— Джо…
— Ммм?
— Это значит, что мы теперь жених и невеста?
— Нужно подумать.
— О чем?
— О том, какая из тебя получится жена. Ты умеешь готовить?
— Нет.
— Стирать?
— Нет.
— Как насчет глажки? Гладить умеешь?
— Нет.
— А что же ты тогда умеешь?
— Иди сюда, покажу.
— Как, опять? Ты ненасытная. Похотливая, как коза. Я всегда слышал, что к старости женщины становятся хуже кошек.
— К
Она опрокинула Джо на кровать и села на него верхом. А когда огонь догорел и Фиона уснула в его объятиях, Джо лежал и улыбался, надеясь, что ее слова окажутся правдой, что печальных воспоминаний больше не будет и их место займут новые, счастливые. Больше ничто не будет стоять между ними. Темное прошлое перестанет пугать их. Останется только светлое, ничем не омраченное будущее, которое они построят вместе. И проведут его тоже вместе. До самого конца.
— Бобби Девлин, — сказал Родди, оторвавшись от разложенных на письменном столе бумаг и посмотрев на гостя, стоявшего в дверном проеме. — Мы в восхищении.
— Хорош трепаться, О’Меара, — ответил Девлин и бросил на стол Родди номер «Клариона». — Завтрашний выпуск.
Родди потянулся и достал карманные часы. Они показывали три.
— О господи, неужели уже так поздно? — Была суббота. Он пришел в девять, чтобы разобрать завал. В последние недели О’Меара был так занят поисками Уильяма Бертона, что совсем забросил другие дела. Он показал Девлину на стул. — Ты теперь заодно и газеты по домам разносишь?
— Думал, это будет тебе интересно. Касается твоего Бертона. Вряд ли ты скоро его увидишь.
Родди вперился в первую страницу. Заголовок гласил: «Шарлатан и самозванец Уильям Бертон бежал из страны». А ниже значилось: «Родственница выступает в его защиту». В качестве автора статьи указывался Девлин. Родди быстро перевернул страницу. Девлин раскопал старую тетку Уильяма Бертона, восьмидесятилетнюю старуху по имени Сара Бертт. Мисс Бертт жила в уютной квартире в Кенсингтоне. В статье указывалось, что она согласилась откровенно побеседовать с репортером «Клариона», потому что хотела защитить доброе имя своего племянника.
В ходе интервью мисс Бертт полностью опровергла распространенную версию истории успеха Бертона, согласно которой он в раннем детстве был усыновлен незамужней тетушкой и, несмотря на скромное происхождение, сумел стать чайным бароном.
Она сказала, что действительно забрала Уильяма. Но не потому что его мать умерла. Эта особа бросила Уильяма, тогда пятилетнего, и его трехлетнего брата Фредерика. Оставила детей в грязной комнате убогого пансиона без еды и денег. Уильям и Фредерик, которым велели не поднимать шума под угрозой наказания, молча ждали ее возвращения. Прошло несколько дней, прежде чем другие обитатели пансиона обратили внимание на жуткий запах и заподозрили неладное. Но для Фредерика было уже слишком поздно. Взломав дверь, соседи увидели пятилетнего Уильяма, сидевшего рядом с трупом младшего брата. Он бредил от жара и голода и что-то бормотал о крысах. Лишь потом соседи заметили, что у Фредерика объедена правая нога.
Девлин спросил мисс Бертт, почему мать бросила их. Может быть, она просто не могла содержать их на заработки портнихи? Мисс Бертт ответила, что ее сестра, Эллисон Бертт, начала портнихой, а закончила проституткой. Она была раздражительна, пила и била детей смертным боем. Семья отказалась от нее еще до рождения сыновей.
Девлин спросил, действительно ли отец Бертона был капитаном корабля, утонувшим вместе со своим судном.
— Вполне возможно, — лаконично ответила мисс Бертт. — С таким же успехом он мог быть мясником, булочником или свечным мастером. — Она понятия не имела, кто был отцом ее племянников, и сомневалась, что сестра сама знала это. А потом добавила, что это не имеет никакого значения. Имеет значение только то, что Уильям всегда был хорошим мальчиком и любил свою тетю Сару. Отлично учился в школе. И упорно трудился. Оставив школу в четырнадцать лет, начал работать в маленьком магазине города Кэмдена, где они тогда жили, а к семнадцати годам накопил сумму, достаточную, чтобы выкупить магазин у его престарелого владельца. Именно с этого магазина и начался «Чай Бертона».
Затем Девлин спросил, не пытались ли искать мать Бертона. Может быть, она до сих пор живет в Кэмдене? Мисс Бертт ответила, что ее сестра никогда не жила в Кэмдене. Она обитала в Уайтчепле, в Адамс-Корте.
— Это название должно быть вам знакомо, — сказала мисс Бертт. — Именно там произошло последнее из этих кошмарных убийств. Ужасное место.
— Не может быть! — воскликнул Родди. — Бертон жил в Адамс-Корте? Там же, где жила семья Фионы?
— Он лгал об этом. Так же, как обо всем остальном, — ответил Девлин.
Родди продолжил чтение. Он бегло просмотрел часть статьи, где старушка сообщала, что ее племянник сменил простонародную фамилию «Бертт» на благородную «Бертон», и перешел к следующему абзацу. Девлин попросил женщину честно сказать, видела ли она племянника в последний месяц.
Мисс Бертт ответила, что не видела, но две недели назад получила от него письмо, сообщавшее, что он уезжает за границу. Куда именно, Уильям не сообщил. Она очень волнуется за него. Он всегда был хорошим мальчиком и добрым к своей тете Саре. Она не верила, что он ударил ножом эту миссис Сомс и убил докера. Интервью заканчивалось обращением мисс Бертт к своему племяннику. Она просила его вернуться в Лондон и защитить свое честное имя.
— Он был целью самой многочисленной в истории города охоты на человека и все же просочился сквозь сеть, — сказал Девлин. — Теперь он может быть где угодно. Во Франции. В Италии. Даже на полпути в Китай. Интересно, как он это сделал. Изменил внешность? Подделал документы? Похоже, этот малый — не дурак.
— Да, не дурак, но он не на континенте, — ответил Родди. У него начало покалывать шею. Предплечья, И даже позвонки. Шестое чувство, притихшее после беседы с Дональдсоном, воскресло и теперь мстило ему.
— Не понял.
— Тут что-то не так, Бобби. Чересчур гладко. Выжившая из ума старая тетка. Его письмо. Слишком удобно.
— Думаешь, письмо — это уловка?
— Да. Он сообразил, что рано или поздно кто-то узнает о существовании Сары Бертт. Полиция или пресса. И позаботился, чтобы она показала им письмо. Это ложный след. Бертон внушил нам, что сбежал за границу, а сам остался в Лондоне. Был здесь все это время и выжидал. Проклятый зазнайка Дональдсон! Я знал, что Бертон не удрал. Знал, черт возьми!
Родди встал и схватил мундир. Шестое чувство больше не покалывало его, а лупило по плечу. Киркой. Он хотел показать интервью Сары Бертт Фионе. После выписки из больницы и встречи с Джо она все чаще выезжала из дома. Он должен был предупредить ее, сказать, что необходимо продолжать соблюдать предельную осторожность.
Она поговаривала о том, что нужно отпустить Эндрю. Этого нельзя было позволить.
— Куда ты? — спросил Девлин.
— Домой к Фионе. Хочу показать ей твою газету. Она тоже не верит, что Бертон здесь. Говорит, это для него слишком опасно. Раз у него больше нет ни дома, ни чайной компании, то нет и причины оставаться здесь. Но она ошибается. Причина у него есть. И эта причина — она сама.
Дэви О’Нил сидел в пабе, где уже десять лет каждый вечер заливал пивом голос собственной совести, и трогал пальцем новенькую пятидесятифунтовую банкноту. Этого было достаточно, чтобы оплатить годичное лечение дочери в санатории Бата; Лиззи исполнилось одиннадцать, но она продолжала хворать. Деньги были платой за очередное поручение, которое ему не хотелось выполнять. Он горько усмехнулся. Не хотелось? Ему всегда хотелось только одного: оторвать этому гаду его поганую башку.
Дэви надежно спрятал деньги, заказал пинту, опорожнил ее и тут же заказал вторую, пытаясь заглушить внутренний голос, снова и снова настойчиво спрашивавший, к чему приведет только что выполненное им поручение.
«Я ничего не знаю, и это меня не волнует, — отвечал он голосу. — Я просто выполнил поручение. Я тут ни при чем. Кроме того, оно было последним. Он сказал, что уезжает. С ним покончено. Теперь я свободен».
«Свободен, Дэви? — насмешливо повторял внутренний голос. — Ты никогда не будешь свободен. Ты продал свою душу. И дочь Падди Финнегана продал тоже. За горсть серебра. Как Иуда. Только у Иуды хватило совести повеситься».
— Это всего лишь письмо! — злобно пробормотал О’Нил. — Ради бога, оставь меня в покое!
— Что, Дэви? — спросил трактирщик. — Хочешь еще?
— Что? Нет. Извини, Пит. Это я себе.
Трактирщик начал вытирать кружки. Дэви посмотрел на себя в зеркало, висевшее за баром. Худое, морщинистое лицо с ввалившимися глазами. Волосы поседели. А ведь ему всего тридцать четыре.
Дэви потер лицо ладонями. Он устал. На поиски Фионы Финнеган ушло несколько дней. Он видел ее. Дважды у «Оливера» и трижды на Минсинг-лейн, но терял ее карету. В шестой раз ему повезло. Кебмен сумел продержаться за ней до самого Мэйфера. Дэви видел, как ее карета свернула на Гросвенор-сквер, видел, как она вошла в дом номер шестнадцать. Затем он нашел контору Джо Бристоу в Ковент-Гардене. А потом пришлось выяснить, на какой пристани выгружают чай для его магазинов.
«Он хочет причинить ей вред, — сказал внутренний голос. — Ты знаешь это, не так ли?»
«Этого всего лишь письмо, — снова мысленно ответил Дэви. — Какой вред может быть от письма?»
«Это смертный приговор. В твоем кармане лежат деньги, запятнанные кровью».
«Я сделал это для Лиззи. Все, что я делал, было ради Лиззи».
«И убил ты тоже ради Лиззи?»
— Я никого не убивал! — вслух сказал он.
«Ты стоял рядом, когда он убивал ее отца. А сейчас делаешь то же самое».
— Нет! — крикнул он и ударил кулаком по стойке.
— Дэви, малыш, что с тобой? — спросил трактирщик.
— Н-ничего, Пит. Вот тебе за пиво. — Он бросил на стойку монету. — Мне пора.
Дэви вышел из паба не торопясь, но вскоре перешел на бег. Последние десять лет он жил, сознавая, что виновен в смерти Патрика Финнегана, и эта мысль съедала его заживо. Он не сможет больше жить, понимая, что помог Бертону совершить еще одно убийство. У него пока есть крохотный шанс остановить то, чему он дал толчок. И он им воспользуется.
Кеб замедлил ход на углу Саутгемптон и Тависток-стрит. Дэви сунул кебмену деньги и выскочил, не дожидаясь полной остановки.
Обратный адрес на конверте гласил: «Дж. Бристоу, 4, Тависток-стрит, Ковент-Гарден». Но Бристоу не посылал ей записку. Дэви обязан был сказать ему, кто это сделал. Может быть, Бристоу что-нибудь придумает.
О’Нил пробежал несколько ярдов, отделявших его от номера четыре. На медной табличке значилось «ОПТОВАЯ ФИРМА „БРИСТОУ С КОВЕНТ-ГАРДЕНА“. ВЛАДЕЛЬЦЫ — БРАТЬЯ ДЖОЗЕФ И ДЖЕЙМС БРИСТОУ». Он повернул ручку, но дверь была заперта. Он постучал.
— Мистер Бристоу! — крикнул Дэви. — Мистер Бристоу! Кто-нибудь! — Но ответа не последовало. По субботам после обеда большинство учреждений закрывалось, но, может быть, на месте остался привратник или какой-нибудь клерк, который сказал бы ему, где находится этот Дж. Бристоу. — Мистер Бристоу! — снова крикнул он.
— Мистер О’Нил… — негромко сказали сзади.
Дэви резко обернулся, ожидая увидеть за спиной Уильяма Бертона, который стоит и смотрит на него страшными черными глазами. Но это был не Бертон, а какой-то молодой парень в кепке и куртке. На подбородке у парня был шрам, а сложением он напоминал быка. Рядом с ним стоял еще один парень.
— Будьте добры пройти с нами, — сказал первый.
— Откуда вы знаете мое имя? — попятившись, спросил Дэви.
— Пошли, Дэви, — сказал второй.
— Никуда я с вами не пойду… я… я… мне нужен мистер Бристоу, — заикаясь, выдавил Дэви. А потом рванулся в сторону.
Парень со шрамом прижал его к стене.
— Больше так не делай, — предупредил он.
— Отпусти! — крикнул Дэви, пытаясь вырваться.
— Отпущу. Но только тогда, когда ты ответишь нам на несколько вопросов. — Он подтолкнул Дэви к ожидавшему экипажу и сказал: — Пошевеливайся.
— Скажите Бертону, что я выхожу из игры! — повысил голос О’Нил. — Я больше не хочу иметь с ним ничего общего! Мы с ним…
Парень заломил Дэви руку за спину и повел к экипажу.
— Дурак, мы работаем не на Бертона. Но когда мы будем тебя кончать, ты, сука, об этом пожалеешь.
— Больно, мать твою! — заорал О’Нил. — Тогда от кого вы? Кто вас прислал?
— Нас прислал шеф, Дэви. Сид Мэлоун.
Джо бегом поднялся по ступенькам крыльца дома номер шестнадцать на Гросвенор-сквер, держа в руке букет красных роз, и позвонил в звонок, ожидая, что дверь откроет экономка миссис Мертон. Но в щель высунулась чья-то усатая физиономия.
— Джо? Какого черта ты здесь делаешь? — воскликнул Родди.
— Я тоже рад вас видеть, — ответил Бристоу. — Можно войти? Где Фиона?
— Могу задать тебе тот же вопрос. Она должна была быть с тобой, а ты — на «Оливере».
Джо положил розы на столик в коридоре.
— О чем вы говорите? — спросил он. — Нигде я не должен был быть. Сегодня я закончил пораньше и решил сделать ей сюрприз. Предложить поужинать и поехать со мной в Гринвич.
Родди захлопал глазами:
— Ничего не понимаю. Я пришел несколько минут назад, и миссис Мертон сказала, что Фиона поехала на встречу с тобой. Сказала, что ты прислал ей записку. Что-то насчет партии чая.
— Не посылал я никакой записки. — Джо удивился и встревожился.
— Ладно… может, я чего-то не понял, — сказал Родди. — Миссис Мертон! — крикнул он. — Миссис Мертон, вы здесь?
Они услышали быстрые шаги, и в коридор вышла экономка.
— Да? Что?
— Вы сказали, что Фиона поехала на пристань Оливера, так? Что она получила записку от мистера Бристоу?
— Да, верно. Она сама мне это сказала. Сказала, что уезжает ненадолго и собирается вернуться с мистером Бристоу.
— Но я не писал никакой записки! — Джо окатила волна страха.
Миссис Мертон нахмурилась:
— Сэр, я уверена, что миссис Сомс упомянула ваше имя. Конечно, сама я записку не читала.
— Записка еще здесь? — спросил Джо. — Фиона не забрала ее с собой?
— Не знаю, — ответила экономка и начала разбирать почту, лежавшую на столике. Не найдя никакого вскрытого конверта, она вынула из-под столика лакированную корзинку для мусора и стала рыться в ней. — Вот они! — Миссис Мертон протянула ему измятый конверт и письмо.
Джо положил их на стол, разгладил и показал Родди. На конверте значился обратный адрес его конторы, напечатанный на машинке. В письме, также машинописном, говорилось, что большая партия чая прибыла раньше, чем ее ожидали, и что на пристани «Ориент», где он всегда разгружался, нет места. Нельзя ли ему воспользоваться «Оливером»? Он будет ждать ее там в шесть часов. Далее Джо извинялся за то, что письмо напечатано на машинке; время поджимает, поэтому он продиктовал его машинистке. Когда Джо прочитал напечатанное на машинке свое имя, его страх сменился ледяным ужасом.
— О боже, Родди… это Бертон, — выдавил он.
— Он на «Оливере»…
— …а она едет на встречу с ним.
Они пулей вылетели в дверь, сбежали по ступенькам и начали звать кучера Джо.
Эндрю Тейлор вздохнул и флегматично сказал:
— Сержант О’Меара не велел отпускать вас одну. Я должен все время оставаться с вами.
— Эндрю, я только войду на пристань и тут же выйду, — ответила Фиона. — Там мистер Бристоу. И мастер тоже.
— Миссис Сомс, неужели вы не можете подождать минутку, пока я привяжу лошадей?
— Не говорите глупостей! Посмотрите, дверь находится всего в трех ярдах. Привяжете лошадей и войдете, — ответила Фиона. Эндрю становился таким же невозможным, как и Родди. Охранник знал, что она едет на встречу с Джо. Когда Фиона говорила миссис Мертон, что отправляется на пристань Оливера, он стоял рядом. Это уже чересчур. Бертон сбежал, Шихан мертв. Дональдсон отозвал констеблей, охранявших дом. Но Родди продолжал настаивать на том, чтобы Эндрю сопровождал ее повсюду. Если она хотела в пять часов выпить чаю, он шел с ней к «Фортнаму и Мейсону». Если она хотела купить новое платье или что-нибудь из красивого нижнего белья, они вместе шли в «Харродс». Словно Уильям Бертон мог спрятаться под чайным столом или выскочить из-за стеллажа с женскими спортивными шароварами!
Идя к двери «Оливера», Фиона с досадой теребила свое чудесное кольцо со скарабеем, но быстро перестала дуться. В последние дни она была счастлива. Так счастлива, что потеряла способность сердиться. Когда Фиона вспоминала невероятные события последних недель, у нее начинала кружиться голова. Она буквально купалась в счастье и радовалась своей способности его ощущать.
Фиона снова посмотрела на кольцо. Хотя в тот вечер, когда Джо подарил его, она пошутила, но кольцо действительно оказалось обручальным. Через две недели они с Джо поженятся. Вспоминая, как все вышло, она не могла удержаться от смеха.
Неделю назад они ездили к родителям Джо. Фионе так не терпелось их увидеть, что она едва усидела в карете. Когда дверь дома номер четыре по Монтегью-стрит открылась и на порог выбежала Роза, обе женщины залились слезами. От тети Розы все детство Фионы так чудесно пахло — лавандовым мылом, отрезанным от огромного куска в магазине на углу, жареной картошкой, печеными яблоками с корицей, крепким чаем… Ее объятия, сильные и нежные одновременно, напоминали объятия Кейт. Когда они наконец отпустили друг друга, Роза повела гостью в дом, а Джо пошел следом. Фиона снова познакомилась с дедушкой Джо, с Джимми и его женой Мег, ожидавшей первенца, с Эллен, ее мужем Томом и тремя их детьми. И наконец с Кэти, которая во время приветствий и представлений украдкой посматривала на дверь.
— Прости меня за карточку, — подняв взгляд, неловко сказала Кэти. — Мир?
— Мир, — кивнула Фиона, протянула руку, и Кэти ее приняла.
— Ой, какое кольцо! — воскликнула девушка, восхитившись скарабеем Фионы. — Никогда такого не видела!
— Красивое, правда? Это подарок Джо, — не успев подумать, похвасталась Фиона.
— Джо? Значит, вы обручились? — спросила Кэти.
Фиона не знала, что ответить. В тот вечер они с Джо просто шутили. Наступила мертвая тишина, а потом Эллен прошипела:
— Кэти, как тебе не стыдно? О таких вещах не спрашивают!
— Почему? Он подарил ей кольцо, верно? И сто лет сох по ней. Конечно, он хочет на ней жениться.
— О господи… — вздохнул Питер Бристоу, глядя в потолок.
— Кэти, ты самая грубая, самая невоспитанная девчонка на всем… — начала Роза. Потом она замолчала и повернулась к Фионе. Выражение ее лица смягчилось. — А ты, милая?
Фиона мечтала провалиться сквозь землю. Когда этого не случилось, она пробормотала:
— Я не… мы не…
— Ну, что он хочет жениться на тебе, я знаю, — тревожно сказала Роза. — Он всегда этого хотел. Ты выйдешь за него, правда, детка?
Фиона покраснела до ушей, а потом улыбнулась:
— Тетя Роза, если это доставит вам удовольствие, то я согласна.
Роза издала радостный вопль и крепко обняла ее.
— Ты слышал, парень? — воскликнула она. — Фиона согласна!
— Слышал. Спасибо, мам. Задавать этот вопрос самому мне хотелось меньше всего на свете, — проворчал Джо.
К тому времени, когда все сели за стол, было решено, что она и Джо поженятся через три недели; этого времени как раз хватит, чтобы оповестить родственников и подготовить свадьбу. Во время всей этой суеты Фиона искала взгляд Джо, молча умоляя сменить тему разговора, но он только улыбался и пожимал плечами; справиться с матерью и сестрами было ему не по силам.
День прошел незаметно. У Бристоу Фиона чувствовала себя как дома. Она не помнила, когда в последний раз так смеялась. Семья была большая, шумная и веселая. Время от времени каждый отмачивал такую фразу, что глаза лезли на лоб. Фиона не сомневалась, что это объясняется профессией. Нельзя день за днем стоять за тележкой, нараспев расхваливать свой товар, а за столом сидеть тихо. Скоро все они станут ее родней. А Джо — ее мужем. «Как это случилось? — думала она. — Как на одного человека может свалиться столько счастья сразу?»
Фиона качала головой и смеялась, не зная, как ответить на собственные вопросы. Миновав деревянную лестницу, которая вела на второй этаж «Оливера», она прошла в просторное помещение первого этажа. Снаружи было намного светлее; прошло несколько секунд, прежде чем ее глаза привыкли к темноте. Обведя взглядом комнату, Фиона заметила ящики с чаем, недавно доставленные из ее нового имения в Индии. Кроме того, увидела новые двери люков, заменившие те, которые были сорваны людьми Питера Миллера.
— Джо! — позвала она. — Мистер Каррен! — Ответа не было. На пристани стояла тишина. И на улице тоже. «Рабочий день кончился», — подумала она, вспомнив субботнее расписание отца. — Кто-нибудь есть? — крикнула Фиона.
Но никто не ответил. Наверное, они на верхних этажах. Она хотела подняться по лестнице, но увидела свет, пробивавшийся из двери кабинета мастера. Кабинет находился в другом конце помещения и смотрел на реку. Вероятно, они там. Просто не слышат.
Она пробралась между ящиками с чаем. Дверь кабинета была полуоткрыта.
— Мистер Каррен! Вы здесь? — Томас Каррен сидел в кресле спиной к ней. — Вот вы где! А мистер Бристоу уже приехал?
Но Каррен не ответил. Он сидел, наклонив голову, и, казалось, дремал.
— Мистер Каррен? — Фиона положила руку на его плечо и слегка потрясла. Его голова наклонилась вперед, а потом откинулась назад. Слишком далеко назад. Грудь рубашки мастера была залита кровью. Кровь оказалась на столе и на пишущей машинке. Ему перерезали горло.
— Ох, нет… нет… о господи! — всхлипнула Фиона. Она попятилась, не в состоянии отвести взгляд от жуткого зрелища, потом повернулась и побежала. — Джо! — Она с разбегу налетела на ящик с чаем, ударилась о него и вскрикнула от боли. — Джо! — снова крикнула охваченная ужасом Фиона. — Джо, пожалуйста! Скорее сюда!
Но ответа не было. Она заковыляла к двери на улицу. Ногу саднило.
— Джо! Эндрю! Кто-нибудь!
В десяти ярдах от двери послышались шаги. Размеренные и неторопливые.
— Ох, слава богу! — всхлипнула Фиона. — Джо, там мистер Каррен. Он мертв!
Но человек, шедший к ней в темноте, был вовсе не Джо.
Фиона зажмурилась. «Этого не может быть, — подумала она. — Не может быть. Он не настоящий. Это всего лишь кошмар. Он не существует».
Дрожа от страха, она снова открыла глаза и увидела перед собой сумасшедшие, полные ненависти глаза темного человека.
— Джо! — крикнула Фиона. — На помощь!
— Его здесь нет, — сказал Уильям Бертон. — И не было. Это я вызвал тебя запиской. Здесь нет ни души.
Фиона силилась понять его слова. Джо здесь не было. Здесь нет ни души. Но он ошибается.
— Эндрю! — крикнула она. — Сюда! Скорее!
Бертон покачал головой:
— Боюсь, он тебя не слышит. — Убийца вытянул правую руку, и Фиона увидела нож с лезвием, мокрым от крови.
— Эндрю… ох, нет! — заплакала Фиона, поднеся руку ко рту. Он мертв. Эндрю мертв. Только потому что пытался защитить ее. — Ублюдок! — внезапно разъярившись, крикнула она. — Подлый убийца!
Он не ответил, только улыбнулся. Пока Фиона кричала, Бертон сделал несколько шагов в ее направлении. Теперь до него оставалось всего несколько ярдов.
Увидев ее взгляд, Бертон сделал шаг в сторону, чтобы не мешать.
— Заперто, — сказал он. — Можно попробовать убежать наверх. Если ты доберешься до ступенек раньше, чем я. Но какой в этом смысл? Лестница ведет вверх, а не наружу. Ты только затянешь дело.
Фиона лихорадочно оглянулась по сторонам. Бежать было некуда. Стены здания сложены из толстого кирпича. В заднем левом углу находится кабинет Каррена. У нее вспыхнула искра надежды. Там можно запереться. Он не доберется до нее через толстую дубовую дверь. Словно прочитав ее мысли, Бертон сделал шаг вправо и перекрыл дорогу. Она посмотрела назад. В стене, выходившей на реку, имелись люки, но все они оказались заперты. В их петлях висели амбарные замки. В правой стене не было ничего — ни кабинетов, ни люков, ни окон. Ничего. Кроме нескольких прислоненных к ней чайных скребков и кем-то забытой докерской «кошки», висевшей на деревянном колышке.
Бертон все приближался, прижимая ее к стене. Стена оказалась неожиданно близко. Фиона стукнулась о нее каблуком и тут же ощутила острую боль в лопатке. Она хотела прижаться к стене плашмя, как загнанное в угол животное, но что-то мешало. Кололо и причиняло боль.
«Кошка».
Оглядываться Фиона не стала. Просто завела руку за спину и поднимала ее до тех пор, пока мышцы не закричали от боли.
Теперь он был всего в десяти ярдах.
— Я собираюсь перерезать вам горло и проследить за тем, как вы будете умирать, миссис Сомс, — сказал он. — А потом сжечь эту пристань дотла.
— Теперь ты не уйдешь. Тебя найдут, — ответила Фиона, стараясь говорить ровно. Рука горела огнем. Где же она? Где эта «кошка», черт бы ее побрал? Когда она испугалась, что рука вот-вот выскочит из сустава, пальцы коснулись металла. «Спокойнее, — сказала она себе. — Не урони. Только посмей уронить!»
— Не найдут. Через час я буду на пароме, плывущем в Кале.
Девять ярдов. Восемь.
— Ты знала, что после падения твой отец лежал со сломанными ногами в луже собственной крови добрый час, прежде чем кто-то откликнулся на его крики?
На мгновение смелость оставила Фиону, и она чуть не упала в обморок. «Не слушай его, — сказала она себе. — Не слушай». Она сняла «кошку» с колышка и поворачивала до тех пор, пока гладкая деревянная рукоятка не оказалась в ладони, а выгнутый металл — между пальцами.
Семь ярдов. Шесть. Пять.
— Человек, которому перерезают горло, умирает быстрее, чем тот, кто падает с высоты, — сказал Бертон. — Но не мгновенно, как считают некоторые.
Она сжала руку в кулак. Изо всех пор ее тела сочился страх. Четыре ярда, три, два… она знала, что будет дальше, она видела это в своих снах… ночь за ночью, десять долгих лет.
Но на этот раз она не спала.
Фиона громко вскрикнула и взмахнула «кошкой». Когти впились в щеку Бертона и разорвали ее. Он зарычал от боли и уронил нож на пол.
Она проскочила мимо него, пробежала между ящиками и помчалась по деревянным ступенькам сначала на второй этаж, потом на третий, где стояли штабеля недавно прибывших ящиков с чаем. Фиона слышала, как Бертон протопал на второй этаж и кричал там. Ящики на втором этаже не стояли горками; они были открыты для осмотра. Скоро Бертон поймет, что ее там нет. Фиона быстро прошла в середину помещения и спряталась за высоким штабелем, состоявшим из четырех ящиков.
И тут на площадку вышел Бертон.
— Вылезай! — крикнул он. — Вылезай, и я все сделаю быстро. Но если мне придется тебя искать, я вырежу твое поганое сердце, воровка!
Фиона зажала уши и свернулась в клубок от страха. Выхода не было. Она видела новые двери люков, тоже запертые. Но даже если бы на них не было замков, выпрыгнуть она не смогла бы. Внизу находился причал. Падение убило бы ее так же верно, как нож Бертона. Все, что ей оставалось, это попытаться выиграть время. Через минуту-другую он ее найдет, и все будет кончено. Она молча заплакала.
Внезапно раздался оглушительный грохот. Рухнул штабель.
— Сучка вонючая! — выругался он. Снова грохот. На этот раз ближе, намного ближе. — Это
Но тут Бертон остановился. А затем Фиона тоже услышала шум, донесшийся снизу. Сильный стук. Нет, не стук, а… грохот. Стучали в переднюю дверь. Стук становился все чаще и громче. Это работали топоры. Кто-то взламывал склад.
Она услышала крик ярости. Стоявшие рядом ящики задрожали, а затем рухнули. Два разбились рядом с ней. Третий задел ее плечо, прорвал жакет, оцарапал кожу и раскололся в нескольких дюймах за ее спиной. Она закусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Все вокруг заволокло чайной пылью.
Стук прекратился.
— Уильям Бертон! — громко крикнули внизу. — Я — сержант Родни О’Меара! Откройте дверь и выходите с поднятыми руками!
«Скорее, дядя Родди! Скорее!» — молча умоляла его Фиона.
Она слышала, как Бертон побежал к окнам, выходившим на улицу, слышала, как он вышел на лестницу и спустился по ступенькам. Спустя несколько секунд она рискнула выглянуть наружу. Поблизости никого не было. Фиона боролась с желанием выползти и припустить вниз. Отсюда ей был виден только верх лестницы, а Бертон мог спрятаться в середине. Оставаться на месте безопаснее. Нужно только дождаться, пока Родди сломает дверь. Как только полиция окажется внутри, все будет в порядке. Стук возобновился.
На лбу Фионы выступил пот и покатился по лицу. Ей было жарко и душно. Чайная пыль, продолжавшая витать в воздухе, садилась на кожу и лезла в глаза. Стук продолжался. Огромная и толстая деревянная дверь была предназначена для защиты от посторонних.
— Ох, скорее, — шептала она. — Пожалуйста, пожалуйста, скорее.
Глаза щипало. В горле першило. «Где же они? — с тревогой думала Фиона. — Почему так долго?» Пытаясь успокоиться, она сделала несколько глубоких вдохов и вдруг поняла, что чайная пыль здесь ни при чем. Она вылезла из-за ящиков и посмотрела на лестничную площадку. Та была затянута дымом. Бертон поджег пристань.
Фиона поняла, что с третьего этажа нужно спускаться. Склад был настоящей трутницей, наполненной деревянными ящиками и сухим чайным листом. Он мог вспыхнуть в любой момент. Если огонь охватит лестницу, она отсюда не выйдет. Фиона собралась с силами и побежала в конец помещения. Лестницу застилал дым. Она сорвала с себя жакет и прижала его к носу.
Она спускалась по ступенькам, дрожа от страха. Вдруг Бертон бросится на нее сзади с поднятым ножом? Но его не было. Она благополучно спустилась на второй этаж и осмотрелась. В середине помещения горела груда составленных вместе ящиков. Пламя пылало вовсю и лизало дощатый потолок. Добравшись до первого этажа, Фиона услышала голос:
— Сержант, сейчас мы войдем!
Фиона заплакала от облегчения. Осталось сделать всего несколько шагов, оказаться у двери, и она будет спасена. Дым стал черным и непроглядным, как полночь. Из глаз текли слезы; женщина едва дышала.
— Дядя Родди! — крикнула она. — Сюда!
Она протянула руку к двери, но когда та подалась под ударами топора, на Фиону сквозь дым уставилось кошмарное лицо, испачканное кровью и пеплом и напоминавшее маску гнева и безумия. Черные глаза горели огнем, через разорванную щеку были видны зубы и кость.
Бертон схватил кричавшую Фиону за волосы и потащил вверх по лестнице.
— Отпусти ее! — раздался чей-то властный голос.
Это был Джо, пробившийся к ним сквозь дым.
— Джо! Помоги! — крикнула Фиона. Она брыкалась и упиралась, пытаясь замедлить продвижение, но Бертон оказался сильнее и доволок ее до пустого пятого этажа, который строители еще не успели отремонтировать. На полу валялись куски разбитых ящиков. Люки здесь не были забраны ставнями. Бертон подтащил Фиону к одному из них и встал в проеме, держась левой рукой за кирпичную арку, а правой обхватив шею Фионы.
— Стой на месте! — крикнул он. — Стой, или я выпрыгну вместе с ней!
Двигаться Фиона не могла, но выгнула шею и увидела внизу реку. Они стояли у самого восточного люка, находившегося в углу здания. Причал кончался прямо под ними. Если они полетят вниз, остается надеяться только на то, что она упадет не на причал, а в воду.
— Нет, Бертон, выпрыгнуть ты не успеешь. Я убью тебя раньше. — Родди целился в голову убийцы.
— Отпусти ее. Все кончено. — Джо пошел к ним.
Она почувствовала, что рука, обхватывавшая ее шею, напряглась. Фиона смотрела на Джо глазами, полными слез. Достаточно Бертону сделать шаг назад, и она больше никогда не увидит своего любимого.
Родди продолжал кричать. Джо продолжал говорить и идти к ним. Фиона видела, что он обращается к Бертону, но смотрит на нее. Чувствовала, что он призывает ее быть сильной и не падать духом. Она кивнула ему и заметила, что взгляд Джо устремился направо. В сторону люка. Один раз. Второй. Она посмотрела туда же и увидела вделанное в стену большое железное кольцо, использовавшееся для закрепления канатов.
Джо подходил ближе. Родди кричал громче.
— Ты не выпрыгнешь, сукин сын! Ты убивал всех, кто вставал на твоем пути, всех, но себя ты не убьешь!
— Стой! — завопил Бертон, переведя взгляд с Родди на Джо. — Дальше ни шагу!
— Давай, Фиона! — крикнул Джо.
Фиона из последних сил рванулась вперед и вцепилась в кольцо. В то же мгновение Джо бросился на Бертона и оторвал его руку от шеи Фионы. Мужчины сцепились. Бертон сделал шаг назад, оступился, потерял равновесие и схватился за Джо.
— Не-е-е-ет! — крикнула Фиона, когда оба выпали в люк. Она устремилась за ними, но сильные руки схватили ее и удержали.
— Нет, Фиона, нет! — Родди оттащил ее в сторону.
Обезумевшая Фиона била кулаками в его грудь, пытаясь вырваться.
— Бежим! — крикнул он. — Мы должны выбраться отсюда немедленно, иначе не выберемся никогда!
О’Меара потащил ее на другой конец комнаты. Дым пробивался между половицами. Третий этаж был объят пламенем. Оранжевые языки лизали лестницу. Добравшись до второго этажа, они увидели, что деревянные ступени вспыхнули.
— Беги! Изо всех сил! — крикнул Родди, толкнув ее вниз. — Это единственный выход!
Фиона ринулась в огонь, прикрыв голову руками. Она услышала громкий рев и ощутила невыносимый жар. Ногу обожгло, а потом они с Родди выскочили наружу, и десятки рук начали гасить их одежду.
Растолкав полицейских и зевак, она устремилась к Старой лестнице и опрометью сбежала по каменным ступеням. Едва Фиона добралась до берега реки, как раздался страшный грохот, напоминавший конец света. Что-то ударило ее в спину и швырнуло в воду, словно тряпичную куклу. Несколько секунд она ничего не видела, не слышала и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Внезапно чувства вернулись к ней. Кашляя и отплевываясь, Фиона поднялась на колени и обернулась. Старой лестницы больше не было. На ее месте лежала гора кирпичей и горящего дерева. В западной стене «Оливера» зияла брешь высотой в два этажа. Из нее валили огонь и дым. Фиона не видела ни паба «Рамсгит», ни прохода, который вел от Старой лестницы к улице. Где Родди? Остался со своими констеблями? Или побежал за ней?
— Родди! — крикнула она, бросившись к каменным ступенькам. — Дядя Родди!
— Фиона! Ты цела? — Голос был громкий, но доносился издалека. Должно быть, Родди был по другую сторону завала. — Это взорвался газ! Держись от здания подальше! Оно может рухнуть в любой момент!
— Не могу! Я должна найти Джо!
Начался прилив. Фиона подбежала к сваям, поддерживавшим причал, зашла в мутную воду и стала звать Джо. Она уходила все дальше и дальше, борясь с волнами, толкавшими ее на деревянную стену, и пробираясь к восточному краю пристани, к части берега справа от причала. Если Джо упал в реку, то мог выжить. Когда Фиона наконец выбралась из-под дощатого настила по колено в бурлящей воде, увидела лежащего ничком человека, голова которого была на глинистом берегу, а ноги оставались в воде. Одна из них находилась под странным углом по отношению к туловищу.
— Джо! — в отчаянии крикнула она. — Ох, нет… только не это!
Джо застонал и попытался сесть. Фиона подбежала к нему и, плача, покрыла поцелуями его лицо.
— Ты цел? Пожалуйста, скажи, что ты цел!
— Цел, цел. Если не считать ноги. Задел за край причала, когда падал. Как раз под коленкой. Не слушается, проклятая.
— А что с Бертоном? — спросила Фиона, со страхом оглядываясь по сторонам.
— Не знаю. Когда я выбрался из воды, его рядом не было. Наверное, упал на причал. — Джо попытался вылезти на скользкий глинистый берег, но скатился обратно и застонал от боли. Его лицо посерело, а кожа покрылась испариной, несмотря на сильную дрожь.
— Лежи спокойно, — сказала Фиона. — Я тебя вытащу.
«Но как это сделать?» — лихорадочно думала она. Прилив становился все выше. У нее оставалось максимум десять минут; после этого весь глинистый склон покроет вода. Вернуться тем же путем было нельзя. Старая лестница оказалась завалена, а за ней начинались высокие отвесные стены опасного шлюза Уоппинг. Вдалеке были видны баржи, но они стояли на якоре в середине реки, поэтому ждать помощи от их команд не приходилось. Единственным выходом оставалась Новая лестница, находившаяся на востоке. Между «Оливером» и Новой лестницей было полдюжины пристаней, но все они стояли впритык друг к другу, и прохода между ними не было. Когда она доберется до Новой лестницы и приведет помощь, будет слишком поздно; прилив накроет берег. Да и сам «Оливер» едва держится. Еще один взрыв, и он рухнет. Фиона поняла, что единственный выход — это добраться до Новой лестницы по воде.
Она рассказала Джо о своем плане.
— Сможешь найти мне какую-нибудь доску или палку? — спросил он. — И прикрепить ее к ноге?
Фиона побежала к пристани «Ориент», разыскивая взглядом куски дерева. Она нашла часть ящика из-под чая и толстую ветку. Может быть, сойдет. Вернувшись к Джо, она опустилась на колени и оторвала от юбки полосу ткани, чтобы прибинтовать шину. Тут Джо рывком поднял голову, и его глаза расширились от ужаса.
— Фиона, сзади! — воскликнул он.
Она круто обернулась, и в этот момент что-то со свистом пронеслось мимо ее щеки.
— Беги, Фиона, беги! Беги скорее! — крикнул Джо. Она с трудом поднялась на ноги, ощущая жгучую боль в плече, и увидела окровавленного и искалеченного Уильяма Бертона, сжимавшего в руке нож. Фиона вскрикнула и попятилась. По ее спине текла кровь. Убийца продолжал наступать, тесня женщину к Старой лестнице, в сторону от пристани «Ориент», от реки и последней надежды на спасение.
— Оставь ее, Бертон! — крикнул Джо, пытаясь встать и прийти к ней на помощь.
Бертон улыбался и отгонял ее все дальше от Джо.
— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — пронзительно крикнула Фиона.
— Я искал тебя на улицах, в переулках, в домах и комнатах. Таких шлюх, как ты, было много, — сказал он.
Она пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену шлюза Уоппинг. Дальше пути не было. Все кончено. Все. Сейчас он убьет ее. Фиона повернулась и попыталась вскарабкаться на стену, но поняла, что это невозможно. Тогда она набрала камней и грязи и стала не целясь бросать в него.
— Убийца! — всхлипнула она.
Бертон продолжал приближаться, бормоча свою странную молитву.
— Полли, Смуглянка Энни, Длинная Лиз… Кэтрин с маленьким красным цветком. Мэри, которая пела мне песню, пока еще было чем петь. Красотка Фрэнсис. И та ярко-рыжая, которая сунула нос не в свое дело….
Фиона знала эти имена. Все они были проститутками. Кроме одной. Той, которая сунула нос не в свое дело. Ярко-рыжей. Она опустилась на колени. Страха больше не было. Только гадливая уверенность. Теперь он находился всего в пяти-шести футах.
— Ты — Джек? — хрипло спросила она.
Его глаза были чернее ночи. Черные, горящие и безумные.
— …ты убежала, но я нашел тебя. Мой нож остер и готов к новой работе. Больше ты не убежишь, я вырежу твое сердце, вырежу…
— Ты — Джек?
Он поднял нож.
— Отвечай, будь ты проклят! — крикнула Фиона.
И тут в воздухе раздался громкий треск. За ним второй и третий. Шесть подряд. При каждом треске тело Бертона дергалось и корчилось. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом согнулся пополам и упал на землю. Рядом с ним остановился человек с пистолетом в руке. Фиона перевела взгляд с пистолета на Бертона. Кровь сочилась у него изо рта и из ран в теле. Она начала кричать и не могла остановиться, а потом прижалась к каменной стене и закрыла глаза. Чьи-то руки взяли ее под мышки и подняли.
— Пойдемте, миссис Сомс. Нам пора, — сказал мужчина. Фиона открыла глаза и увидела, что «Оливер» превратился в форменный ад.
— Нет! — крикнула она и шарахнулась в сторону, ошалев от боли и страха.
Раздался резкий металлический скрежет. Лебедка сорвалась с высоты и упала на причал. Осколки дерева полетели во все стороны. Мужчина подтолкнул Фиону к воде.
— Джо! — крикнула она и стала вырываться. — Пустите меня! Пустите!
Но мужчина держал крепко.
— С ним все в порядке, миссис Сомс. Мы его подобрали. Он в лодке. Пойдемте, милая.
Фиона, дрожавшая всем телом, посмотрела на мужчину. Он был молодой, мускулистый, со шрамом на подбородке.
— Я вас знаю, — сказала она. — Вы — Том. Том Смит. С кладбища.
Том Смит улыбнулся.
— Как вы сюда попали? Вас послал Родди? Мой дядя Родди?
Том засмеялся:
— Не угадали. Нас послал Сид Мэлоун. Он искал вас. И сделал это чертовски вовремя.
Сид Мэлоун. Человек, который однажды напал на нее. Человек, который убил Котелка Шихана. Что ему надо от нее? Фиона не хотела садиться в лодку с такими типами, как Сид Мэлоун, но выбора у нее не оставалось.
Парень довел бедняжку до самого борта. Это была большая гуари. К Фионе и Тому тут же протянулись руки и вытянули из воды, которая доходила им до пояса. Когда они оказались внутри, ударили весла, и лодка отошла от «Оливера». В ней было пять человек. Двое сидели на корме, двое гребли, а один стоял на носу, повернувшись спиной.
— Где Джо? Где он? — спросила Фиона, глядя в одно незнакомое лицо за другим. Том показал себе за спину. Джо лежал на дне, завернутый в одеяло, с закрытыми глазами. Она опустилась рядом на колени и увидела, что он страдает от боли. Фиона взяла руку Джо, прижала к своей щеке, испуганная его бледностью, а потом перевела взгляд на Тома.
— Спасибо, — промолвила она. — Я еще не знаю, как и почему вы это сделали, но все равно спасибо.
— Спасибо нужно говорить не мне, а ему, миссис Сомс, — ответил Том, кивнув в сторону человека, стоявшего на носу.
Он помог Фионе пройти вперед.
— Мистер Мэлоун… — окликнула она мужчину, стоявшего спиной, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и не дрожал от страха. Ответа не было. — Сэр, куда вы нас везете? Моему другу нужен врач.
— О нем позаботятся, — ответили ей на кокни.
Этот голос звучал знакомо. Очень знакомо.
— Вы не понимаете. Ему нужно в больницу. — Она тронула мужчину за руку. — Мистер Мэлоун?
Он снял кепку и повернулся.
Фиона ахнула. У нее подкосились ноги. Если бы Том не подхватил ее, она бы выпала за борт.
— Этого не может быть, — прошептала она. — О господи, этого не может быть…
— Привет, Фиона, — сказал мужчина.
Голос мертвеца.
Голос призрака.
Голос ее брата Чарли.
— Успех «Быстрой чашки» просто феноменальный! Мы пропускаем через машину десять тонн чая в неделю и все еще не можем удовлетворить спрос. Заказана новая машина. Данн пообещал, что она будет в Нью-Йорке к ноябрю. В самый раз для рождественской торговли! Мадди придумала очень красивую подарочную банку. Тебе нужно посмотреть эскизы. Я привез их с собой…
— Что ты все по чай да про чай? Как
— У меня нормально. И у них тоже. У всех нормально. Сейчас самое главное — это
Фиона засмеялась. Она была несказанно рада Стюарту, прибывшему из Нью-Йорка только сегодня утром. Его встретили на вокзале, отвезли в «Савой», а она сама приехала к нему всего полчаса назад. Хотела пригласить его на ленч, но Стюарт сказал, что насиделся в дороге, и настоял на посещении «Оливера», а потом конторы на Минсинг-лейн. Для Брайса на свете не существовало ничего, кроме чая. Бизнес был ему дороже салата с крабами.
Сейчас они под руку шли по уоппингской Хай-стрит.
— Нет, ей-богу, Фиона… — Внезапно Стюарт стал серьезным. — Шутки в сторону. Я слышал, что ты чуть не рассталась с жизнью…
— Точнее, обрела новую.
— Но этот человек едва не убил тебя! Подумать только, Уильям Бертон! А ведь я собирался у него работать. Это было много лет назад. В юности. — Он покачал головой. — Это наводит на размышления… Говоришь, тело так и не нашли?
— Нет. Когда потушили пожар, начался отлив и унес труп.
— А что с человеком, который его убил?
— Его не нашли тоже, — отвернувшись, ответила Фиона.
— Значит, он застрелил Бертона, спас тебя и ушел?
— Он был капитаном гуари. Перевозил пассажиров на тот берег, — вполголоса ответила Фиона. — Увидел пожар, услышал мои крики и приплыл на помощь.
— Никогда не слышал, чтобы паромщики плавали по реке с оружием.
— Он сказал, что его слишком часто грабили.
— Он так и не сказал, как его зовут?
— Нет. Думаю, намеренно. Он убил человека. Чтобы спасти меня и Джо, но все же совершил убийство и не хотел неприятностей с полицией. Он спас нам жизнь, Стюарт.
— Похоже на эпизод из приключенческого романа, — сказал Стюарт, и Фиона на мгновение почувствовала себя так, словно над ней проплыла темная туча, закрывшая солнце.
— Но финал у этого романа оказался счастливым, не так ли? — спросил Стюарт. — Вскоре после этого ты вышла замуж?
— Да, — с улыбкой ответила она. — Сейчас я живу у Джо. В Гринвиче. Где ты будешь сегодня вечером.
— Это тот самый парень, которого ты знала с детства?
— Да.
— Хороший парень?
— Очень хороший.
— Могу себе представить. Ты просто цветешь, Фиона. Я никогда не видел тебя такой счастливой.
— Спасибо, Стюарт. Не могу дождаться момента, когда вы познакомитесь.
Стюарт потрепал ее по руке:
— Ник был бы рад за тебя. Ты это знаешь, правда?
Фиона кивнула и посмотрела на свою руку, лежавшую на руке Брайса. Кольцо Ника с их инициалами хранилось в шкатулке для драгоценностей; иногда она вынимала его и вспоминала своего первого мужа и лучшего друга. Теперь она носила обручальное кольцо Джо. И его прекрасного синего скарабея. Как и бриллиантовый перстень Ника. Только теперь не на левой, а на правой руке. Джо не возражал. Наоборот, говорил, что в долгу перед Никласом Сомсом за заботу о ней.
— И когда мы снова увидим тебя в Нью-Йорке?
— Через месяц. Теперь, когда ты приехал, я надеюсь восстановить лондонскую компанию. За последние месяцы от «Чая Бертона» остались рожки да ножки. Дел невпроворот, Стюарт. Ресурсы имеются. Представляешь, у нас даже есть собственная плантация! Но все придется начинать практически с нуля. Я вот что подумала… Ты не возражаешь против того, чтобы на время остаться здесь? Возможно, надолго. Конечно, за новое жалованье, соответствующее твоему новому посту президента компании «ТейсТи, Лондон».
— Я? Возражаю? Фиона, я надеялся на это с того момента, как только получил твою телеграмму с просьбой приехать. Ужасно соскучился по Англии. Наверное, старею. Когда сошел с поезда, чуть не заплакал. Приятно возвратиться на родину.
— Ох, Стюарт, это просто чудесно! Лучше не бывает! Я так рада!
— А ты сама-то как? Не жаль уезжать из Лондона?
— Конечно, жаль. Не хочется расставаться с дядей Родди и новой родней, но по старой я тоже соскучилась. Не могу дождаться, когда увижу Сими, Мэри и детей. — Фиона лукаво улыбнулась. — И даже Майкла. — Она действительно соскучилась по ним. Ужасно. В июле Фиона рассчитывала, что пробудет в Лондоне не дольше месяца. А сейчас октябрь на носу. И по «ТейсТи» она тоже стосковалась. Стюарт прекрасно руководил компанией в ее отсутствие, но Фионе не терпелось снова увидеть свой склад, свои фургоны и товарные вагоны.
— А как же муж? Он не возражает против твоего возвращения в Нью-Йорк?
— Мы не собираемся расставаться! — засмеялась Фиона. — Он едет со мной. Мы хотим проводить три месяца в Нью-Йорке, потом три месяца в Лондоне и так далее. Посмотрим, что из этого получится… — Она остановилась и показала Стюарту на здание из красного кирпича. — Мы пришли. Это и есть «Оливер».
— Ну, будь я проклят! Да она просто огромная! — воскликнул Стюарт и сделал несколько шагов назад, чтобы увидеть пристань целиком.
Фиона тоже осмотрела здание, довольная темпом ремонтных работ. «Оливер» вновь стоял во всей своей красе. Пятна копоти с фасада счистили. Рухнувшую стену восстановили. Окна и люки заменили. Балки и стропила поставили заново, а недавно настелили полы. На складе снова хранился чай. На втором этаже стояли ящики с новой смесью на основе «Ассама», составленной специально для компании «ТейсТи, Лондон». Следя за рабочими, поднимавшими доски на четвертый этаж, Фиона ощутила, как от реки внезапно повеяло холодом.
— Ну что, войдем? — спросил Стюарт.
— Иди и осмотрись. Я сейчас приду, — сказала она.
Когда Брайс исчез, Фиона пошла к Старой лестнице — точнее, к новой Старой лестнице, — чтобы немного посидеть у воды. Ей хотелось увидеть любимую реку, собраться с мыслями и справиться с чувствами, которые вспыхнули в душе при воспоминании о случившемся в день пожара на «Оливере». Она спустилась до середины лестницы и села на свою любимую ступеньку.
Над рекой летали чайки. Какой-то беспризорник рылся в глине, выкапывая очередное сокровище. Когда Фиона сумела справиться с собой, она подняла глаза и посмотрела на южный берег, где стояло зернохранилище Коула. Именно там она в последний раз видела своего брата.
На глазах Фионы проступили слезы. Так всегда бывало при воспоминании о том, как она услышала его голос, потом увидела лицо и ощутила объятия сильных рук. Она плакала целую вечность. Сначала от изнеможения, от переживаний, от ран, от пережитого ужаса, а потом от радости.
В лодке Чарли рассказал Фионе, что после истории с «Чаем Бертона» он читал о ней во всех газетах. Рассказал о потрясении, горе и гневе, охвативших его при известии о том, что Бертон убил их отца. И о том, как он радовался, узнав, что Фиона выздоровела. Он велел своим людям не спускать с нее глаз и найти Бертона. Но обнаружить его не удалось; эта тварь слишком хорошо спряталась. Только когда Том и Дик поймали О’Нила, проследив за ним от дома Фионы до Ковент-Гардена, выяснилось, что Бертон обитает в потайной комнате на верхнем этаже «Оливера». Но они чуть не опоздали. У парней хватило ума позвонить Чарли по телефону. Тогда он сел в лодку и взял с собой нескольких человек. Когда Том и Дик, понявшие замысел Бертона, примчались на пристань, «Оливер» уже горел. Они побежали к Новой лестнице и спустились на берег как раз вовремя, чтобы помешать Бертону убить ее.
За время его рассказа лодка пересекла Темзу и причалила у зернохранилища Коула. Они высадились и вошли в склад через боковую дверь. Фиона удивилась, очутившись в удобной, хорошо освещенной комнате, посреди которой стоял накрытый стол. Джо осторожно положили на канапе, дали обезболивающее, а затем вызвали врача. Ногу вправили и наложили на нее шину. Лучшего ухода ему не обеспечил бы и личный хирург самой королевы. Потом доктор Уоллес продезинфицировал рану Фионы и зашил ее. Нож Бертона проник не так глубоко, как в прошлый раз, и потеря крови оказалась незначительной.
Пока Джо отдыхал, а Том Смит и все остальные пили и закусывали, Чарли отвел Фиону в другую комнату. Там стоял большой письменный стол, клубные кресла и пара канапе. Они снова обнялись, и Фиона опять заплакала. Она вцепилась в брата, а он гладил ее по голове и утешал. Потом отвел на диван и дал бокал вина.
— Фи, хватит плакать. Пожалуйста. У тебя и так глаза распухли. Я здесь, живой и здоровый, — сказал он.
Фиона кивнула, но плакать не перестала. Только глотала слезы и бормотала:
— Чарли, где ты был? Мы думали, ты умер. Куда ты исчез? Из реки выловили труп. При нем были папины часы. Где ты был все это время? Почему не попытался нас найти?
Чарли одним глотком осушил свой бокал, а потом неохотно рассказал о том, как прожил эти десять лет, начиная с последнего убийства Джека-потрошителя.
Он шел домой из «Таджа», где праздновал очередную победу. Было уже поздно и темно, и он очень удивился, увидев толпу, собравшуюся в Адамс-Корте. Пробившись сквозь скопище людей, Чарли увидел бездыханное тело матери, лежавшее на мостовой, и ее кровь, просочившуюся между булыжниками. Услышал крики Фионы и плач младенца. Он помнил, что обнял мать и пытался не дать констеблям унести ее. А потом убежал. Убежал от этого ужаса. От самого себя. Бежал до тех пор, пока не подкосились ноги. Сердце колотилось, легкие просили пощады. Он оказался в самом сердце Восточного Лондона, у Собачьего острова. Потом пролез под забором, очутился на заброшенной верфи и спрятался в трюме ржавого траулера. Сколько времени он там пробыл, неизвестно. То ли несколько часов, то ли несколько дней. Когда Чарли, замерзший и голодный, вылез наружу, то уже не помнил, где находится и кто он такой. У него что-то случилось с головой. Он не знал, как это называется, пока Денни Куинн не произнес слово «амнезия». Потеря памяти.
Он бродил по верфям и пристаням. Спал на земле, питался тем, что находил на помойке. Потом снова пошел на запад, вдоль реки. Мало-помалу память восстанавливалась. Иногда он вспоминал свою старую улицу, родных, друзей. Но эти образы уходили так же, как приходили. В конце концов все встало на свои места, и Чарли вспомнил, что у него есть брат и две сестры, а мать убили. Его горе невозможно было описать словами.
Однажды вечером Чарли вернулся в Адамс-Корт, но Фионы там уже не было. После этого он понял, что идти больше некуда и не к кому, и вернулся на улицу.
— Но почему ты не попытался найти дядю Родди? — спросила Фиона. — Он мог бы тебе помочь и сказать, куда уехали мы с Сими.
— Я пытался, — уклончиво ответил Чарли. — Искал его на старой квартире, но не нашел.
Однако Фиону это не убедило.
— После твоего исчезновения в реке нашли тело. Его опознал Родди. У него были рыжие волосы, а в кармане лежали папины часы. Часы, которые он отдал тебе. Мы думали, что это ты. Господи, Чарли, кого же мы похоронили вместо тебя?
Он отвернулся:
— Кого, Чарли?
— Сида Мэлоуна.
Фиона в ужасе опустилась на канапе.
— Как?
И тут Чарли прорвало. Когда к нему вернулась память, он понял, что находится на уоппингской Хай-стрит. Он рылся в помойке у какого-то паба, когда кто-то схватил его за шиворот. Это был его старый враг Сид Мэлоун.
— Ну, будь я проклят, если это не ты! Все удивляются, куда ты пропал. Слышал, ты удрал из дома. Всегда знал, что ты трус, — сказал Сид. А потом сломал ему нос. На несколько секунд боль ослепила Чарли; этого было достаточно, чтобы противник воспользовался своим преимуществом. Сид стал шарить по его карманам. Денег там не оказалось, но зато лежали отцовские часы. Сид забрал их, потом нанес Чарли еще несколько ударов и сказал, что убьет его и бросит в реку. И так бы он и сделал. Удары были сильными; Чарли не мог подняться. Он шарил по земле, пытаясь найти опору, нащупал расшатавшийся камень, вынул его и нанес удар вслепую. Раздался негромкий влажный хруст.
Он попал Сиду в голову. Прямо в висок. Пытался привести его в чувство, но все оказалось бесполезно. Чарли испугался, что если кто-нибудь обнаружит труп, то не поверит, что он сделал это защищаясь. Ударившись в панику, он сделал именно то, что Сид обещал сделать с ним: дотащил до берега и сбросил в воду, в спешке забыв забрать отцовские часы.
— Именно поэтому я и не мог пойти к Родди, — признался он. — Боялся, что кто-то видел меня с Сидом. И не хотел впутывать Родди в это дело.
— Он поверил бы тебе, Чарли! — Фиона снова заплакала. — Он бы помог тебе.
— Вместо этого я пошел к Денни. Это он придумал, чтобы я взял имя Сида. Сказал, что у этого малого не было родни. Сказал, чтобы я залег на дно на южном берегу реки, где меня никто не знал. Ден заботился обо мне. Приглядывал за мной все эти годы. Мы хотели создать общий бизнес. Только вдвоем. Объединить весь Восточный Лондон. И северный, и южный берег. Фиона, он научил меня выживать. Относился ко мне как к собственному сыну.
— И сделал тебя преступником, — тихо ответила Фиона.
Чарли посмотрел в сторону, потом резко повернулся и ткнул в нее пальцем.
— У меня никого не было! Никого! Фиона, я
— С помощью воровства, Чарли? Проламывания голов? Того же, что делал Котелок Шихан? Помнишь Шихана? Человека, который убил нашего па?
Чарли напрягся.
— Думаю, тебе пора домой. Томми! Дик! — крикнул он.
Фиона поняла, что перегнула палку.
— Нет, Чарли, еще рано. Пожалуйста, поговори со мной.
— Какой Чарли? — с горьким вызовом ответил он. — Меня зовут Сид. Сид Мэлоун.
Потом поцеловал сестру на прощанье и сказал, чтобы она не пыталась его искать. Люди Чарли вывели Фиону наружу несмотря на ее слезы и протесты.
Как только их с Джо привезли в Гринвич, она позвонила в полицейский участок. Родди на месте не было, но ему передали ее сообщение. Родди тут же примчался в Гринвич, не смея поверить в то, что они живы. Фиона рассказала ему все без утайки. И Родди О’Меара — один из самых жестких и мужественных людей на свете — плакал как ребенок, узнав, кем на самом деле является Сид Мэлоун. Однажды вечером она, Джо и Родди навестили зернохранилище Коула. Сторож не хотел их впускать, но Родди показал ему свой значок. Они обыскали весь склад, этаж за этажом, но не нашли ничего, кроме груза. Мебель, еда, питье и все следы пребывания людей исчезли.
Потом было расследование и множество трудных вопросов. Фиона отказалась опознавать людей, участвовавших в их спасении, и Джо последовал ее примеру. Они сказали, что ничего не помнят; было темно, и оба они страдали от шока.
В глубине души Фиона знала правду и не пыталась себя обманывать. Ее брат преступник. Вор. Контрабандист. Вымогатель. Красивый, зеленоглазый и смертельно опасный бандит.
Но она знала и другую правду: Чарли спас ей жизнь. И Джо тоже. Фиона не сомневалась, что без него они с Джо были бы мертвы. И именно он сделал то, что не удалось сделать ей за десять лет: уничтожил Уильяма Бертона.
…После окончания расследования Родди стал хлопотать о переводе. Он заявил своему начальству, что по горло сыт Восточным Лондоном и хотел бы продолжать службу где-нибудь в Кенте или Оксфордшире. А Фионе сказал, что если он останется, то их пути с Чарли рано или поздно пересекутся, а он не переживет, если ему придется арестовать сына Падди. Сказал, что настоящий Чарли Финнеган мертв. Он умер в 88-м.
— Как и все мы, правда? — грустно ответила Фиона. В каком-то смысле так оно и было. Никто из них — ни она сама, ни Родди, ни Джо, ни Чарли — не остались такими, какими были десять лет назад.
Слезы потекли снова. Что она скажет Майклу? И Сими, который так обожал своего старшего брата?
— Не говори им ничего, — советовал Джо. — Пусть Сими хранит свои воспоминания. Оставь ему хотя бы это. — Фиона следовала его совету. Но только пока. Только сегодня. Она не перестанет искать Чарли, что бы он ни говорил и что бы ни делал. Она любит его. И однажды вернет. Настоящего Чарли, не Сида Мэлоуна. Не бросит надежду. Ни за что.
Когда ветер с реки высушил ее слезы, позади послышались шаги. Фиона обернулась, ожидая увидеть Стюарта. Но это была рыженькая девочка лет девяти-десяти, Девочка застенчиво улыбнулась.
— Я иногда сижу здесь и смотрю на корабли, — сказала она. — Сегодня от реки хорошо пахнет, правда? Кажется, чаем.
Фиона улыбнулась в ответ:
— Верно, чаем. Вчера на пристань Оливера доставили пятьдесят тонн лучшего «Ассама».
— Я люблю чай, — слегка осмелев, сказала девочка. — Чай привозят с Востока. Из Индии, Китая и с Цейлона. Я знаю, где это. Видела на карте.
— Серьезно?
— Ага, — кивнула она. — Когда-нибудь я поплыву в Индию. На пароходе. Там у меня будет своя чайная плантация, и я стану такой же знаменитой, как та леди, про которую пишут в газетах. Миссис Сомс.
— Кажется, теперь ее зовут миссис Бристоу. — Глаза Фионы блеснули от удовольствия, доставленного ей этой худенькой малышкой в старом хлопчатобумажном платье и поношенном жакете. — Ты действительно хочешь в Индию?
— Хочу, — ответила девочка, но в ее больших карих глаза промелькнуло сомнение. — Только не знаю… — Она уставилась на свои ботинки и стала ковырять носком ступеньку. — Мисс говорит, что я глупая. Говорит, что у меня в голове одни дурацкие фантазии.
— Да ну? — Фиона прищурилась. — Мисс — это кто?
— Моя учительница.
— Так вот, она ошибается. Ты не глупая. Люди, у которых есть мечта, глупыми не бывают.
— Честно?
— Честно. В тот день, когда ты позволишь кому-то отобрать у тебя мечту, можешь сразу идти к гробовщику. Толку от тебя будет как от покойника.
— Честно? — широко раскрыв глаза, повторила девочка.
— Можешь не сомневаться. Это сказал мне один очень мудрый человек. Замечательный человек, который часто приходил сюда и смотрел на корабли. Так же, как ты. Как тебя зовут, детка?
— Дейзи.
— Ну вот, Дейзи. Если ты хочешь в один прекрасный день завести собственную плантацию, тебе нужно много знать о чае.
— А вы много знаете о чае?
— Кое-что.
— Научите меня!
— Первым делом тебе придется научиться отличать хороший чай от плохого. Для этого есть разные способы. Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Фиона протянула руку, и Дейзи приняла ее. Они пошли вверх по Старой лестнице. За их спинами десятки кранов поднимали и опускали длинные шеи, баржи сталкивались с паромами, неслась по ветру матросская песня и текла серебряная Темза. Неизменная, неумолимая. Заключенная в берегах и устремляющаяся вдаль. Всегда та же и вечно другая.
Фартинг — 1/4 пенса; пользуясь случаем, напомним, что 12 пенсов составляют шиллинг, а 20 шиллингов — фунт стерлингов. —
«Уайтс», «Сейнсбери», «Харродс» — сети роскошных лондонских универмагов.
Тред-юнион — профессиональный союз в Великобритании и ряде других англоязычных стран. —
Забастовка. —
Представители простонародья, уроженцы трущоб Восточного Лондона, говорящие на диалекте, для которого характерен пропуск звука «х» перед гласными в словах, начинающихся на букву, и его добавление к словам, начинающимся на гласную («Арри», но «Хэдит»). Адекватно передать особенности и выражения, характерные для этого диалекта, в переводе на русский язык практически невозможно.
Пепино, или дынная груша — фрукт, по цвету и аромату напоминающих дыню, огурец, тыкву. —
Работный дом (англ. workhouse) — благотворительное учреждение, созданное для оказания помощи нуждающимся и в виде помощи предоставляющее оплачиваемую работу при непременном проживании в таком доме и подчинении его внутреннему порядку. —
Крепкий портер.
Лондонский оптовый рынок фруктов, овощей и цветов.
Принятая в Англии XIX века кличка полицейских («коп» — американизм более позднего происхождения).
Запеченные в колбасном фарше.
«Американская красавица» (англ.).
Игра слов. На английском сленге выражение «маргаритка» означает «девочка что надо».
Аристократический район Лондона.
Неудавшееся покушение католиков на короля Якова I Стюарта, раскрытое 5 ноября 1604 г. Заговорщики, во главе которых стоял офицер Гай Фокс, собирались взорвать здание парламента в день открытия сессии и убить короля, его сына и виднейших сановников, но были вовремя схвачены.
«Джек-потрошитель» — псевдоним безымянного убийцы, жертвами которого с 7 августа по 10 ноября 1888 г. стали по крайней мере семь проституток, промышлявших в лондонском районе Уайтчепл (Ист-Энд). Это преступление, так и оставшееся нераскрытым, до сих пор будоражит людское воображение. За прошедшие с тех пор 120 лет было опубликовано больше 100 книг, в которых делались попытки определить личность таинственного преступника.
Кличка английских констеблей.
Молодой барин, барчук
Консоме — осветленный бульон. —
В Англии обращение к родителям «Mother» и «Father» характерно для потомственных аристократов, говорящих на так называемом «королевском» английском (King’s English). В остальных слоях общества мать называют «Mam» (или «Mum»), а отца — «Dad» (или «Daddy»).
Hello, Harold, I hear Havana's hellishly hot
«Черный кот»
От французского «impression» — впечатление.
Что уставились? Занимайтесь своими делами!
Игра слов. Бессон путает два похожих английских слова — «fire» и «hire».
Господа, пожалуйста…
Боже мой
Персонаж кельтского фольклора, привидение-плакальщица, вопли которого предвещают смерть.
Американская монета в 5 центов.
Квортер — американская монета в 25 центов.
Милый
Амулет в виде жука-скарабея, почитаемого в Древнем Египте. —
Одноконный двух- или четырехместный экипаж.
Здесь: выпуск акций. —
Чест (буквально «сундук», «ящик») — англо-американская мера сыпучих тел, составляющая около 38 кг.
В готической архитектуре — рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры (обычно уродливой).
Здесь: мэрия Нью-Йорка.
Буквально «гробницы»; в переносном смысле «смерть».
Прозвище крупных американских капиталистов XIX века.
Американский шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом и другими специями.
Вкусный
Вкусный чай
Редкость
Качество
Дорогая
Да, да
Лихтер — разновидность баржи. —
Синьора! Привет, моя красавица!
Привет, красавец
Эгретка — украшение шляпы или прически, сделанное в виде торчащего вверх пера или пучка перьев. —
Английское идиоматическое выражение «сделать реверанс королеве» означает «быть представленной ко двору». —
Тикер — телеграфный аппарат, автоматически печатающий на ленте последние биржевые новости.
Филиппика
В XIX веке — нью-йоркский квартал низкопробных кабаков и бездомных бродяг; впоследствии это название стало нарицательным.
Мои мальчики, мои мальчики! Спасибо тебе, Господи!
Да, мама, да, это наши друзья
Падди (сокращение от Патрик) — кличка любого ирландца; Микки (сокращение от Майкл) — кличка молодого ирландца.
Милая
Пышный у плеча и узкий от локтя до запястья.
Какая жалость
Американский напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой.
Главный герой романа «Грозовой перевал».
Дерьмо
Лагер — светлое пиво.
Четыре старейшие лондонские адвокатские школы: Иннер-Темпл, Миддл-Темпл, Грейс-Инн и Линкольнс-Инн.
Суперинтендант — старший полицейский чин в Англии.
Хьюмидор (лат. humidus — «влажный») — ящик, шкатулка (реже шкаф или комната) для хранения сигар. Главной задачей хьюмидора является поддержание уровня достаточного уровня влажности, при которой сигары могут храниться без потери качества. —
Здесь: полицейскому судье.
Авуар — достояние, имущество, актив. —
Тип большой пассажирской лодки.