Оформление обложки Владимира Гуркова

Сад утопал в ароматах пряной зелени. Тонкие лозы расползлись по невесомым террасам, тенистым водопадом нависли над тропой. Пока Фархи проделала путь через сад, тонкие шипастые усы несколько раз пытались ужалить, одному это даже удалось. Место укола мгновенно начало чесаться, покрылось коркой. На коже под пальцами явственно ощущался плотный горячий бугорок. Скорее всего, ерунда, которая пройдет сама собой, но накануне серьезного разговора Фархи не хотела выглядеть дурой, которая только и делает, что скребет зудящую болячку. У человека, с которым она собиралась говорить, и без того предостаточно поводов считать ее существом, стоящим на ступени эволюции где-то сильно ниже простейшего беспозвоночного.

Мощеная дорожка привела ее к каменным развалинам, имитирующим остатки какого-то древнего замка, вроде тех, которые без конца строят безмозглые северяне. Фархи пренебрегала столь грубыми архитектурными формами, считала их пережитками Времен упадка и не понимала, отчего они по душе столь многим ее соотечественникам.

Мужчина сидел на каменной скамье, укрытой тканым полотном, и не оторвался от чтения, даже когда Фархи обозначила свое присутствие выразительным покашливанием. Хоть в последнем не было необходимости – он, без сомнения, слышал каждый ее шаг.

– Мне нужно разрешение, Маларис, – она без обиняков озвучила причину визита.

Он даже головы не поднял. Мягкая ткань хитона струилась по его скульптурным мускулам, подчеркнутым годами тончайших ухищрений хирургантов, волосы ниспадали на плечи чуть наметившимися завитками цвета чистого золота.

– Я могу найти его, – добавила Фархи.

Она давно сбилась со счета, сколько раз за последние дни повторила это обещание: «Могу найти…» Большинство людей, к кому обращалась Фархи, отвечали ей лишь снисходительной усмешкой, иногда приправленной жалостью. Некоторые смотрели сочувствующе, как на увечного ребенка, которому сохранили жизнь из глубокого сострадания, но с тех пор он только то и делает, что доставляет хлопоты.

– Твое стремление похвально, но ты слишком слаба, чтобы одолеть его.

Слова прозвучали безапелляционным приговором.

– Я смогу! – настаивала она. И в стремлении показать рвение вложила в слова слишком много остервенения и ярости.

Мужчина поднял на нее взгляд. На его идеальном лице проступил налет гнева. Кому-то другому этот взгляд не сулил бы ничего хорошего – только скорую и, если повезет, безболезненную смерть. Но Фархи бессовестно пользовалась своим положением. В конце концов, он сам дал ей право на подобную дерзость.

– Ты знаешь, что испытываешь мое терпение? – осведомился он.

Как будто это не написано у нее на лбу!

Фархи подошла ближе, хоть почти физически ощущала исходящую от него неприязнь. Всего-то пара шагов, но сколь непросто они дались, будто пудовые колодки волочешь на себе. Сжав зубы, она напомнила себе, что они – одна кровь. Он должен не только выслушать ее, но и услышать!

– Еще один шаг, и я велю просверлить в твоей бестолковой башке дырку, а после лично запущу туда трупоедов. Как думаешь, что они сожрут в первую очередь – твою дерзость или глупость?

– Прошу! – Она упала на колени, склонила голову, нарочито обнажив шею. Глупо верить, что беззащитная покорность смягчит его решение, но она была готова на все. Иначе для чего тогда жить? Для того лишь, чтобы носить клеймо неудачницы? – Ты знаешь, что никто лучше меня не знает его повадок и никому, кроме меня, не известно о нем столь много. Мы шесть месяцев делили утробу Единой матери, мы были одним целым до того, как Предтечам было угодно разделить нас.

– И то было их самое верное решение, – отрешенно прокомментировал отец.

Фархи молча проглотила очередную порцию унижения. Сколько бы она ни убеждала себя, что заслужила подобное отношение, но смириться с ним окончательно так и не смогла. Она виновата лишь в том, что вовремя не прирезала мерзавца, который по злой воле Предтеч стал ее братом. В глубине души она всегда подозревала в нем гниль, чувствовала исходивший от брата смрад предательства.

Резким движением отец схватил ее за подбородок, сильно сжал пальцы, заставил смотреть себе в глаза. Фархи очень хотелось зажмуриться, но не от боли, а оттого, насколько пронзительным был его взгляд. Его идеально сконструированные глаза цвета неба в ясный день, казалось, видят ее насквозь. В некотором роде так это и было – лучшие мастера-генетики трудились над глазами одного из Маларисов без малого тридцать лет, прежде чем получили первый опытный образец приемлемого качества. Вдвое больше времени ушло на то, чтобы довести образец до совершенства. Сейчас в глазах отца плескалось нечто гораздо большее, чем воплощенный образчик человеческого гения, они проникали в самое нутро, туда, где покоились самые сокровенные тайны и пороки. Даже те, о которых Фархи давным-давно позабыла.

– Ты – всего лишь выбраковка, Фархи. Мусор на бриллианте, скол, который был необходим лишь для того, чтобы уберечь заключенную в нем истинную ценность. Предтечи умнее нас, потому семя дало два ростка. Один крепкий и сильный, другой – губка, которая впитала худшее и бесполезное. Я думал, моей не слишком умной дочери хватит ума быть благодарной за эту участь.

Фархи стоило больших трудов побороть в себе желание выцарапать его идеальные глаза и воочию убедиться, есть ли за ними хоть что-то от живого человека.

– Твоя ценность сбежала, – огрызнулась она. Злость всегда глушила в ней разум, но сегодня Фархи было особенно приятно спустить ее с поводка. Что еще они могут с ней сделать? Убить? Как будто она когда-то боялась смерти. – И я не слышала, чтобы ищейкам удалось вынюхать след.

Маларис наотмашь саданул ее по лицу. Сила удара легко опрокинула Фархи на спину.

Он неторопливо вложил закладку между страницами, закрыл книгу и изящным движением руки рассеял ее: толстый старинный фолиант превратился в облачко искрящегося тумана. Маларис поднялся. С высоты своего немалого роста на Фархи смотрел один из самых грозных членов Безмолвного совета. Его именем вершились самые страшные приговоры, устраивались самые беспощадные чистки, а порой уничтожались целые поселения. Девчонка у его ног была всего лишь выбраковкой, чья жизнь не стоила даже среза его ногтя.

– Сегодняшняя дерзость – последнее, что ты себе позволила в моем присутствии. Надеюсь, того небольшого ума, который ты одолжила у брата, хватит, чтобы раз и навсегда запомнить – ты иччера, мусор. Еще раз назови меня отцом – и будешь остаток дней коротать в компании гаруспиков. Ты же знаешь, какими аккуратными они могут быть и как долго могут поддерживать жизнь в теле даже после того, как из него вынули все внутренности.

Фархи сглотнула, беспомощно отползла назад. Гаруспики?! Тонкая улыбка разрезала его губы, обнажила заточенные зубы пираньи. Он не шутил, напротив – всем видом давал понять, что не решил, стоит ли оттягивать угрозу.

– Я была… неразумна, Маларис. – Она поднялась, сгорбившись, понурившись, не смея поднять взгляд. После удара челюсть жутко саднило, зубы тонули в кровоточащих деснах. – Это больше не повторится.

Он не удостоил дочь ответом.

Опомнилась Фархи много позже, когда неслась прочь из удушливого плена сада и, не разбирая пути, влетела в самую гущу ядовитых лоз. Хищницы алчно накинулись на нежданную гостью, будто та пришла сюда лишь за тем, чтобы стать сосудом для их отравы. Фархи рыдала в голос и остервенело вырывала вошедшие глубоко под кожу шипы, некоторые из которых успели пустить корни. Стыд затмевал все прочие чувства, а боль казалась всего лишь ничтожным отголоском его всеразрушающей махины, которая подмяла под себя Фархи и шинковала на крошечные кусочки.

Она так просто не сдастся.

Она докажет, кто прав.

Звук слышался отчетливо. И он приближался.

Северянка осторожно высунулась из-за покрытых сверкающим инеем можжевеловых ветвей. Стрелу она держала на луке, но тетиву натягивать не спешила. Охота не терпит торопливости, особенно охота на крупную добычу.

Он стоял метрах в пятнадцати – белый олень, с покрытыми ягелем рогами, из-за чего они сделались похожими на корону из снега. Массивная грудь от дыхания мерно расширялась и сужалась; наполненные грустью влажные темные глаза осматривали окрестности. У всех оленей, которых Хани доводилось видеть, глаза были грустными, как будто животные заранее знали, что Изначальный привел их в этот мир для единственной цели: стать прокормом для северного народа. Первого оленя она убила в свою двенадцатую зиму и до сих пор отлично помнила ту охоту. Лук был слишком тяжелым, а она – слишком слабой, чтобы как следует натянуть тетиву. Но за спиной стоял отец, и одно его присутствие вдохновляло на хороший выстрел. Хани не могла вернуться домой без добычи в свою первую зрелую охоту[1]. И она все-таки подстрелила того оленя. Рука дрогнула, задела сухую ветку. Олень среагировал на шум и дернулся бежать. Стрела ударила его в бок. Девушка хорошо помнила тяжелую руку отца, когда он угостил ее подзатыльником. «Идти за ним будешь сама», – предупредил он. И она водила раненого зверя до самого заката – глубокий снег обнимал ее ноги, сковывал движения. Олень чувствовал погоню и первое время силился убежать, но рана постепенно лишала его сил. В конце концов, он упал. Хани пришлось перерезать ему горло, но что самое поганое – она заглянула ему в глаза. Дура! В тот день она вернулась с добычей и ощущением смерти в ладонях. С тех пор прошло четыре зимы, а руки все так же помнили ту первую кровь.

Этот олень ее не чувствовал, ветер играл ей на руку. Коронованный рогами, ничего не подозревающий зверь подошел к зарослям красноягодника и принялся пощипывать подмороженную, покрытую инеем листву. Пару зим назад Хани еще помнила об угрызениях совести, которые нападали на нее всякий раз после удачной охоты. Она чувствовала себя вором, отнимающим самое ценное – жизнь. Но с тех пор многое изменилось, а главное – она повзрослела. Как птица сбросила с себя оперенье детства. Она окрепла и больше не боялась упасть, но и так высоко, как прежде, больше никогда не взлетала.

Хани выжидала. Олень лакомился в последний раз, а желтое солнце, будто желая подчеркнуть величие лесного жителя, раззолотило ему рога. Он довольно быстро расправился с нижними ветками и, чтобы добраться до верхних, задрал голову, будто подставляя шею.

Хани отпустила тетиву, разрешая стреле пропеть смертельную песнь.

– Отличный выстрел! – Тяжелая ладонь грохнула северянку по плечу. Под тяжестью удара она невольно наклонилась вперед. – Горжусь тобой, эрель.

– Сделай так еще раз, Рок, и я никогда больше не возьму в руки лук, – проворчала она, потирая ушибленное место.

Молодой северянин озадаченно поскреб щетинистый подбородок, словно решал, стоит ли воспринимать слова девчонки всерьез или так обойдется. Рядом со своим кетельгардом[2], высоким и широкоплечим, Хани всегда чувствовала себя незначительной.

– Пойдем, мне пригодятся твои руки.

Разделка туши – дело несложное. Скорее – маркое. Без должного навыка легко перепачкаться в крови с ног до головы, а в зимнем лесу это отличный способ сообщить волкам о своем присутствии.

Убедившись, что олень действительно мертв, Хани позволила Року засучить рукава и выполнить свою часть дела. Их разделяло несколько лет, но среди ровесников он был самым крепким: никто не мог побороть его в Круге. Мудрая говорила, что, когда принимала роды у его матери, собственными глазами видела Разящего, что держал мальчишку за голову. Сам Рок любил при случае и без рассказывать о своем «особенном» происхождении. Хани охотно подыгрывала его хвастовству, отдавая дань старой дружбе и тому, что Рок единственный из трех десятков мальчиков не побоялся стать ее кетельгардом. Даже после того, как она ему открылась.

Рок сделал несколько надрезов, а затем короткими рывками содрал с оленя шкуру. Отложив ее в сторону, приступил к разделке туши. Хани помогала ему, придерживая оленя за ноги.

– Бьери или Астрид? – неожиданно спросил он.

– Рок, не надо.

– У Бьери волосы, как шелк, косы до самой задницы, каждая толщиной в мою руку, – мечтательно нахваливал дочку пивовара Рок, – а у Астрид бедра ладные, даст мне много сыновей.

Он осторожно вывалил груду теплых внутренностей на снег. Затем передал спутнице сердце, почки и печень. Девушка тут же сложила их в наполненный солью промасленный мешок.

– Рок, не надо, – на этот раз жестче повторила она. Ох, Разящий, хоть бы до тугодума дошло закрыть рот. – Не вынуждай меня… приказывать.

– Мы должны были привести помощь. Я должен был, – угрюмо пробасил он. – Должен был зажечь треклятый огонь.

– Ты должен был позаботиться обо мне, и ты это сделал. И сделай милость – поменьше об этом думай.

Рок срезал несколько добрых ломтей мяса с филейной части оленя и вдоль позвоночника, рассовал их по двум мешкам, затем взвалил их на спину. Вот и все, можно выступать. Следовало еще добраться до лошадей, оставленных в густом пролеске примерно в получасе ходьбы отсюда.

Солнце перекатилось за полдень, и Хани хотелось верить, что Разящий не пошлет им наперерез метель, вьюгу или какую другую из своих каверз.

– Прости, эрель, – поглядывая на нее сверху вниз со своего огромного мерина, попросил Рок. – Тяжко мне, а тебе и того хуже.

– Я стараюсь не вспоминать. Так легче.

– А у меня башка бестолковая, сама думает, я ей не указ. – Он с виноватым видом поскреб бритый затылок. – Негодный тебе кетельгард достался, эрель.

– Прекрати так меня звать. Сколько раз уж говорила. – Видя его потупленный в загривок лошади взгляд, мысленно отвесила себе крепкую затрещину. – Прости. Давай просто забудем обо всем, хорошо? Хотя бы пока не будем в безопасности.

Какое-то время они ехали молча. Хобы[3] мерно вышагивали в глубоком снегу, хвостами заметая следы. Хани поглядывала на руки, не в силах избавиться от навязчивого запаха смерти. Она усердно вымыла ладони в снегу, проверила, чтобы на коже и одежде не осталось ни капли крови, но близкое присутствие смерти продолжало ее преследовать.

Лес остался далеко за спиной, превратился в еле различимую серую полоску. Вокруг раскинулась слепящая глаза снежная пустыня.

– Не передумала ехать в Берол? – осторожно спросил Рок, когда они обогнули покрытое прозрачным льдом озеро Крам-да-Гор.

– Нет, – отозвалась она.

Молодой воин угукнул, стараясь хранить бодрый вид, но притворщик из него был скверный.

– Мне не по себе, эрэль… – И тут же осекся под ее строгим взглядом. – Не по себе, Хани. Нельзя тебе к ним. Сама знаешь, что нельзя.

– Знаю. И потому, как только довезешь меня до ворот Берола, будешь освобожден от своих обязанностей. Сможешь ехать, куда душе угодно. Наймешься в дружину к какому-нибудь норену, совершишь подвиг, станешь славным воином и возьмешь в жены первую красотку Кельхейма. А прошлое забудется, как дурной сон.

– За труса меня держишь?

– За друга, – осадила Хани. – Для которого желаю лучшей участи, чем ржавый топор.

– Хватит глупости-то молоть. – В мгновение ока из добродушного увальня он превратился в северного воителя – хмурого, уверенного в каждом слове, которое еще не сказал, и в каждом поступке, который еще не совершил. – Я не для того клялся, чтобы от своих слов отказываться. Куда ты – туда и я.

Хани ожидала чего-то подобного, но все равно оказалась не готова к столь категоричному проявлению верности. Пришлось отвернуться, чтобы спрятать непрошеные слезы.

– Куда ж я без тебя, – отшутилась она. Но взглядом выразила большее.

– А я о чем, – подбоченился Рок и нежно, будто ласкал девичью грудь, погладил оголовье древка притороченного к седлу топора. – Тебя два с фигой вершка, упавшим с ветки снегом пришибить может. Нечего без меня шастать.

Она уже открыла рот, чтобы отшутиться, когда ее внимание привлек непривычный для этой поры года пейзаж.

Рок тоже его заметил.

– Ручей? – спросил он, будто не доверял собственным глазам.

– Откуда бы ему здесь взяться.

Между нанесенными ветром снежными холмами, петляя в беспорядочном беге, змеилась лента воды. Слишком тонкая и мелководная, чтобы быть речкой, и слишком медленная для ручья. Да и какие ручьи в самом сердце месяца Долгих ночей? Зима только входит в силу, все тепло поджало хвост и сбежало на юг.

– Может, талый снег с гор идет? – предположил Рок.

– Сейчас-то?

Он снова поскреб затылок.

Хани спрыгнула с лошади, передала поводья Року и, осторожно пробуя носком непрочный наст, шаг за шагом подошла к самому ручью. Тот бежал с севера на юг, и вода в нем была мутной. Жеребец Рока заржал, ударил копытом, выбивая из-под снега пожухлую прошлогоднюю траву.

– Нам так и так в ту сторону – поглядим, что за чудо, – решила она.

Чем дольше они шли, тем шире становился ручей и тем больше нервничали хобы. Смирную кобылку Хани будто подменили – она часто пряла ушами, рассерженно фыркала и все время норовила повернуть. Всаднице приходилось проявлять истинные чудеса сноровки, чтобы сдерживать животное. Дурной знак. Хобы не просто так родились в северных ледяных равнинах, они часть Кельхейма; нет таких запахов, которые бы они ни впитывали с молоком матери. И сейчас их что-то тревожит. Что-то, что еще не увидеть, не услышать и не почуять человеку. Оттого и беспокоится животное, показывает упрямому седоку, что самое время остановиться и не лезть на рожон.

В лицо ударил порыв морозного ветра – поднял, завертел в воздухе сверкающие снежинки, обжег кожу.

Хани нахмурилась, глянула на спутника. Тот выглядел удивленным вряд ли менее ее самой. В воздухе явственно ощущался запах гари, а вскоре на горизонт безупречной чистоты наползло рваное облако дыма.

– Лес, что ли, горит, – неуверенно предположил Рок.

Хани посчитала его слова очередной глупостью. В этих краях деревьев родилось так мало, что каждое чтили чуть ли не как самого Изначального. Чтобы поохотиться, приходилось уходить далеко от поселения. Ближайший лес они давно миновали, а впереди лежал лишь Лор-да-Ран – неприкосновенная обитель спящих в вековом льду дравенов[4]. Чтоб растопить хоть малую часть их ледяных одежд, потребуется что-то более значительное, чем забытый костер, пусть даже очень большой. Да и откуда взяться костру, если местные обходят священное место десятой дорогой, боясь без нужды растревожить духов-защитников Кельхайма.

Они взобрались на поросший куцыми елками холм, и взорам путников представилась зияющая черным уродливая дыра в многолетней заледенелой обители. Рваная рана на теле того, что всякий житель Севера считал неприкосновенным и нерушимым, как сама вера.

Над Лор-да-Раном лениво расползалось черное марево, а из его недр сквозь прожженную брешь, как гной из раны, вытекала талая вода.

– Слышишь? – привлек ее внимание Рок.

Она отрицательно махнула головой.

– И я ничего не слышу, а когда лес горит – треск далеко окрест слышно. И ветер в нашу сторону.

Хани мысленно похвалила кетельгарда за смекалку, которой он обычно не отличался. Однако, как говорят старые охотники, раз в век можно и лань подстрелить из лука без тетивы стрелой без наконечника.

Они переглянулись, осененные одной на двоих внезапной догадкой. Хани лихорадочно завертела головой, высматривая то, что может подтвердить или опровергнуть ее. Полотно снега не хранило никаких следов, кроме тех, что тянулись за их лошадьми.

– Мы только посмотрим – и назад, – быстрой скороговоркой то ли себе, то ли ему пообещала девушка, – ничего не случится.

Рок кивнул, улыбнулся. Истинного сына снега и вьюги не нужно уговаривать сунуть башку в бочку с неприятностями.

И все же они оба побаивались. Отсюда до Пепельных пустошей рукой подать. А там и Великий лед, и Край мира. Пустоши кишат людоедами. Время от времени, не в силах больше терпеть их кровавой вакханалии, Пепельные изрыгают людоедов из себя. И тогда худо приходится северным деревням. Иногда шараши[5] нападают по несколько раз в месяц, иногда пропадают на годы. Они, точно полчища саранчи, обитающей в южных землях, несут с собой опустошение и смерть. Приходят, чтобы вдоволь напиться теплой крови. И все же всегда получают отпор, потому что каждый северянин с детства обучен в случае опасности встать плечом к плечу с соседом и дать бой. Но сейчас, в густом частоколе столетних древес, Хани с Роком могли рассчитывать только на себя.

Северянин осторожно, но уверенно оттеснил боком жеребца кобылу Хани, так, чтобы, в случае чего, закрыть спутницу собой и принять первый удар. Хобы с шумом раздували ноздри, яростно хлестали бока хвостами, но шаг за шагом приближали своих седоков к краям обожженной земли. Стали видны обезображенные огнем стволы, снег под копытами лошадей сменился плотным слоем обугленных веток. Будто злая сила нарочно выстелила дорожку непрошеным гостям.

У самой кромки Лор-да-Рана отчетливо виднелась огромная лужа, почти озеро. Вода здесь была грязная, в ней плавали истлевшие древесные щепки и почерневшая хвоя.

В Лор-да-Ране стояла оглушительная тишина. Лишь копыта хобов хлюпали в вязкой грязи, и от этих звуков Хани становилось не по себе. Рок правил одной рукой, вторую держал на древке топора. Девушка, видя его подрагивающие от нетерпения пальцы, невольно опустила взгляд на свои: тоже дрожат, но вовсе не от азарта предстоящего кровопролития, а от неведения.

Они медленно продвигались дальше, следуя знакам огня. Чем глубже их увлекало любопытство – тем ужаснее становились масштабы беды. Вскоре дорогу перегородили поваленные стволы изуродованных дравенов, пришлось спешиться и вести лошадей в обход. Гиганты, некогда закованные в ледяные доспехи, пали перед неведомой стихией – и это было ужасно. Никогда прежде не случалось подобного. Даже в самых древних легендах и песнях, которые пели ослепшие старики, Лор-да-Ран стоял незыблемо и гордо, не подвластный течению времени.

Хани начала задыхаться от густого смоляного дыма. Она наступила на обглоданную огнем шишку – и та превратилась в пепел, как будто пламя спалило ее за миг.

Рок остановился и привлек внимание спутницы, указав пальцем на рыжее свечение, тлеющее между дравенами.

«Огонь?»

Хани сразу отринула эту мысль. Слишком слабо тлеет, да еще и подрагивает ровно в такт ударам ее сердца. Или так только кажется?

Северяне спешились, привязали лошадей и крадучись пошли на свет. Он привел их на выжженную поляну, чужеродную этому месту, как короста чистому, здоровому телу. В центре поляны зиял рваный, еще дымящийся провал, и что-то именно в его недрах порождало странное свечение. Рядом с провалом, шагах в трех, в стороне, чернеющим чирьем вспухла грязная куча земли, припорошенная намокшим пеплом.

– Огненная звезда, – с благоговейным придыханием сказал Рок.

– И шараши, – добавила Хани, подталкивая носком сапога еще одну находку: грубой работы секиру, состоящую из ржавого топорища, насаженного на костяную рукоять.

Кетельгард быстро заозирался. Хани же почувствовала некоторое облегчение. Людоеды, проказа Северных земель, были здесь, но ушли, иначе давно бы себя проявили. Они опасны в своем вечном голоде, но совершенно лишены рассудка, а потому не устраивают засад и всегда нападают первыми, даже если противник многократно превосходит числом.

Убедившись, что опасности нет, Рок сунул оружие в петлю у пояса и начал аккуратно спускаться в провал, а Хани занялась странной черной кучей в стороне от дыры. Издали она немного напоминала стог гнилого сена.

Действительность оказалась во сто крат страшнее. Лишь страх потревожить покой дравенов удержал Хани от крика. Люди! Человеческие тела, сваленные в погребальный курган. Огонь стер черты их лиц, содрал кожу и оголил кости. Горелой плотью не воняет, над курганом нет дыма. Значит, это случилось не сегодня. Топор шарашей, сгоревшие люди, лесной пожар. Все указывало на то, что людоеды были здесь, сожгли людей и ушли уже после того, как небо уронило в Лор-да-Ран огненную звезду. В противном случае тела бы разметало по поляне.

Но зачем сжигать то, ради чего они существуют? Это против их природы: шараши не умеют добывать огонь, они слишком глупы, чтобы украсть его у людей, и тем более не способны сохранить хрупкое пламя живым. И они не съели добычу, хоть обычно усаживались за трапезу прямо там же, где убивали. Что-то новое в их поведении?

Девушка покачала головой – все это было неправильно. Откуда здесь, в Лор-да-Ране, вообще взялись люди? Чужаки? Возможно. Или кто-то из охотников уходил от погони и попытался укрыться под сенью ледяных гигантов. Так или иначе, но их нагнали. Жаль, теперь не выяснить, кем при жизни были эти несчастные. На телах не осталось никакой одежды, оружия или какого скарба тоже не видно. Видимо, забрали шараши.

– Гляди! – Рок триумфально вскинул руку. Зажатый в пальцах кусок камня размером с яблоко залил поляну светом множества факелов. На черном от золы лице Рока появилась широченная улыбка. – Большущий какой!

Хани невольно зажмурилась, но даже так смогла увидеть то, чего не видел ослепленный радостью находки спутник.

– Это не огненная звезда, – сказала она, превозмогая ползущий по спине холод. И с трудом подавила дрожь.

– А что же? – Он таращился на осколок, будто действительно мог увидеть разницу.

Хани подошла ближе, протянула руку и удивилась, какой невероятно тяжелой для столь невеликого размера оказалась добыча. Не меньше полного ведра воды, должно быть. Крепкий Рок не придал этому значения, но она, хилая недоросль, сразу почувствовала разницу.

Как-то давно ее отцу привезли осколок Огненной звезды. Вспоминая ту находку, Хани могла оценить, сколь не похожа она на то, что сейчас лежит в ее руках. Этот больше походил на простой черный булыжник, многогранный и шершавый. Лишь пульсирующее свечение, пробивающееся сквозь тонкие прожилки, делало его необычным. А еще камень в ладони был теплым, и она ясно ощущала биение его невидимого сердца. Не камень будто, а ледяной кристалл, похожий на те, что в бесчисленном количестве выносит на берег Острое море. Впрочем, не ледяной – огненный.

Рок продолжал недоуменно переводить взгляд с осколка на спутницу и обратно.

– Я не знаю, что это, – почему-то шепотом призналась Хани, – но точно не Огненная звезда, Рок.

«Зачем мы нашли это? По воле каких ядви[6] наткнулись на это?»

В ней росла необъяснимая тревога, а вместе с нею ширилось желание выбросить находку обратно в яму и зарыть, чтобы ни одна живая душа не увидела ее свет.

Камень вдруг стал нестерпимо горячим. Он жег кожу, резал глаза своим сиянием. Хани хотела разжать пальцы, но не смогла – они намертво сомкнулись вокруг осколка. Жжение поползло вверх по руке, петлей сжало запястье и нырнуло под кожу, опаляя кровь.

Она закричала, когда невесть откуда взявшийся громогласный шепот ударил в виски, проник в голову, разлетелся бесчисленным эхом. Хани не разобрала ни слова, но без сомнений отрезала бы себе уши, лишь бы больше никогда их не слышать. А потом сквозь туманную завесу агонии проступил силуэт. В клубах дыма его рисовали оранжевые всполохи: резкими штрихами очертили скулы, нос, разрез пустых глазниц. Девушка в отчаянии зажмурилась, но продолжала видеть даже сквозь веки.

Последняя вспышка намертво выжгла лицо в ее памяти.

– Хани! Эрель!

Рок остервенело тряс ее за плечи. Голова северянки болталась на плечах, будто сломался стержень, что удерживал ее все шестнадцать лет. Она отстранилась, попятилась на нетвердых ногах. Запнулась за какую-то ветку, чуть не упала. Взглядом ощупала знакомое и настоящее: лицо своего кетельгарда, лес, выжженную поляну.

– Я снова грезила? – спросила обреченно.

С видом гонца, принесшего дурную весть, северянин кивнул.

– Что ты видела?

– Человека.

«Или дагфари[7]?»

Северянин молча ждал продолжения, но, не дождавшись, решительно сомкнул свои пальцы вокруг ее ладоней, все еще сжимающих камень. Было в этом простом грубом жесте что-то родное и успокаивающее.

– Говори, что делать, – твердо сказал верный кетельгард, готовый по первому приказу своей эрель идти хоть на верную погибель.

«Если бы я знала», – в сердцах подумала Хани.

Сквозь ее пальцы пробивался тусклый пульсирующий свет, еще несколько раз он вспыхнул, будто последний вздох, – и потух. Северян окружил полумрак.

Молодой воин приобнял Хани, точно готовился закрыть ее своим телом от какой-то лишь ему ведомой опасности. В тишине его сердце билось размеренно и глухо, успокаивающе. Хани затолкала страх в самый потаенный уголок себя, спрятала осколок за пазуху, удивившись, каким холодным и легким он вдруг стал, и тронула Рока за плечо.

– Мы должны предупредить.

– Ты уверена?

Хани до боли стиснула зубы. В мгновение ока перед мысленным взором пронеслись ужасы прошедших дней: огонь, крики о помощи, падающие, словно построенные из песка, каменные башни. Лицо брата, на котором испуг пробивался через тщетные попытки хранить мужество. И мать, придерживающая рукой собственный вывороченный наружу живот.

– Если бы нас предупредили… – На больше не хватило сил.

К счастью, Рок понял.

– Харст бы побрал северную стужу!

Рыжеволосая всадница зябко поежилась и пришпорила лошадь. Тонконогая и быстрая, как ветер, дшиверская кобылка зябла, переступала с ноги на ногу, утопая в выпавшем за день снегу. Искрящийся под ярким солнцем холодный покров простирался на многие мили вокруг. И только линия горизонта едва разбавляла убранство Северных земель редкими зубьями деревьев.

Арэн неодобрительно посмотрел на свою спутницу. Миара, истинная дочь Тарема, знала толк в красивых речах, но за пределами Вечного города брань и проклятия сыпались из нее, словно горох из прохудившегося мешка.

– Лошади дшиверцев не привыкли к снегу, Миара, не мучь бедную скотину своей глупостью, – поджучивал таремку третий всадник.

– Предлагаешь мне спешиться? – съязвила рыжая через плечо. – В таком снегу только вплавь передвигаться. О, боги!

– Или покупать правильных лошадей, – продолжал третий.

– Довольно вам, – спокойно, но решительно осадил Арэн. – Нужно ехать, пока солнце не ушло за горизонт.

Он поровнял своего мерина с лошадью Миары и потрепал испуганную кобылицу по холке. Животное потянулось за рукой, ткнулось ноздрями в грубую кожу рукавицы.

– Она испугана, Миара, и замерзла.

– Я тоже! – Всадница дернула ногой в стременах, словно собиралась топнуть по полу. – Мы заблудились, ведь так, Арэн? Где тот тракт, по которому до Северных земель три дня пути? Нам следует вернуться и поискать проводника, – решительно, будто все только и ждали ее позволения, заключила рыжая.

– Думаю, уже поздно, – тягучим голосом сказал последний из четверки. Статный и смуглый, будто отлитый из бронзы, он держался позади остальных.

– У нас обязательство, – напомнил Арэн сразу всем.

Он снял тяжелый плащ из просмоленной медвежьей шкуры и накинул на плечи женщины – поверх ее собственного, тонкошерстяного, на кунице, расшитого серебром. Всадница оттаяла лицом, подарила спутнику улыбку благодарности. Арэн никак не отреагировал, проверил лишь, чтобы застежка плаща держалась достаточно крепко.

Он хмуро осмотрел заснеженные просторы.

Несколько дней назад они пересекли границы Кельхейма – Северных земель, как его чаще называли за суровый климат, царивший в этой части Эзершата. О Кельхейме сочиняли множество легенд и небылиц. По количеству они могли соперничать разве что со страшными историями о румийских черных магах и канувшем в Лету великом государстве Шаймерия. В теплых краях, далеких от холода и никогда не знавших снега, ходили слухи, будто кельхи не рождаются из женского чрева, а выходят из ледяных глыб, которые отсекают от айсбергов, плавающих в Остром море. Еще говорили, что северные люди носят вместо плащей свежевыделанные кожи диких животных. И что здесь, недалеко от Края земли, всегда царит ночь.

Арэна мало волновали небылицы. Сейчас его беспокоило другое – за последние дни им не встретилось ни одного поселка, ни единой живой души. И ничто не указывало на то, что эти края обитаемы. Куда ни глянь – бесконечная заснеженная пустошь.

Несколько дней назад они наткнулись на отряд закованных в шкурные доспехи воинов, таких огромных, что Арэн чувствовал себя недомерком рядом с ними. Северяне хмурились, то и дело поглаживали свои аккуратные, заплетенные в косы бороды и внимательно слушали, какая нужда привела чужеземцев на север. Потом указали дорогу до столицы и велели не сворачивать с тракта.

Арэн начинал сомневаться, правильный ли путь указали бородачи.

– Мы заблудились, дасириец, – повторила Миара. – Проклятый снег! У меня ноги коченеют. И насморк. И я, в конце концов, не могу больше сидеть на лошади! У меня зад болит! Если я замерзну тут навеки, знай: ради тебя я бросила очаг и сладкоголосого иджальского кудесника, который языком работал во сто крат лучше, чем ты своими мозгами!

– Тебе нездоровится, госпожа? – вкрадчиво поинтересовался смуглокожий владелец тягучего голоса и, дождавшись ее сдержанного кивка, принялся искать что-то в своем вещевом мешке. Выудив маленький флакончик розового стекла, протянул его Миаре. – Отпивай по глотку, это снимет женский недуг и успокоит буйный нрав.

Тот, что подтрунивал над Миарой, черноглазый Раш, выехал вперед. Он приподнялся в стременах, ощупал взглядом лежавшие впереди земли.

– Там дым, – сказал он, указывая рукой на сизую ленту, убегающую в небо.

– Значит, едем, – за всех решил Арэн.

Погода стремительно портилась. Сыпавшие с утра хлопья снега сменились холодной колючей крупой. Ветер пригоршнями бросал ее в лица путникам, хлестал морды лошадей. Кони ржали, упрямились, но продолжали идти вперед. И все же порывистый ветер принес и благую весть – аромат жареного мяса, что само по себе приободрило путешественников.

Всадники миновали невысокий холм: за ним, в низкой долине, оказался лесок. Перед первой полосой деревьев виднелся разложенный костер и пара крепких лошадей.

– Хвала Равновесию, – вымученно произнесла Миара. – Когда мой желудок насытится теплой пищей, я сочиню песню во славу их щедрости.

– Я поеду первым, – придержал ее Арэн. – Вы – за мной. Варварские земли, кто знает, как нас примут.

Желающих возразить не нашлось.

Первым, когда до костра оставалось с десяток шагов, Арэн увидел рослого парня. Грубые меховые одежды и топор не самого лучшего мастерства выдавали в нем местного. Парень был высоким и широкоплечим, косиц в его бороде оказалось достаточно, чтобы Арэн не смог их пересчитать. Подъехав еще ближе, увидел и девушку: мелкую, щуплую, с колючим, как мороз, взглядом. Дасириец почувствовал, что и она с подозрением рассматривает его.

Дорогу преградил молодой здоровяк. Он вышел вперед, широко расставил ноги и сложил руки на груди. Сурово оглядел всех четверых.

– Приветствую. – Арэн спешился.

Северянин стоял, как каменный истукан, молчаливый и безучастный.

– Приветствуем в Северных землях, чужестранцы. – Девушка вышла на шаг перед своим спутником. – Кто вы и что делаете в наших краях в такую непогоду?

Она говорила на всеобщем, с резким акцентом и не всегда точно ставила ударения в словах, но Арэн понимал ее.

– Мы путешественники. Нам бы до вашей столицы добраться. Не подскажете верный путь?

– Что южным людям понадобилось в Бероле?

Северянка подозрительно прищурилась, и здоровяк, словно увидев секретный знак, положил на древко топора руку.

Арэн услышал позади себя возню: спутники, «обрадованные» северным приемом, вооружились. В другое время дасириец сам бы проучил тех, кто первым проявил враждебность, но лица обоих местных были слишком юными, чтобы скрещивать с ними клинки. Мало чести в убийстве двух детей, и вряд ли ему захочется рассказать об этом внукам.

– Мы просто заблудились, – подала голос Миара.

Как и северянка, она тоже вышла вперед, умудряясь двигаться изящно, даже дрожа от холода. Арэн видел, как округлились глаза северного великана, как его взгляд жадно ощупал холеное лицо красавицы.

– Величественные воители, что встретились нам на пути, указали эту дорогу и велели никуда не сворачивать. Но потом Скальд принялся вытряхивать свои подушки, и тракт замело снегом. Мы заблудились, ведь просторы Северных земель так велики.

– Стоило заранее подумать о проводнике, – северянка немного смягчилась. Пока ее спутник исходил слюной, как голодный пес, она продолжила: – Мы с Роком едем в Яркию – это в дне пути отсюда. Вы можете поехать с нами, а в деревне нанять проводника до столицы. Если Скальд будет милостив, через десяток дней будете в столице.

– Десять дней?! – Миара обреченно опустила руки и, не дожидаясь приглашения, шагнула к костру. Не снимая рукавиц, подставила ладони теплу и блаженно зажмурилась. – Дасириец, я тебя ненавижу.

Он оставил ее злость без внимания.

– Полагаю, мы договорились, – подытожил Арэн. – Мы отблагодарим вас.

Северянка пожала плечами. Судя по любопытному взгляду, спутники позади него интересовали девчонку больше, чем золото.

– Меня зовут Арэн из Шаам. Моя спутница – Миара даро-Эриат, дочка Четвертого магната Тарема. Это, – он перевел взгляд на иджальца, – иджальский врачеватель Банрут. И Раш – мой названый брат, – указал на третьего.

Бронзовокожий Банрут почтенно приложил ладонь ко лбу и склонился в поклоне. Раш ответил северянке ее же изучающим взглядом.

Северянка тоже назвалась:

– Я – Хани, это – Рок. Присаживайтесь к костру. – Она взглянула на небо. – Пока Скальд так усердствует, нет смысла ехать дальше. Только лошадей загоним. Нужно ждать.

– Позволь спросить, ясноокая госпожа, – обратился Банрут, как только привязал жеребца к дереву, – как ты и твой воинственный спутник собираетесь встречать ночь? Я не вижу поблизости селения или другого подходящего места.

– Там, – Хани махнула в сторону леса. – Днем лучше не тревожить духов-охранников, а на закате я задобрю их подношением, и нас пустят переночевать.

– Дикий народ, – едва слышно пробубнил Раш, а громче спросил: – Охотиться, стало быть, тоже нельзя?

Хани отрицательно качнула головой, а Арэн переспросил:

– С каких пор ты стал охотником, Раш?

Рок, с трудом оторвав взгляд от Миары, показал на сумку, что лежала недалеко от костра.

– Там солонина, сыр, ржаные лепешки и бурдюк с огненным бри. Разделите с нами хлеб.

Путники расположились вокруг огня, насытились теплой пищей, и завязался разговор. Арэн удивился, узнав, что обоим северянам нет и двадцати. Если Хани примерно выглядела на свои шестнадцать годков, то огромный Рок казался по меньшей мере лет на пять старше. На его скулах, покрытых темной щетиной, виднелись ровные полосы коротких, будто специально нанесенных шрамов. Рок сказал, что это отметки его побед.

– Все будут знать, что я храбр и силен, – не без гордости заявил северянин, а Арэн подумал, что не заметить это сложно даже без отметок.

Когда разговорились и выпили, Рок принялся хвастать: то он в одиночку вышел против десятерых, и в том поединке его даже не ранили; то своими руками задушил медведя. Но больше всего жарких разговоров разгорелось вокруг убийства ледяного тролля. За него, по уверениям северянина, он получил право вплести в бороде еще две косы.

– Детеныша тролля, быть может? – наигранно сочувствуя, поддернул Раш. – Боюсь, даже такому смельчаку зрелый тролль не по зубам.

Рок дернулся, свирепо выкрикнул что-то на своем языке, но Хани успокоила его парой коротких резких фраз. Раш сложил губы в ухмылку и потянулся за очередным куском сыра. В отличие от остальных, к вину он даже не прикоснулся.

День катился к вечеру. Когда на небе появились первые звезды, Хани попросила засыпать огонь снегом. Потом Рок оттеснил остальных назад и загородил к девушке дорогу. Северянка скинула плащ, бросила на него рукавицы, затем глубоко вздохнула, тряхнула головой, разбросав по плечам густую копну из толстых белоснежных кос. На некоторых из них висели фигурки зверей и птиц, кольца, костяные и деревянные бусины, пучки перьев.

– Она особенная девочка, да, Рок? – как бы между прочим спросила Миара.

– Не твоего ума дело, – пробасил тот и тут же виновато, будто нашкодивший ребенок, улыбнулся красавице. – Хани сделает, что надо. Она умеет.

Тем временем Хани опустилась на колени прямо в пушистый, девственно чистый снег и громким шепотом нараспев принялась произносить какие-то непонятные слова. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону, словно ее тело стало мягче горячего воска. Волосы разлетались в стороны, зашевелились подобно змеиному клубку, тело окутала тусклая дымка поднявшегося снега. Неожиданно голос северянки стал громче, мгновение – и она раскинула руки, словно собиралась взлететь. Деревья качнулись, стряхивая снежные шапки, и снова замерли.

Стало пронзительно тихо.

Хани достала бурдюк с вином и разлила немного на снег, приговаривая что-то себе под нос.

– Духи пустят нас переждать ночь, – сказала она, когда рубиновые капли растворились на снегу, будто и не было их.

Между деревьями снег лежал вдвое тоньше, а кое-где даже проглядывала пожухлая с осени трава. Лошади охотно ощипывали островки лакомства. Хани шла пешей позади остальных. Время от времени останавливалась, срывала с кустов мороженые ягоды и прятала их в мешочки, привязанные к широкому поясу с крупной бронзовой пряжкой.

– Здесь разобьем лагерь, – сказал Рок.

Они остановились на небольшой полянке, словно специально подготовленной невидимыми хозяевами леса. Снега здесь не было совсем, и места оказалось ровно столько, чтобы расположиться всем путникам.

– Костер разводить нельзя, – предупредила Хани. – Ночью на охоту выходят твари пострашнее волков и медведей. Лучше не привлекать их внимание.

Было решено дежурить по очереди. Первым заступил Рок. Он прислонился к стволу дерева, обнял топор, словно любимую девушку, и уставился в пустоту перед собой.

Он услышал шорох раньше, чем открыл глаза.

Раш не спешил подниматься. Только чуть приоткрыл веки и прислушался.

Шорох повторился. Негромкий и размеренный. Как будто крадется кто-то небольшой, изо всех сил старается остаться незамеченным, но и остановиться не может. Раш потянулся за одним из кинжалов, который по старой привычке клал под голову всякий раз, когда доводилось ночевать под открытым небом.

Когда северянин просидел свое время караула, его сменил Арэн, потом – Миара, которая все жаловалась, что не может спать на земле. Видимо, сон все же сморил ее, подумал Раш, раз таремка не подняла переполох.

Он слегка приподнял голову. Тут же его руки коснулась ладонь беловолосой девчонки. Она тоже не спала. Выразительно посмотрев на Раша, чуть сильнее сжала пальцы. Раш прекратил попытки подняться, уставился на северянку. Странные, то ли розового, то ли фиалкового цвета глаза закрылись. Она даже не шевелилась.

«Уснула, что ли?» – мысленно ругнулся Раш и в тот же миг почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев.

Проклятие! Значит, он не ошибся. Чутье, харст его задери, никуда не делось, хоть оно так давно напоминало о себе, что он успел о нем позабыть.

Он скосил взгляд, стараясь не пропустить ни шороха, ни звука. В ладони девушки подрагивал клок черного тумана – он струился между пальцами, точно живое существо. И рос буквально на глазах.

Хани перекатилась на живот, дальше от Раша, который тут же вскочил, низко прижимаясь к земле и балансируя на широко расставленных согнутых ногах, как заправский акробат. В руке оскалился кинжал.

Из земли, в шаге от пяток спящего иджальца, торчал пучок длинных стеблей. Вечером их там не было – Раш отлично помнил. Часть их стелилась по земле, часть поднялась в человеческий рост, слегка покачиваясь, будто водоросли в стоячей воде.

– Изначальный милостивый! – завопил резко проснувшийся Банрут.

Хани шикнула, но поздно. Стебли встрепенулись, метнулись к ногам иджальца, оплетая их так стремительно, что Раш и глазом не успел моргнуть.

– Корень! – выкрикнула Хани и тут же швырнула туман из ладони в самое сердце растения.

Несколько коротких стеблей успели перехватить темный сгусток: послышалось шипение, вслед за которым на землю стек зеленый студень.

Банрут пытался сопротивляться, ему даже удалось перевернуться на живот и обхватить ствол, но странное растение не собиралось уступать. Уцелевшие стебли сдавливали и сковывали тело врачевателя, поднимаясь все выше по его рукам и ногам. Растение росло прямо на глазах, становилось больше, и из его середины вытягивались все новые отростки. С хищным свистом они рассекали воздух, словно зеленые кнуты.

Раш рванулся к жрецу, уклоняясь от лиан, которые стремительно потянулись к нему, преграждая дорогу. С каждым мгновением место ночевки все больше походило на зеленую паутину, готовую поймать каждую двуногую муху.

– Рок, корень! – кричала северянка.

Для Раша все крики слились в один нескончаемый отвлекающий гул. Он сосредоточился на Банруте: зеленый стебель уже добрался до шеи иджальца, сдавил ее удавкой, в то время как другие деловито оплетали тело. Врачеватель уже и двигаться не мог.

Раш увернулся от одной лианы, нырнул под следующую. Над головой раздалось шипение: огромный отросток, толщиной с руку взрослого мужчины, метил как раз в него. Раш уже приготовился обороняться, когда в растение ударил черный сгусток. Отросток зашипел, скукожился и рассыпался пеплом. Мысленно поблагодарив девчонку, Раш подскочил к иджальцу и полоснул кинжалом по тугой змееподобной лиане. Та забилась в конвульсиях, и только теперь Раш увидел крошечные отверстия вдоль всего стебля, из некоторых торчали длинные перепачканные в крови шипы. Хрипящий иджалец, жадно глотая воздух, отчаянно пополз прочь.

Раш крутанулся, ловко ушел от очередного удара, но следующий достал его. Острые жала полоснули по щеке. Тут же, словно из-под земли, вынырнула Миара. У нее была всего лишь короткая сабля, но Раш помнил, как ловко таремка научена с ней «танцевать». Они переглянулись: Раш заметил легкий кивок влево. Не раздумывая, он тут же бросился в противоположном направлении, открылся, будто ненароком позабыл о защите. Лиана метнулась следом – и таремка с громким: «Ах ты ж сраная тварь!» скосила ее тремя футами прославленной красной стали. Выглядела Миара, что та мегера: взъерошенная, всклокоченная, со сверкающими глазами. И материлась так, что корабельным крысам поучиться.

– Помоги Банруту! – бросил Раш и, стараясь не думать о боли, сводящей скулы, побежал к остальным.

Рок и Арэн бились весьма успешно, прикрывая друг другу спину. Одновременно оба медленно, но верно продвигались к уже успевшему одеревенеть основанию странного растения. Вокруг того бугрили землю узловатые крепкие корни. На самых толстых стеблях зияли отверстия, и торчащие из них шипы были не короче кинжала в руке Раша. Северянин громко выкрикивал что-то на своем языке, скорее всего ругательства, отчаянно размахивал топором, лихо отсекая ползущие к нему лианы. Арэн берег силы: прикрывался щитом, а мечом орудовал, словно ножом – короткими быстрыми ударами шинковал растение, словно хозяйка зелень в салат. Он молчал, как всегда во время схватки, и даже не поморщился, когда на его плечи обрушилось сразу несколько ударов. Сквозь меховой жилет проступила кровь, но Арэн будто утратил способность чувствовать.

Позади пары бойцов, стараясь держаться на расстоянии от мечущихся стеблей, стояла Хани. Она прямо из воздуха выхватывала туманные сгустки и швыряла их. Кровь обильно текла из ее носа, глаза из сиреневых стали темными, почти черными.

Дура! Она хоть понимает, что делает? К чему прикасается?

Раш рванулся к тому месту, где спал, чуть не попал в силки двух стеблей, переплетенных петлей. Схватил вещевой мешок, не глядя, прекрасно помня, где и что лежит, выхватил запечатанную глиняную флягу.

– В сторону! – как можно громе закричал он.

Сам не понял, кому крикнул – на пути извивались лишь смертоносные лианы. И вот они-то на окрик среагировали молниеносно. Атаковали слаженно, густо, ощерившись иглами-кинжалами. Раш метнулся в сторону, перекатился через плечо, вскочил на ноги и резко замахнулся. Длинное жало ударило в бедро, отчего нога почти тут же онемела. Но дело уже было сделано: глиняная фляга угодила аккурат в основание растения, в самое переплетение корней. Огненное зарево вспыхнуло слепящим шаром, подобно маленькому солнцу опаляя все вокруг. Стебли забились в агонии, заметались в пожирающем их пламени. Они скукоживались и опадали так же быстро, как только что росли.

– Пустили переночевать, – зло выплюнул Раш.

– Что это было? – воскликнул Рок.

Раш лишь усмехнулся – оказывается, и чужаки могут удивить великого воина севера. Неожиданно его качнуло, повело. Раненая нога подогнулась. Раш попытался удержать равновесие, но мир перед глазами почему-то поплыл, закачался. Рядом что-то кричали, о чем-то спрашивали, но звуки стремительно отдалялись, тонули в вязком воздухе. Затем рядом что-то хлопнуло, свет моргнул и ненадолго погас. А спустя мгновение Раш понял, что лежит. Он попытался встать, но при малейшем движении в глазах темнело слишком быстро.

– Он истекает кровью! – отчетливо услышал голос Миары.

И снова звуки погасли.

Стало очень холодно, точно в ледяную воду бросили.

– Лежи, мой друг, – из холодной бесконечности прозвучал голос Банрута.

– Ты живой? – Раш едва мог говорить, губы сделались сухими, слова липли к ним, так и не родившись.

– Твоими заботами, – уже совсем глухо ответил иджалец.

– Вам нужно уходить, – торопила Хани, – духи недовольны.

– Недовольны кем? Нами?! Ваши духи хотели нас убить! – со злобой выплюнула Миара. Она придерживала голову впавшего в забытье Раша, пока Банрут перетягивал ему ногу кожаным ремнем. – Мы защищались! Или нужно было дать этому сорняку сожрать себя, чтоб не расстраивать ваших сраных духов?!

Северянка не слушала. Она поторапливала остальных, то и дело посматривала вверх. Времени оставалось совсем мало. Внешне еще ничего не произошло, но она чувствовала злость духов-охранников. Хани подозвала Рока, отвела его в сторону.

– Ты должен вывести их из леса, – стараясь говорить как можно тише, произнесла ему на родном языке. Наверняка кто-то из чужаков владеет северным наречием, ни к чему им знать, о чем они говорят. – Езжайте скорее. Держитесь подальше от леса. Времени совсем нет, людей нужно предупредить.

– А ты? – нахмурился Рок.

– Я останусь здесь столько, сколько понадобится.

– Никуда я без тебя не поеду.

– Поедешь, – приказала Хани. – Сейчас ты мне не помощник. Духи не тронут меня, – она снова посмотрела вверх, – по крайней мере, больше, чем я заслуживаю.

– Ты не виновата! – Голос Рока стал резким, в глазах плясала ярость. – Давай оставим того чужестранца, пусть сам задабривает защитников.

– Тебе приказывает твоя эрель, кетельгард! – жестко и холодно отрезала Хани. – Ты дал клятву служить мне и подчиняться беспрекословно. Я велю тебе отвечать головой за чужестранцев и предупредить деревенских. И, Рок… берегись. Не хуже меня знаешь, что шараши надолго не оставляют своих ловушек без присмотра.

– Но ведь ты…

– Я приказала. Или мне, быть может, поискать другого кетельгарда?

– Как скажешь, эрель, – сдался Рок. – Я буду ждать тебя в «Медвежьей лапе». И не сдвинусь с места, пока не увижу живой.

Хани с благодарностью улыбнулась. Его упрямство подчас изматывало ее, а иногда давало надежду на благоприятный исход.

Она повернулась к остальным.

– Рок отведет вас в Яркию. Там о вашем друге позаботятся. Но ехать нужно быстро.

Когда сборы закончились и так и не пришедшего в себя Раша иджалец взял к себе на лошадь, Хани перевела взгляд на Арэна. Не похоже, чтобы дасириец собирался с остальными.

– Я остаюсь с тобой, – просто сообщил он. – Не знаю, что тут за беседа у тебя с духами, но мы тоже виноваты, так что подожду и посмотрю собственными глазами. Надеюсь, твой друг доставит моих товарищей в целости и сохранности.

– Глупец… – тяжело вздохнула Хани.

– О, боги! Все тут, что ли, ума лишились?! – простонала Миара и первой поехала вслед за Роком.

Когда всадники скрылись в деревьях, Хани вновь уставилась на Арэна. Тот выглядел совершенно спокойным и уравновешенным, только меч держал наизготовку, в этот раз длинный, черной стали, с тяжелой рукоятью. Девушка попыталась вспомнить, что еще за оружие нес его тяжелогруженый вьючный конь, но не смогла.

– Скажи мне, что это было за диковинное растение? – спросил чужестранец, осматриваясь.

– Ловушка шарашей, – ответила Хани.

– Шарашей?

– Людоедов. Тварей, что приходят из Пепельных пустошей. – Она указала на север. – И не знают ни боли, ни усталости, ни пощады. Знают лишь голод.

Ветер гневно загудел в кронах.

«Пора, нельзя больше тянуть».

Северянка бросила плащ на снег, сняла варежки, отложила в сторону пояс. Немного помедлив, выразительно глянула на Арэна, пока тот не догадался отвернуться. Только после этого расслабила шнуровку мехового жилета – сбросила и его. Последними сняла штаны и сапоги. Оставшись в простой полотняной рубашке и нижних полотняных же штанах, опустилась на колени.

– Эти людоеды – часто они проверяют свои ловушки? – донесся вопрос Арэна.

– Шараши никогда не бросают их надолго, – Хани коченела с каждым вздохом, но из последних сил старалась говорить ровно. – Рок поведет твоих друзей через замерзшее озеро – они сократят путь.

– А чего стоит опасаться здесь нам?

– Всего, – коротко ответила она.

Воздух завибрировал. Деревья склонились кольцом вокруг них, застили небо ветками, будто плели темницу для непрошеных гостей.

– Что делать мне? – в голосе чужака звучало напряжение.

– Не мешать. И отойди… туда, к деревьям. Духи не должны тебя увидеть – только меня.

Хани только раз проводила обряд упокоения. То было частью древнего обучения: обряд, который теперь чтили лишь из уважения к предкам и их колдовству. Древнее нээрийское мастерство повелевать природой, слышать духов и говорить с ними было давно утрачено. Уже много веков дети Севера рождались глухими и немыми к старинному колдовству, некогда прекрасному, но отравленному Проклятой Шараяной. К счастью их матерей. Ни одной северянке не хотелось иметь ребенка с порченой меткой Разрушения. Потому что участь его была незавидна и ужасна.

«А что духи сделают с тем, кто преподнесет им себя?» – когда-то спросила она наставницу. На что та хмуро ответила: «Будут терзать его дух, пока не насытятся».

Хани мелко дрожала. На миг в голове появилась малодушная мысль о побеге. У нее сильная и выносливая кобыла, она скачет быстрее ветра и…

Северянка обхватила себя за плечи и до боли впилась ногтями в кожу. Даже сквозь ткань рубашки почувствовала, что расцарапала себя до крови. Боль отрезвила. Хватит уже малодушничать, хватить убегать. Она – северянка, она – файяри, а не трусливая девчонка шестнадцати зим от роду.

Хани часто слышала голоса Ушедших. Иногда во сне, иногда посреди бела дня. Они приходили, когда хотели, и говорили, что хотели. Сейчас, когда духи-охранники готовились получить справедливую плату за то, что их обитель потревожили и предали огню, голоса хлынули в нее бесконечным потоком слов. Хныканьем маленького мальчика, стоном старой женщины, голосами воина и юной девы – они призывали не сдаваться и помнить, кто она.

«Я смогу, смогу…» – мысленно отвечала Хани.

Холодный морок обнял ее и опустился на плечи непосильной тяжестью.

Воздух стал тягучим, завоняло свежей кровью и гнилью. Девушка расслабилась, давая духам ощупать ее. Она не видела их, но знала – они здесь, рядом, тянутся к живой плоти. Чтобы не закричать, закрыла глаза и нашла утешение в мире собственных грез. К горлу подступила противная липкая тошнота. Голова закружилась, когда обожженной холодом кожи коснулись призрачные ледяные когти.

Она не помнила, не могла бы сказать даже приблизительно, сколько времени продолжалась вакханалия. Они жадно насыщались ее жизнью, не оставляя следа, терзали плоть невидимыми клыками. Хани молчала сносила боль, хотя чувствовала – с каждым прикосновением силы ее покидают.

«Что станет с человеком, которого выпьют без остатка?» – спросила она хмурую наставницу. «Он лишится души. Но помешать духам насыщаться – значит обречь себя на смерть еще более ужасную. Духи не любят строптивых – они заберут труса с собой, чтобы вечно пытать его, а священное место лишат своего покровительства».

Когда все кончилось, Хани даже не попыталась подняться: тихонько легла, не в силах справиться со слабостью.

– Прав был Раш, – со злостью раздался над головой голос чужестранца, и крепкие руки подхватили ее, будто легкое перышко. – Дикая страна.

– Деревья… – прошептала Хани. – Деревья расступились?

– Расступились, – ответил чужестранец.

– Хорошо.

– Дикари, – снова заругался дасириец. Потом закутал свою ношу в плащ, словно ребенка, и усадил на спину своего коня.

Он отошел и вернулся уже с ее вещами. Спешно, довольно неумело, накинул на Хани ее жилет и сапоги. В другое время северянка не дала бы мужчине дотронуться до себя – это считалось позором. Только муж, получивший разрешение предков и Мудрой, мог видеть свою женщину раздетой. Но она чувствовала невероятную слабость, и желание скорее согреться перевесило стыд. У нее не хватило сил даже на слова благодарности, но Арэн, похоже, и не ждал ничего такого. Он вообще только хмурился.

– Ты бы здесь замерзла. Чем только думала? – Дасириец нахлобучил шапку ей на голову и сел сзади.

От него пахло дымом и кровью. Хани зажмурилась.

Они выехали из лесу. Лошадь Хани послушно шла позади, Арэн перевесил на нее часть своей поклажи.

– Они будут ждать нас в «Медвежьей лапе», – сказала Хани, согревшись. – Рок упрямый. Раз сказал, что никуда не поедет, пока я не вернусь, так и будет.

– Мы их нагоним еще в дороге. Скажи, кто или что это было в лесу? Зачем ты осталась?

– Духи. Мы осквернили их гостеприимство. Нужна была жертва, чтобы успокоить. Иначе бы погибли все.

Чужестранец пробурчал что-то неразборчивое.

– Это… – Хани закашлялась, вывернулась и выплюнула в снег алый сгусток. – Шаманская магия. Скажешь о ней кому – и мне отрубят голову.

– Магия? – Северянин окинул ее недоверчивым взглядом, словно решал, говорит она правду или умом тронулась. – Магии во всем Эзершате уже много веков нет.

– Так и есть, – согласилась она. Как ему сказать, что здесь, так близко к Краю мира, все устроено не так, как по ту сторону Когтей льда? И надо ли говорить? Поймет ли, что ради их спасения она сделала то, что поклялась никогда в жизни не делать? Дала кровавый нерушимый обет – и нарушила его. – Зачем вам в столицу, чужестранец?

– Дело есть к вашему Белому сьеру, – уклончиво ответил он.

– Стало быть, ты какой-то важный воин у себя на родине, раз думаешь так запросто попасть к нашему правителю.

– У меня важное дело. А тебе-то что?

Она уже открыла рот, чтобы сказать, но снова зашлась кашлем. Во рту стало солоно, в уголках рта собралась липкая слюна, отчего-то со вкусом пепла.

– Поспи, – приказал Арэн. – После поговорим.

– Мы можем друг другу помочь, чужестранец, – одолеваемая сном, пробормотала она.

Последнее, что Хани помнила – как рука чужестранца, словно ребенка, подбивала ей плащ чуть ли не под самый нос. Чтобы не мерзла.

Когда она открыла глаза, лошадь продолжала идти спокойным шагом.

– Где мы? – Хани отстранилась от уютного плеча. В лунном свете на снегу была четко видна дорожка следов, оставленная несколькими всадниками. – Хлебом пахнет, – сказала, обернувшись, мысленно смакуя аромат свежей сдобы.

Воин выглядел на удивление бодро. Судя по начавшей алеть кромке горизонта, она проспала несколько часов.

– За нами кто-то идет, – сказал дасириец. – Я еще у озера почувствовал.

– Мы перешли озеро?

– Где-то с час назад.

– Я никого не вижу, – как-то неуверенно сказала она.

– Я тоже.

Девушка не видела, но чувствовала, как он хмурится.

– Мы почти приехали, я должна пересесть.

– Если ты отдохнула, нам лучше поспешить, – предложил дасириец, когда она, приведя себя в порядок, взобралась на свою кобылу.

– Обо мне не беспокойся, – ответила Хани. Она снова почувствовала дыхание холода – надо поесть, иначе неоткуда взяться силам. Но жаловаться чужестранцу – никогда, лучше откусить себе язык.

С рассветом они выехали к небольшому поселению. Обнесенное острым частоколом и мешками с камнем, оно укромно пряталось между холмами, в низине. Ароматы домашней еды пьянили почище молодого вина. Желудок дасирийца громко заурчал.

У ворот северянка спешилась и попросила о том же Арэна.

– Кто такие? – на всеобщем недовольно спросил один из дозорных – грузный мужчина в тяжелой шапке с густым меховым ободом. Суровости его виду прибавляла тяжелая дубина, окованная тремя железными шипастыми скобами.

Арэн считал дубину оружием варваров: она тяжелая и грозная, но воин с ней неповоротлив. Разглядывая дубины в руках северян, он не мог не признать пользы острых шипов. Опустись такая на голову – и та треснет, как переспевшая тыква. Впрочем, даже без шипов оружие вряд ли оставит голову целой.

– Я Хани, – представилась девушка и нарочито тряхнула головой, выуживая звон из побрякушек в косах. – Этот, – она кивнула на Арэна, – чужестранец, едет к нам с юга. Его друзья выехали вперед, они ждут нас здесь. С ними был мой кетельгард – Рок. Мы едва не угодили в ловушку шарашей, потому разделились.

– Правду говоришь, – кивнул воин. Он продолжал рассматривать девчонку так, словно ожидал, будто та бросится на него с голыми руками. – Какого ты рода, эрель?

– Говорить об этом я буду с Мудрой, – ответила она.

Перемены в ее голосе пришлись Арэну не по душе. Несколько часов назад она была хмурой соплячкой, которая по собственной воле едва не отдала Извечному душу. Теперь же неожиданно превратилась в холодную северянку, которая смеет спорить с двумя здоровыми лбами, не обремененными великим умишком. Оставалось надеяться, что боком это не выйдет.

– Милости просим в Яркию, эрель. – Подумав, северянин сделал знак своим, и заслон подняли.

– Отведите чужестранца к его друзьям, а мне покажите дорогу к Мудрой.

– Мудрая нынче в Мире снов, – покачал головой бородач.

Северянка вздохнула и нервно потеребила один из амулетов в косах.

– Тогда отведите меня к старосте.

– Это можно.

Она посмотрела на Арэна, но будто куда-то сквозь него.

– Мы еще поговорим, чужестранец, – сказала северянка, но особой уверенности в ее голосе не было. – А пока следуй за мной.

Арэн мысленно пожал плечами. Особого дружелюбия он и не ожидал встретить. Не гонят – уже хорошо.

За частоколом торопилась деревенская жизнь. Приземистые бревенчатые дома были разбросаны без порядка, будто грибы на поляне. Из раскрытых дверей густо валил пар, его серые клочья тянулись вверх и пачкали небо. Пологие крыши покрывали шапки снега, из-под которого проглядывал бурый мох.

Здесь не было улиц, только посыпанные толченым камнем дорожки между домами. В центре Яркии расположилась жаровня, выдолбленная прямо в земле и любовно выложенная камнем. Вокруг нее на набитых чем-то мешках сидели пожилые женщины: кто-то дремал, пригревшись у тепла тлеющих углей, кто-то раскуривал трубку, кто-то рассказывал горстке чумазых детишек сказки. Козы и овцы расхаживали без привязи, свободно, и свободно же гадили прямо себе под ноги. Местные коровы были меньше своих южных родственниц, но крепче и в густом, ниспадающем до земли мехе.

Завидев незнакомцев, жители переставали сновать по своим делам. Они даже останавливались, чтобы поглазеть на чужаков. Арэн никогда не любил излишнего внимания. Он стиснул зубы и покорно следовал за бородачом и Хани. У очага та остановилась, в почтении склонила голову, после чего протянула одной из старух набитый кисет размером с кулак. Пока они обменивались фразами на своей речи, которую Арэн почти не понимал, его обступила детвора.

– Большой меч, – сказала самая мелкая девчушка. Она подтерла сопливый нос рукавом овчинного тулупа и ткнула Арэна пальцем.

Это движение будто послужило сигналом для остальных: малышня налетела на дасирийца, чуть не повалила на землю. Арэн позволил пощупать свои доспехи, поглазеть на меч, погладить коня и даже усадил одного мальчугана в седло. Дасирийские семьи считались скудными, если в них не было десятка детей. Его собственная не была исключением: сколько Арэн себя помнил, в Небесной скале детвора была всегда, всякого возраста. Когда он отправлялся на север, третья жена его отца как раз разродилась близнецами.

– А ну, кыш отсюда! – прорычал бородач – и малышня с громким писком рассыпалась прочь. – «Медвежья лапа», – он указал на двухэтажное здание впереди. Насколько дасириец успел заметить, оно было единственным двухэтажным строением на всю деревню. Туда и направились. У коновязи вертелся паренек лет десяти, которому девушка передала поводья своей лошади. Арэн последовал ее примеру.

– Здесь наши дороги расходятся, – сказала северянка. – Прощай, чужестранец.

– Мы еще увидимся?

– Возможно. Я загляну сюда. Позже.

За широкой дверью его встретил запах жареного окорока, моченых огурцов и долгожданное тепло. В маленьком зале ютились длинные столы и укрытые шкурами скамьи. Одну стену подпирала кованая подставка с бочками, другую – широкая, почти пустая поленница. Сами стены были украшены довольно грубой работы вышивками, гобеленами, а также рогами: некоторые из них сошли бы за лосиные, но с какого зверя сняли остальные, втрое больше лосиных, с острыми, как наконечники пик, концами, Арэн мог только догадываться. В дальнем от входной двери углу, занавешенная цельным куском шкуры, пряталась арка. Судя по всему, именно там, за пологом, находилась кухня.

За столом ближе к окну сидели его друзья в компании Рока и нескольких северян. Арэна они пока не заметили.

Дасириец с облегчением вздохнул. Пусть они с Хани все время ехали по их следу и ничто не давало повода думать о несчастье, он всю дорогу беспокоился, все ли в безопасности. И все ли живы.

– Добро пожаловать в «Медвежью лапу». Зовут меня Эрб, не побрезгуйте моим гостеприимством, – поприветствовал его хозяин – невысокий, в отличие от большинства встреченных северян, худощавый, с цепким взглядом. Он был безбородым, но на небрежно выбритой щеке виднелся кривой шрам. Бегло покопавшись в памяти, Арэн решил, что за время недолгого путешествия по Кельхейму, впервые видит безбородого мужчину.

– Приветствую, Эрб, – поздоровался он в ответ. – Пусть огонь твоего очага не погаснет.

– Пусть тебя обходят невзгоды, – отвечал ему хозяин. – Надолго в Яркию?

– Переночевать и завтра обратно в путь. Я приехал вон с теми путниками. – Он указал в сторону стола.

Последив направление, мужчина закивал: мол, уже знаю, предупредили.

– Принеси мне чего-то горячего, почтенный Эрб. И выпить. Я зверски замерз.

Чтобы прибавить веса своим словам, вложил в ладонь трактирщика целый лорн. У того аж глаза заблестели.

– Мясо я люблю зажаренным до хрустящей корки.

– В лучшем виде исполню, почтенный господин.

Дасириец было повернулся идти за стол, как на него налетел Рок. Северянин наконец-то продрал глаза и увидел вернувшегося в одиночестве чужестранца. Грозно сверкнув глазами, попытался схватить того за грудки, но Арэн успел вывернуться и сбил с парня спесь поучительным тычком в плечо. Опешивший Рок часто заморгал и уселся на ближайшую лавку. Арэн с удовольствием преподал бы северянину урок вежливости, но решил не тратить времени зря. В Северных землях царило варварство, и местные не утруждали себя ни извинениями, ни хорошими манерами: они громко стучали кружками, вознося хвалу Скальду, бросали кости прямо на пол, сморкались в ладонь и клали оружие подле себя, на стол. Вряд ли мальчишка понимает, что протягивать руки к высокородному дасирийцу так же неразумно, как класть голову в пасть медведь-шатуну.

– Хани пошла к местному старосте. Если знаешь, где это, ступай туда.

– Так она… живая?

На миг Арэн подумал, что мальчишка обмочится от радости, но тот лишь хватанул себя по колену, вскочил – и был таков.

Миара, как всегда, блистала. Может, она и смотрелась несколько нелепо в этой медвежьей берлоге, нарядившись в роскошное атласное платье, с высокой прической и тяжелым черепаховым гребнем, что поддерживал рыжие локоны, но все мужские взгляды принадлежали ей. И, как все женщины, она чувствовала себя королевой, получив сразу столько восторженных поклонников.

– Рад видеть, что вы в порядке. Все, – добавил Арэн, оценив довольно бледного, но сидящего самостоятельно Раша.

Его щека еще хранила белесые следы атаки лианы, но в целом выглядел он неплохо.

Арэн уселся за стол, прислонил меч к стене, за что тут же получил насмешливый взгляд одного из бородачей за их частью стола. Дасириец еле заметно нахмурился, но меча не тронул. Он чтил чужие традиции, но не изменял своим правилам: стол – место для трапезы, и оружию, обагренному кровью, на нем не место.

– Мы хотели остановиться и дождаться вас, – за всех ответил Банрут. – Но Рок торопил.

– И правильно делал, – согласился Арэн. – Половину пути меня не покидало чувство, что за нами крадутся тени. Сколько раз оглядывался – никого. Но готов биться об заклад, кто-то шел за нами след в след.

Банрут искоса бросил взгляд на веселящуюся Миару, неодобрительно покачал головой. Та же, разомлев в компании двух молодых северян, ни на кого больше не обращала внимания.

– Напрасно она так, – произнес лекарь. – Хозяин этого достославного места предупредил, что местные сорта вин и пива крепче привычных нам. Даже принес кувшин с водой, чтобы госпожа могла разбавлять свой напиток, но она даже не притронулась к воде. Я пытался ее увещевать, но тщетно.

– Думаешь, она не заметила, что эти два обалдуя только и делают, что подливают ей снова и снова? – спросил Арэн.

– Не знаю. Но на всякий случай не следует упускать ее из виду. Ни к чему нам неприятности.

– Послушай, а за каким отродьем Хаоса ты остался в лесу с пигалицей? – вполголоса спросил Раш, меняя тему разговора.

– Она нуждалась в помощи, – сдержанно ответил Арэн.

Хани определенно много чего не сказала, и Арэн чувствовал себя облапошенным. Врожденное чутье подсказывало, что девчонка не так проста, как кажется на первый взгляд. Но если так рассудить, разве он сам стал бы посвящать посторонних в дела, их не касающиеся? И все же странное растение-ловушка, невидимые преследователи и ее вопросы насчет цели его приезда – все это неспроста.

А ее северное шаманство? Колдовство? Изначальный, магия сгинула вместе с шаймерами. Если бы он не видел собственными глазами то, что видел – первый бы высмеял того, кто рассказал бы такую небылицу. И почему девчонка сказала, что ей голову снесут? Харста зад, может, не стоило ее одну отпускать?

Раш пододвинул к нему полную кружку темного пива. Дасириец одним махом опрокинул ее в себя, поморщился: кислое и, мать его за ногу, крепкое. Как Миара до сих пор под столом не валяется, кажись, не первую уже в себя вливает – и хоть бы что.

– Девчонка не простая, – словно прочитав его мысли, сказал Раш.

– Ты видел то же, что и я?

– А что ты видел?

– Хватит со мной говорить загадками, нишан[8]. Знаешь же, что не люблю этого.

Раш склонил голову набок и как бы между прочим указал взглядом на северян, которые обхаживали разомлевшую Миару. Один из них лишь делал вид, что увлечен прелестями таремки, но то и дело косился на ее спутников.

Арэн никогда не торопился с выводами, старался держать голову и не горячиться. Тем более сейчас, когда он все больше понимал, что нравы и обычаи северного народа ему, мягко говоря, не по душе.

– Парень ее точно дуболом. Прост, как портки крестьянина, – негромко сказал Раш. – Он тут кое-чего наболтал. Был бы моим стражем, я бы за такое ему башку оторвал, а рану солью присыпал.

– Страж?

– Ее кетельгард. У каждого высокородного северянина должен быть кетельгард. Тот, кто примет на себя удар. Кто-то крепкий и неразговорчивый. Рхельцы своим стражам языки отрезают, и скажу тебе – правильно делают.

– Стало быть, она знатного рождения?

– Дочка какого-нибудь норена. А теперь, брат, скажи-ка мне, отпустил бы ты свою родную кровь в самом соку к харсту в жопу, да еще и в сомнительной компании молодого увальня?

Арэн хмыкнул – Раш никогда не стеснялся в выражениях. Матушка Арэна, почтенная леди Лусия Шаам, любила говаривать, что тот, кто не умеет держать язык на привязи, расплачивается горбом. Судя по исполосованной плеткой спине своего нишана, до их встречи два года назад Раш получал за свой длинный язык и в хвост, и в гриву.

– Они добрые люди, – после долгого молчания вмешался Банрут. – В них нет зла.

– Еще скажи, что тебе Изначальный знак подал, – кисло ухмыльнулся Раш.

– Он говорит с теми, кто хочет его слышать, мой дорогой Ршагар. Через молитву. Если бы ты хоть иногда говорил с ним или с его детьми, может, и с твоих глаз спала бы пелена.

Раш скривился, как от оскомины. «Ршагар» – он уже и отвык, что его так называют.

Хоть Банрут уже успел несколько раз подлатать его раны, используя не только мази и настойки, но и свои заморские познания во врачевании, Раш продолжал фыркать всякий раз, когда иджалец заводил разговоры о божественном вмешательстве. Он презирал все, что так или иначе касалось богов Эзершата: Истинных или Проклятых – без разницы.

Личность названого брата оставалась для Арэна загадкой. Раш никогда не говорил, кто он. На вопрос «откуда?» отделывался шуточками, мол, его родила морская пена. Он отличался идеально ровными, будто точенными из мрамора, чертами лица: в меру густые брови, в меру тяжелая челюсть и упрямые скулы. Яркие, выразительные глаза карманника, черные, как проклятие, манили женщин как магнит. Раш не стриг волос, предпочитая затягивать их тугой петлей на затылке, носил серебряное кольцо в нижней губе и несколько более крупных в обоих ушах. На его теле было бесчисленное количество рисунков, один страшнее другого, но и о них Раш предпочитал отшучиваться чем-то вроде: «Это чтоб коросту спрятать». Арэн не понимал, что именно в нем так притягивает женщин, и иногда потихоньку завидовал бесшабашному нишану.

Тем временем Миара, в который раз присосавшись к кружке, потребовала принести ее любимую лютню. Она сопровождала каждое свое слово неопределенными взмахами рук и, в конце концов, пошатнулась, падая в объятия одного из молодчиков. Те дружно загоготали.

– Ради богов, отнесите кто-нибудь ее в комнату, пусть проспится! – разозлился Арэн.

Раш демонстративно подвинулся ближе к краю и сразу заявил, что мегеру он и пальцем не тронет. Банрут вздохнул, коснулся священного символа Изначального (отлитого из золота, размером с монету, висящего на косице, свитой из выбеленных кожаных шнурков), затем поднялся и попросту взвалил Миару себе на плечо. Молодчики послали в спину удаляющегося иджальца рассерженные взгляды, после чего махом осушили кружки и убрались из-за стола.

Место недолго оставалось пустым. Вскоре к ним присоединились Рок и Хани. Оба были странно молчаливыми. От лица девчонки и вовсе отлил весь румянец. Оба вошли и сели молча, да так молча и сидели, сосредоточенно изучая оставшиеся на столе тарелки. Наконец северянка подняла взгляд на Раша. С минуту они изучали друг друга, до странности похожие на двух змей, которые решают, стоит ли устраивать бой не на жизнь, а на смерть. С чего бы вдруг? Обстановку разрядил нишан: налил в пустую кружку немного вина и протянул северянке. Та не торопилась брать.

– Зачем это? – Хани показала на кольцо в его губе.

– Чтобы было о чем поговорить с любопытной северянкой, – в свойственной ему завлекающей манере ответил Раш. Он перегнулся через стол – так, чтобы их лица оказались рядом. – Хочешь, расскажу, как это делают?

Арэн уже собирался приструнить его, но девчонка справилась без посторонней помощи.

– Не хочу, – спокойно ответила она. – Мы так быкам носы прокалываем, чтоб на цепи водить. Думала, может, тебя кто-то в поводу водит.

Раш широко улыбнулся, отодвинулся и подпер голову кулаком, хотя обычно шуток таких не сносил и при случае заталкивал их обратно в глотку шутнику.

– Что стряслось? – прямо спросил Арэн. – Ты же не затем пришла, чтобы про моего нишана спросить?

– Ничего, что касалось бы чужеземцев, – ответила Хани – легко, с вежливой полуулыбкой. – Староста обещал поговорить с кем-то из охотников, проводник будет, если сойдетесь в цене.

– А вы? Ты говорила, ваш путь лежит в столицу.

Рок хотел было что-то сказать, но, напоровшись на взгляд Хани, умолк, отвернулся и позвал одну из помощниц хозяина.

– Так и есть. Но появилась нужда, которая задержит нас с Роком в Яркии…

– Хорошо, ты права, – сдался Арэн, хоть чувство тревоги только усилилось. – Мы не знаем местных обычаев и не будем вмешиваться без надобности. Или пока не попросишь ты или местный глава.

Он чувствовал немое неодобрение Раша, но ничего не мог поделать. Что-то в странных фиалковых глазах девушки говорило: она ничего не выдаст чужестранцам, хоть бы те и пристали с кинжалом у горла. Оставалось верить, что северяне не бросят их на погибель.

– Тут я с вами попрощаюсь, – Хани встала.

– Совсем? – Раш ощупал взглядом лицо девушки. Только Арэн, который знал его достаточно хорошо, мог услышать нотки насмешки в голосе нишана. Хани же не придала им значения или сделала вид, что ничего не поняла.

– Я заночую у Мудрой, Рок останется в «Медвежьей лапе».

– Мы не обсудили плату. – Арэн потянулся за кошелем.

– Обсудили, когда спасались от ловушки шарашей, – многозначительно ответила она, быстро пожелала им доброго пути и вышла, взмахом руки остановив Рока, который было засобирался следом.

Северянин, обескураженный тем, что его отвергли, поскреб затылок и еще какое-то время смотрел на дверь, закрывшуюся за Хани. Будто ждал, что она передумает и вернется.

– Бросила подружка? – Раш по-свойски толкнул его плечом и подвинул кружку с пивом. – Бывает.

Тот мотнул головой, неодобрительно скосил взгляд на чужестранца. После осушил кружку едва ли не в два глотка и долил еще, пока пена не полезла наружу, хлопьями сползая по стенкам. И снова выпил до дна. Громко отрыгнул, рыская взглядом по столу в поисках, чем наполнить живот.

– Послушай, может быть, ты проводишь нас в столицу? – Арэн не знал, пошлют ли боги ему терпения выдержать варварские привычки Рока, но другой проводник, скорее всего, будет не лучше. Рок же, как показал случай в лесу, умел держать оружие и, Арэн не мог не отметить, держал его умело.

– Нет, – северянин едва мог говорить – только что запихнул в рот запеченный в кукурузной муке кусок баранины. – Буду ждать эрель.

Он тут же осекся, косясь по сторонам. Никто не обратил на него внимания, и северянин с облегчением выдохнул.

– По-моему, девчонка не нуждается в твоей помощи, – подзадоривал Раш, только делая вид, что пьет из своей кружки. – С такими-то фокусами. – Последнее он сказал едва слышным шепотом.

– Как же, – крякнул Рок. – Не нуждается она… Когда придут шараши, кто-то должен прикрывать ей зад. И никакая порча ей не поможет.

Только когда за столом повисло молчание, Рок понял, что проболтался. Он хмуро посмотрел на обоих, не зная, кого винить – себя за болтливость или чужестранцев за подначивание.

– Так вот о чем Хани будет говорить с Мудрой, да? – Теперь Арэн понемногу начинал понимать.

– Да, – не стал отпираться северянин. – Их много, очень много. Я насчитал три кулака ловушек, пока ехали до Яркии. Несколько в получасе езды отсюда. Шараши свои ловушки не бросают. И никогда раньше не ставили их так.

Три кулака… Должно быть, малограмотный северянин считал по пять пальцев за раз. Выходит – пятнадцать.

– Как – так?

– Как охотники, что гонят мамонта, – густо, чередой. Будто знают, что добыча туда непременно попадется. Но та ловушка, в лесу… – Рок пожевал губами, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Говори, – приказал Арэн, не сильно веря, что северянин послушается.

Но Рок, к его удивлению, продолжил:

– То была очень большая ловушка. Мы с Хани первый раз такую видели.

– Погоди, ты сказал, что считал ловушки по пути, – остановил северянина Раш. – Но я ничего такого не видел. Снег только, валуны да птицы в небе.

Рок посмотрел на него, как на полудурка.

– Вы, чужестранцы, ничего не знаете о наших землях. Не увидите людоеда, пока руку не отхватит. А мы здесь каждый куст знаем, каждый сугроб.

– Где же была ваша хваленая внимательность, когда нас чуть не передавили, как цыплят, – огрызнулся Раш, которому пренебрежение в голосе северянина явно пришлось не по душе.

Арэн приготовился их разнимать.

– Та ловушка в лесу, она не такая, как все. Слишком глубоко в земле, корни крепкие, будто мороз им не страшен. И большая. Повезло, что все выбрались живыми. – Рок покосился на Раша, намекая на горючую смесь, которую карманник использовал очень вовремя. – Я таких прежде не видел. Хани думает, что есть и другие, которых никак не заметить. Теперь все будет, как решит Мудрая. Думается мне, будет много алого снега. – Последней фразе он нарочно придал оттенок воинственности.

Баттар-Хор, столица Рхельского государства

Леди Катарина даро-Исаэт приехала в столицу немногим раньше полудня. За ней следовала свита: пять десятков кольчужных воинов, камердинер, личный повар, две шустрые горничные, мастер-аптекарь, чернобородый волшебник и десять темнокожих рабов-мужчин.

Стоило процессии въехать в город, Катарина спешилась и пересела в паланкин, который несли рабы. Спрятавшись от любопытных взглядов, леди даро-Исаэт позволила себе расслабиться и потереть побаливающий от долгой езды зад. И какой же умник додумался расположить рхельский портал в полудне езды верхом от столицы? Катарина пощупала замшевую суму, переброшенную через плечо, – рунный камень лежал на месте. Уже несколько лет таремские купцы пользовались налаженной системой порталов, что располагались вблизи каждой из столиц. Это значительно экономило время пути, позволяло вести торговлю даже в неблагоприятные времена буйства погоды: в теплые месяцы Эфратию накрывали красные песчаные бури, с приходом холодов земли ан-салла, Народа драконов, тонули в затяжных ливнях. В Высокие леса шайров дорогу перекрывал болотистый край, и попасть к древожителям, не имея рунного ключа, можно было лишь по воде, через все восточное побережье.

Тарем и Дасирийская империя наложили железное торговое эмбарго: корабли из южных и западных земель были обязаны заходить в их порты и продавать половину своих товаров. Тех, кто миновал порты, ждала жестокая участь – быстроходные корабли таремцев нагоняли беглецов в море, отнимали товар силой, суда топили, а команду забирали в рабство.

Суровый закон, но у южных соседей не было иного выхода, кроме как подчиниться. Таким образом Тарему удавалось контролировать морской путь в Высокие леса, а вся сухопутная торговля и так вот уже почти семьдесят лет принадлежала им. Даже время Огненной земли, когда границы Дасирии и Рхеля разорвал проснувшийся вулкан, бушевавший много месяцев, не сместило таремцев: торговые магнаты продолжали контролировать каждый торговый путь, каждый караван. Вскоре, после того как с Дасирией был подписан «белый мир», влияние Тарема многократно увеличилось.

Система порталов, стоившая таремцам много тысяч золотых дмейров, стала еще одним шагом на пути к торговому величию. Правда, рунические камни делались на заказ, тайно ото всех, чтоб секрет остался известен только мастерам-сандамукам. Стоил такой камень очень недешево, потому лишь небольшая часть торговцев могла позволить себе собственный рунный ключ.

Катарина даро-Исаэт была младшей сестрой Фиранда даро-Исаэта – Первого лорда-магната, главы Таремского Магнарана. Сын Фиранда, пятнадцатилетний Руфус, уж год как был обручен с царевной Яфой – единственным ребенком рхельского царя Ракела.

И род даро-Исаэт владел тремя рунными камнями.

– Леди даро-Исаэт, – за колыхающейся занавеской паланкина мелькала фигура командира сопровождавших Катарину воинов-атепи.

Женщина придержала край занавески, оставила небольшой просвет – знак того, что слушает.

– Велите достать штандарт, леди?

– Нет, – коротко ответила она.

В этот раз ее визит нес личный характер. Катарина всегда славилась острым умом и понимала, что Ракел уже давно предупрежден о ее приезде. Поговаривали, что у рхельского царя всюду свои глаза и уши. Тем не менее таремка предпочла обойтись без лишнего внимания.

Баттар-Хор раскинулся на многие мили вокруг. И хоть его величие не могло сравниться с роскошью Вечного града Тарема, многие считали столицу рхельского государства одной из самых красивых на просторах Эзершата.

Все улицы города были вымощены камнем, центральные и главная дороги до царского дворца – нарядным белым гранитом. Ближе к центру столицы все чаще появлялись дома в два и три этажа. Они пестрели вывесками мастерских – золотников, аптекарей, стеклодувов, оружейников. Их товары лежали тут же, на прилавках возле домов. Но основная торговля шла на рыночных площадях. Мясная, Винная, площадь Мелких мастеров, площадь Мастеров-кузнецов – на каждой продавали товары соответственно названию, чтобы заезжие купцы не утруждались долгими поисками.

В центре города стремилась вверх хмурая серая Цитадель. Над ней реяли разноцветные знамена, высокие стены обходили дозором стражники. Под их алыми туниками виднелись кольчуги, головы покрывали тяжелые шлемы, а на поясе в окованных ножнах покоились мечи. Личная стража Цитадели – вымуштрованные воины, посвятившие себя военной службе. Городские патрули состояли из ремесленников и крестьян, несших обязательную военную повинность сроком в год. Их защита и оружие были проще.

Катарина потерла ладони, мечтая поскорее оказаться в тепле. Ракел, узнав о ее визите, отведет гостье малахитовые покои, помня, какую слабость к зеленому питает леди даро-Исаэт. Уж в чем никто бы не упрекнул царя, так это в негостеприимстве. А Катарина последние несколько лет часто останавливалась в малахитовых покоях.

– Почти приехали, леди, – сообщил командир сопровождения.

Катарина, задремавшая в ритме мерно колыхающегося паланкина, разлепила веки. Подождав, пока рассеется туман сна, выглянула наружу. Серая твердыня Цитадели осталась позади, и высокая грузная колонна более не разрезала горизонт. Ее сменила белокаменная стена дворца, дорогу к которому окружали рхельские тополи, чьи медного цвета листья продолжали держаться на ветках круглый год. Несмотря на последние дни зимы, в Баттар-Хоре укрылось тепло, хотя в северных частях страны еще лежал снег.

Катарина же продолжала испытывать постоянный холод – родной Тарем не знал ни холодов, ни непогоды, все двенадцать месяцев в году плескаясь в солнечной ласке и морских брызгах.

Леди даро-Исаэт почти не удивилась, когда процессия замедлилась и остановилась. Без сомнения, им навстречу выехала личная гвардия Ракела. Так и сталось: полог отодвинул командир, но в нем появилось узкое обветренное лицо мужчины лет сорока. Катарина узнала его – Тиарам. Она всегда побаивалась этого человека, хоть и знала, что Тиарам не посмеет причинить ей вред. Но цепкий взгляд коршуна студил кровь в жилах Катарины, потому ей пришлось собрать мужество в кулак и улыбнуться.

– Царь велел проводить вас во дворец, леди даро-Исаэт. Он чрезвычайно обрадован вашим неожиданным визитом и приносит извинения, что не встретил вас раньше, с надлежащими почестями.

«Как же… Наверняка ломает голову, чего ради я пожаловала без предупреждения», – подумала Катарина, но виду не подала, смягчив лицо вежливостью.

– Надеюсь, я не помешала срочным государственным делам Его Величества. Благодарю, Тиарам, с признательностью приму ваше сопровождение.

Мужчина коротко поклонился, на миг в его глазах сверкнула злость. Или то была лишь игра воображения? Катарина вновь окунулась в уединение паланкина, набросила на себя покрывало, сшитое из белорунных овчин артумских овец. Сегодня, размышляла таремка, она не станет говорить с Ракелом о том, ради чего приехала. Усталость, дорога, холод, поселившийся в костях, лишали сил. Вечер пройдет в тронном зале за вином. Ракел, как водится, предложит партию в шахматы, и за игрой как бы между прочим порасспросит о делах в дасирийских землях. А она, отдавая дань услужливому гостеприимству, расскажет несколько «слухов» – мелочевку, о которой Ракел уже и так знает от своих шпионов. Но царь поблагодарит ее, не дав повода думать, что новость для него ничего не значит.

Игра масок – так Катарина мысленно называла шахматную партию с Ракелом. Тем не менее царь Рхеля был статным красавцем, умным и учтивым, много лучше мужланов, что повидал дасирийский трон, и Катарина любила его компанию.

Она даже немного сожалела, что вскорости их беседы могут стать лишь воспоминанием.

За дворцовой стеной процессию встретила вышколенная челядь. Они кланялись до земли, желали гостье здравия. Катарина достала пригоршню серебра и, не глядя, швырнула монеты за занавеску.

Процессия остановилась у самой лестницы. Рабы распахнули массивную двухстворчатую дверь с лепниной в виде разинувших пасть львов, склонили головы и стояли так, пока Катарина и вся ее свита и помощники не прошли внутрь.

Розовый и голубой мрамор устилал пол. Из черного с белыми прожилками мастера каменотесы выточили величественные колонны, которые выстроились коридором в направлении лестницы. В светлом зале журчали маленькие фонтаны, в высоких позолоченных клетках распевали райские птицы в дивном оперении. Стены хвастались домоткаными коврами тонкой шерсти, на них руки мастериц навеки запечатлели героев рхельского царства, битвы и божественные лики.

Встретил ее Киран – распорядитель дворца, старец в голубых шелках, чьи волосы поредели до жидкого обода на затылке. Его ноги в остроносых сандалиях засеменили по ступеням. Поравнявшись с гостьей, Киран отвесил поклон – каждый в замке Ракела знал, как важен для царя союз с Первым лордом-магнатом, и роду даро-Исаэт оказывали королевские почести.

Катарина ответила легким кивком головы.

Распорядитель проводил ее до покоев. Как и предполагала Катарина, ей отвели малахитовую комнату. Там уже потрескивал огнем очаг, рядом, на подставке, грелись атласные туфли. В комнате было два арочных проема: левый вел в спальню, правый – в солярий, куда рабы уже носили ведра с горячей водой.

– Мой царь просит величайшего прощения, но нынче вечером он не сможет встретиться с вами за игрой в шахматы, – иссеченное морщинами лицо распорядителя выражало разом всю печаль мира. – Государственные дела не терпят отлагательств, светлоликая госпожа. Его величество просит вас чувствовать себя, как дома, и располагать всем гостеприимством дворца.

Катарина мысленно в удивлении вскинула брови. Обычно царь угождал ей даже сверх меры. Она усмотрела в сегодняшнем его невнимании тревожный знак.

– Надеюсь, Его Величество не опечалился дурными вестями, – наигранная тревога легла на чело Катарины.

– Нет ничего, что Светлейший не смог бы разрешить, светлоликая госпожа, – ответил распорядитель, вновь раскланялся, поторопил рабов и вышел, на прощание пожелав гостье спокойных снов.

Бассейн солярия был выложен разноцветной мозаикой. Над водой курчавился пар, сладко пахнущий сандалом. Катарина зашла в бассейн по ступенькам и легла, расслабленно опустив шею в специальный округлый желоб. Пока рабыни занимались волосами госпожи – расчесывали их широкими гребнями, втирали травяные бальзамы и умащивали дорогими настоями, чтобы скрыть седину, Катарина размышляла о предстоящей встрече с Ракелом.

Покинув солярий, с блестящими влажными волосами и кожей, докрасна растертой маслами, леди даро-Исаэт позволила служанкам одеть себя в домашнее платье.

– Позволь обуть тебя, госпожа, – перед нею появился невысокий парень, лет восемнадцати.

Его лицо, простое, серое, лишенное румянца, покрывала россыпь мелких веснушек, блеклого цвета русые волосы топорщились в стороны, кончик носа постоянно подрагивал, будто у маленького зверька.

Женщина опустилась в кресло перед камином, жестом прогнала рабынь. Парень присел рядом, скрестив ноги, и взял разогретую туфлю.

– Моя госпожа чем-то взволнована, – произнес он голосом юным, но совершенно бесцветным.

– У человека умного всегда есть повод для тревог, Безликий. Лишь глупец никогда не оглядывается по сторонам.

– Справедливо, госпожа. – Он надел туфлю и потянулся за второй. – Могу я развеять твою печаль?

Катарина улыбнулась. Пальцы сами потянулись потрепать мальчишку по волосам. Он сидел, будто каменное изваяние, тени от пламени плясали на серой коже, скалились. На короткое время леди Ластирик показалось, что то не тени, а мальчишка ухмыляется, что то его рот полон острых клыков, и она отдернула руку.

– Все еще боишься меня, госпожа моя?

– Кто бы не боялся, Безликий? – вопросом на вопрос ответила она.

– Лишь глупец, – повторил он ее слова.

Мудрая сидела у очага. Глаза закрыты, тело неподвижно. Хани могла бы решить, что старая женщина уснула, если бы та время от времени не начинала нараспев мычать странные молитвы, делая это не разжимая губ.

В доме Мудрой пахло травами. Девушка любила этот запах, знакомый с детства. Именно тогда несколько месяцев она провела под присмотром Мудрой в родном городе. Вместе с другими девочками училась, смотрела, как старая женщина собирает в пучки душистые травы и коренья, подвешивая их над очагом; училась глядеть в воду, заговаривать талисманы и обереги, лечить коз, у которых синело молоко. Постигала мудрости предков. Сейчас ей казалось, что она всегда слушала недостаточно внимательно.

Обычно Мудрые жили особняком, на окраине поселений, где никто не нарушал их покой. Они могли надолго уходить в мир грез, чтобы зачерпнуть из белого источника Порядка, и горе тому, кто потревожит тело Мудрой, пока ее дух странствует.

Мудрая говорила своим ученицам, что когда-то все они станут такими же, как она, – самыми важными женщинами в поселках и деревнях, откуда они родом. Вспоминая те дни, Хани улыбалась и печалилась одновременно. Прошлое, как бы сильно она ни гнала его, все время догоняло и каждый раз с сокрушительной силой сваливалось на плечи, подминая под картинами ее собственной слабости и трусости. Ведь она могла остаться. Должна была! Она могла хотя бы попытаться спасти их. Не смотреть, как мать таскает кишки по полу, и плакать, как дитя, а сделать то, ради чего в ее теле угнездилась порча. Даже если бы после этого ей башку отсекли ржавым топором.

Северянка поежилась, гоня прочь тяжкие мысли.

Мудрая открыла глаза. Сперва ее взор был туманным, но с каждым мгновением в нем проступала ясность. Старуха поднялась, опираясь на кое-как обтесанную палку, зыркнула на Хани колючим взглядом.

– Недобрую весть ты принесла в наши края. – Голос старой женщины неприятно скрипел. Она ненадолго скрылась в задней комнате и вернулась с котелком в руках. Повесила его над очагом, положив в каменный круг несколько поленьев и пучок сухой травы. В доме почти сразу запахло пряной горечью.

– Шараши никогда не подходят так близко, Мудрая, – почтительно склонила голову Хани. – Ловушки стали сильнее, и теперь их не так просто отыскать, как прежде. Яркия может быть в опасности.

– Знаю, – коротко ответила та.

Она не торопилась. Приказала Хани налить в котел воды. Сама же тем временем сняла с одной из полок ступу и снова ушла к себе в кладовую. На этот раз она задержалась дольше. Хани слышала шорохи и кряхтение, звуки открывающихся пробок и негромкий треск. Когда Мудрая вернулась, в ступке лежали травы, коренья, половинки грибных шляпок. Старуха уселась на прежнее место и принялась толочь. Сухие морщинистые руки еще хранили силу, и вскоре все составляющие части превратились в однородную сыпучую массу. Мудрая дождалась, пока вода в котле пойдет пузырями, и потихоньку высыпала в нее содержимое ступки, тщательно помешивая варево палкой.

Хани не смела говорить первой, покорно дожидаясь, когда Мудрая закончит свои приготовления. Северянка чувствовала усталость. Сперва ее измотал разговор с местным старостой, который был тупее старого осла. Ритуал успокоения так ее вымотал, что она не нашла сил на бестолковую перепалку с человеком, у которого на все был один ответ: «У нас достаточно крепких мужчин и женщин, чтобы дать тварям отпор». Она честно старалась вдолбить в его тупую башку, что с таким-то уж они точно не сталкивались и что разумнее всего будет собрать все, что можно унести в руках, и ступать в ближайший город, где хотя бы есть крепкие стены и хорошо вооруженные воины. Тщетно. Он и слушать не стал, а взамен, брызжа слюной, принялся поносить ее на чем свет стоит и даже обвинил в науськивании с целью его сместить. Большего бреда Хани отродясь не слышала, но здесь дуралей был на своей территории, и в его власти бросить ее в холодную и «случайно» позабыть.

Хани потерла отяжелевшие веки. Отчаянно хотелось спать. Нескольких часов отдыха в седле хватило, чтобы немного прийти в себя, но сейчас телом начинала овладевать боль. Она шевелилась и будто жила под кожей собственной жизнью. Но Мудрая, похоже, не собиралась торопиться, и надежда на скорый отдых постепенно издыхала.

– Не клюй носом.

Хани почувствовала, как Мудрая потрясла ее за плечо. Вскинула голову, поздно понимая, что все-таки задремала, и покраснела. Чтобы немного разогнать дремоту, как следует ущипнула себя за кончик носа – так, что аж слезы выступили. Фокус, подсмотренный у старшего брата.

– Я сварила зелье, пей, – Мудрая протянула тяжелую кружку, из которой разило не лучше, чем из выгребной ямы. Видя, как гостья морщится, настойчиво повторила: – Пей.

Хани поднесла кружку ко рту и в несколько глотков осушила ее. Она старалась не дышать, даже зажмурилась, а когда открыла глаза, предметы вокруг пустились в пляс. Мир завертелся колесом, переворачиваясь с ног на голову и обратно. К горлу подступила тошнота. Хани попробовала встать, но не смогла: что-то, крепче цепей, не давало ей пошевелиться.

– Покажи мне, что видела.

Голос Мудрой раздавался будто отовсюду сразу. Хани не хотела еще раз пережить ту ночь, но и не подчиниться не могла – старуха не оставила ей выбора. Мудрая вперила в нее подслеповатый взгляд – и все завертелось водоворотом.

Когда Хани пришла в себя, она по-прежнему была у очага, в доме Мудрой. Поленья почти истлели, над ними плавала еле различимая дымка, в которой девушке продолжали мерещиться странные образы из разбуженных воспоминаний. Она осмотрелась: в крошечное отверстие, что служило вместо окна, сыпался снег. За стенами завывала непогода: она стучалась в дверь, и та охала, как древняя старуха.

– Духи-охранники тобой насытились, – все тем же скрипучим голосом произнесла Мудрая. – Ты молодец, все правильно сделала.

Хани смолчала и кое-как села. Ее колотил озноб. Пришлось прижать колени к груди и обхватить их руками, чтобы хоть немного согреться.

– Я сама с Эрбом поговорю. Он тупой, как ржавый топор, но мне противиться не посмеет.

– Что ты будешь делать, Мудрая? – Хани придвинулась к очагу.

– Шараши с давних времен изводили нас, но мы всегда давали им отпор. Из месяца в месяц, много зим. Они приходят, рвутся в нашу Яркию, как стая голодных крыс, – и всегда дохнут. Староста соберет мужчин, и они прогонят скверну с нашей земли. А я буду просить духов-охранников о милости и помощи.

– Но ведь ты сама видела! Моими глазами видела, что мы нашли в лесу. Они никогда прежде не охотились так… – Хани замешкалась, не в силах подобрать слова. – Им будто кто-то указывает, что делать. Рок рассказал про ловушки, как они поставлены, где. Что, если вы не сможете дать отпор и побежите прямиком в расставленные капканы?!

– Знаю, – проворчала Мудрая. – Не глупее же я маленькой девчонки.

– Прости, – Хани потупила взор.

– Шараши придут охотиться на охотников. Захотят выгнать нас, как зверя из норы, и заставить бежать. Но мы перехитрим их и не станем ждать нападения. Найдем все ловушки, одну за другой, и выкорчуем.

Хани промолчала.

– Те люди, что пришли сюда с тобой, путники издалека.

– Они едут в столицу. С рассветом покинут Яркию.

– Ты – останешься, – приказала Мудрая. – Мне нужна будет помощь.

Хани не посмела перечить. Тем более и сама думала остаться, пока не убедится, что жителям Яркии больше не нужна ее помощь. Может быть, все это испытание Скальда. А может, как любил говорить отец, она родилась сердобольной и всюду, где только могла, сунула свой любопытный нос.

– Тебе нужно поспать и набраться силы. Ложись у очага.

Мудрая скинула с плеч тяжелую меховую накидку и протянула ее северянке. Хани с благодарностью приняла ее и тут же завернулась, едва ли не по самый нос. Живот, долго не получавший пищи, протестующе заурчал, но усталость брала свое. Веки налились тяжестью. Хани легла на бок, подползла почти к самому краю каменного кольца очага и быстро уснула.

Утро выдалось солнечным.

Раш, разбуженный Арэном, который всегда вставал едва ли не с рассветом, сел на кровати, разглядывая комнату, будто впервые ее видел. Арэн давно оделся и теперь застилал кровать. Раш никогда не понимал этой его привычки – убирать за собой даже на постоялых дворах и в гостиницах. Но дасирийца было не переделать.

– Я бы еще час-другой поспал, – зевнув, сказал Раш. На столе возле его кровати стоял пустой таз и кувшин с водой. Сунув туда палец, карманник выругался, и его хорошее настроение мигом улетучилось. – Дикари, даже воду не подогревают.

– Собирайся, – поторопил Арэн, оставив его ворчание без внимания. – Скоро выезжаем.

И вышел, прихватив меч и вещевой мешок.

Раш никогда не собирался долго, но сегодняшнее утро стало исключением. Он долго, скрипя зубы, обтирал себя куском шерсти, опуская ее в таз. Ледяная вода пробирала до костей, но Раш терпел. Холод он не любил так же сильно, как жаркие пустыни Эфратии.

Закончив с умыванием, быстро оделся, проверив, чтобы кинжалы оставались на своих местах: в петлях внутри рукавов, в потайных карманах куртки, за голенищем сапога. Последний, легкий и смертоносный кундейл[9], Раш прятал в волосы, маскируя его под застежку, призванную сдерживать его густые лохмы. Удивительно, но за два года их с Арэном кровного братства дасириец, кажется, даже не догадывался о существовании еще одного тайника.

На первом этаже «Медвежьей лапы» дремала тишина. Та самая тишина, которой не хватало вчера вечером. Накануне Раш долго не мог уснуть: порядком захмелевшая толпа местных мужиков распевала песни и громко стучала кружками о столы. Ворочаясь в постели, он жалел, что изменил старой привычке и не набрался за компанию с Миарой. Арэн-то сразу отвернулся к стенке и засопел. Обычно Раш не любил это сопение, но прошлой ночью пожалел, что не слышит его в стоящем грохоте.

Сейчас его спутники сидели за тем же столом, что и вчера. Миара прикладывала ко лбу матерчатый компресс, уныло ковырялась в тарелке и при появлении Раша не нашла сил даже на пожелание доброго утра. Только кивнула и сразу поморщилась от головной боли.

– Как спалось, мой друг? – Банрут тоже выглядел неважно. Жрец, привыкший к теплым равнинам и плодородным зеленым лугам в устье Гэнра, самой полноводной реки в южных землях Эзершата, испытывал мучения в суровом климате Кельхейма. Он не жаловался, но почти постоянно мелко дрожал.

Раш не стал отвечать. Вместо этого широко зевнул и уселся напротив Арэна. Дасириец разделывался с куском жареного мяса, предпочитая отмалчиваться.

– Напомните мне, чтоб я больше никогда так много не пила, – простонала Миара, окуная компресс в миску с уксусной водой. Перед таремкой стоял наполовину опустошенный кувшин яблочного сидра. Сегодня, снова одевшись в удобную одежду для путешествий, Миара забыла о своих изысканных манерах и пила прямо из кувшина. – Нужно купить пару бутылок местного вина – вот что не даст мне замерзнуть в снегах Северных земель, если снова заблудимся.

– Не заблудимся, – успокоил ее Арэн, отложив на край тарелки мясную кость.

– Нашелся проводник? – Раш проводил взглядом одну из помощниц хозяина, которую заприметил еще вчера. Девушка бросала призывные многозначительные взгляды, но была совершенно не в его вкусе. Пресытившись женским вниманием, нишан сам выбирал женщин, все чаще останавливая благосклонный взор на молоденьких девушках знатного происхождения, ухоженных и вкусно пахнущих цветами. Благо в Дасирии таких пруд пруди, и ни одна не могла устоять перед ним.

Он отвернулся.

– Да. Один из местных охотников, славный парень. Только на общем знает от силы десяток слов. – Арэн явно не выглядел таким беззаботным, каким хотел казаться. Он отодвинул миску, вытер руки лоскутом тканого полотна, задумчиво посмотрел в кружку с медовухой и отставил ее в сторону. – По правде говоря, меня беспокоит, что тут творится.

– Только не нужно корчить из себя героя, милый Арэн. – Миара никогда не разделяла его благородных порывов. В этом Раш всегда принимал ее сторону. – Сам же говорил про обязательства. Мы направляемся в столицу, а здесь разберутся без нас.

– Может быть, – задумчиво протянул он, не став вступать в спор. – Нам что-то недоговаривают, уверен.

– И я всю ночь тревожился. Здесь пахнет непролитой кровью. – Банрут обвел всех собравшихся за столом тяжелым взглядом.

– Здесь воняет козьим дерьмом. Мы ехали в Берол – и сегодня же планировали продолжить путь, – на всякий случай напомнил Раш и, видя, что таремка не собирается прикасаться к своему завтраку, подвинул ее тарелку к себе.

Больше за столом никто не проронил ни слова. Они закончили трапезу, изредка обмениваясь короткими взглядами. Раш чувствовал такое тягучее напряжение, что его можно было резать ножом. И все же он не тревожился – за долгое время дружбы между ним и Арэном случалось всякое, и куда похлеще пустяшной размолвки.

Вскоре к ним подсел мужчина. Борода и густые косматые брови, нависшие над глазами, не давали угадать его возраст. На общем наречии он действительно едва связывал пару слов, но Миара, окончательно поборов хмельную слабость, поговорила с ним на северном наречии. Они обменялись несколькими фразами, охотник выглядел угрюмым и недовольным.

– Может, будешь так добра и посвятишь нас в разговор? – Арэн никогда не одобрял, если что-то решалось за его спиной.

– Он сказал, что будет ждать у ворот в полдень. Их Мудрая будет говорить со старостой и собирает всех жителей Яркии. Раньше он с места не двинется.

– Еще как двинется. – Раш зло метнул взгляд на сидящего рядом северянина.

Тот вряд ли понял сказанное, но в ответ тоже озлобился, что-то быстро сказал Миаре. Та поспешно успокоила его, сопровождая ослепительной улыбкой чуть не каждое слово.

– Я говорил, здесь что-то неладно, – напомнил Арэн. – Спроси его, не знает ли, о чем скажет Мудрая?

– О большой беде, – после переговоров сказала Миара. И добавила уже от себя: – Арэн, погляди на них! Думаешь, им нужна наша помощь? Не знаю, о какой беде будет говорить их полоумная старуха, но нам до нее дела нет. И если ты вдруг забыл, позволь тебе напомнить о времени, которое кое-кому может стоить головы. Мы и так сраную прорву времени потеряли, петляя в этих треклятых снегах, а все потому, что кто-то распереживался брать слишком любопытного проводника. И сейчас ты собираешься лезть в чужую задницу и ковырять там пальцем, пока не убедишься, что их говно воняет точно так же, как и твое собственное. И нечего на меня смотреть так, будто я помочилась у тебя на любимом ковре. По крайней мере, я никого из себя не корчу.

– Ты сама захотела поехать, – напомнил он. – Я на веревке за лошадью не волок. И заметь, я не совал нос в твое, как ты выражаешься, говно, и клещами не тянул – почему ты за два дня прискакала из самого Тарема, едва узнав о нашей поездке.

Раш был уверен, что Миара не стерпит и запустит в дасирийца кружкой или выплеснет ему в лицо недопитое вино – это меньшее, на что она была способна в гневе. Однажды она едва не подпалила его факелом, но Раш успел вмешаться и убедил взбалмошную таремку остыть.

На этот раз таремка заткнулась. Просто уткнула перекошенную злостью физиономию в таз, разглядывая свое отражение.

– Кто такая Мудрая? – поинтересовался Банрут, когда тишина стала невыносима.

– Самая сильная колдунья в поселении, – прикладывая ко лбу компресс, проворчала Миара. – Ее слово выше слова старосты, выше слова норена, говорят даже, выше слова самого кельхеймского правителя. Мудрые предупреждают об опасностях, заговаривают погоду, призывают в помощь духов-защитников, когда приходит беда.

– Я думал, это сказки.

– Так ты же в лесу с мороженой девчонкой был, неужели не видел? – ядовито бросила она. – Все северяне – потомки нээрийцев. У них с румийскими выродками одни корни и одна кровь. А румийская магия никуда не делась. – Последнее она произнесла нарочито зловеще.

Банрут осенил себя охранным знаком и так сильно сжал в ладони символ Изначального на груди, что побелели костяшки пальцев.

– Ты бы хоть поинтересовался, куда едешь и с кем будешь иметь дело, Арэн из Шаам, – продолжила Миара, – прежде чем попрекать одну таремскую стерву в том, что она слишком скора на подъем.

Раш мысленно оставил победу за ней. Миара была самой острой на язык бабой из всех, с кем ему доводилось иметь дело, а женщин через его руки прошло немало. Скорее всего, Арэн остынет и, как бы между делом, скажет, что не прав. Такое уже случалось. Раш пытался поучить его премудростям общения с женщинами, но дасириец неизменно отправлял его к харсту на рога вместе со всеми советами. Страшно представить, что за жизнь ему предстоит, когда вернется в свой замок, прямиком к двум женам: малолетней горбунье и престарелой вдове. Раш подумал, что на месте дасирийца лучше бы сиганул с утеса башкой на скалы. Это куда милосерднее, чем позволить мегерам выжирать свой мозг по кусочку в день.

– В Бероле, в Белом шпиле, живут фергайры – Мудрые, заслужившие право лично совать нос во все государственные дела и указывать Белому сьеру, что делать и как. На случай, если сам он недостаточно умен. Или, – Миара задумчиво поводила пальцем в тазу с уксусной водой, – если они считают, что он поступает неверно. Говорят даже, в этой башне есть огромное ледяное зеркало, через которое фергайры видят все Северные земли и пристально следят за младшими сестрами, чтобы потом забрать достойных к себе в совет.

– Сказки, – отмахнулся Арэн.

– Бабье царство, – бросил Раш.

– Так что делать-то будем, мой благородный сердобольный на всю задницу Шаам? – нарочито сладко прощебетала таремка, словно и не она минуту назад чуть не в глотку ему была готова вцепиться.

– Ждать, – отрезал Арэн.

– Пусть нарисуют нам карту, и обойдемся без проводника, – предложил Раш. Каждая минута в Яркии заставляла его нервничать. Слишком много в этих снегах было такого, что будоражило давно похороненные воспоминания.

– Нет уж! – взбунтовалась Миара. – Если они и карты так же рисуют, как дороги показывают, тогда я лучше потерплю, но поеду с проводником. И вообще. – Она вдруг вспомнила про компресс, обмакнула тряпку в воду и с несчастным видом встала из-за стола. – Я собираюсь воспользоваться случаем и вздремнуть еще пару часов, лежа на нормальной кровати. Ну… почти на нормальной. И вам советую.

Прихватив с собой кувшин с сидром, Миара устремилась в сторону лестницы. Раш подавил в себе желание выругаться. Он почти не сомневался, что таремке удастся переупрямить Арэна, но в этот раз Миара изменила своей настойчивости.

– Мне здесь не нравится. – Он отодвинул тарелку, разом потеряв интерес к еде. – Я не знаю, что у тебя на уме, брат, но здесь от нас толку не будет. Ты должен ехать в столицу, передать письма и то, что отец велел пересказать на словах. Пока еще не стало слишком поздно.

– Успокойся, – осадил его Арэн, – пара часов ничего не стоят. Без проводника нам в здешних снегах пропасть – что в стог нужду справить. И, признаться, мне не хотелось бы снова напороться на ту чудь, что тебя едва в могилу не загнала. Мне будет спокойнее с кем-то, кто знает кельхеймские равнины так же, как ты все тайники моего папаши. И не корчи из себя невинную деву на исповеди. Не только ты умеешь видеть, слышать и оставаться незамеченным.

– Делайте, что хотите. – Раш поднялся с лавки. – Пойду, прогуляюсь, а то смердит здесь – спасу нет.

За дверьми постоялого двора кипела бурная жизнь. Ветер носил размеренные удары кузнечного молота, блеянье овец и запахи свежеиспеченного хлеба. Раш повертел головой, прикидывая, в какую бы сторону пойти. Недолго думая, пошел вниз от «Медвежьей лапы», к тому месту, откуда раздавался многоголосый гул – обычно так галдит рыночная площадь. Скоротав путь между домами, он вышел на небольшой пятак земли, со всех сторон окруженный деревянными столбами в человеческий рост. Между ними свисали натянутые толстые веревки, с которых свешивались разные нехитрые товары: домотканые рубахи грубого полотна, лошадиная сбруя, выделанные кожи… Внутри своеобразного круга расположились торговцы – судя по одежде, почти все местные, скорее всего крестьяне и ремесленники из соседних поселений. Многие громко нахваливали свой товар. Раш смешался с покупателями, поглядывая по сторонам. Немного потолкавшись, увидел то, что разгорячило в нем интерес. На куске яркого, расшитого красным сафьяна лежали мечи. Раш подошел ближе и сразу вцепился взглядом в изящный кинжал, размером не больше двух ладоней. Змеистое лезвие играло на солнце зловеще и в то же время маняще отливая алым. Рукоять, цвета иджальских саванн, выточили из кости какого-то животного. Ее обвивала дутая из серебра змея, наполненная ртутью. Торгаш, коротышка-таремец со взглядом притаившегося хищника, тут же принялся всячески обхаживать покупателя. Он едва ли не силой впихнул кинжал в ладонь Рашу, предлагая «почувствовать небесную легкость смертоносного металла». Карманник воспользовался предложением. Глядя, как ловко покупатель вертит клинок в ладони, торговец еще больше воодушевился.

– Человек, продавший мне эту вещицу, утверждал, что нашел его в песках Шаймерии.

Раш тут же мысленно скривился: среди торговцев будто существовал тайный сговор. Любую мало-мальски пристойную вещицу они непременно «находили в шаймерских песках». Он повертел клинок, рассчитывая найти клеймо кузнеца – вряд ли мастер, сотворивший столь прекрасную вещь, пожелал остаться неузнанным. Так и есть, сбоку, на рукояти, виднелся едва заметный выпуклый вензель. Оружейник даже тут проявил талант, искусно выточив отметину прямо на кости.

Вот же харст его задери! Откуда здесь взяться этой вещи?

– Она шаймерская, добрый господин, – как змей из притчи, искушал таремец. – Двадцать кратов – и она твоя.

«Шаймерская, да не совсем», – мысленно ответил ему Раш, а вслух сказал:

– Грабеж. За такие деньги лошадь можно купить.

– Можно, но разве у такого видного господина нет лошади? – Торгаш прищелкнул языком. – Зато у господина нет такого прекрасного кинжала…

– Есть другой.

– …но не такой, как тот, что продаю я.

Раш снова повертел кинжал так и эдак, раздумывая скорее о его странном появлении среди обыденных товаров торговца, чем о возможной покупке. Хотя перспектива обладать им зудела где-то между лопатками, и избавиться от нее будет не так-то просто. Таремец не торопил, но смотрел с прищуром. У Раша было только четырнадцать золотых. Торговец может сбить цену, но вряд ли так сильно.

– Подделка, – Раш нагнал на себя безразличие и бросил кинжал на прилавок.

– Я уступлю, – догнал его в спину голос таремца. – Девятнадцать золотых!

Раш продолжал идти дальше, не оглядываясь. Торговец громко предложил восемнадцать, но он сделал вид, что не услышал. Ненадолго задержался у хорошенькой торговки сладостями, купил мешочек запеченных в сахаре земляных орехов – здесь они были не такими, как в южных землях, мельче и сытнее.

– Солнечного и доброго утра, – раздался позади знакомый девичий голос.

Раш обернулся, уставился на Хани. Сегодня она выглядела получше, чем накануне, когда они с Ареном вернулись из лесу, хотя под глазами северянки остались синюшные круги, как от бессонной ночи. Девчонка сменила походный костюм на удлиненную куртку с капюшоном, подбитую куницей, и светлые штаны оленьей кожи.

– Я думала, вы уехали с рассветом, – задумчиво сказала Хани, почему-то уставившись на мешочек с орехами в его руках.

– Наш новый проводник упрямее осла, заладил – не поеду, пока не узнаю, что скажет Мудрая. – Раш ловко закинул в рот пригоршню орехов и протянул мешочек северянке, молча предлагая угоститься.

Она отказалась, морща лоб, как от тяжких раздумий.

– Я нигде не вижу Рока. Он не с вами ли собрался?

– Если и собрался, то я об ничего не знаю. Вчера после твоего ухода он почти сразу куда-то делся. Послушай, а что собирается говорить Мудрая? – Раш поманил ее рукой в сторону, за пределы торгового места.

Девушка охотно пошла следом, отстранившись, когда он попытался взять ее под локоть. Северянка выглядела такой несуразно маленькой, особенно на фоне остальных местных. Даже ему, не слишком высокому, она едва ли доставала до плеча. Вкупе с мягкими чертами лица и вовсе казалась ребенком, девчонкой, где-то растерявшей своих кукол. Если бы не взгляд: глубокий, пронзительный. Казалось, она всегда смотрит куда-то глубже, чем кажется. Рашу стало не по себе, когда девчонка вдруг так же пристально посмотрела прямо ему в глаза.

– Сюда идут шараши. Мудрая будет говорить со старостой, чтобы поднимал народ.

– И что с того? – Раш стянул петельки мешочка, пряча его за пазуху. Желание набивать живот напрочь пропало. Да и как тут есть, когда странный взгляд того и гляди дыру прожжет? – Вы вроде ребята крепкие, за какую сторону дубинку держать – знаете.

– Вам не понять. – Хани понизила голос. – Раньше шараши никогда не ставили столько ловушек сразу в одном месте. Они больше не пустоголовое стадо. – Девушка снова «поймала» его взгляд. Несколько бесконечных мгновений рассматривала пристально, будто именно в нем искала источник всех бед Северных земель.

– Хватит на меня таращиться, – сквозь зубы процедил Раш. – Хочешь что-то сказать – говори.

– Их кто-то направляет. Кто-то умнее, чем они. Кто-то сильнее и могущественнее, чем все эти люди с их дубинками и мечами. – Она замолчала, давая ему возможность как-то отреагировать на сказанное, но Раш отмалчивался, и Хани продолжила. – В наших землях появился румийский порченый маг, – закончила она.

– Чушь, – отмахнулся Раш. Он уже жалел, что поддался на разговор. Пусть бы шла себе, куда шла, его дело – сторона. И, вспомнив, добавил: – Я видел, что ты творила в лесу. И я не пустоголовая седая баба и не недоумок, который сосульку принимает за зрелого тролля, меня сказками про шаманство не провести.

Она шарахнулась от него, как дагфари от Священных скрижалей.

– Уезжайте. – Ее голос стал глухим и грустным. – Если у вас есть дела в Северных землях, поспешите с ними. Может быть, скоро здесь не останется ни единой живой души, способной слушать и понимать.

Хани собиралась сказать еще что-то, но ее отвлек и увлек громкий, громче рыночного гула, шум толпы. Раш и сам повертел головой, пытаясь понять, откуда раздаются голоса. И пошел на них, ловко лавируя в суетливой толпе. Деревенские толкались, зажимали его плечами, но ему удавалось лавировать между ними. Человеческий поток следовал к центру, к тому самому месту, где вокруг большого очага сидели старухи.

– Стрелы шарашей… Много… Бедолага… Позовите Мудрую… Не жилец… – на все голоса галдела толпа.

Хани, каким-то непостижимым образом оказавшись впереди, яростно спешила к очагу, локтями распихивая плотные ряды деревенских. Раш нагнал ее, помог продираться сквозь толпу. Он даже не сразу понял, что они достигли цели, когда обоих буквально вытолкнуло на окруженный людьми кусок земли. На нем, в истоптанном грязном снегу, на спине лежал Рок. Он весь был истыкан стрелами, из ран сочилась кровь. Глубокая рана поперек всего лица вывернула из-под кожи мясо и обнажила кость.

Раш удивился, когда заметил прерывисто вздымающуюся грудь северянина. Никогда раньше он не видел, чтобы человек оставался жив после того, как в него всадили с десяток стрел. Нападавшие, судя по всему, не рискнули подойти близко, предпочитая расстреливать беднягу с расстояния.

– Рок… Рок… – Хани упала на колени рядом с ним, растерянно, дрожащими руками пыталась зажать то рану на груди, то место в плече, из которого торчала стрела. – Потерпи. Сейчас придет Мудрая, она… она поможет.

Молодой северянин попытался что-то сказать, но из его горла вырвался невнятный булькающий хрип, на губах вспенилась алая слюна. Раш только подумал, что хорошо бы позвать Банрута, как врачеватель и сам вышел из толпы. В два шага он оказался возле Рока, бегло и деловито осмотрел раны.

Здесь же были и Миара с Арэном. Оба отмалчивались.

– Печень, легкие, желудок, – вслух перечислил Раш. Указал пальцем на стрелу, торчащую прямо в левой части груди. – Застряла между ребрами, иначе уже давно бы…

– Ты можешь что-то для него сделать? – дрожащим голосом спросила Хани. – Пожалуйста.

Раш почти физически чувствовал, как врачевателю хочется сказать хоть что-то ободряющее. Но он не сказал.

– Прости, госпожа.

Когда в круг вышла Мудрая, Рок был уже мертв. Старая женщина отдала несколько указаний: тело Рока подняли и унесли. После него остался только багряный силуэт, зловещий, тягостный.

– Не печалься, госпожа, – Банрут как мог пытался утешить ссутулившуюся под тяжестью горя Хани. – Рок погиб, как храбрый воин. Его имя не будет забыто.

Девушка отстранилась, невидящими глазами осмотрела стоящих перед ней и поднялась с колен. Подняв ладони к лицу, она еще какое-то время молча разглядывала кровь на подрагивающих пальцах. Раш видел, как беззвучно шевелятся ее губы.

А потом девушка изменилась. По ее лицу скользнула тень недоумения. Она чуть склонила голову набок, словно прислушивалась к невидимому собеседнику.

– Шараши идут, – сказала тихо. – Близко. До полудня будут здесь.

Толпа загудела, рождая обеспокоенные женские выкрики, но один взмах руки Мудрой успокоил жителей деревни. Очень вовремя, потому что теперь к ним вышел еще и староста. Огромный, он буквально высился над толпой, которая почтительно расступилась, образуя для него живой коридор. Одет он был запросто, только по вороту его рубаху украшала гладкая вышивка рунического орнамента.

– Откуда ты знаешь про шарашей? – Он налетел на Хани, как лавина, того и гляди – снесет натиском силы.

Но девушка выдержала, ответила ему холодным взглядом.

– Рок сказал мне. Он убрал несколько ловушек неподалеку от Яркии, а потом попал в засаду. Их много, очень много.

Люди снова зашумели.

– Да он ни словом не обмолвился! – затрещала дородная тетка с топорщившимися из-под шапки немытыми волосами. – Врет она!

Сельчане поддержали ее, толпа снова загалдела.

– Ты смеешь тревожить духов, девчонка? Ну?! Отвечай! – Староста нависал грозовой тучей, яростно сжимал кулаки – так, что хрустели костяшки пальцев.

– Она файари, – вмешалась Мудрая. – Не тронь девочку.

– Пусть убирается, – уже спокойнее, но не сбавив злости, приказал староста.

– За частоколом шараши, она сгинет в одиночку, ты это знаешь, староста Варай.

– Думаешь, Мудрая, меня заботит ее судьба? Кто знает, может, это они привели за собой людоедов.

Староста неопределенно обвел рукой, не указывая ни на кого конкретно, но было ясно, о ком речь.

– Нет времени вести спор. Нужно подготовиться. Собирай людей, староста, – всех, кто может держать оружие. Зови за собой. – Она повернулась к народу, который теперь странно притих и внимал каждому слову. – Прячьте в ямы детей и стариков, укрепляйте жилища и загоняйте скот в хлева: если шараши прорвутся, то никого не пощадят.

Едва успел смолкнуть звук ее голоса, жители Яркии рассыпались по домам. Прошло немного времени, и возле того места, где скончался Рок, остались только Мудрая, староста, Хани и четверка путешественников. Раш нарочно держался позади остальных: уж больно тяжелым был взгляд Варая.

– А что будешь делать ты, Мудрая? – спросил староста. – Что будет с ней? – Он взглянул на Хани.

– Мы будем звать в помощь духов-защитников Яркии и молить Скальда смилостивиться.

В подтверждение своих слов старая женщина схватила Хани за руку, заставляя встать позади себя. Девушка послушалась. Она взяла в ладони пригоршню чистого снега, что лежал на приготовленных для большого очага поленьях, и растерла его, стряхивая с пальцев мутно-алую жижу.

– А вы? – Староста с сомнением посмотрел на путников. – Что будете делать вы?

– У нас нет выбора, – спокойно, сдержанно, в свойственной ему манере ответил Арэн. – Нам нужно попасть в столицу, но выехать сейчас будет слишком опасно. Поэтому мы останемся. Я хороший воин и много знаю в искусстве военного дела. Если бы ты, староста, согласился принять мою помощь, мы могли бы укрепить деревню.

Варай не стал отказываться, но и не рассыпался в благодарностях. Раш мысленно выругался. В его планы не входила героическая смерть. Карманник пока не видел шарашей, которые, как он успел понять, были бичом Северных земель, но о людоедах представление имел. Насколько он помнил, твари Шараяны были на редкость живучи.

– Арэн, подумай хорошенько. – Раш выдержал многозначительную паузу. – Ты сам всю дорогу твердил про обязательства. Кто доставит послание, если мы все здесь провалимся в мертвое царство Гартиса?

Упоминание о каком-то послании насторожило старосту.

– Я никого не держу, – не поворачивая головы, сказал дасириец. – Если из деревни есть дорога или тропа…

– Есть путь в Хеттские горы, – сказала Мудрая. – Но там много огненных пещер. Хеттские горы кишат демонами.

Раш мысленно обозвал сельчан дуралеями. Демоны? Каждый ребенок знает, что эти существа давным-давно сгинули и теперь живут только в легендах, сказках да россказнях старых сплетниц. Но, видать, так далеко, у северного края Эзершата, своя истина.

– Демоны или людоеды – выбор невелик. – Миара покусывала губы, и от волнения ее щеки то вспыхивали, то бледнели. – Но если бы кто-то провел нас…

– Забудьте о проводнике, – грубо перебил таремку староста. – Каждая пара рук на счету. Хотите уходить – никто не держит.

– Я не ухожу, – Банрут, который все это время отмалчивался, встал на сторону Арэна. – Я могу лечить и обучен обращаться с оружием.

– Раз нет проводника, то мне тоже придется остаться. – Миара лучезарно улыбнулась, будто не она только недавно сокрушалась, что хочет поскорее убраться из Северных земель.

Раш молчаливо согласился, всем видом давая понять, что делает это под принуждением, а никак не из доброты души. Он всегда презирал слепое геройство. Слишком часто на памяти карманника от него безрассудно и по-глупому гибли люди. Может быть, уже совсем скоро они вчетвером присоединятся к таким же самонадеянным, но безвестно канувшим в небытие храбрецам.

– Шараши порченые, гнилые насквозь. От них можно подхватить порчу и разные хвори. Я видела тех, кто корчился в муках, пока черная кровь тварей растекалась по их жилам. И скорая смерть была бы милосерднее, чем такая кончина. – Мудрая говорила будто бы для всех чужестранцев, но блеклые глаза уставились на Арэна. – Вы должны знать, что северяне убивают всякого, кто подхватит порчу и чье тело не одолеет ее за положенный срок.

– Понял я, – сухо ответил тот.

Мудрая одобрительно кивнула.

– Нам бы сгодился план деревни, Варай, – заговорил Арэн, приободрившись, что товарищи не покидают его. – Еще солома и масло – все, какое есть. Я так погляжу, луки у этих тварей есть, и они знают, как с ними обращаться. Если развести вдосталь дыма – можно ненадолго схорониться от стрел.

Староста задумался, очевидно прикидывая, что за выгода для деревенских в словах дасирийца.

– Соломы мало, – ответил Варай, очевидно, решив согласиться на предложение чужестранца.

– Сколько есть. Пригодится всё. И пусть натаскают воды. Мы разложим солому за частоколом, смочим ее водой и маслом и подожжем. Дым закроет нас от стрел. Тогда врагам придется подойти ближе. Кроме того, нужно щедро полить маслом землю перед воротами, пусть жители соседних домов собирают весь скарб и уходят в дальнюю часть деревни. Огонь и дым собьют людоедов с толку. – И чуть тише добавил: – Если ветер будет нам в помощь.

– Будет, – уверила Мудрая.

Арэн, сколько себя помнил, постоянно слышал от отца, что должен непременно стать воином, имя которого будут знать во всех уголках Эзершата. Все, от мала до велика, должны прославлять славный род Шаам, который породил героя и дал его людям, как тот светоч, что несет добро и истину. Маленьким Арэн думал, что отец хочет ему славной судьбы, радовался и подолгу слушал его рассказы о войнах, через которые тот прошел. Шаам старший стал на военную службу еще при императоре Тирпалиасе, который приходился дедом нынешней наследнице – семилетней императрице Нинэвель. Тирпалиас унаследовал от своей матери порченую кровь, и все годы его правления Дасирийская империя терпела садиста-императора. Смерть Тирпалиаса была скоропалительной и нелепой, как и его жизнь, и на трон сел наследник – чудаковатый Нимлис, великовозрастное дитя. Скрыть, что сын императора глуп ровно настолько, насколько был жесток его отец, не удавалось даже придворным умникам, и великая держава стремительно скатилась в пучину беззакония. Власть перекочевала к советникам, большая часть которых давно кормилась с руки таремских магнатов и рхельских шпионов.

Нимлис тоже не задержался на троне. И тогда на императорский престол короновали малолетнего Сатара Третьего – темнокожего, как и его мать, эфратийская рабыня. К мальчишке-императору выписали регента: бойкого, молодого и дерзкого, как западный ветер, – Шиалистана, племянника рхельского царя Ракела и единоутробного брата императора-полудурка Нимлиса.

Полгода назад то ли волею случая, то ли с легкой руки неразоблаченных заговорщиков Сатар свалился с лошади и свернул шею.

В тот же день на трон империи спешно посадили сопливую Нинэвель, и регента Шиалистана подвинула ее мать – властная и тщеславная Фарилисса, которую за глаза называли Паучихой. Впрочем, предприимчивый Шиалистан недолго отсиживался в немилости: не успели похоронные колокола оплакать мальчишку Сатара, как фанфары, ликуя, оповестили о помолвке между Шиалистаном и новоиспеченной императрицей.

Дасирийская империя застонала под пятой рхельского шакала и регентствующей императрицы-матери. Менялась власть, менялись советники. Легкой закорючкой Нинэвель заверяла все указы, по-детски послушная слову матери. Отправлялись в отставку военачальники Первой руки, следом Второй и Третьей. Затевались реформы и новострои, подчас слишком смелые и абсурдные, чтобы списать их только на дурость дорвавшейся до власти сучной бабы.

И все же, несмотря на потуги Паучихи всюду совать свой нос, всем по-прежнему заправлял Шиалистан.

Шааму-старшему удалось сохранить за собой должность военачальника Первой руки при трех императорах, но Шиалистан неудержимо и не таясь наставлял в Дасирийской империи свои порядки. Он лишил военачальников права не платить земельные налоги, нарушив указ, принятый сотню лет назад благословенным императором Гирамом Великим. Волна недовольства прокатилась среди знати, но указ был издан, внизу пергамента стояли императорская подпись и оттиск перстня, и против этого никто не посмел выступить открыто.

Многие военачальники объявили свои владения независимым от Дасирии, а себя назначили вольными королями. Очень скоро их земли пали под натиском варварских племен, некоторые разорились, а бывшие великие полководцы коротали век глубоко в неприступных подземельях своих твердынь.

Старший Шаам хранил верность империи и императору, но презирал регентствующую императрицу-мать и Шиалистана, не таясь называя его то «рхельским душегубом», то «щенком шлюхи Бренны».

Шаамы впали в немилость, их богатые угодья подвергались постоянным набегам варваров, а потому стремительно хирели. Рабы удирали, прихватив часть серебряных приборов и припасов из кладовых. Вскоре в Орлином замке остались лишь повариха, старая нянька-рабыня, через руки которой прошли все отпрыски Шаама-старшего от всех его жен, и несколько самых преданных воинов-ветеранов с семьями. Арэн было больно смотреть, как мать с другими женами отца часами напролет льют слезы, подкошенные нищетой.

И все же, несмотря на все невзгоды, обрушившиеся на подвластные Шаамам земли, Орлиный замок оставался для Арэна родным домом. Здесь он бывал гораздо чаще, чем в своем собственном. Родовое гнездо – отдельный мир, в котором всегда встречало родительское тепло. Даже когда отец приезжал после ревизии подвластных земель, взвинченный, хмурый, как грозовая туча, жены находили для него ласковые слова, а дети – улыбку.

Когда Шаам-старший позвал к себе Арэна и сказал, что ему нужно ехать в Северные земли с посланием, от которого зависит судьба Дасирии, он не смог отказать. Ту ночь они провели у камина в долгих задушевных беседах. Отец постоянно прислушивался к шорохам, замолкал на полуслове, услыхав далекий волчий вой.

«И в камнях живут соглядатаи», – то и дело повторял он, чашу за чашей опрокидывая в себя крепкий эль.

Когда горизонт за окнами дрогнул зарей, Арэн узнал, что именно ему нужно сделать на благо империи. Но рассвет принес не только ответы, но и встречу с гостем – с бывшим военным министром. Плешивый старик не мог обходиться без палки, его глаза поблекли, а рот лишился многих зубов. Но отец уважал немощь, к тому же они со стариком Юшаной были давними друзьями. Министр привез два свитка, один из которых был спрятан в зачарованный глиняный туб и залит оловом с двух концов. Арэн получил свитки и устные наставления обоих, с чем и отбыл.

Предстояла долгая дорога в самое сердце зимы.

– Ты уже подумал, что случится, если никто из нас не выберется живым? – Раш, который в последние часы не упускал случая ругнуться, как раз закончил присыпать снегом веревки, лежащие поперек дороги.

По замыслу Арэна, в назначенное время двое крепких парней должны будут натянуть их и задержать людоедов. Куда надежнее была бы пара цепей, но небольшая деревенька пускала добытое железо только на оружие и наконечники для стрел. Арэн успел заметить, что большая часть деревенской утвари сделана из глины и бронзы.

– Я предпочитаю думать, что закат мы встретим все вместе, – ответил дасириец. – В здравии.

– Экий ты мечтатель.

Арэн передернул плечами – другого от нишана он и не ждал. Раш всегда сторонился смерти, только прятал страх не за бравадой или в хмельном забвении, а брызжа ядом направо и налево.

– Сможешь сделать еще своих зажигательных смесей?

– Помнится, ты говорил, чтобы та фляга была последней.

– Говорил. И ту флягу ты использовал, когда под стены моего замка пришли нажученные Багартом крестьяне. О той, что в лесу, я не знал. Ты нарушил мой приказ.

Раш нарочито потупился, всем своим видом давая понять, что очень сожалеет. Арэн отлично знал, что ни о чем нишан не сожалеет. Напротив, считает все свои решения абсолютно верными. Что ж, сейчас с ним спорить было бы сложно. Да и зачем?

– Но она спасла нам жизни. Так сможешь или нет?

– Посмотрим, что тут у них найдется.

Раш был редкой занозой в заднице, но если он что-то брался делать, то делал как следует. Арэн знал, что за угрюмым выражением лица скрывается банальный протест: нишан не любил играть по чужим правилам. В тот день, когда они встретились и та встреча спасла Арэну жизнь, на Раше был обрывок рабской цепи. Он попросил Арэна дать клятву никогда не спрашивать, откуда она. Арэн взамен дал клятву, что берет его за брата, которого у него никогда не было. И, удивительное дело, даже всем и всегда недовольный Шаам-старший не стал против такого решения и собственноручно провел церемонию кровосмешения.

– Может, девчонке померещилось? – Нишан поднял голову, разглядывая яркий, стоящий почти в зените солнечный диск.

– Может. Я больше верю своим глазам. А они видели, что случилось с Роком. Преследователи могут прийти за ним по следу. Не сегодня, так завтра или послезавтра.

– Но мы же не станем торчать в этой дыре, дожидаясь, когда людоеды решать напасть?

– Не станем, конечно, – успокоил Арэн. Он отвлекся, провожая взглядом пацаненка лет пяти. Тот тащил обеими руками увесистую дубину, прогибаясь под ее тяжестью. – Тебе может показаться странным, но раз уж мы здесь, я хочу сделать хоть что-то для них.

Раш ухмыльнулся, но удержался от гаденького ответа, развернулся на пятках и затерялся между снующими селянами.

Мудрую Арэн узнал не сразу. Она облачилась в длинное свободное одеяние, которое спадало до самых пят, заплела седые волосы в косы. За ней шла Хани и несколько девочек помладше, годков десяти с небольшим. Мудрая остановилась возле него, и Арэн выдержал ее долгий изучающий взгляд.

– Они уже близко, – сказала она, – я слышу топот сотен ног.

– Мы готовы. Не знаю, что за враг сюда заявится, но мы достойно его встретим. – Арэн позволил себе легкую усмешку. И заметил, как Хани едва заметно улыбнулась в ответ.

Старая женщина направилась к стене, ее маленькая свита двинулась следом.

– Спасибо, – шепнула Хани, проходя мимо, и коснулась его руки.

Похоже, медлить больше нельзя. Арэн собрал часть людей у стен и приказал лучникам засесть под самым частоколом. Вместе с ними была Миара, сменившая свой роскошный наряд на простую, явно с чужого плеча одежду. К поясу таремка приторочила пояс с ножнами и как раз разминалась с саблей, выписывая в воздухе оружием такие вензеля, что Арэн невольно залюбовался. Раш и Банрут остались со старостой и второй частью маленького войска вооруженных сельчан. Арэн глядел на них поверх ряда вил и дубинок и не давал черному отчаянию травить душу.

Мудрая взошла на небольшой помост, наспех сооруженный из бочек и досок. Хани протянула ей посох, увенчанный деревянным набалдашником, а сама встала рядом. На сей раз северянка тоже основательно вооружилась: луком со стрелами и простым мечом.

И тут Арэн услышал первый рык, быстро сложившийся в нестройный рев из сотен точно таких же луженых глоток. Дасириец выглянул сквозь щели в частоколе. Сперва он не видел ничего, кроме неведомо откуда взявшегося темного марева, стелившегося по снежному покрову. Но с каждым мгновением оно приближалось, напирало, как волна. Рык стал сильнее, яростнее. Теперь даже Арэн мог слышать топот ног. А потом из клубящегося темного тумана стали появляться точки, неясные силуэты. Некоторые бежали на четырех ногах, будто волки, некоторые – на двух.

Признаться, неведомый враг внушал толику страха, затрагивал в душе какие-то потаенные струны, от звучания которых хотелось не сражаться, а бежать. И бежать как можно дальше. Прочь из этого ледяного безумия.

– Поджигай! – скомандовал Арэн и махнул рукой.

Несколько лучников на стене разом обмакнули стрелы в густое масло, поднесли их к факелам. Залп – воздух рассекли огненные росчерки. Мгновение ожидания – и стрелы одна за другой упали за стеной. Вокруг каждой тут же взвивались жадные языки пламени, но долго они не жили – опадали, почти исчезали во влажной соломе. Дым поднялся почти сразу, сгустился, разбежался в стороны, потянулся к небу.

– Стрелять по моему сигналу! – выкрикнул Арэн и первым натянул тетиву.

Солома, политая сверху водой, не позволяла огню поглотить себя, а масло не позволяло ему издохнуть. Воздух наполнился едкой вонью.

– Скальд, не оставь своей милостью! – Мудрая расставила руки, будто готовилась взлететь. Ее тело обняли вихри, над Яркией пронесся первый порыв ветра, потом еще один, и еще. Они следовали друг за другом, собираясь вокруг Мудрой, послушные ее приказам. Она собрала их за невидимые хвосты, а потом в один миг освободила. Ветер рванулся прочь, за стену, подхватывая все, что попадалось на пути. Клубы дыма, подхваченные его крыльями, устремились в сторону ревущих людоедов. Кровожадный боевой клич сменился унылым завыванием.

Арэн криво усмехнулся.

«Что, не нравится?»

Первый залп северяне сделали ровно тогда, едва только твари показались по эту сторону дымовой завесы. Закрывая лицо, кашляя и спотыкаясь, шараши оказывались на открытом пространстве, но теряли драгоценные мгновения, все еще дезориентированные неожиданной удушливой напастью, только что оставленной за спиной. Этим и воспользовались защитники Яркии. Их стрелы раз за разом находили свои жертвы, основательно выкашивали ряды особенно жадных до крови тварей. Но остановить их все же не могли. Людоедов было слишком много, а надвигались они слишком быстро.

Никогда прежде Арэн не видел таких пожирателей человеческой плоти. Они были намного крупнее тех, что ему довелось повстречать в битве у Мертвых равнин. Странная смесь человека и зверя: с полными острых зубов пастями и несуразно длинными когтистыми руками. Их тела украшали ожерелья из кусков плоти, местами обуглившейся, местами начавшей гнить, – даже запах дыма не мог заглушить расползающийся тошнотворный запах разложения.

Те, что перемещались на двух конечностях, несли с собой оружие – ржавые мечи и луки. Остальные, подобно стае бешеных волков, не страшась ничего, мчались, низко припав к земле, а затем прямо на ходу взмывали в воздух в высоком прыжке.

Послышались первые звуки рукопашной схватки, торжествующие вопли шарашей.

Арэн, который не переставал выпускать одну стрелу за другой, выругался сквозь зубы. Он надеялся, что нападающие понесут гораздо большие потери от обстрела северян, но людоеды попросту вырывали стрелы из своих тел, словно занозы, и продолжали наступление. На снегу осталось лежать не так много тел.

Бой внутри частокола ширился, подобно кругам, расходящимся от падения в воду камня.

– У них таран! – выкрикнул кто-то на стене.

Арэн метнулся вдоль частокола.

Проклятье! Откуда у безмозглых пожирателей плоти взялся таран? Откуда в их червивых мозгах взялась идея практически полноценного штурма? Арэн сплюнул. Обо всем этом он обязательно подумает потом, у теплого очага.

Первый удар потряс запертые ворота, но те, несмотря на жалобный треск, устояли.

Дасириец бросил взгляд вниз – порядка дюжины шарашей вцепились в старое корявое бревно и как раз разбегались для нового удара. К ним, формируя импровизированный кулак, стягивались завывающие собратья.

– Поджигай! – закричал Арэн.

Пара огненных росчерков метнулась под ноги безумных тварей. Тут же вспыхнуло, охнуло, застонало. Сильный жар ударил в лица защитников. Но сквозь вой бушующего пламени, которое в мгновение охватило большое пространство перед воротами, надрывным стоном пробивался вопль сгорающих заживо людоедов. Объятые пылающей смертью, они кубарем вылетали из огня и бросались на землю, катались в тщетных попытках спастись.

Но самым ужасным было то, что твари, держащие таран, не бросили своей ноши и не бежали. Обернувшись ходячими факелами, они все равно продолжили атаку. Арэн видел, как обугливалась их кожа, как горело мясо, как пламя жадным хищником пожирало их глаза, но таран продолжал движение. На смену мертвым тут же вставали живые.

Удар в ворота! Треск ломающегося дерева.

Арэн бросил лук, спрыгнул вниз. Здесь уже готовились отразить натиск. Кое-кто из мужиков свирепо ревел, будто вознамерившись заглушить вой шарашей. Северяне размахивали дубинами, и дасириец в очередной раз удивился этому народу: еще утром они убирали навоз из сараев, а теперь поглядите на них – заправские воины, яростные и беспощадные. Он не сомневался, что им хватит храбрости ринуться на врага, но у него был свой расчет, как держать оборону: прежде чем спустить кельхов с цепи, дасириец рассчитывал максимально ослабить врага.

– Вы, – он поочередно перевел взгляд на двух сельчан, державших края спрятанных под снегом веревок. – Не пропустите момент. Они должны задержаться здесь. Миара… под ногами сильно не путайся.

– Уж меня-то не поучай, – таремка подбоченилась, будто готовилась встречать самого короля.

– Предупредите кто-нибудь старосту, пусть готовится помогать.

Последние слова утонули в новом ударе тарана. Арэн метнулся в сторону, где под частоколом лежал заранее подготовленный щит. Дасириец как раз успел сменить оружие, когда таран пробил в воротах брешь. Северяне напряглись, ожидая еще одного удара, того, который наверняка повалит единственную преграду на пути в деревню.

Удар! Ворота жалобно затрещали, распахнулись, одна створка медленно повалилась внутрь.

В ощеренную обломками брешь хлынул черный ревущий поток. Он шевелился, как ужасная сороконожка, и сминал всё на своем пути.

Когда деревенские натянули веревки, первые людоеды пали, преграждая путь остальным. В считанные мгновения образовалась живая стена тел, через которые остальным приходилось уже перелезать. Засвистели стрелы, смертельным дождем пролились на людоедов. Шараши рвались вперед, падали и снова ползли. Многие из них еще горели, многие не смогли сделать и нескольких шагов. Но гибель сородичей нисколько не смущала тех, кто только-только вбегал в раскрытые ворота.

Людоеды прорвались. Ходячие на двух ногах перегрызали глотки своим же раненым и швыряли их в огонь. Едва в огненной стене появился проход, остальные хлынули в него, понеслись убийственным потоком. Арэн перехватил меч удобнее и, не дожидаясь, пока на него нападут, рванулся в самую гущу. Острый клинок пронзил гниющее тело шараша. Людоед задергался, пытаясь соскочить с лезвия: этот был двуногим, скорченным и отвратным. Дасириец чуть не задохнулся от вони, исходившей от него. Провернув меч, выпустил уроду потроха, затем резко рванул на себя оружие, одновременно пнув шараша ногой в грудь. Развернулся и нанес резкий удар сверху вниз, рассек попавшего под клинок людоеда от плеча до грудины.

Он рубил и колол, пот струился по коже, застилал взор, но отточенные годами инстинкты воина помогали там, где подводило зрение. Воздух загустел от вони разложения, смрада горелой плоти и свежей крови. Безумные вопли шарашей смешались с громогласными ругательствами северян. Время от времени в гуще сражения раздавались победоносные женские выкрики пополам с крепким словцом, которые находили отклик в многоголосом мужском реве. Миара, харстова зараза, молодец!

«Всё должно получиться!» – убеждал себя Арэн. Он вошел в раж, занялся методичной рубкой, как это было всегда, когда разум отступал в тень, освобождая место холодному расчету профессионального убийцы. Очередную голодную тварь он с размаху рубанул ребром щита прямо в переносицу, и шараш изрыгнул на него черную мерзость пополам с плохо прожеванными кусками мяса. Хаос его задери! Арэн с наслаждением отсек ему башку.

Краем глаза дасириец увидел метнувшиеся белым пламенем косы Хани. Северянка куда-то стремительно бежала, прикрываемая парой бравых воинов. Каждый из них орудовал внушительного вида топором. Головы и конечности людоедов так и летели во все стороны. Что-то не так, раз девушка покинула Мудрую. Арэн не мог поверить, чтобы девчонка спасалась бегством. Слишком упряма для этого. Значит, новая напасть? Вот только время не до расспросов. Дасириец попросил богов смилостивиться над всеми ними и нанизал на жало меча очередного шараша.

Запах смерти смешался с горячим воздухом.

Хани задыхалась. Каждый шаг давался с трудом. Хотелось упасть в одну из снежных куч и забыться в холоде сном без видений. Но Мудрая приказала бежать со всех ног. Хани не спрашивала, зачем и что предстоит сделать, она послушно исполнила повеление.

Битва кипела повсюду. Шараши прорвались и теперь бросались на всех, до кого только могли дотянуться. Нет, зря их сравнивали с животными. В этих безумных глазах, налитых болезненным гноем, не было места разуму – одному лишь неутолимому голоду.

Она будто нырнула в гущу сражения. Крики, боль, рев – все обрушилось на голову, сминая остатки храбрости. На лицо и одежду тут же брызнули алые кляксы крови и черные капли мерзости, которая текла в жилах шарашей. Если бы не двое, чьих имен Хани не знала, ее постигла бы ужасная участь лежать в грязном снегу с разорванным в клочья телом. Но мужчины прикрыли ее.

Когда сражение стало редеть, одного из ее защитников поразил ржавый меч. Воин успел убить обидчика и еще парочку его сородичей, прежде чем рухнул на землю. Хани вскрикнула, сторонясь мертвого взгляда светлых и чистых, как рассветное небо, глаз.

– Осторожнее, эрель! – Второй воин дернул ее за шиворот, прижал к себе огромной рукой, второй орудуя окровавленным мечом.

Хани зажмурилась.

Раньше она никогда не видела нападения шарашей вживую.

Обычно людоеды шли небольшими ордами, около полусотни голов или даже меньше. Детей, стариков и нерожавших девушек прятали в подполы и подземелья под замком. Они сидели тихо, дожидаясь, пока остальные прогонят людоедов.

В те дни Хани была совсем девчонкой, а потому своими глазами видела лишь последствия яростных сражений, когда мертвых уносили на ритуальное кострище; ходила по кровавой снежной жиже, представляя, как храбро сражались соплеменники. Взросление пришлось на те времена, которые после назвали Временами покоя. Многие поговаривали, будто Скальд обратил взор на Северные земли и избавил своих детей от скверны; другие утверждали, что шараши испугались силы воинов Кельхейма и больше никогда не посмеют ступить за пределы Пепельных пустошей. Но реальность оказалась совсем не такой радужной, как обещали пророки.

Когда воин вытолкнул ее перед собой, буквально отбросив на землю, Хани почти ничего не соображала. Ее хватило только на то, чтоб немного отползти и осмотреться. Защитник стоял на коленях, удерживая в руках длинное грязное копье, проткнувшее его насквозь. Перед воином распластался обезглавленный людоед.

– Беги! – не оборачиваясь, прорычал северянин.

К нему, жутко скалясь и заливаясь безумным хохотом, спешил обгорелый шараш.

«Вставай, Хани», – раздался голос в голове.

Она до сих пор не могла привыкнуть к ним – умершим, которые хотели говорить с нею. В последнее время такое случалось не часто, но за сегодня – уже дважды.

Голос принадлежал Року, и оттого сделалось еще горше. Она всхлипнула. Хотелось дать волю слезам. И все же она не разревелась. Сжав зубы, поползла прочь.

«Спеши! Скорее, со всех ног!» – требовал голос.

Подняться и бежать! Пусть разъезжаются ноги в жидкой, топкой грязи, пусть гремит и завывает в ушах. Она должна!

Позади остался лязг клинков, а путь вперед скрывала завеса белесого тумана, странная мгла, сквозь которую ничего не разглядеть.

Хани подняла с земли обломанное древко вил, оперлась о него. «Нужно ли идти прямо в туман?» Голос Рока велел идти. Она не стала спорить и медлить, а уже через несколько шагов перестала понимать, куда несут ее ноги. Шаг за шагом, окруженная маревом сражения, Хани шептала молитвы. Несколько раз она пыталась зачерпнуть силу, но трусость брала свое. Нельзя, никто не должен знать.

А потом вокруг началась возня. Неясные тени ходили кругом, оглушающий звон повстречавшихся клинков полоснул по ушам. Она продолжила идти, и вскоре мгла рассеялась, обнажив новое поле битвы.

Отчего-то пылали дома, в небеса поднимались столбы черного дыма. Земля, куда хватало глаз, алела от пролитой крови. Мертвые шараши, мертвые северяне, отрубленные части тел. В звуках битвы растворился даже голос Рока. Или ее проводник просто исчез, выполнив то, зачем пришел?

– Наши… дети! – В подол ее платья вцепились скрюченные руки женщины. Ее лицо заливала кровь. Стрела поразила селянку в горло, голос женщины булькал на предсмертном вздохе. – Они забирают наших детей…

Последние слова утонули в кашле, и несчастная рухнула мертвой.

Зачем им дети? Живые дети?

Хани выдохнула и зачерпнула силу. Ладони наполнились знакомым пульсирующим покалыванием, бьющимся в унисон ударам собственного сердца. В пылу битвы детские крики были едва слышны.

– Там! – Кто-то с силой схватил ее за плечо, северянка с трудом сдержала крик боли. Перед нею, весь в крови и черной мерзости шарашей, стоял староста. Его грудь шумно вздымалась, рот перекосился от боли – в плече мужчины торчал ржавый обломок меча. – Они прорвались, выбили брешь в стене. Твари забирают наших детей! Ты же можешь говорить с духами-защитниками, заклинаю всеми богами Эзершата – помоги!

Хани рывком плеча скинула его руку. Значит, теперь он о помощи просит? И за частокол прогонять не собирается? Лицемер.

Злость придала решительности.

В безумии схватки она увидела Раша. В руках чужестранец сжимал окровавленные кинжалы и ловко орудовал ими. На его поясе болталось несколько небольших фляг.

Сделав очередной смертоносный выпад, Раш тоже заметил ее. В глазах чужестранца плескалась какая-то лихорадочная, нечеловеческая радость. Если и был в бездушной рубке хоть кто-то, кто наслаждался происходящим, – так это он. Карманник поелозил языком по зубам, смачно сплюнул в снег кровавый сгусток и, легким неуловимым движением развернувшись, проткнул глотку крадущемуся сзади шарашу.

Чужестранец быстро поравнялся с ней, но, прежде чем сказать хоть слово, замахнулся кинжалом. Девушка зажмурилась, не ожидая предательства. И поняла, что произошло, когда прямо над ухом раздалось сдавленное хрипение.

– Что ты творишь?! – зло прошипел ей в самое лицо Раш и вцепился в ее руку. – Думаешь, эти милые люди пощадят тебя после того, как ты спасешь их жопы?

– Но я могу спасти их.

– Тогда я тебе руки сломаю – и спасу тебя. А они как-нибудь сами разберутся.

Хани ничего не знала об этом человеке, чье лицо отчего-то казалось смутно знакомым, но знала – он так и сделает. Даже раздумывать не станет.

– Мне нужна помощь, – взмолилась она. – Позволь спасти хотя бы детей. Я могу позвать духов-защитников.

– И никаких фокусов? – Он так крепко стиснул ее запястье, что у Хани от боли слезы на глазах выступили.

– Никаких фокусов, – ответила она.

– Пойдем. И хоть иногда смотри по сторонам.

Он увел ее в сторону, за дома, где от гари нечем было дышать, но зато здесь их скрывал дым.

– Эти ваши… шараши привели с собой тролля, – быстро говорил Раш, замолкая, только когда они входили в дымовые завесы. – Большого, взрослого. Он раскидал половину людей, прежде чем мы поняли, что происходит. А вслед за ним пришли новые твари.

– Откуда тролль… – Хани не ждала ответа.

– Он добрался до одного убежища и выпотрошил его.

Детские крики стали громче. Теперь Хани слышала их совсем рядом, будто все другие шумы умолкли.

Из-за покосившегося дома с рухнувшей крышей раздался яростный рев, и появилась нога тролля: огромная, покрытая грязно-серой чешуей. Хани почувствовала, как ужас сковывает тело. Тролль, которого убил Рок, был едва ли не в четверть размера этого, и его кожу покрывала не такая плотная чешуя.

Хани едва могла шевелить губами, мысли медленно ворочались в голове.

Тролль показался целиком, навис над женщинами, которые отчаянно пытались защитить детей, спрятанных в глубокой яме. Громадина размахивала тяжелыми когтистыми лапами, хватала несчастных и швыряла прочь, как сломанные игрушки.

– Я позову духа-защитника! – решилась она. От принятого решения в голове странным образом прояснилось. Больше никаких сомнений. – Правда, не знаю, как долго смогу держать его.

– Мне-то что делать?

– Охранять меня.

Хани встала на колени, ослабила ремешок, которым перевязала косы, и те вновь зазмеились по плечам и спине. Она не стала говорить Рашу, что никогда прежде не звала духов-защитников.

Рок молчал, но присутствие незримых наблюдателей ощущалось Хани всей кожей. Северянка прикрыла глаза, обращаясь к внутреннему взору. Голова закружилась, отяжелела. Хани тряхнула косами, запрокинула голову, раскачивая тело подобно маятнику.

– Чтоб тебя харсты драли! – лающей бранью залился Раш, и рядом с тем местом, где сидела наполовину впавшая в небытие Хани, что-то грохнулось, вздымая в воздух фонтан из снега и грязи.

Хани оставалось лишь надеяться на расторопность незнакомца. Пути назад нет. Она нащупала тонкую нить – проводник между миром живых и миром мертвых. Мудрая не давала своего дозволения, чтобы тревожить местного духа-защитника, но Хани было не до дозволений. Для раскаяния будет свое время, как и для наказания, которое за ним последует.

Дух молчал. Хани молила смилостивиться и прийти на помощь, но он оставался глухим. Перед ее затуманенным взором плясал хоровод искр, светившихся на манер радуги, всеми цветами сразу. К горлу подступил ком. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Единственным, что напоминало о мире живых, остались детские крики о помощи.

Бесполезно. Она может хоть задохнуться в беззвучном вопле, но никто не отзовется и никто не придет.

«Хватит просить его – прикажи…» – шепнул мягкий женский голос. Он был таким реальным, что Хани на миг встрепенулась, заозиралась по сторонам в поисках женщины. Но рядом был только чужестранец и несколько шарашей вокруг него.

«Он подчинится твоей порче, потому что она куда сильнее, чем бесплодные попытки выдать себя за колдунью», – продолжал голос.

Рев повторился, а следом за ним ветер принес новую горсть детских воплей о помощи. Рядом что-то громко ухнуло оземь. В Хани полетели куски грязи и брызги крови. Совсем рядом с неестественно вывернутой головой распласталась юная северянка, едва ли старше ее самой. Ее голова превратилась в кровавую грязную кашу, обломки черепа перемешались с раздавленным мозгом. Сколько еще северян должно умереть, прежде чем она наступит на глотку своему страху и сделает то, что может и должна сделать?

«Я приказываю тебе, – потребовала Хани, когда воздух часто завибрировал. Ее слова рвали горло. Выплескивались незримой кровавой пеной. – Подчиняйся мне, иначе я обращу твою душу в прах!»

Виски раскалывались, череп трещал и сминался.

«Я отдам свой дух, я подчиняюсь…» – прогудел низкий голос. Хани хотелось заткнуть уши, сунуть голову в снег, лишь бы не слышать больше ни звука. Казалось, еще одно слово – и ее саму разорвет на куски.

Голос все нарастал, оглушал, подобно каменному обвалу в горах. В конце концов, в нем исчезли все мысли, потонули остатки связи с миром живых.

– Вставай, вставай же! – Голос Раша вырвал ее из небытия. – Не знаю, что ты шаманишь, но лучше убираться, пока нас не достал тролль!

Она отстранилась, не поднялась с колен. Невидящим взором уставилась на тролля. Тот уже стоял над ямой, в которой прятались дети, и собирался запустить туда лапу. Ребятня отчаянно пищала. Вокруг лежали их матери – поломанные, разорванные на куски.

Почему он медлит?

Повеяло холодом. Чуть дальше от того места, где бушевал тролль, завертелся черный волчок. Он рос и ширился. Когда в вихре появились первые, еще размытые очертания, Хани слабо улыбнулась.

Дух-защитник, снежный медведь, встал на задние лапы, и его рев прокатился эхом по деревне. Тролль замешкался, так и оставшись стоять с поднятой лапой. В бесплотное черное тело полетели стрелы шарашей, но ни одна не причинила вреда – все пролетели насквозь, не встретив преграды.

– Чтоб я ослеп, – глаза Раша расширились от увиденного.

– Он подчинился, – прошептала Хани.

Девушка чувствовала, как силы стремительным потокам покидают ее тело. Дух черпал слишком много, слишком глубоко. Колючий холод сковывал движения, приникал в самое нутро. Она знала, что не сможет бороться долго. Знала, что все равно проиграет, но отступать не собиралась. Только не теперь.

Бестелесный хищник уже ринулся в бой. Его клыки пронзали тела подоспевших людоедов, зверь высасывал их жизни и швырял омерзительные тела оземь. Тролль же пятился, глуповато ковырял пальцем живот, переминался с ноги на ногу. И именно в этот момент чужестранец одну за другой швырнул в него те самые фляги, что таскал на поясе. Тролль взревел так, что, казалось, вот-вот обрушатся сами небеса. По его телу потек жидкий огонь. Тварь принялась подпрыгивать на месте, пытаясь сбить с себя пламя. Под ее огромными ступнями тут же сдохло несколько неудачливых шарашей. Но огонь уже растекался по чешуе, прожигал ее, струился по венам, проступал под толстой шкурой алыми бороздами. Наконец, тролль сообразил грохнуться наземь, принялся валяться, попутно по бревну раскатав ближайший дом. Огонь начал сдаваться. Еще немного – и он погаснет вовсе.

Призрачный медведь огласил округу яростным воем и бросился на могучего противника. С легкостью бестелесный дух-защитник взобрался на обезумевшего от боли тролля и принялся вбивать его в мерзлую землю.

– Они отступают, отступают! – прокатилось по Яркии многоголосое эхо северян.

Хани вынырнула из полубреда, ошалелым взглядом обвела место побоища. Разум соображал все еще очень туго, перед глазами все плыло.

– Давай помогу, – Раш протянул ей руку.

Она отшатнулась от него.

– Нельзя, отойди, – она отползла в сторону.

Мысленно уже просила духа остановиться. Тот, разделавшись с троллем, повернул голову. Пустой взгляд устремился на Хани. Черная морда ощерилась. Под призрачным мехом проступили гнилостные пятна, с морды густо стекала черная липкая жижа. Что-то словно разъедало его изнутри, пробивалось наружу сквозь призрачную плоть. Медведь обнажил клыки, как бы хвастаясь гнилыми деснами, из-под которых сочилась зеленая сукровица, и медленно пошел прямо на северянку.

Хани попятилась.

«Что ты со мной сделала?!» – пронесся в голове нечеловеческий вопль.

Раш не стал церемониться, а попросту схватил ее за локоть, дернул вверх так, что в плече хрустнуло. Северянка взметнулась на ноги, бросила на него колючий взгляд. Чужестранец неловко ступал на правую ногу, а еще у него кровоточил бок, но все же Раш завел ее себе за спину. Медведь приближался, Хани ощущала зловонный смрад из его пасти. Еще несколько шагов – и могучая лапа сметет их обоих.

Она даже не задумалась о том, что делает, повиновалась глубоко внутри сокрытому инстинкту: хватанула силу прямо из воздуха и, не колеблясь, швырнула черный сгусток прямо в раззявленную пасть.

Зверь печально завыл, затряс мордой, на миг его безумные глаза прояснились, и северянку пронзил тоскливый взгляд какой-то безымянной воительницы. А потом медведь разом обратился в пепел. Ветер подхватил серое облако, встряхнул его, разорвал на множество частей и понес прочь.

Раш обернулся через плечо, их взгляды скрестились.

– Я предупреждал, чтобы ты не делала глупостей, – сквозь зубы прошипел он.

Пошатываясь, Хани едва стояла на ногах. Глаза закрывались, а сознание норовило удрать в заоблачные высоты.

Она не успела ничего ответить, потому что на нее, словно снег на голову, свалилась Миара. Она вся, с ног до головы, была перепачкана черной кровью шарашей, но сама выглядела как будто невредимой. Не считая внушительного кровоподтека на подбородке и разбитой губы.

– Первый раз видела духа-защитника! – Она остервенело потрясла Хани за плечо, как будто боялась, что одних слов будет недостаточно, чтобы выразить весь восторг. – Напишу песню о медведе Яркии, клянусь Равновесием!

– Хаос вас всех подери, – угрюмо бросил Раш. Он наклонился, взял пригоршню припорошенного пеплом снега и размял в кулаке. – Совсем бабы умом тронулись – жди беды!

– Он бывает редким засранцем. – Миара протянула руку, и Хани приняла помощь с немой благодарностью. Таремка подставила плечо, придерживая северянку за талию. – Есть тебе больше нужно, – ворчала она, – костлявая, что карга.

– Карги не костлявые. Поедем в Кельхейм, – она перевела дыхание, – заедем в Шодайское остролесье, поглядишь на настоящих карг.

– Ну, уж нет, милая, боюсь, я по горло сыта северными чудесами. Да ты еле дышишь. А ну-ка, идем отсюда.

Они прошли совсем немного, прежде чем дорогу перегородили Мудрая и староста: старая женщина хмурилась, мужчина как раз выдернул из бедра обломок стрелы и швырнул ее Хани под ноги.

– Ты порченая, – звенящей в голосе вьюгой, сказала Мудрая. – Шилихана-Медведица – самый старый из духов-защитников Яркии, она всегда помогала нам в битвах против шарашей. А ты осквернила ее Шараяновой порчей.

– Тролль хотел забрать детей, – спокойно ответила Хани. – Я позвала вашу защитницу, но ей и дела до вас не было! И мне пришлось ее подчинить, чтобы спасти тех, кого еще можно было спасти.

– В холодную[10] ее да руки покрепче связать, – прорычал староста. – Сейчас нужно позаботиться о раненых. А с этой завтра разберемся.

– Она же спасла ваших детей!

Все взгляды обратились к Миаре.

– Не вмешивайся в наши дела, – предупредила Мудрая. – А ты, Варай, не горячись. Я сама с ней разберусь.

Хани чувствовала, как Миара подалась вперед, но споткнулась о взгляд Мудрой.

– Не нужно, – северянка отстранилась от чужестранки. – Я пойду с ними по своей воле.

– Мои ученицы готовят места в амбаре, отнесите раненых туда, – велела старая северянка старосте, – о них позаботятся. Если на то будет воля Скальда, к ночи узнаем, скольких заберет порча. Да соберите погребальный костер для наших воинов, с первыми звездами буду просить Скальда принять их достойно. А шарашей сожгите за холмом.

Баттар-Хор, столица Рхельского государства

Малый тронный зал пустовал. Круглые окна под самым потолком, выложенные разноцветной мозаикой, пропускали внутрь солнечный свет. Центром зала служил стол резного дерева, покрытый лаком и отполированный до блеска. Вокруг него – стулья с мягкими подушками и подлокотниками.

В стороне, заняв собою весь угол, потрескивал дровами камин, рядом устроился приземистый столик для шахматной игры. Вдоль стен растянулись скамьи.

Основным украшением Малого тронного зала служил царский престол. Он стоял на помосте, покрытом парчой: высокая спинка, обитая белым атласом, по которому вверх тянулись вышитые золотом и серебром стебли причудливых растений, в изголовье – россыпь драгоценных каменьев. На подлокотниках белого золота играли солнечные блики.

Именно здесь царь Рхеля принимал своих советников и почтенных гостей, с которыми желал вести беседы с глазу на глаз.

Распорядитель побеспокоил Катарину лишь за полдень следующего дня. Привычно раскланявшись, Киран передал на словах приглашение Ракела: царь просит гостью присоединиться к нему в Малом тронном зале. Сегодня Катарина с особой тщательностью подобрала наряд. Строгий силуэт темно-вишневого платья, разбавленный по пройме лентами, всего на тон светлее основной ткани. Рабыни гладко подобрали ее волосы, шею украсила лишь одна нитка жемчуга.

Окинув себя придирчивым взглядом в серебряном зеркале, леди даро-Исаэт осталась довольна.

Ракел, вопреки ее ожиданиям, не сидел на троне. Когда двери распахнулись, Катарина нашла правителя рхельского царства сидящим во главе стола. Завидев гостью, Ракел поднялся ей навстречу.

– Леди даро-Исаэт, – он припал губами к ее ладони. – Вы знаете, что менестрели Рхеля уж давно называют вас Цветком персика?

Катарина, настроившая себя на тяжелую беседу, не смогла сдержать довольную улыбку. Какая женщина устояла бы перед таким изысканным, пусть и насквозь льстивым комплиментом, полученным из уст царя?

Ракелу было немногим за сорок. Рослый и статный, он обладал величественной осанкой и живыми зелеными глазами. Аккуратная курчавая бородка обрамляла волевой подбородок и скулы, встречаясь с густой каштановой шевелюрой. Старый шрам рассекал висок царя, ничуть не портя лица. Шелковые одежды были просты, но тяжелая цепь белого золота стоила полсотни отборных скакунов.

– Ваше Величество галантнейший среди правителей, – сказала Катарина чистую правду.

– Простите ли вы мое давешнее невнимание? – Царь настороженно ждал ответа. – Дела государственные… Мне ли вам говорить, как часто заботы застят мир вокруг, леди Катарина.

– Мои заботы ничто, в сравнении с царскими.

Ракел повел рукой, указывая на стол.

– Я хотел бы отобедать с вами, леди Катарина. Мой новый повар просто кудесник.

На стол подали запеченный в меду телячий окорок, грибы, фазанов, форель и лосося в сметане и еще много других блюд, большинство из которых Катарина в тот вечер так и не попробовала. Забористое белое рхельское вино, славящееся на весь мир своим неповторимым букетом, щекотало ноздри.

Разделив пищу, они вели непринужденную беседу.

На сладкое принесли еще с десяток блюд, от запаха которых рот Катарины наполнился слюной, хоть желудок ее был уже полон.

После они, как водится, сели за шахматы.

– Леди даро-Исаэт, дочь просила меня побеспокоить вас вопросом, – начал Ракел, вводя в игру черную пешку. – Не прислал ли молодой лорд даро-Исаэт весточку?

Катарина поблагодарила богов, что теперь нет нужды самой начинать тяжкий разговор. Она нарочно медлила с ответом, делая вид, что старательно обдумывает ход в игре. На самом же деле Катарина обдумывала другое.

– Мой племянник так молод, – неопределенно ответила она, походила ладьей и передала ход царю.

Тот не подал виду, что ждал совсем иной ответ.

– Молодость, – Ракел погладил холеную бороду. – Я на днях только вспоминал о своей юности. Одним богам ведомо, почему не сгинул в бою. Мой придворный лекарь говорит, что если сложить разом все мои шрамы да вытянуть их, то выйдет пояс в три обхвата.

– Я была уверена, что в четыре. – Леди даро-Исаэт позволила себе легкое кокетство.

Они снова завели пустой разговор. Фигуры были разыграны. Ракел забрал трех пешек, коня и ладью, а Катарина заполучила ферзя, украшенного посеребренным круглым набалдашником, несколько пешек и двух слонов. Леди даро-Исаэт умела играть в шахматы – не слишком искусно, но и не настолько плохо, чтобы не почуять фальшь.

Игра масок началась.

– Как чувствует себя молодой наследник Руфус? – поинтересовался Ракел, после чего с самым серьезным видом подставил под удар черному коню гостьи свою белую ладью.

– Здоров и бодр, – скороговоркой ответила Катарина, забрала фигуру и пожурила царя за невнимательность.

– Я немного, должно быть, озадачен тем, что долго не слышал вестей из Тарема, – наконец сознался Ракел. – Сейчас тяжелые времена, говорят, что в дасирийских землях ходит смута.

– Ваше Величество, кому как не вам знать, что гложет наших соседей, славную Дасирию.

Она не ждала, что правитель Рхеля начнет отпираться перед нею. Несмотря на скорое родство и желание Ракела во что бы то ни стало заручиться поддержкой Верховного лорда-магната, он продолжал быть царем целого государства. И, как ни пытался скрыть это, но смотрел на Катарину сверху вниз.

– Я не знаю мыслей и планов моего племянника, леди Катарина. После того как Шиалистан отбыл из Баттар-Хора, мы отдалились.

– Я слышала, при дворе Вашего Величества много великих кудесников-волшебников. – Теперь, когда словесная партия стремительно набирала обороты, шахматы были позабыты. Леди даро-Исаэт повертела в пальцах черного короля – резную высокую фигурку, покрытую тонким слоем лака и увенчанную позолоченной короной в три пика. – Разве обязательно сидеть вот так, через стол, чтобы обсудить государственные дела? Разве не к вашему двору год назад были доставлены два ониксовых шара? Один из них, по моим сведениям, находится в покоях Шиалистана, Ваше Величество. Не красоты же ради – даже вы не станете этого отрицать.

Зеленые глаза Ракела сузились, кожа вокруг них собралась мелкими морщинками. Но он продолжал хранить невозмутимый вид и не спешил касаться своих фигур на доске.

– Леди Катарина, склоняю голову пред вашей осведомленностью. Можно только гадать, откуда такие сведения.

– Вы мудрейший из правителей, Ваше Величество. Вы властны и помазаны богами на престол. А мы простые торговцы. Приходится юлить, изворачиваться. Иначе никак.

Женщина почти кокетливо наморщила нос. Она намеренно упомянула «помазание богами» – свершенное кровавым восстанием бунтарей, науськанных рхельской знатью. Больше тридцати лет назад руками бунтарей с трона был свергнут малолетний наследник Исакай – десятилетнему мальчишке снесли голову лишь за то, что в его жилах текло немного дасирийской крови. Династическая ветка Хамы Первого прервалась, и знать посадила своего царя – угодного и «чистокровного» Анада. Боги послали ему двоих сыновей, старший из которых, Ракел, и унаследовал трон. Но Катарина ни мгновения не сомневалась, что знать не упускает случая напомнить владыке, чьими силами его род попал на трон. И, кто знает, не пугает ли новым переворотом. Ракелу хватило бы сил удержать в руках царство, но придворные интриги и склоки порой оказывались губительнее войн. И даже царь может встретить рассвет с перерезанным горлом.

– Шиалистан – мой племянник, – повторил он, как будто не был уверен, что Катарина понимает смысл этих слов. – Он вырос при дворе. Не стану скрывать – во многом я сам занимался его воспитанием. Связь между нами крепка, но я не указываю ему отсюда, какую политику вести в Дасирийской империи. И потом, – он любовно коснулся бороды, – на троне сидит императрица Нинэвель, ее рукою и императорской печатью заверяются указы.

– Ваше Величество, как ребенок может понимать, под чем ставит свой росчерк? – Катарина позволила себе немного иронии. – Нинэвель – неразумное дитя. То ли дело ваш племянник. Есть те, кто считает его слишком… амбициозным.

– К чему вы клоните, леди Катарина? – Только теперь голос Ракела стал жестче, прохладнее.

Он станет и дальше улыбаться, думала таремка, пока безмолвные рабы подносили им чаши с шербетом: тяжелые кубки, выточенные из нефрита, украшала причудливая золотая вязь по ободу и широкой ноге. Ракел не из тех правителей, кто визжит, как невинные девицы, увидавшие мужское достоинство; он расчетливый стратег, который продумает десять ходов вперед, прежде чем сделает один шаг, первый. И сейчас, когда его маленькая шлюшка-доченька почти стала женою племянника Катарины, Ракел не спешит праздновать победу. Тарем для него как удойная корова, и, пока она будет давать молоко, Ракел всячески окружит телку заботами.

Одного лишь он не учел.

Катарина подхватила серебряной ложкой сладкий ломтик, положила его на язык. Когда тот растаял, она на мгновение зажмурилась, наслаждаясь густым вкусом ванили.

Стоило рабам удалиться, гостья более не медлила.

– Тарему известно о строительстве, которое затеял Шиалистан. – Теперь сладость была лишь привкусом шербета во рту, в словах леди Ластрик от нее не осталось и следа. – Великий торговый путь между Дасирией и Рхелем, в обход Тарема. Ваше Величество не станет отрицать, что такая задумка не могла осенить семилетнюю пигалицу. Чрезвычайно выгодная Рхелю задумка, чьи склады ломятся от товаров.

– И губительная для таремских лордов и купцов, – подхватил царь, поигрывая нефритовой чашей.

– Чтобы погубить Тарем и его колонии, одной дороги будет недостаточно, Ваше Величество. Но, – тут же продолжила Катарина, – торговля на континенте и близких островах многие десятилетия остается вотчиной таремских лордов-магнатов. И им не нравится, когда в старинные договоры и устои лезут сторонние люди.

– Надеюсь, угроза в столь дивном голосе – лишь плод моего воображения, – Ракел ничем не выдал свою злость.

– Я приехала дать рхельскому царству шанс одуматься! – Она резко отставила чашу на чеканный поднос, камень припечатал серебро. На сегодня запас любезностей в личном арсенале Катерины иссяк. – Мало того что Шиалистан, не таясь, показывает свою власть, прикрываясь девчонкой, как щитом, он возомнил себя правителем Дасирийской империи! Никто не станет налаживать торговлю в обход таремских дорог и портов.

Ракел поднялся, распрямился во весь немалый рост. Катарина последовала его примеру.

Взор царя сделался тяжелым. Он не хмурился, каждая морщина на его лице распрямилась от натуги, того и гляди – зазвенит струной.

– Леди даро-Исаэт, Шиалистан – лишь голос при истинной императрице.

– На которой он собрался жениться, – тут же парировала она. – И стоит верховному жрецу Храма Всех богов провозгласить его мужем Нинэвель, как соплячка мигом передаст ему право на престол!

– Шиалистан был вызван дасирийской знатью. Может, вам, леди даро-Исаэт, обратить свой взор в их сторону, пока мое терпение не иссякло?

Катарина собралась. Сейчас самое время для удара – для вести, которую она лелеяла вот уже несколько месяцев и за которую расплатилась золотыми дмейрами. Ей стоило больших трудов и мудрости удержать брата от поспешных решений. Она припрятала тайну на всякий случай. И интуиция не подвела ее.

– Может ли Ваше Величество сказать мне, откуда бы я могла взять эти предметы?

Изящным, сотни раз мысленно отрепетированным движением Катарина достала из замшевого мешочка, который носила у пояса, гребень и аккуратно отрезанный лоскут изумрудной парчи, расшитый маками. Только слепой бы не заметил, как тонко свита алая нитка шерсти, как аккуратно легли стежки на дорогой ткани. Гребень, примерно с ладонь величиной, был вырезан из слоновьей кости: стрекоза над острыми зубцами хвасталась драгоценными каменьями всех цветов радуги.

Ракел подошел ближе, рассматривая предметы в ладони Катарины. Он будто страшился прикоснуться к ним.

– Откуда у вас гребень, леди даро-Исаэт? – растерянно спросил царь.

Таремка мысленно разразилась хохотом: как ни старался царь Рхеля напустить на себя суровый вид, глаза изменили ему, вкупе с голосом. «Как жаль, дорогой владыка, мнивший себя мастером шахматной игры, – думала Катарина, нарочно затягивая ответ, – что я не могу запечатлеть этот момент на века!»

– О, я вижу, он вам знаком, Ваше Величество. – Таремка тронула пальцами острые зубья гребня. – Я помню руку мастера, сотворившего сию красоту, – Хазал, старый пройдоха и великий кудесник, личный ювелир моего почтенного брата. Я узнаю его работу из тысячи. Руфус, плененный красотой дочери Вашего Величества, попросил мастера сделать украшение, достойное кудрей царевны Яфы. Три десятка дней Хазал не выходил из своей мастерской. Он принес моему племяннику Радужных стрекоз – пару тонких гребней. По три голубых, розовых и белых бриллианта в крыльях, – ее палец очертил камни, – по пять сапфиров и изумрудов, десяток агатов и десяток голубых жемчужин. Подарок, достойный наследницы Рхельского трона. Только стрекоз было две, Ваше Величество.

Катарина умолкла. Она давала Ракелу время. Несколько минут, не больше, чтобы не загонять зверя в смерть.

Царь молчал, лишь переменчивый цвет лица, от багряного к бледному и серому, говорил, какие тяжелые мысли его одолевают.

– Этот лоскуток, – вновь заговорила Катарина, – от платья царевны. Я прекрасно его помню, как и тот пир. Ваша дочь надела стрекоз и покоряла сердца менестрелей своею красотой. Один из них в ту ночь получил ее особенную благосклонность.

– Это клевета! – взревел Ракел. Глаза его налились кровью, губы мелко дрожали, а пальцы судорожно сжались в кулаки.

– Как видите, срез сделан очень осторожно, – меланхолично продолжала таремка. – Чтобы сохранить узор. Вряд ли молодой бард из Алексии, чье имя известно во всех концах света, мог отрезать его в танце. Юноша недавно гостил у меня: дамский угодник, каких не сыскать, но голос дивный, краше соловьиной трели.

– Нет! – Ракел развернулся на пятках, бросился к шахматному столу и обрушил на него клокочущую злость.

Фигурки разлетелись каскадом в стороны, доска треснула, ударившись об пол.

На шум влетела стража и затопталась у двери, несколько пар глаз уставились на царя, ожидая одного приказа. На короткий миг Катарине показалось, что Ракел отдаст его, и остаток дней она скоротает в заточении. Но мысль рассеялась, как только царь взглянул на нее.

– Прочь! – прогнал он стражников, и те, громко звеня доспехами, оставили зал.

– Мне нравились шахматы, Ваше Величество. Надеюсь, у вас есть еще одна доска и набор фигурок, чтобы мы сыграли мировую партию, когда договоримся. – Катарина подняла фигурку белого короля, по иронии судьбы скатившегося к ее ногам.

– Моя дочь… Она…

– Она маленькая потаскушка, Ваше Величество. – Теперь, когда игры в маски закончена, а личины спали, таремка не стеснялась в выражениях. Она держала Ракела за яйца, и царь мог лишь корчиться в бессильной злобе. – Полагаю, вам лучше меня известно, что за участь ждет Яфу, если станет известно об утраченном до брака целомудрии.

– Что вам нужно? – Ракел, наконец, справился с эмоциями и сел на трон. Катарина знала, что он сделал это намеренно, опустив ее до ранга обычных дворян и дипломатов. – Приехали сказать, что все договоры между нами расторгнуты? Свадьбы не будет? Или вам и вашему брату хочется крови, леди даро-Исаэт? Имейте в виду – никто не причинит вред моей дочери. Я пойду на всё, чтобы защитить Яфу.

– Для начала, Ваше Величество, вам стоило бы выпороть девчонку, как следует, да подержать в черном теле и молитвах где-нибудь на окраине Рхельского государства.

Царь скрипнул зубами, с остервенением вцепившись в подлокотники трона.

– Тем не менее, – Катарина смягчила тон, – никому из даро-Исаэт нет необходимости порочить вас. По крайней мере, до тех пор, пока мы, Ваше Величество, будем поддерживать доверительные отношения. Вы сажаете на цепь своего племянника, а даро-Исаэт обязуется держать язык за зубами. Более того… – Катарина спрятала вещи обратно в мешочек и надежно затянула на нем ремешки. Тем самым она давала понять, что, чем бы ни окончился разговор, доказательства бесчестия Яфы останутся у даро-Исаэт. – Я готова просить моего почтенного брата принять Яфу в свою семью и закрыть глаза на ее позор. Конечно, девочке придется прибегнуть к хитростям, чтоб облапошить беднягу Руфуса, но если она проявит сноровку и смекалку, тайна останется за семью печатями.

– А как же менестрель? – прищурился царь. – Если он так треплет языком…

– Ваше Величество, слухи разобьются о славное имя даро-Исаэт. Неужели вы думаете, что, после того как царевна войдет в нашу семью, мы станет чернить себя таким позором? – На лице таремки появилась тень презрения.

– Я должен подумать.

– Нет, – решительно отрезала она. – Либо мы договоримся сейчас и разойдемся миром, готовясь к свадебному торжеству, либо разойдемся каждый при своем интересе.

Катарина знала, что царь Рхеля попробует тянуть время. Стоит ей дать слабину, как он нанесет ответный удар. Какой – угадать она не могла, но, зная изворотливый ум Ракела, ожидать стоило чего угодно. Наверняка попытается найти менестреля, чтобы заткнуть ему рот. Или сделает ответный ход – заставив рифмоплета сознаться в лживости хвастовства. Катарина не стала говорить, что менестрель не покидал Замок на Пике, а остался там, одурманенный хмельными напитками, куреньем хасиса и развратницами-рабынями. Только так леди даро-Исаэт оставалась в полной уверенности, что держит в руках все ниточки.

– Я не могу приказывать Шиалистану. – Когда царь заговорил, голос его сделался ровным, глазам вернулась прежняя зелень, но печать отчаяния осталась вспухшими веками и обескровленными губами. – За ним стоит рхельская знать здесь и купленные на рхельское золото советники в Дасирии. Если я откажусь сейчас, мои дни на троне будут сочтены.

Катарина безразлично передернула плечами.

– На кону стоит жизнь царевны, Ваше Величество. И каким способом вы приструните молодчика, меня мало интересует. С дасирийскими советниками Тарем и сам управится. Вы же должны приструнить руку своего племянника, лишить рхельской поддержки. Тарему не нужен обходной торговый путь и новый дасирийский император Шиалистан.

Ракел снова вскочил, взбешенной собакой заметался по залу.

Катарина не смогла найти в себе жалости к царю. Она не относилась к тем, кто испытывает удовольствие, глядя на чужие страдания. Но мягкость, свойственная женщинам, у таремок отсыхала вместе с пуповиной, и леди даро-Исаэт не была исключением. Ракел нравился ей, некоторое время назад она даже смотрела на него с вожделением. Наваждение минуло, плоть успокоилась ласками другого мужчины, голова остыла. Сейчас, глядя, как царь не находит себе места, охваченный бессилием, Катарина не чувствовала даже жалости. Она хотела одного – покоя для Тарема любой ценой.

И не сомневалась, что Ракел найдет выход, лишь бы отвести удар от дочери.

И он нашел его. Смуглое лицо правителя рхельского царства просветлело, он пригласил гостью к столу. Катарина отказалась от вина, а Ракел, наполнив свой кубок, сделал жадный глоток, будто долго мучился жаждой.

– Я готов обменять тайну на тайну, – сказал он, после того как дыхание его успокоилось. – Большой секрет дасирийской регентствующей императрицы-матери в обмен на скорейший брак между Яфой и Руфусом.

Катарина недоверчиво глянула на Ракела.

– Фарилисса – битая фигура, Ваше Величество. С момента, как было объявлено о помолвке Шиалистана и малолетней императрицы, она мало что решает.

– А что бы вы сказали, леди даро-Исаэт, скажи я вам, что в Нинэвель нет ни капли императорской крови?

Леди Ластрик откинулась на спинку стула, вся обращаясь в слух.

– Я бы попросила Ваше Величество не томить меня недомолвками и продолжать.

Весь день до вечера Арэн не видел Банрута. Знал только, что врачеватель заботится о раненых вместе с несколькими девочками, обучением которых занималась Мудрая. Воспитанницы были на несколько лет младше Хани, но не боялись ни вида крови, ни лика смерти на лицах умерших.

Погибли многие.

Из амбара раздавались стоны раненых, женщины успокаивали детей и оплакивали погибших мужей. По приказу Мудрой мужчины складывали костер. К первым звездам он был готов – широкий помост в половину роста взрослого человека из скрещенных бревен, промазанных смолой. Когда на него начали сносить тела, Арэн понял, что погибших намного больше, чем ему казалось.

Вокруг гигантского погребального костра собрались все жители Яркии, способные стоять на ногах; в руке каждого, от мала до велика, горел факел. Мудрая долго молилась на родном языке, но слова ее молитвы угадывались без труда. Когда речь закончилась, женщина обильно полила умерших маслом и первая подожгла траурное ложе. Ее примеру последовали остальные. Скоро языки пламени взвились к небесам, заревом осветив скорбь на лицах селян. Они молчали. Стих даже плач. Северяне провожали родичей, всматриваясь в танец жаркого пламени, выискивали в его языках лица утраченных родных и друзей.

Огонь горел долго.

В «Медвежьей лапе» стояла гнетущая тишина. Столы пустовали, из-за шкуры, прятавшей кухню, не тянуло запахом свежеиспеченной сдобы и бараньей похлебки. Но к ужину подали свежих колбасок с салом, вяленую рыбу и запеченные в горшках грибы с картофелем и луком. Арэн вяло ковырял ложкой и поглядывал, как Миара снова заливает в себя вино.

– Наш проводник, – сказала женщина, икнув, – отдал душу богам. Видела бедолагу без руки и с вывороченными потрохами. Теперь, небось, горюет, что не унес ноги.

– Вряд ли бы мы выжили в дороге, попадись на пути людоедам. Напомните, чтобы я пожертвовал пару лорнов в храм Изначального, как только доберемся в столицу. – Банрут вытер пальцы тряпкой, разлил остатки вина в кружки и кликнул хозяина: – Еще кувшин!

Он пришел последним, только когда догорел погребальный костер. Потом староста подал сигнал горящим факелом, и за холмом подожгли трупы людоедов, чтобы те своим смрадом не омрачали последний поход павших воинов.

– Нам нужно ехать с рассветом, – сказал врачеватель с задумчивостью. На его загорелом лице пролегли морщины усталости, голос сделался бесцветным. – Я чувствую черную тучу, идущую в Северные земли. Нужно уходить, пока еще не поздно.

– С каких пор ты стал бояться темноты? – Арэн вопросительно взглянул на иджальца, припоминая – видел ли раньше на его лице эдакую беспросветную обреченность?

– Боги не говорят со мной, пока здесь столько крови. Моя одежда, мои руки, моя кожа, – Банрут поглядел на свои ладони, как будто впервые их видел, – все пропиталось запахом смерти. Мне поможет только очищающая молитва.

– Или крепкий хмельной сон, – брякнул Раш и проследил, чтоб жрец осушил кружку до последней капли. – Но в одном я с тобой согласен – давно пора уносить ноги. И поживее. Не знаю, что за срань течет в жилах тех славных мертвецов, но ветер приносит нестерпимую вонь. Как бы не подхватить проказу.

Арэн и не думал возражать. Он и сам чудовищно устал. В такие моменты дасириец вспоминал о родительском доме. Зимой в Орлином замке, который частенько называли «гнездом Шаамов», растапливали хару[11], и в комнатах, расположенных над ней, сразу становилось тепло. К столу, согласно традиции, подавали семь блюд. После сестры и мать пели и играли на арфе, а братья воевали игрушечными армиями.

У Арэна, как и всякого зрелого дасирийца, давно был собственный дом, собственные жены. Замок Сияющий щит достался ему вместе с Тэлией – вдовой, которую, против всех обычаев, заставили выйти замуж раньше, чем окончился траур. Вдова в одночасье потеряла и мужа, и двоих сыновей, старший из которых был всего немногим старше Арэна, и осталась единственной владелицей небольшого, но хорошего замка и соседствующих с ним деревень. Правда, все это добро находилось на самом побережье, в отдаленных дасирийских землях. Тех, что граничили с Шаймерской пустыней. Те края до сих пор считались проклятыми, и только безумцы селились там по доброй воле. Семья мужа Тэлии получила замок и земли около него от самого императора Гирама. Ее будущему мужу достался титул военачальника Второй руки – щедрый дар для того, кто до войны зарабатывал на жизнь вырубкой леса.

Тэлия собиралась стать менадой в храме и посвятить себя молитвам, но Шаам-старший вовремя подкупил кого надо, и богатства вдовы и ее железные шахты достались Арэну. Точнее говоря, достались его отцу.

В Сияющем щите хары не было, потому там всегда стоял мертвенный холод. Зато была трофейная ванна, отделанная розовой эмалью, на ножках в виде отлитых из бронзы драконьих лап. Ее привез из какого-то военного похода муж Тэлии незадолго до того, как его скосила неведомая хворь. Тэлия могла часами на нее смотреть, как будто на какую-то картину.

Арэн не любил думать о своем доме, где его никто не ждал. Он согревал себя мыслями о месте, в котором провел детство. Сейчас дасириец отдал бы многое, лишь бы хоть на час оказаться в Орлином замке, в окружении тех, кого любил и кому был хоть немного дорог.

Ступени, ведущие наверх, скрипнули.

«Один из постояльцев», – подумал дасириец, разглядывая спускающегося мужчину. Судя по дорогим сапогам, хорошо скроенному кафтану зеленого бархата и тяжелой цепи из переплетенных золотых и серебряных звеньев, постоялец был из купеческой братии.

– Видел его сегодня на рынке, – шепнул Раш. – Товары дорогие, местным не по кошельку, в основном броня и мечи. Им грош цена в базарный день, а этот втридорога цены задрал. Готов спорить, что не ради торговли его сюда занесло. И не проездом – дальше на север только Пепельные пустоши и Край.

– Может, как и мы, держит путь в столицу.

– Сейчас узнаем.

Раш сгреб в охапку круглолицую помощницу хозяина. Девушка не стала противиться, когда он усадил ее себе на колени и ловким движением выудил из волнистых волос серебряную монету.

– Красавица, – Раш скользнул ребром монеты по ее лицу, непринужденно и легко – кто не знал уловок нишана, не заметил бы подвоха. – Ты, я погляжу, расторопная и смекалистая. Не откажешься от лорна, так ведь?

Девушка моргнула, соглашаясь.

– Тот господин в дорогих одеждах – давно он в Яркии гостит?

Монета «затерялась» в ее волосах, но только для того, чтобы снова вернуться к Рашу, теперь в другую ладонь. Помощница хозяина призадумалась, принялась загибать пальцы.

– Восемь раз солнце встало, как приехал.

Раш положил монету ей в ладонь. Девица, однако же, не торопилась уходить.

– А что он тут делает? – в свою очередь поинтересовался Арэн.

– Торгует, много у него всяких диковинных вещей.

Видя, что монет ей больше не дадут, она встала, собрала со стола посуду и ушла.

– Я видела у него кинжал с пламенеющим лезвием и ртутной змеей на рукояти. Дорогой. – Миара с тоской смотрела в опустевшую кружку.

– И когда только успела всюду пошастать, – как-то не очень добро ответил Раш.

– Думаешь, одному тебе воля?

Банрут, который до сих пор разговором не интересовался, аж подскочил на лавке.

– Со змеей? – спросил он громко, и Рашу пришлось шикнуть, чтоб заставить врачевателя быть тише.

Арэн перевел взгляд на купца – не заподозрил ли тот чего? Но мужчина, получив свой ужин, уплетал его за обе щеки и ни на что не обращал внимания.

– Кинжалы со змеей на рукояти носят хасисины из Послесвета. – Было заметно, как неприятно иджальцу упоминание об убийцах. – И братья Послесвета никогда не отдают свои клинки, не продают их и убьют всякого, в чьи руки он попал по воле случая.

– Хасисинов не существует, – фыркнул Раш. – Послесвет – это выдумка, придуманная, чтобы запугивать таких вот пустоголовых неучей. Мне этот набитый говном мешок жадности сказал, что продает шаймерскую реликвию. И что-то не похоже, чтобы он сильно от кого-то прятался, опасаясь за свою жизнь. Даже без телохранителя путешествует.

– Он не знает, что попало ему в руки, – стоял на своем Банрут. – Хасисины Послесвета – мастера перевоплощений. Никому не дано угадать такого под обыденной личиной. Они – выпестованное румийцами чистое зло с тысячей лиц. Думаешь, ты такой всеведущий, что запросто отличишь убийцу от грудастой девки, которую только что обжимал? – Обычно спокойной Банрут весь покрылся испариной. – Этот торгаш сам запросто может оказаться убийцей. Может, в том кинжале яд, который отравляет одним касанием. Нужно скорее покидать Северные земли. Немедленно.

– Я, как видишь, жив, хоть и держал кинжал в руках. И поверь, если бы я согласился выбросить девятнадцать золотых на никчемную подделку, не годную даже грязь с сапог счищать, она бы уже была моей.

– Не похож на убийцу, – подавив зевоту, сказала Миара. – Купечишка и есть: ручки холеные, щеки в пудре. Глядите, как щурится – близорук, что старый кот моей тетки. Уж я-то в купцах и скупердяях толк знаю побольше вашего. Наверняка во время нападения под кроватью хоронился да дрожал.

– Он уже не жилец, – упрямо твердил Банрут. – Послесвет чтит священное оружие убийцы: новый хасисин получает его в дар после ритуала посвящения. Каждый кинжал сделан по руке хозяина: рукоять и даже лезвие. Говорят, их благословляет сами Темная мать.

– Не могу взять в толк – чем вам дался бедняга? – Миара отчаянно боролась с зевотой. – Если глуп, как пень, так поделом ему. А ехать нужно – чего ради торчим в этой дыре?

– У нас нет проводника, – напомнил Арэн, не сводя заинтересованного взгляда с купца.

Тот как раз закончил с первой тарелкой и подвинул вторую. По его подбородку струились жирные капли, мочили стол и пачкали дорогую вышивку серебром по пройме рукавов. Не похоже, чтоб купца расстраивала порча дорогой одежды – он наслаждался трапезой и выглядел довольным жизнью. Не как человек, за которым по пятам идут самые беспощадные убийцы. И уж точно не как убийца. Хотя в споре нишана и иджальца Арэн был склонен принять сторону брата: о Послесвете говорили все кому не лень, но никто и никогда не ловил их за руку. Если они и существовали, то в выдумках стариков и бабок, желающих попугать хулиганистых детей.

– Девчонка! Хани знает дорогу, она может провести нас до столицы, – предложил Раш.

– Сомневаюсь, что ее выпустят за пределы Яркии в ближайшее время. – Миара недовольно зыркнула на Арэна, который отобрал у нее кувшин с вином. – Она что, правда порченая? Надо же, а с виду такая славная девочка казалась. Если на ней найдут отметку Шараяны, девчонке будет несладко.

– Я ничего не понимаю в обычаях северян, – угрюмо сказал Арэн, – объясни простым языком – что они хотят?

– Ты видел, что она сделала с духом-защитником?

– Краем глаза. Немного занят был.

– Она убила его! Защитники и Охранники – особые духи. Это павшие шамаи, избранные воины Севера. Тело того, кто заслужил право пройти ритуал посвящения, покрывают кровью тотемного животного, после чего воин должен съесть его сердце, завернуться в только что снятую шкуру и провести пять дней и ночей без еды и питья. Выжившие становятся шамаи – оборотнями. – За неимением вина таремка бесцеремонно отобрала у врачевателя кружку с козьим молоком. Сделав глоток, поморщилась. – Шамаи недолго живут. Зверь внутри них стареет быстрее, чем человек. Когда они умирают в битве или от истощения духа, их хоронят в местах, которые дух будет охранять после смерти – в человеческом ли обличье, или зверином. Те, кто находит пристанище под городами и поселениями, становятся духами-защитниками. Зарытые в лесу или под горами – духами-охранниками. Их нельзя тревожить никому, кроме Мудрой. А девчонка мало того что призвала местную героиню без разрешения, так еще и надругалась над ней порченой магией.

– Но старуха не собиралась никого призывать, – злился Арэн и, чтобы спустить пар, припечатал кулаком стол. Посуда пошла ходуном, кувшин полетел на пол и с треском лопнул.

Хозяин исподлобья глянул в сторону постояльцев. Пока его помощницы вытирали пол и собирали черепки, за столом царило молчание.

– Устои деревни – не нашего ума дело, – холодно остудила пыл дасирийца Миара. – Откуда ты знаешь, чего хотела Мудрая? В чужую голову не залезть. Тем более в голову сумасбродной старухи. Мне, знаешь ли, ребенка жалко, но своя голова как-то роднее. И ваши пустопорожние котелки, кстати, тоже. Девчонка не жилец – и порешим на том.

– Эта девочка чуть не умерла там, в лесу, когда отправила нас прочь. И снова – здесь, вызвав проклятого защитника. А теперь ты говоришь, что ее прирежут, как цыпленка, только потому, что она спасла чьи-то жизни? Я не о нас – о детях в яме. Это, по-твоему, устои?

– Только ли жизни детей… – вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Раш. Он задумчиво ковырял стол ножом. Хозяин, то ли зная, что получит свое звонкой монетой, то ли из уважения к воинам, проявившим себя в недавнем бою, помалкивал. – Людоеды не собирались уходить. Они пришли забрать детей и убить остальных. Когда тролль издох – ушли. И не потому, что испугались. Кто-то вел их, и он же велел им отступать.

– Мне тоже так показалось, – согласился Арэн.

– Если собираетесь вмешиваться, то без моего участия. – Миара поднялась. Ее качнуло в сторону, язык заплетался, но взгляд оставался трезвым. – Мне дорога жизнь, и я не хочу закончить ее рядом с девчонкой на плахе. Вы пришли в чужие земли, не зная нравов северян, но хотите навязать этим варварам свою волю? Без меня. Надеюсь, до рассвета боги вложат в ваши пустые головенки хоть каплю разума. Иначе наши пути разойдутся.

С уходом Миары ее место за столом заняло напряжение. Мужчины переглядывались, но никто не решался заговорить первым. Арэн понимал их – вероятно, и Раш, и Банрут мысленно соглашались с Миарой. Он и сам понимал истинность ее слов, но нутро протестовало. Его преследовал образ несчастной, посиневшей от холода Хани, которая так бы и замерзла в лесу, если бы не он. И ее решительный взгляд, когда она согласилась принять наказание: северянка знала, что ее ждет, но не стала отпираться.

– Дикари, – повторил слова, сказанные нишаном в тот день, когда они натолкнулись на кельхов. Немного помолчал и добавил: – Утром едем. С Хани или без нее.

Может быть, потом, если боги пощадят его и дадут славно встретить старость в окружении внуков, он поймет, правильный ли сделал выбор, оставив пигалицу на милость ее собратьев-варваров. Сейчас ответа нет, только сомнения.

– Преклоняюсь перед твоей мудростью, – согласился Банрут. – Я попрошу Изначального послать маленькой госпоже мужество и храбрость, достойно встретить всяческие испытания.

– Пройдусь, остужу голову.

Арэн вышел на морозный воздух, громко выдохнул. Над Яркией еще висел смрад горелой плоти шарашей – он выедал глаза и гнилостным привкусом прилипал к языку. И все же здесь дасирийцу дышалось легче, чем в «Медвежьей лапе». Он наугад выбрал направление. Тяжелые тучи, затянувшие небо, сыпали снегом, и тот поскрипывал под сапогами. Проходя мимо амбара, в котором разместили раненых, он заметил двух северян, которые как раз волокли третьего – тот едва переставлял ноги, хрипел. Несчастного повалили на землю, проверили, чтобы голова легла на стоящую тут же колоду. Воин с тяжелым топором встал над неподвижным телом приговоренного и одним крепким ударом отсек ему голову.

Дасириец остановился, одновременно и пораженный, и обозленный такой дикостью. Он отлично помнил слова Мудрой: «К ночи узнаем, скольких заберет порча…»

Между тем северяне оттащили мертвеца в сторону, бросили на целую гору неподвижных тел, среди которых Арэн заметил пару коротких детских ступней.

Похоже, порча уже забрала многих, а до рассвета еще несколько часов.

Чтобы не вмешаться и не наделать глупостей, о которых предупреждала Миара, он пошел быстрее. Пообещал себе не смотреть по сторонам, уткнулся взглядом в носки сапог и бесцельно брел вперед. Остановился, только когда дорога уперлась в частокол. По правую сторону стоял дом Мудрой, в единственном окне дрожал тусклый свет.

Арэн толкнул дверь. Та без труда отворилась, будто его здесь ждали. Он пригнул голову, чтобы не треснуться лбом о низкую притолоку. Сразу видно, мужчины здесь редко бывают: мало кто из местных смог бы протиснуться в проем.

Внутри пахло горечью и пряными травами. Арэн узнал ароматы полыни, шафрана и липового меда. Откуда бы ему здесь взяться? Даже в гораздо более теплых землях Дасирийской империи и намного южнее нее мед был диковинкой и стоил не меньше десяти лорнов за пинту.

– С чем пришел? – окликнула его Мудрая.

Арэн не сразу заметил ее: старая женщина переоделась в меховые одежды и сливалась со шкурами, которыми были обиты стены. Она, сощурившись, изучающе посмотрела на гостя и затянулась из длинной курительной трубки.

– Хочу знать, что будет с Хани.

– И ради этого беспокоишь меня в моем доме, придя без разрешения?

– Дверь не заперта.

– И на ней нет замка, – добавила она. – Никто не входит сюда, пока я не зову.

Арэн скрипнул зубами. И зачем только пришел? Собирался же проветрить голову, прогнать злость и успокоить совесть. А вместо этого приплелся к Мудрой, вломился к ней посреди ночи и теперь, чего доброго, попал в немилость к старухе, от которой здесь зависит если не всё, то многое.

Дасириец обернулся на дверь, раздумывая, не уйти ли.

– Садись уж, коль пришел. – Мудрая кивнула на мешок у очага, ровно напротив того места, где сидела сама.

Арэн послушался.

– Староста горяч. Он мужчина, и в нем кипит кровь воина. Издавна северяне вели войны за эти снежные просторы, наши дети рождаются с жаждой битвы. Староста избран мной, в свое время в Яркии не было воина, сильнее него. Но ему, как и всякому мужчине, нелегко подчиниться мне, старой немощной старухе. Он не рискнет пойти против моей воли – так воспитаны все наши мужчины. Не отважится открыто не подчиниться.

Она умолкла, снова затягиваясь табаком. Из ложа трубки тянулся сладковатый аромат. Арэн смахнул настырный дым и попытался угадать, о чем разговор пойдет дальше.

– Накануне я не дала прогнать Хани из деревни, – продолжала старуха. – Теперь он думает, что был прав. Только наши порядки не дают ему обвинить меня в том, что это я не дала прогнать девчонку, по чьей милости мы теперь остались без защитницы. Я не могу вступиться за Хани дважды. Кроме того – она порченая. Она может носить семя Первозданного разрушения. Никто так сильно не пострадал от порченой румийской магии, как северяне. Если бы не наши духи, мы бы давно сгинули. И все порождения Шараяны хлынули бы дальше, в твои, чужестранец, земли. Так что не вздумай осуждать народ, о котором ничего не знаешь. И не смей выступать против обычаев, которые заведены во времена, когда твоей распрекрасной империи и в помине не было. – Старая женщина снова наградила его долгим взглядом. – Девочка должна умереть.

– И она умрет? – прямо спросил Арэн.

Мудрая пропустила дым через ноздри, а взглядом прожгла в госте дыру.

– Я не позвала духа-защитника, потому что слишком стара для этого. Дух изматывает зовущего, насыщается им. Я хочу на покой, отправиться туда, где будет вечная тишина и где мои старые кости наконец-то обретут тепло и избавятся от боли. Но моя смена слишком мала и неопытна. А сейчас деревне как никогда нужна сильная Мудрая, а не девчонка-недоучка. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, что Хани страдает и из-за твоей слабости.

– Все мы рано или поздно отвечаем за ошибки кого-то другого. Девочка отмечена Шараяной, ей не найти места в Северных землях. Смерть может стать для нее избавлением.

– Смерть – это всегда только смерть. В ней нет ничего, кроме пустоты. – Арэну пришлось собрать всю волю в кулак, чтоб сдержать необдуманные слова. – Всегда есть выход. И ты, Мудрая, не стала бы приглашать меня к своему очагу, если б его не было.

– Я гляжу, она тебе приглянулась… – Уголки сухого сморщенного рта старухи на миг поднялись.

– У меня была сестра. В ту осень, когда дшиверцы напали на замок моего отца, ей должно было исполниться четырнадцать. – Дасириец и сам не понял, чего ради разоткровенничался. Говорить об Эбейль все равно что распороть грудь ножом и колоть в самое сердце, а здесь для этого самое неподходящее место во всем мире. – Она погибла, а я ничем не смог ей помочь.

Мудрая не расспрашивала. Она раскуривала трубку все сильнее, пока дым не забрался в каждую щель в доме.

– Против еще одного нападения шарашей деревня не выстоит. В минувшем году здесь всюду было полно деревень и поселений. Мы торговали друг с другом, вели обмен и женили детей. Я знала своих сестер по именам. Мы частенько вот так раскуривали трубку, обмениваясь заботами и раздумывая, как спасать урожай от суровой весны. Теперь никого не осталось. Шараши сожрали всех. И тех, кто севернее. Больше людоедов никто не сдерживает. Я не знаю, кто такая эта белая девчонка, которая вас на хвосте приволокла, но она точно не дочка рыбака и не малограмотная помощница пекаря.

– Эрель – это ведь обращение к девушке знатного рождения? – Арэн снова поругал себя за то, что не слишком озаботился изучением хотя бы элементарных законов Кельхейма. Потратил бы немного времени – и не пришлось бы сейчас чувствовать себя полным дураком.

– Она дочка какого-то норена, я думаю. Поэтому-то и прожила со своей порчей так долго. Девочка могла бы поехать к моим сестрам в Белый шпиль и рассказать им, что тут у нас творится. Может быть… там ей могли бы помочь. – Последние слова прозвучали откровенно неуверенно. – Но она потеряла своего кетельгарда, и в одиночку ей до столицы никак не добраться. Один из вас должен поехать вместе с ней.

– Один? – переспросил Арэн.

Вопрос остался без ответа. Мудрая отложила трубку и позвала одну из своих воспитанниц, которые накануне помогали ей выхаживать раненых. На зов прибежала рослая большеглазая девчонка.

– Ступай к стражникам и скажи, чтоб выпустили девчонку. Будут противиться – передай, что Мудрая на них мужскую немощь нашлет. А Хани передай – пусть со всех ног ко мне летит. Собери вещи, которые она с собой принесла. Сложи в дорогу поесть для двоих. И моих целебных мазей, и настоек тоже.

Девчушка бойко бросилась выполнять поручение, а старуха снова обратила взгляд на гостя.

– Один поедет в столицу вместе с ней. Я знаю, что вы держали путь туда. И нечего так на меня зенки таращить, чужестранец. В этой деревне я повсюду, даже там, где ты и помыслить не можешь. Что знает хоть один местный, то знаю и я.

– Зачем оставаться остальным?

– Чтобы тот, кого ты отправишь с девочкой, не медлил в дороге, не удрал, не повернул обратно и проследил, чтобы она целой и невредимой добралась до Белого шпиля. Тот черноглазый… Кажется, он ловкий парень.

– Если бы мы хотели сбежать…

Мудрая остановила его взмахом руки.

– Сейчас Яркия нуждается в вас более, чем было на рассвете. Если бы не твои уловки, чужестранец, наши кости уже избавились бы от мяса.

– А если тот, кто поедет, все же сгинет в пути? Что будет с нами?

– Издохнете в неравном бою с шараяновыми отродьями, как и все мы, – сказала, как отрезала старуха. – Нарочно вас резать никто не станет. Мороз делает наши тела крепче, шкуру толще, а сердца суровее, но мы чтим священные законы гостеприимства.

У Арэна в запасе была уйма слов о том, что такое истинное гостеприимство, но он не произнес ни одного. Свою участь дасириец уже решил: он останется здесь и будет делать то, для чего его готовили с рождения, – будет убивать. Банрут перепуган до смерти, он-то, конечно, не отказался бы унести ноги, но какой из него защитник для Хани? Скорее уж наоборот. Миара, как бы крепко ни молола языком, одного его не бросит, потому что, сколько Арэн ее помнил, таремка всегда считала, что без нее он сгинет. Кроме того, хоть она и обижалась всякий раз, когда он пытался об этом выспросить, – не просто же так примчалась за два дня из самого Тарема. У нее был свой интерес попасть в столицу, который как-то перекликался с его, Арэна, интересом. Миара вряд ли захочет лезть впереди него. Оставался Раш: беспринципный, хитрый, лезущий в каждую задницу без мыла Раш. О порядочности которого поспорил бы сам Арэн, хоть и взял его кровным братом.

Оставалось последнее. Послание, которое бывший советник Юшана велел передать Белому сьеру лично из рук в руки. Но, кроме письменного послания, отец снабдил Арэна еще и устным, которое должно стать самым веским доводом, крайним средством на случай, если содержимое бумаги покажется владыке Севера неубедительным.

Из тяжелых раздумий его выудили вкрадчивые шаги. Арэн не сдержал улыбку – Хани, в ореоле белоснежных кос, с прозрачными глазами цвета чертополоха, поочередно переводила взгляд то на Мудрую, то на него. Она выглядела растерянной, но не изменила той решительности, которую дасириец увидел еще в день их встречи. Время, проведенное в холодной, не прошло даром: губы северянки посинели, а на волосах еще не успела истаять тонкая корка инея.

– Ты поедешь в Берол, – велела Мудрая.

Хани молча кивнула.

Старая северянка повторила то, что раньше сказала Арэну. Хани слушала не перебивая, только изредка в ее взгляде проскальзывало то удивление, то непонимание.

– Чужестранцев фергайры не станут слушать, но ты ведь знаешь, как с ними говорить, – сказала Мудрая. – Покажи им, что видела, покажи, как Яркия защищалась. Они должны повернуть Ледяное зеркало в нашу сторону, пока враг не стал слишком силен. Когда заручишься их подмогой и наставлениями, – старуха пожевала губы, раздумывая, – беги, куда глаза глядят. Надеюсь, девочка, тебе не нужно разъяснять, что о своей порче фергайрам лучше не говорить? И попридержи свои фокусы.

– Я поняла, Мудрая. Но что скажет староста?

– Если ваши кони будут резвыми, то поглядит вслед их задницам. Собирайтесь, нужно выехать, пока ночь ваш союзник. Дозорные, хвала богам, всегда не прочь выпить моего отвара из черноягоды. Ну? – Старуха недовольно посмотрела на обоих. – Чего глаза вытаращили, как лососи на нересте? Ждете, чтоб я вас палкой через за порог вытолкала?

Арэн, поверив наконец, что старая северянка не выжила из ума, схватил Хани за руку, забрал у нее увесистый мешок с вещами и, ни слова не говоря, выволок из дома. Девушка едва успевала за его быстрым шагом. На полпути к «Медвежьей лапе» дасириец остановился и толкнул Хани в темноту между домами. Возле амбара, где ему пришлось стать свидетелем расправы, послышалась возня. Все те же здоровяки как раз взяли за ноги последнее обезглавленное тело и поволокли за частокол, скорее всего, чтобы тоже предать огню.

– Где твоя лошадь? – шепотом спросил Арэн, прижимая девушку спиной к стене. Тень скрыла их от бредущих мимо селян.

– В конюшне при постоялом дворе, – скороговоркой ответила Хани.

– Жди здесь, никуда не уходи. – Он уже собирался уйти, но задержался, вдруг поняв, что в последний раз говорит с нею. Арэн хотел сказать что-то ободряющее, но он всегда с трудом находил нужные слова. Поэтому просто погладил ее по голове, как сделал бы, будь на месте северянки его несчастная сестра Эбейль. – Ты спасла всех нас.

Она растерялась, не зная, как реагировать. Арэн готов был биться об заклад, что девушка уже давно не слышала ласковых слов.

– Ты остаешься? – поняла она.

– Остаюсь. Раш – упрямая сволочь, у него осиное жало вместо языка, но он мой кровный брат, и ему я доверяю так же, как себе самому. Он тебя защитит.

Она промолчала.

– Наши кони будут быстрее ветра, Арэн, – пообещала она. – Я знаю, что сказать фергайрам, чтобы они заставили Белого сьера выступить вам на помощь. Я обещаю.

Больше медлить было нельзя. Дасириец, не оборачиваясь, вынырнул из темноты, нарочно делая вид, что путается со шнуровкой на штанах, будто ходил по нужде.

На первом этаже «Медвежьей лапы» было пусто. Ни его товарищей, ни купца. Только хозяин протирал столы, а его помощница собирала плошки с масляными лампами. Арэн чувствовал на себе его взгляд все время, пока поднимался по лестнице.

Нишана в комнате не было. Арэн послал ему добрую дюжину всяческих проклятий, раздумывая, где бы тот мог коротать время в столь поздний час.

Ждать пришлось недолго – дверь легко отворилась, и в комнату бесшумно юркнул Раш. Арэн мигом кинулся к нему, попытался схватить за грудки.

– Это я, ты чего?! – Раш ловко вывернулся, нырнув Арэну под руку.

– Где тебя носит? Опять окучивал чью-то молодуху?

Нишан мгновение медлил, будто прикидывал, стоит ли сознаваться.

– А тебе-то что? – нехотя бросил он, озлобившись. – Я обета безбрачия не давал.

– Собирайся, – коротко бросил Арэн. – Поедешь в столицу.

– С рассветом и соберусь, а теперь спать охота.

– Ты поедешь сейчас, – четко выговаривая каждое слово, повторил Арэн. – Вместе с Хани. Она все расскажет в дороге. И перестань таращиться, как филин.

Раш, начав понимать, что к чему, достал из-под кровати вещевой мешок, ослабил завязки и на всякий случай проверил, все ли на месте.

– Думаешь, Белый сьер станет со мной говорить? – только и спросил Раш. – Я не дасириец, вряд ли мои слова будут значить больше, чем комариный писк.

– Тебе не нужно говорить ничего, понял меня? Проследи, чтобы Хани целой и невредимой добралась до столицы. Она знает, с кем разговаривать и что сказать. Слушай Хани. – Арэн ненадолго задумался, его лоб взбороздили морщины. – Чем скорее доедете – тем лучше. Кто знает, долго ли мы тут продержимся.

– Мы едем только вдвоем? Я и эта девчонка?

– Ты и Хани, – нарочно поправил Арэн. – Довези ее в целости, слышишь? Любой ценой.

– Ладно, – всем видом показывая недовольство, согласился Раш.

Они выбрались из окна по веревке. Тем же путем Арэн после собирался вернуться обратно.

– Куда теперь? – Раш выжидающе посмотрел на него, когда они вывернули из-за угла, стараясь держаться в тени домов.

Арэн указал на темный закоулок.

– Хани там. Погоди. – Дасириец удержал карманника за плечо, когда тот уже порывался уйти. – Дозор. Мудрая собиралась напоить их какой-то дрянью.

– Что бы это значило?

Возле частокола в лунном свете стояла Мудрая. В руках она держала бурдюк, из которого что-то щедро наливала в кружки, подставляемые дозорными.

– Не знаю, но пока она там с ними, нужно ждать. – Арэн присел на корточки, стараясь не упускать из виду старуху, которая постоянно доливала северянам, разбавляя их разговоры какими-то прибаутками. Северяне опрокидывали в себя уже вторую кружку.

– Этак мы околеем раньше, чем здоровяки свалятся с ног, – ворчал Раш, от холода переступая с ноги на ногу. – Может, старуха из ума выжила, позабыла, чего ради к ним шла?

Арэн угрюмо молчал. Что с ними будет, когда утром староста и другие селяне обнаружат, что Хани сбежала? Дасириец не сомневался, что Мудрая говорила всерьез и попытается выгородить чужестранцев, но сможет ли? И что сказать Миаре и Банруту? С какими глазами говорить, почему он не дал им права самим решить свою участь?

– Уходит. Старуха уходит. – Голос нишана вырвал дасирийца из тяжких раздумий.

Мудрая действительно ушла. Дозорные обменялись парой шуток, разошлись по постам и вскоре уже посапывали в обнимку с дубинками.

– Ничего, что теперь деревня без дозора осталась? – спросил Раш.

– Об этом твоя голова болеть не должна. Иди за Хани, я выведу лошадей.

Деревня крепко спала. Лошади, к великой радости дасирийца, не подняли шум, и он спокойно вывел их из стойл. К удивлению Арэна, на улице его поджидала Мудрая. Она покачала головой, показывая свое недовольство. Выяснять, что старой не по душе, времени не было.

– Сама отведу лошадей, – сказала она и подала Арэну мешок и два небольших бурдюка. – Положи на лошадей и иди спать.

– Я хотел… – он встретился с ее рассерженным взглядом, покорился и взвалил поклажу на спины лошадям, в сердцах махнул рукой и нехотя вернулся на постоялый двор.

На сердце было неспокойно. Он слишком быстро принял решение и слишком быстро воплотил его в жизнь. Ни о чем не жалел, но спокойствия от этого не прибавлялось.

Забравшись в комнату, Арэн, не раздеваясь, упал на постель, набросил на себя все шкуры сразу, прося богов послать ему долгий сон без сновидений. Кто знает, каким будет утро.

Он всего на миг прикрыл глаза… а когда открыл, в окно сочился яркий солнечный свет.

– Арэн… Арэн, вставай.

Дасирийца грубо тряхнули за плечо. Отточенные воинские инстинкты сработали мгновенно: он вскочил на ноги, схватил лежащий рядом меч, осмотрелся.

Будила его Миара, и выражение лица таремки не сулило ничего хорошего. Позади нее стоял сонный и растерянный Банрут. Дверь в комнату загораживала мощная фигура старосты: несмотря на суровый кельхеймский мороз, его торс скрывала только льняная рубаха. Заметив взгляд Арэна, староста грубо распихал в стороны Миару и Банрута и уже протянул руки, чтоб схватить дасирийца за шиворот, но Арэн предугадал его действия, отпрянул, скользнул в сторону, оставляя между собой и противником расстояние в пару шагов.

Он сразу понял, чего ради его подняли в такую рань. Рассвет только-только скользнул по окнам, но со двора уже доносилось блеянье овец и перекрикивания селян. Как будто вчерашняя бойня была ночным мороком, от которого он, наконец, очнулся.

– Четвертого нет, – сквозь зубы процедил староста. – Сбежал, вместе с девчонкой. Сговор.

– Арэн, где Раш? – Миара сделала вид, что не услышала обвинительных слов.

– Уехал, – не стал отпираться дасириец. – Я сам помог им с Хани сбежать.

По ее лицу пробежала тень недоумения, вслед за которой пришла злость. Губы Миары изогнулись в хищном оскале, на скулах напряглись желваки.

Арэн другого и не ждал.

– Варай, Мудрая велит тебе прийти.

Арэн не сразу увидел в пороге своей комнаты девчушку – помощницу хозяина, большеглазую и не по годам рослую. Когда стало ясно, что староста собирается игнорировать приглашение, она повторила снова. Арэн с признательностью улыбнулся.

– Вздумаете бежать – пойдете на корм шарашам, – предупредил староста, свирепый оттого, что не удалось почесать кулаки о морду чужака. И вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены, а пол пошел ходуном.

– Объяснись, – потребовала Миара.

Дасириец сел на край кровати, потирая кулаками глаза, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. Банрут по-прежнему выглядел так, будто никак не может взять в толк, что же произошло.

– Я поступил, как посчитал правильным, – наконец, сказал Арэн. – Кто-то должен был сопровождать Хани до Берола. Я решил, что это будет Раш.

– Сопровождать? – Глаза Миары, светло-карие, почти янтарные, превратились в тлеющие угли. – Лучше не томи меня неведением, иначе, клянусь Равновесием, я тебе яйца оторву и свиньям скормлю. И ты будешь рад, что легко отделался.

Дасириец не стал испытывать ее терпение – Миара никогда не отличалась благоразумием и пониманием. Он обстоятельно рассказал всё, начиная с того, как попал в дом Мудрой, и заканчивая побегом. И чем больше говорил, тем больше свирепела Миара. К концу рассказа она буквально захлебывалась в бессильной злобе. Не стесняясь присутствия врачевателя, таремка обрушила на голову Арэна поток грязной брани. Банрут осенил себя охранным знаком и покинул комнату, что-то сбивчиво бормоча себе под нос.

– Я поступил так, как посчитал нужным, – повторил Арэн, как только ругательства таремки иссякли и ее голос стал хриплым от долгого крика.

– Думаешь, можешь спрятаться за пустыми словами? Думаешь, раз ты такой благородный и у тебя особенное поручение, тебе все дозволено?

Арэн, конечно же, так не думал, но сейчас Миара была не готова слушать и слышать. Каждое его слово таремка с охотой вывернет так, чтоб после им же побольнее и ударить. Арэн берег доводы на потом, когда таремка остынет. Если остынет.

– Ты сказал: я поеду в Кельхейм просить сьера Северных земель помочь Дасирии скинуть рхельское ярмо.

– Я не тащил тебя волоком, таремка.

– Но ты был рад, что я составлю тебе компанию! Помнишь ли ты, треклятый Шаам, что я спросила тогда?

– Ты спросила, верну ли я вас обратно живыми.

– Вот как ты держишь слово, Арэн из Шаам. – В устах Миары его имя прозвучало будто грязное ругательство.

– Мы еще живы, – только и сказал он.

Таремка что-то прошипела, развернулась и опрометью вылетела из комнаты.

Похоже, первая попытка что-то разъяснить благополучно провалилась.

Дасириец тяжело вздохнул, покачал головой собственным мыслям. В комнате было холодно. Одиночество колючим клубком свернулось у двери, словно непрошеный гость, и тихонько скулило. Арэн не искал себе оправданий. В конце концов, он знал, что все сложится именно так. Надеялся на лучший исход, но всерьез его не воспринимал.

Уединение нарушила помощница хозяина «Медвежьей лапы». Северянка принесла кувшин с водой, чистый отрез льна и теплую улыбку. Словно знала, что именно сейчас Арэну более всех сокровищ мира хотелось именно этого.

– Если бы не ты, добрый господин, – потихоньку сказала она, опасаясь быть услышанной, – моего отца сожрали бы шараши. А младшую сестру унес бы тролль. Я пришла по просьбе отца. Он велел передать, что признателен тебе за всё и в нашем доме ты будешь накормлен досыта и получишь постель. Вот, я подогрела воды.

– Тебя ведь Бьери зовут? – Арэн улыбнулся в ответ.

– Да, господин.

– Передай своему отцу, милая Бьери, что я и мои друзья высоко чтим его гостеприимство.

Она торопливо кивнула, попятилась к двери и выскользнула вон.

Закончив умываться, дасириец спустился в зал. Как оказалось – вовремя. Там писклявым голосом невинной девицы, которую только что основательно ущипнули за зад, голосил таремский купец. Ему вторил громогласный рев потрепанного вида здоровяка с густой спутанной бородой, который, как показалось Арэну, был его охранником.

«Когда только успел нанять? Хотя… мужик не из местных. Значит, скорее всего, прибыли вместе. Не спускался? Почему?»

Ответ пришел сам собой. Из всей чехарды слов дасириец понял только одно: у купца пропал кинжал. Видимо, именно тот, из-за которого случился вчерашний спор. Банрут наблюдал за представлением из-за стола и нервно кусал губы.

– Говорю тебе, господин, – оправдывался здоровяк, – в комнату никто не входил. Замок цел, сам же видал.

– От тебя разит местной брагой! – визжал купец. – Ты так храпел, что не услышал бы и топота мамонта!

От звука его голоса у Арэна началась зубная боль. Зато он сразу сообразил, куда запропастился кинжал. Сообразил и дал себе зарок проучить Раша, как только увидит. Вот значит, с какой «девицей» нишан коротал время.

Арэн не стал ничего говорить купцу. Глядя на охранника, которого тот себе выбрал, только мысленно пожал плечами. Торговец поскупился на достойного наемника из Лиги Сопровождающих, чьи гильдии были разбросаны по всем уголкам Эзершата. Брали они много, но о них ни разу не пошла дурная молва, и даже вельможи, отправляясь в дальние странствия, пользовались услугами Лиги. Арэн рассудил, что купец получил свое. За жадность.

Он уселся к спутникам. Банрут, занятый своими мыслями, вовсе не заметил его прихода, а Миара демонстративно отвернулась. Около дверей околачивались трое северян с мечами. Молодчики нацепили тяжелые кожи, обитые железными кольцами, за их спинами висели короткие луки.

«Староста решил подстраховаться», – догадался Арэн.

Наверняка еще парочка дежурит на улице.

– Раш? – Миара вопросительно посмотрела на него.

– Если ты о пропавшем кинжале, то я не видел, чтобы Раш клал его в свой карман.

– Будто кто-то из нас хоть раз видел, как он таскает чужое, – женщина фыркнула.

– Купцу следовало быть осторожнее с ценными вещами. Только глупый вор не разжился бы на его добре.

– Плохо. Очень плохо. – Голос Банрута прозвучал тревожным набатом. – Теперь хасисины пойдут за Рашем. Нам следует денно и нощно молиться Изначальному, чтоб он хранил его и маленькую северную госпожу.

– Хватить уж каркать, не ворон, – осадила врачевателя Миара. – Раш и не из таких передряг выбирался. Лучше попроси у своих разговорчивых богов отвести от Яркии людоедов и прочую нечисть.

Когда они в полном молчании разделались с завтраком, входная дверь распахнулась, и на пороге снова появился староста. Арэн зря ждал, что разговор с Мудрой просветлит его ум – лицо северянина стало еще злее. Быстрым шагом он подошел к чужестранцам, нарочито смачно харкнул Арэну под ноги. Затем заложил большие пальцы за широкий пояс, обитый бронзовыми пластинами, зыркнул из-под густых бровей: угрожающе, будто постоянно давил в себе желание взять что потяжелее и размозжить гостям головы.

– Мудрая рассказала мне, что сама попросила тебя проводить девчонку в Белый шпиль. Я сказал ей и скажу сейчас тебе: срать я хотел на ваши договоры.

– А мне что с того? – Для себя Арэн решил: если здоровяк снова будет пытаться унизить его, человека, у которого деревень больше, чем в Яркии свиней, он отстоит свое доброе имя кулаками.

– Вы – чужие в наших землях. Вам не понять наших порядков. Фергайры не станут слушать ни недостойного человека, чье лицо такое же гладкое, как зад стриженого козла; ни девчонку с черными отметинами Шараяны. Благодари Мудрую, она запретила бросить вас в холодную.

Варай вынул пальцы из-за пояса, уперся ладонями в стол. Теперь его лицо нависло над дасирийцем. От старосты разило потом, брагой и дымом. Арэн с напускным спокойствием выдержал его вызывающий взгляд.

– Но все время прятаться за юбкой старухи вы не сможете, – прохрипел Арэну в самое лицо, и его злую улыбку была не в силах скрыть даже пышная борода с дюжиной косичек. – Мы ценим добрую помощь, а потому вы все еще живы. Но с этого дня Яркия ничем вам не обязана. Запомни это.

Староста выпрямился, обвел зал тяжелым взглядом: все молча смотрели только на них, и даже купец на какое-то время перестал стенать о пропаже. Дочка хозяина «Медвежьей лапы» остановилась на полпути к столу, где сидели постояльцы. Она нерешительно топталась на месте, руки ее подрагивали, будто поднос, на котором стояли кружки с подогретым молоком, жег ей руки.

Староста выбил поднос из ее рук и вышел вон, нарочито зло пнув разлетевшуюся на осколки кружку.

– Если станет совсем туго с едой, зажарю твою кобылу. Ты слишком костлявая.

Прошло всего полдня пути, большую часть которого лошади шли быстрой рысью, – Хани опасалась погони. Снег вскоре закончился, они выехали на тракт. Дорога в обе стороны была безлюдной.

– Почему вы сжигаете своих воинов? – донимал Раш.

– А вы делаете как-то иначе? – Она даже не глянула на него, вместо этого пристально всматривалась в горизонт.

– Ну… – Чужестранец медлил с ответом. – У всякого народа свои традиции. В Иджале, откуда родом мой возвышенный друг Банрут, покойников из высокой знати кладут в странные деревянные ящики, разукрашенные страшными рожами, и запирают в высоких остроконечных строениях без окон дверей и окон.

– И что тебя удивляет в наших традициях? – Она не смогла сдержать улыбки. – Как отдают последние почести умершим в твоих краях?

– Я вышел из пены морской, – хохотнул Раш. – Я такой один – без роду, без племени.

– Так не бывает. Человек не может быть один.

– Никому об этом не говори. – Раш стал говорить тише, будто их могли подслушивать. – Особенно если когда-нибудь покинешь дикие Северные земли.

День до вечера они ехали молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами ни о чем. Когда Хани повернула лошадь с тракта, в сторону серого горного перевала, Раш не замедлил спросить, почему они съехали с дороги.

– Впереди глубокое ущелье. Летом с неба упала горящая звезда, расколола землю. Нужно ехать в обход.

К ночи они остановились у первой гряды холмов. Покрытые снегом, с редкой чередой голубых елей, те походили на уснувшего великана, долгие годы ждущего часа пробуждения. Пока Раш собирал костер, Хани нарезала сыр и достала пару кукурузных лепешек. Мудрая собрала им копченый олений окорок, несколько сыровяленых мясных рулетов и еще много всего. Среди припасов Хани нашла даже горшочек овощного рагу с грибами, щедро залитый топленым салом. Но она решила экономить. Чутье истинной северянки подсказывало: погода может измениться в любой момент, и тогда дорога до столицы затянется.

– Что там, на западе? – Раш указал рукой на светлое пятно далеко впереди, висящее ниже всех остальных звезд на небе, невозможно-яркое, словно крошечное солнце.

– Ярость севера, Огненная звезда в пике башни фергайр. – Хани протянула чужестранцу кружок мясного рулета и лепешку. – У нас есть легенда, что когда-нибудь, когда восстанет мудрый правитель и вернутся Забытые люди, чтоб ознаменовать единение всех народов, все зло Эзершата выйдет, чтоб преградить им путь. И тогда Ярость севера вспыхнет ярче солнца, и от света ее пробудятся Бессмертные легионы и выйдут, чтоб сражаться со злом в Последней битве.

– Что еще за Забытые люди? – В глазах Раша, полных странных всполохов, появился неподдельный интерес.

– Те, что ушли задолго до того, как шаймерские маги накликали на свои земли гнев богов.

– Румийцы тоже Забытые люди? – Карманник откусил большой кусок и привалился к камню. – Они ведь тоже ушли.

– Их прокляли боги! – резко оборвала его Хани, ругая себя, что забылась и начала верить, будто с этим злым человеком можно спокойно вести разговор у костра, преломив один хлеб.

Спали они по очереди.

С рассветом снова двинулись в путь. За первой грядой холмов, которую лошади преодолели без трудностей, лежала вторая. Крутые склоны, поросшие редким кустарником, обвивал узкий серпантин – такой, что двоим всадникам не разминуться. Конь Раша встал на дыбы, заупрямился. Чужестранец недовольно поглядывал на спокойную лошадь Хани.

– Наши лошади привычны, – пояснила она, хоть спутник и не спрашивал. – Половина земель Кельхейма – холмы и горы. За этой грядой будет еще две, твой конь не пойдет.

– Предлагаешь мне бежать следом? – зло огрызнулся Раш.

– Моя кобыла выдержит двоих. Как-то мерин Рока пал, и она несла нас семь дней. А ты, – Хани смерила его насмешливым взглядом, – намного меньше Рока. Отпусти своего коня. Если Скальду будет угодно, он найдет дорогу обратно.

– Сомневаюсь.

Нехотя он снял с коня поклажу, повздыхал о дорогой сбруе и седле. Хани понимала, что жеребец, скорее всего, не переживет ночи и погибнет в пасти волков или северных гиен. Понимал это и Раш.

Раш перебросил поклажу на лошадь Хани, уселся позади и потянулся было к поводу, но девчонка отвела его руки.

– Тебя она слушаться не станет.

Она не видела, только почувствовала, как чужестранец безразлично пожал плечами, и в следующее мгновение его руки легли ей на талию, обвили кольцом. Хани чуть не захлебнулась от неожиданности, попыталась брыкаться, но Раш не собирался уступать. Только плотнее придвинулся – так, что и руки между ними не просунуть.

– Мне не за что держаться, – преспокойно заявил он. – А упасть башкой вниз где-то на полпути неохота.

– Держи свои руки там, где держишь, – предупредила Хани, понимая – он прав.

– Если кто-то прознает, что я сидел на кобылице, больше ни одна девка мне не даст, – то ли в шутку, то ли всерьез посокрушался Раш.

– С чего бы? – Хани тронула бока хоба коленями, и лошадь послушно двинулась в гору.

– Сидеть мужчине верхом на кобыле – непростительный позор. Славному мужу пристало держать под седлом только горячего жеребца. Таков обычай Серединных и Южных земель. И если ты кому-то растреплешь, мне придется перерезать тебе горло, от уха до уха. – Последние слова Раш произнес почти ласково, будто нашептывал младенцу колыбельную.

Хани почувствовала, как мурашки побежали вверх по спине. Она не знала, бояться его или нет, но шутки непрошеного спутника заставляли ее нервничать и поторапливать лошадь, забывая подчас об осторожности.

Подъем давался медленно. Тропа не была крутой, но Хани приходилось время от времени останавливать кобылу, давать животному привыкнуть к высоте. Когда они достигли самого пика вершины, солнце начало клониться к горизонту. Ветер свистел так, что приходилось почти кричать, чтобы быть услышанными, а уж до костей пробирал, что никакие шкуры не укроют. Но зато на высоте можно не опасаться диких зверей.

– Мы еще можем ехать, – упрямился Раш. Хани слышала, как стучат его зубы. – Есть время до заката.

– Предлагаешь коротать ночь на тропе, свесив ноги вниз? – спросила она, спрыгнув с лошади и снимая с нее свернутые валиком шкуры. – Поедем с рассветом.

– В той сраной и богами забытой деревне остались мои друзья. – Чужестранец выглядел скорее нахохлившейся вороной, нежели грозным воином. – Остались, потому что вы, северяне, – дикари. Понятия не имеете о гостеприимстве и благодарности. И чем больше мы медлим, тем меньше шансов их спасти.

– Как мы им можем помочь, валяясь у подножия холма со свернутыми шеями? – Хани тоже повысила голос больше необходимого. – Я знаю цену благодарности и понимаю, что сделали твои друзья. И остальные понимают. Но есть традиции, есть наши предки, которые давно отошли к богам и далеки от нас. Им не доказать, что мой поступок был совершен не из глупости, а от безысходности! – Эхо многократно усилило ее слова и понесло прочь, множа на все голоса. – Я хочу помочь, что бы ты там ни думал, чужестранец, – уже тише вымолвила она. – Но глупость губит и тех, кто сильнее, и кто удачливее нас.

Хани вспомнила Рока: умирающего, пронзенного стрелами, со страхом во взгляде. Он, не сомневалась девушка, до последнего верил, что боги даруют ему еще один шанс.

– Поедем, как заалеет горизонт. – Раш показал ей спину, устраивая место для ночевки.

Арэн не помнил, кто из просветленных мудростью мужей сказал, что ожидание приговора страшит сильнее, чем сам приговор. Сейчас, как никогда раньше, он понимал всю истину этих слов. Утро принесло вьюгу, метель бушевала так, что погас даже всегда тлеющий очаг в центре деревни. Старухи дружно качали головами и сотрясали воздух скорченными немощными руками. «Дурной знак!» – хором пророчили они, пугая прохожих. Пророчество подхватила перепуганная ребятня. Весть, как круги по воде, стремительно расползалась по деревне.

– Огонь в Большом очаге развел Ярик, прозванный Одноглазым филином, – сказал Эрб – хозяин «Медвежьей лапы».

Второй день троих чужаков держали под надзором. В пределах постоялого двора они были свободны, но выходить на улицу права не имели. Эрб всячески старался услужить гостям: кормил досыта и неустанно травил байки. Но вечером, когда в зале собирались селяне, он словно отгораживался. Арэн понимал, почему, и зла не держал.

– С тех пор не случалось такого дня, чтоб огонь затухал. Ни снег, ни ветер, ни метели – ничто до сей поры не убивало пламя основателя. – Эрб в задумчивости пожевал нижнюю губу.

– Это же просто огонь, – Арэн отвернулся от запотевшего окна. В бедной деревне стекла в них делали из полированной слюды. Разводы на полупрозрачном камне причудливо накладывались поверх происходящего за стенами «Медвежьей лапы», и дасириец развлекал себя разглядыванием чудных превращений.

– Священный огонь от руки нашего предка.

– Пусть так, – согласился Арэн, не собираясь утруждать себя спорами.

– Это потому, что у Яркии больше нет духа-защитника. – Северянин покачал головой, глядя на Арэна таким взглядом, словно на того уже накинули удавку.

Дверь в «Медвежью лапу» отворилась, с шумом ударилась о стену.

– Ты пойдешь с нами, чужестранец. – Староста лично пришел за ним, в сопровождении четырех вооруженных селян, к которым присоединились и те, что охраняли выход. – Мудрая зовет. Где остальные?

– В своих комнатах.

– Идем.

Арэн подчинился, ни минуты не сомневаясь, что староста задумал недоброе.

Дасириец, два дня не выходивший на улицу, с наслаждением глотнул холодный воздух и подставил лицо бушующей метели. Снег нещадно хлестал кожу, ветер пробирался под одежду, норовя вытянуть из-под нее все тепло, но сейчас непогода только радовала Арэна. Даже тревожные мысли о Хани и Раше, которых ненастье могло застать в пути, не омрачали внезапно беззаботного настроения.

Большой очаг продолжал оставаться бездыханным, хотя поленья все же едва тлели. Тут же стояла Мудрая, хмуро поглядывала на женщин, тщетно пытающихся оживить огонь. Она опиралась на свой посох, и Арэн видел, какого труда ей стоит держаться на ногах. Она действительно уже очень давно была немощной старухой, ее кости ныли и требовали покоя – Арэн вдруг очень ясно прочувствовал ее усталость.

Стоило подойти ближе – и селяне обступили их со всех сторон, образуя живую преграду.

Позади раздались возмущенные выкрики и возня. Арэн обернулся – сквозь плотный строй людей северяне вели Миару и Банрут. Оба выглядели взволнованными, в глазах таремки плескалась странная смесь бешенства и отчаяния.

– Не троньте его, слышите, дикари?! – Ее голос звенел чистым горным хрусталем. – Я вас прокляну! Всех! Каждого! Даже нерожденных детей!

– Миара, успокойся, – попытался вразумить ее Арэн, но слова утонули в возмущенном гуле толпы.

Староста уже двинулся к таремке, но Мудрая остановила его, призывая селян к тишине. Дасириец в очередной раз удивился ее удивительной власти – стоило старухе заговорить, и все звуки разом смолкали.

– Я позвала этого чужестранца, чтобы…

В толпе снова началась возня. В этот раз деревенские расступались, живо пропуская вперед двух воинов: лица обоих были цвета спелой свеклы, рты широко раскрывались, волосы и бороды слиплись мерзлыми клоками.

– Мудрая, – проговорил один, но дыхание его сбилось, и он умолк.

– Мы ездили за частокол по северному пути, как приказал староста, – заговорил второй. – Шараши. Их много. Куда ни глянь – все черное от их числа.

– И тролли с ними. – Первый, совладав с дыханием, снова обрел речь.

В толпе пронзительно закричала женщина, ее вопль подхватили дружный плач ребятни и встревоженный гомон мужчин.

Мудрая еще сильнее вцепилась ладонями в палку. Она сгорбилась, будто ей на спину свалилась непосильная ноша, вмиг стала вдвое ниже ростом. Варай очень вовремя подставил ей руку. Может, между ними и были разногласия, но перед лицом новой угрозы они растворились, как пар над молоком.

– Когда будут здесь? – заговорила она едва слышно.

– День, может быть – два, – ответил первый разведчик. – Мы загнали лошадей, но шараши идут пешими. На их пути озеро, мы поехали в обход, по тайной тропе через лес.

Арэн слушал внимательно. День? Лучше бы два, но по старой армейской привычке он всегда исходил из самого худшего варианта.

– Все расходитесь по домам, – приказала старая женщина. – Ты, – ее крючковатый палец указал на дасирийца, – останься.

– Зачем? – Арэн позволил себе вымученную улыбку. Кажется, его для чего-то позвали. Судя по озверевшему виду старосты, определенно не для того, чтобы попросить прощения за утраченное северное гостеприимство.

– Будешь на совете. – Мудрая велела старосте молчать, как только тот попытался встрять с гневными речами. – Ты мудр, чужестранец, твои советы уже помогли нам выстоять. Я прошу помочь еще раз.

– Тогда я прошу, чтобы на этот совет допустили моих друзей, – потребовал Арэн. – Они многое повидали, и их советы не менее ценны, чем мои.

– Пусть будет так, – согласилась северянка. – Варай, считаю, долги их отданы, и больше никто из твоих цепных псов не будет стоять у них на пути. Ты понял меня? – Она требовательно ждала ответа.

Не сразу, но северянин согласно кивнул головой.

– Только что же делать с Большим очагом? – спросил он.

– Ты глава? Вот и разведи огонь.

В доме старосты, мало чем отличавшемся от прочих домов в деревне, пахло хлебом. В комнате, где посадили чужестранцев, стоял тяжелый стол, сколоченный из грубых досок. Кругом него – лавки, покрытые шкурами. В углу горел очаг. Арэн заметил на стенах несколько голов медведей и шкуру белого тигра – ценнейший мех, за который расплачивались золотом. Варай, видимо, держал ее для статуса – о свирепом нраве и кровожадности белых тигров Кельхейма рассказывали еще со времен Первых людей. Жена старосты, ладная милая девушка, годами чуть младше Хани, приветливо усадила гостей к столу. Она носилась вокруг, как легкий ветерок, поднося новые блюда с едой. Ее порядком округлившийся живот также не остался незамеченным. Судя по его размерам, староста ждал наследника к концу весны.

Миара, глядя на девушку, кривила губы в горькой ухмылке, но ей хватило благоразумия держать свое желчное мнение при себе.

– Господин, вас можно поздравить с ожидаемым прибавлением в семействе? – Банрут, простодушный как всегда, прижал ладонь к груди. – Отцовство – великое событие в жизни каждого мужчины.

– Я уж дважды был отцом, – насупился Варай и замолчал. Продолжил только после того, как молодая хозяйка покинула комнату. – Мою первую жену с двумя годовалыми младенцам убила хворь. Хильда – сестра покойной жены, осиротела вскоре после того, как боги отняли у меня Брунду и детей. Я взял Хильду в свой дом. Прошлым летом Мудрая нас соединила.

– Сколько ей лет? – не удержалась Миара.

– Этой весной будет пятнадцать, – ответил северянин.

Таремка уткнулась взглядом в стол, будто хотела высмотреть что-то среди переплетенных жил плохо отесанной столешницы. Миара родилась в семье торговца и богача. С малых лет коренная жительница теплых таремских земель обучалась грамоте и пению, музыке и истории, астрономии и математике. А еще фехтованию, езде верхом в мужском седле, стрельбе из лука и прочим премудростям, которым, по традициям Тарема, женщин обучали наравне с мужчинами. Таремские женщины не спешили выходить замуж, если только замужество не было подкреплением успешного торгового союза двух купеческих династий. Вместо этого они частенько пускались в странствия по свету, чтобы вернуться обогащенными опытом и знаниями. Таремка могла покрыть себя несмываемым позором, если выходила замуж раньше тридцати по такому недостойному поводу, как любовь.

Вместо глиняных кружек хозяйка поставила медные, грубой работы, кубки. Староста собственной рукой разлил в них игристое янтарное вино и пригласил гостей угощаться. Ели молча.

Мудрая пришла только когда первый стол уже был убран, и на сладкое Хильда подала пирог с брусникой. Теплые куски сдобы источали теплый ароматный пар.

– Я послала птицу с вестью в Холмы, к своим сестрам, – сказала Мудрая, садясь у самого очага. Она протянула руки к огню и потерла их, будто целую вечность провела в холоде. – Но сейчас зима, коршуны и орлы повсюду, и они голодны.

– Осталось пять десятков человек, кто способен оборонять деревню, – староста затеребил косы в бороде. – С детьми и женщинами около девяти десятков будет.

– Почему бы нам не вернуться обратно? – предложила Миара. – Неужели нет ни одного пути на юг, кроме того, по которому пришли мы?

– Весна подошла, мамонты возвращаются с зимовья в земли Кельхейма. – Старая женщина покачала головой. – Нельзя становиться им поперек дороги.

– Нужно уходить, оставлять деревню и прятаться, – Арэн посмотрел сперва на Варая, который сделал вид, будто не слышит его, потом на старую северянку. – В Хеттские горы.

– Все там сгинем. – Мудрая смотрела в огонь, и в ее взгляде заплясали языки пламени. Огонь будто силился растопить молочную пенку на старческих глазах.

– Здесь тоже, – настаивал Арэн. – В горах нас не смогут окружить. Замок моего отца стоит в ущелье – я знаю, как оборонять горы.

Старуха отмалчивалась, и за нее сказал староста. Он встал, сделав широкий круг по комнате, потом развел руки, будто собирался обнять весь мир.

– Чужестранец, это – наша земля. Многие годы наши прадеды жили на ней, с самого основания. Чтили духов предков, чтили богов и прославляли имена павших воинов. Мы живем с того, что дает нам море, земля наша не так плодородна, чтобы прокормить всех детей севера. Куда нам идти? Что с нами станет, если уйдем от земли и воды, от того, что нас кормит?

Он смотрел на дасирийца так, будто ждал ответа. Но у Арэна его не было. Он знал только, что еще одного нападения деревня не выдержит. В прошлый раз твари отступили только потому, что дух, призванный Хани, расправился с троллем. А тролль пришел за детьми. Шарашам нужны дети. Зачем? Он не знал. Да и кто сможет ответить? А значит, твари будут нападать снова и снова, пока не получат желаемое. Ох, прав был Раш, когда говорил, будто кто-то их направляет. Можно сражаться против бестолкового неорганизованного стада и даже рассчитывать на победу. Вкупе с хорошей стратегией и пятьдесят человек могут превратиться в значительную силу, но если противник так же умен и настойчив – им ни за что не выстоять. Разве что сам Хаос залезет в человечью шкуру и встанет на их сторону.

Арэн высказал сомнения вслух. Спокойно и обстоятельно, чтобы понял даже недалекий Варай.

– Мы никогда не убегали, – стоял на своем староста. Раззадоренный решимостью Арэна и тем, что Мудрая не поддерживала его самого, он вошел в раж. – Если так будет угодно Скальду, мы сразимся – и погибнем. Но не прослывем на весь Север трусами.

– Очень неразумные слова говоришь, господин, – вмешался в разговор Банрут, грея ладонями чашу с подслащенным молоком. – В отступлении нет ничего позорного. Позорно отдаться глупой смерти. У моего народа есть легенда о великом воине Тархи, славном, как вольный южный ветер. Как-то он возвращался домой, но путь ему перегородил великан, такой огромный, что голова его закрывала солнце. Тархи знал, что ему не одолеть великана. Знал он и то, что на пути, по которому он пришел, лежит огромная непроходимая пустыня, со смертельно опасными зыбучими песками. И лишь немногие знали, как пройти так, чтобы в них не попасться. И Тархи отступил, а великан пустился в погоню. Несколько дней и ночей бродил великан по пустыне. Он ослаб. И когда его ноги увязли в песках, Тархи вышел к нему и отсек голову, не боясь больше могучего противника. – Банрут окунул губы в молоко, глотнул и мягко улыбнулся. – Скажи мне, господин, трус ли Тархи?

К удивлению Арэна, староста не торопился с ответом. На его лбу пролегли борозды белесых морщин. Когда он заговорил вновь, слова северянина звучали куда разумнее.

– В Хеттских горах полно огненных пещер, земля там лопается от раскаленного пара. В глубинах водятся дагфари, а летучие мыши высасывают кровь из всякого, кто потревожит их покой.

– Далеко до этих гор?

– На восток пара часов лошадьми, три – санями, – Мудрая то и дело ловила ладонью воздух у рта в поисках трубки. Не находя ее, разочарованно шлепала губами. – Мы верим, что наш основатель Ярик пришел с берега океана, через проход в Хеттских горах. Но ход за ним завалило камнями, и больше никто никогда оттуда не возвращался. Все смельчаки сгинули без вести.

– Это лучше, чем ждать смерти, – пожал плечами Арэн. Рассказы о дагфари его не пугали. Он с детства привык к страшным сказкам няньки-рабыни, в которых огненные твари убивали невинных младенцев и совращали человеческих женщин – именно так, если верить словам старой рхельки, появлялись все дагфари Эзершата. За свой недолгий век Арэн видел многое, но ни разу не встречал ни огненных созданий, ни рогатых порождений человека и огня. – Решайте, пока есть время.

Теперь тишина в доме старосты поселилась надолго. Ее нарушали лишь треск пожирающего поленья огня, тихие шаги молодой жены Варая да еще негромкие окрики дозорных с улицы.

– На рассвете выступаем, – наконец, сказа Мудрая.

– Я бы не стал ждать… – начал было дасириец, но она перебила его.

– Может, больше этим людям не дано вдосталь поесть и поспать. Никто не отнимет у них последний сон в теплых постелях. Погода завтра будет ласковой, к полудню доберемся до горной стопы.

На том и решили. Арэн в сопровождении Миары и иджальца покинул дом старосты сразу после ухода Мудрой. Дасириец поблагодарил врачевателя за вмешательство, а тот добродушно улыбнулся, дрожа на холоде, словно осиновый лист.

– Мы ехали к Белому сьеру Северных земель, чтобы попросить помощи для себя, – ворчала Миара, – а вместо этого застряли в дремучей глуши. Остается только молиться, чтобы за время, пока ты будешь спасать сотню безмозглых варваров, в могучей Дасирии не случилось ничего такого, что обезглавит твою семью.

Арэн знал, что она говорит из желания досадить. Пройдет немного времени, таремка простит его и, может быть, даже извинится. Но никогда не забудет и при случае будет напоминать, как его сердобольность чуть не стоила ей жизни. Если, конечно, они останутся живы.

– Я знаю, что ты беспокоишься за… за всё, – примирительным тоном ответил дасириец. – Уверяю тебя, Миара, нужно намного больше времени, чем пара недель в заснеженных равнинах, чтобы уговорить старого Шаама пойти против совести и интересов Империи. Вечному граду и его интересам ничего не грозит.

Таремка зашипела, как горная кошка, у которой спугнули долго подстерегаемую добычу.

– Никому, даже всем военачальникам Дасирийской империи, не справиться с высокими стенами Тарема. И уж тем паче таремцам хватит золота, чтоб купить хоть бы и целую армию Народа драконов или выкупить Бессмертные легионы из мертвых чертогов, если будет необходимо! Или мне напомнить тебе о мирных договорах, которые предки ваших императоров принесли к воротам Тарема?

Арэн рассмеялся, нежданно даже для себя самого. Миара была истинной дочерью Тарема – гордая и своенравная. И как все его жители, бесконечно уверенная, что скорее небо грохнется на землю, чем падет Тарем.

– Послушай, Миара, и ты, Банрут. Вы сами видите, как нас встречает северный народ. Кельхи, похоже, не особо терпеливы и добродушны. Мой отец мудр, но он явно недооценил нравов этих бородачей. – Арэн понизил голос до шепота. – Вряд ли сьер не станет читать письма и слушать меня, если я заручусь поддержкой местных. Это нашествие – шанс показать, что дасирийцы знают, что такое храбрость, и не убегают со всех ног, если есть хоть один шанс победить. Он должен верить, что наш союз будет выгоден не только Шаамам, но и Северным землям. Если Раш привезет Хани и она действительно поговорит с бабами в той их огромной башне – это тоже будет мне на руку. – И тверже добавил: – На руку Империи и Тарему.

– Я помолюсь Равновесию, чтобы ты оказался прав, – не разделяя оптимизма друга, ответила Миара, зевнула и приостановилась, позволяя Арэну открыть ей дверь в «Медвежью лапу».

Хани открыла глаза, растревоженная ржанием лошади. Обычно кобыла была спокойна и подавала голос только на хозяйский свист. Северянка села и рассеянно пошарила рукой в поисках лука.

Раш сидел на самом краю обрыва, и Хани сперва показалось, что он вот-вот сиганет вниз. Но прошло немного времени, а чужестранец так и продолжал сидеть, недвижимый, как коршун, высматривающий добычу.

Девушка поднялась на ноги, повела плечами, потягиваясь. Подошла к кобылке, погладила ее. Животное перестало ржать, но продолжало прясть высокими мохнатыми ушами. Между ними шерсть сворачивалась двумя вихрами непроросших рогов – знак примеси крови артумских рогатых хобов; многие северяне считали, что на таких лошадях ездили еще Первые люди. Кобылица Хани была мельче, но грива ее спускалась чуть не до самой земли, а ноги покрывал густой курчавый мех. Год назад Хани получила ее в подарок от отца. И, так уж случилось, лошадь осталась ее единственной ценностью.

– Что там? – наконец решилась спросить северянка.

– Дым от костра. – Раш показал на высокую гряду холмов впереди. – В воздухе пахнет жареным мясом, мой желудок проснулся раньше меня.

Хани насторожилась. Сначала она не увидела ничего, кроме поросших кедрами белых возвышенностей, но потом взгляд наткнулся на тонкую струйку дыма. Он тянулся откуда-то из-за густых зарослей вечнозеленого кустарники.

– Я не слышу запаха, – принюхавшись, сказала Хани.

– Наверное, потому что ты его проспала. Кто бы там ни был, он ушел до рассвета, не потрудившись как следует засыпать костер снегом.

– Это прогневит духов, – озадачилась она.

– Никто из северян не совершил бы такой необдуманный поступок, так ведь? – Раш выпрямился, поглядывая на Хани с немым вопросом.

Хани сразу поняла, куда он клонит.

– Не все северяне знают эту дорогу, откуда бы ее знать чужестранцам?

На это он ничего не ответил.

Спуск с холма занял меньше времени, чем подъем. Кобыла, привыкшая к узкой тропе, шла ровно, выбивая тяжелыми копытами куски земли из-под снега. Спустившись в долину, сделали привал. Раш долго изучал высокую гряду. Покатый склон не предвещал затруднений с подъемом.

– Я не увидел тропы, – сказал чужестранец, жуя ломоть хлеба вприкуску с копченым окороком.

– Никто не увидит, если не знает, куда смотреть. – Хани снова вспомнила дым от костра и подняла голову, пряча за ладонью глаза от слепящего солнца.

Перекусив, они снова выступили в дорогу. Вскоре обозначились первые признаки тропы. Она вилась между кустами и валунами, как угорь, где-то стремительно убегая вверх, где-то спускаясь вниз, минуя крутой подъем. Там, где дорожка становилась совсем узкой, всадники спешивались и коротали путь гуськом. Несколько раз особенно сильные порывы ветра становились причиной настоящих кратковременных буранов, когда мир вокруг превращался в сплошную белую круговерть. В такие моменты ничего не стоило оступиться и навсегда сгинуть в ледяном безумии, но пока боги Севера благосклонно вели путников.

Спустя некоторое время Раш начал осматриваться, выискивая место, где был разбит лагерь.

– Где-то здесь должен быть их или его привал, – сказал он, когда им с Хани снова пришлось спешиться. – Осматривайся, может, что увидишь.

Когда впереди показалась густая хвойная заросль, оба, не сговариваясь, указали на нее. Хани пошла первая, делая вид, что не слышит недовольного ворчания Раша.

– Здесь пещера, – сказала она, раздвинув ветки.

В земле действительно был мшистый проход, больше напоминающий лаз. Неширокий – как раз, чтобы в него пролез взрослый мужчина. Вниз вели ступени, которые терялись где-то в непроглядной темноте. Никаких следов возле лаза не было.

Раш отодвинул Хани в сторону, замер у самого края, прислушался.

– Ничего не слышно.

– Думаешь, они еще там? – Хани, сама того не желая, заговорила шепотом.

– Нет, – неуверенно ответил он, снова прислушался и снова повторил, в этот раз решительно: – Нет, ушли. Переждали ночь и ушли. Ты ведь ничего не знала о пещере?

Хани отрицательно качнула головой. Ей стало стыдно. Два дня пути она хвалилась чужестранцу, что никто лучше нее не знает здешних троп, камней и шепота ветра. Теперь же насмешливый взгляд Раша заставлял ее жалеть о хвастовстве. И поделом, впредь будет наука, что не стоит распускать язык.

– Интересное дело… – Слова спутника тянулись, как патока за ложкой. Его пальцы поигрывали кольцом в губе, темные глаза хищно поблескивали. – Чужестранцы – и вдруг знают твои земли лучше тебя.

Хани могла бы сказать, что всего раз была в здешних холмах, минувшей весной, когда они с Роком ездили на запад и обнаружили, что тракт разбит упавшей с небес Огненной звездой. Они думали, что обязательно найдут в холмах сокровища, обшарили каждый куст, заглянули чуть не под все камни, но так ничего и не нашли.

Но о том путешествии она благоразумно промолчала. Очень может быть, они действительно не заметили схрона. Были так увлечены поисками осколков, что не заметили того, что скрывалось под самым носом.

– Думаю, это охотничье укрытие, – сказала Хани. – Иногда охотники делают такие, чтобы иметь возможность спрятаться во время бури. Обычно отыскать их можно по специальным знакам, но мне они неизвестны.

– И как много таких укрытий?

Северянка пожала плечами, а потом вместо ответа сказала:

– Нужно спуститься, посмотреть, что там.

– У нас мало времени, – напомнил Раш. – Дыма нет, не из-за чего устраивать переполох.

– Я собираюсь спуститься и проверить, что внутри, а ты можешь идти дальше. Я догоню.

Раш посмотрел на нее, как на безумную, закатил глаза. Конечно, она знала, что без нее он и с места не двинется, и не скрывала этого. Не все же ему ходить с довольной физиономией.

– Будь по-твоему, – согласился он и, прежде, чем Хани угадала его движение, сцапал ее за руку. Раш рванул девушку на себя, развернул так, что их взгляды встретились. В черных глазах «рожденного в пене» плескалось что-то первобытно-злое, сумасшедшее. – Но если с моими друзьями что-то случится… – процедил он.

Хани потянула руку, чтоб высвободиться. После нескольких неудачных попыток он сам ее отпустил. Чужестранец отошел в сторону, уступая Хани право спуститься первой.

Она замешкалась лишь для того, чтоб зажечь факел. Меряя грубые каменные ступени шагами и стараясь ничего не упустить из виду, начала спуск. За спиной слышалось негромкое дыхание Раша, теплый воздух изо рта чужестранца щекотал затылок. Хани многое отдала бы, чтоб странного спутника здесь и в помине не было. Его общество как никогда прежде тяготило и пугало.

Между тем, лестница привела их в небольшую круглую пещеру. Внутри пахло плесенью, сальной свечой и сургучом. Из покатых земляных стен торчали коренья, округлый свод густо порос коричневым мхом.

– Стены свежие, – сказала Хани. Она старалась не смотреть на Раша и держалась от него на безопасном расстоянии.

– Вижу, – угрюмо отозвался тот, рассматривая простой стол – доски, уложенные на козлы.

На грубой столешнице остались хлебные крошки и небольшое масляное пятно. Сальная свеча почти полностью оплыла в глиняную плошку. В дальнем углу пещеры, в небольшом углублении, был сложен очаг, похожий на те, которые сооружали северяне, – такой же выложенный камнем круг, полный золы и полуистлевших поленьев. Тут же валялась пара пустых сенников.

– В этих холмах есть золото? – неожиданно спросил Раш и отчего-то опустился на колени, принялся шарить возле очага. – Серебро, драгоценные камни?

– Откуда мне знать? Я не умею отыскивать золотоносные жилы и рудники. У Белого сьера есть искатели – это их ремесло.

– Похоже на логово свободных старателей, – подытожил чужестранец и поднялся, протягивая спутнице сложенную лодочкой ладонь. Он держал горсть земли, в которой отчетливо виднелись золотистые вкрапления.

– Все плодоносные жилы Северных земель принадлежат сьеру, – отчеканила Хани заученную с детства фразу. – Нельзя отстреливать дичь в лесах Белого сьера, нельзя прятать урожай и добычу и еще много других «нельзя», которые младенцы впитывают с молоком матери.

– Всегда будут те, кто не прочь разбогатеть, – возразил Раш. Он высыпал землю на пол, отряхнул руки. – Если это пришлые, им тем более нет дела до ваших законов. Нашли рудник и копают золотишко, знай вывози. Хотя эти долго не протянут, раз такие обалдуи и у себя под носом рассыпали найденное.

– Только глупец станет так рисковать. Это воровство, а за воровство положена смерть.

Раш присвистнул.

– В Серединных землях за воровство только руку отрубят. Хотя, – он поскреб подбородок, – смотря у кого своровать.

Хани, убедившись, что больше в пещере ничего не найти, засобиралась наверх. Раш тоже не задерживался.

– Если повезет, нагоним молодчиков где-то в пути. – Раш взобрался на спину кобылы, вовремя увернувшись от ее зубов, которые чуть не вцепились ему в плечо. Лошадь невзлюбила чужестранца и при любом удобном случае доносила неприязнь любым возможным способом. – Уверен, они с удовольствием поделятся добытым. Если только не спрячутся в другой пещере, о которой ты тоже ничего не знаешь.

Хани проглотила заслуженную насмешку. Что толку злиться? Чужестранец только и ждет, чтобы над ней поизмываться. Поведение Раша вызывало недоумение: он то угрожал, то насмехался, то услужливо протягивал ладонь, как сейчас. Хани не приняла помощь, сама села в седло и подавила неприязнь, когда Раш привычно обхватил ее за талию.

– Ты вся дрожишь, – склонившись к ней, прошептал он. – Я думал, дочь Северной земли может запросто искупаться в снегу и ничего с ней не станется.

Хани поежилась от того, как его теплое дыхание пощекотало чувствительную кожу за ухом. Никто, даже родные братья, не приближались к ней так… близко. А у этого будто вовсе стыда нет.

– Я всего лишь человек, чужестранец.

– Я бы сказал, очень хмурая и хвастливая девчонка.

«Вот же отравленное жало, чтоб ему пусто было».

Путь их лежал выше, к тому месту, где холм покрывала плотная белая шапка снега.

Рассвет выдался тягостным.

Яркое солнце забиралось в окна домов, щекотало лучами лица хмурых жителей. Но селяне не спешили улыбаться и радоваться теплу, которое вместе с рассветом принесло неожиданные ароматы весны. Они торопливо собирали свое добро и лишь изредка останавливались, чтобы обратить тревожные взгляды на север.

Арэн чистил коня. Жеребец, почуяв свободу после нескольких дней в стойле, гарцевал и громко ржал, чем знатно веселил любопытную ребятню. Дасирийский жеребец, гнедой, с короткой гривой-щеткой и белой отметиной на лбу, стоил цены нескольких жирных деревень.

Арэн погладил жеребца, вспоминая, когда впервые оседлал его. Это случилось в день его второй свадьбы, когда он взял в жены десятилетнюю горбунью Халит, дочку богатого землевладельца. Отец устроил и этот брак. Арэн навсегда запомнил день, когда впервые увидел ее: широкую, как пивная бочка, покрытую шрамами от оспы и с уродливым горбом на спине. Несуразно короткие ноги делали ее походку развалистой, косолапой. Правда, Халит, на красоту которой поскупились все боги разом, отличалась незаурядным умом и проявила способности к наукам. На свадебном пиру она сама убедила мужа нанять ей учителей и везде, где только можно, скупать умные книги для их личной библиотеки.

Отец несчастного увечного ребенка давал в приданое прибыльный золотой рудник и огромный кусок земли, лишь бы сплавить невыгодную во всех отношениях дочь с глаз долой. Тогда Арэн поклялся, что третью жену возьмет по своему желанию, на что отец обозвал его безмозглым ослом, который не видит дальше своего носа.

После свадьбы Арэн, как новый хозяин, поехал осмотреть свои владения. И сразу завел новые порядки: заставил крестьян в срок платить налоги, усерднее работать в полях и шахтах, а за браконьерство разрешил вешать без суда и следствия. Только такой железной рукой и можно было навести порядки в землях, которыми правили слишком мягко и неумело. Население роптало, но нескольких показательных казней хватило, чтобы раз и навсегда отбить желание бунтовать против нового хозяина. Но прозвище «Арэн Кровавый» с той поры прицепилось к нему, словно клещ.

И все же Арэна никогда не тянуло в свой собственный дом. Его мать незадолго до смерти как-то сказала, что мужчину тянет домой не очаг, не золото и сытная еда, а женщина, которая для него слаще меда. В собственном замке Арэна ждала стареющая вдова, так и не снявшая траурных одежд, и малолетняя уродка, с которой он не разделил бы ложе даже под страхом смерти.

– Дай меч поглядеть, – мальчишка, тощий и лохматый, потянул дасирийца за рукав.

– Гляди, – Арэн проводил щеткой по крупу коня – шерсть животного лоснилась, играя на солнце. К луке седла были пристегнуты оба меча – длинный, острый, со стальной кромкой; и короткий – с широким лезвием алхимического серебра и легкой рукоятью. На втором своем коне дасириец вез железный щит с парящим орлом и тяжелый топор работы дасирийских кузнецов.

– Не видать, – не унимался паренек.

– А ты внимательнее гляди. – Арэн схватил мальчишку за шиворот и живо забросил на коня.

Паренек, сперва до смерти перепуганный, быстро освоился и горделиво шмыгнул носом, свысока осматривая ватагу малышни, тут же слетевшейся, как воробьи к хлебным крошкам, чтобы поглазеть на везунчика. Детвора галдела, норовила погладить коня и просила Арэна рассказать про далекие страны.

Дасириец невольно улыбнулся, краем глаза заметив, что староста все-таки взялся разводить огонь в Большом очаге. Когда пламя робко шевельнулось, жители, до этого занятые погрузкой добра на сани и подводы, заметно приободрились. Они подходили к огню, грели ладони и с надеждой поглядывали в небеса. Некоторые перенимали пламя на пучки сухой соломы и прятали в специальные глиняные горшки с маслом, чтобы сберечь в пути. Другие говорили, что раз огонь задышал снова, значит, Ярик не оставит своих наследников, где бы они ни были, и сохранит их дом до возвращения.

Когда селяне приготовились выступать, Мудрая совершила последний обряд на добрую дорогу и легкий путь. Ее одежды были скудны – простая рубаха, расшитая разноцветными нитками и деревянными бусинами, ожерелье из кошачьего глаза, такое длинное, что конец болтался у самого пупа. Она вышла босой, но ступала уверенно. Арэн даже засомневался, так ли она слаба, как казалась?

Старая женщина ходила вокруг Большого очага, в одной руке сжимала пучок сухих стеблей, в другой – бурдюк с вином. Стебли она постепенно бросала в пламя, вслед за чем затягивала строчку какого-то заговора, и вся деревня хором повторяла за ней.

– Просит прощения у всех погибших воинов и предков, давно ушедших в далекие земли, – подсказала Миара Арэну, который ни хартса не понимал в происходящем.

Таремка где-то раздобыла накидку из шкуры яка, промасленную и грубую. Под ее тяжестью Миара, казалось, переломится, но таремка не жаловалась. Впервые за последнее время она была странно молчаливой.

– Как думаешь, – Миара не повернула головы, – Раш и Хани уже добрались до столицы?

– Нет. Хорошо, если на половине пути. – Сам он в этом сильно сомневался.

Таремка вздохнула. У него не нашлось для спутницы слов утешения, да она в них и не нуждалась. Одним богам известно, что творилось этой ночью в ее голове, на которой, словно драгоценная корона, высилась замысловатая прическа из тугих локонов цвета осени. Все-таки таремка осталась верна себе, даже теперь, раз уж шелка и бархат были не к месту. Арэн не мог не обратить внимания, какими выразительными стали ее янтарные глаза, какими розовыми и влажными стали губы – Миара провела кропотливую работу с дорогими помадами и пудрами, кисточками и пуховками.

– Выглядишь как королевна, – зачем-то сказал он.

– Если уж мне суждено здесь подохнуть в расцвете лет, – в ее голосе прозвучала плохо замаскированная иронией тоска, – то я точно не присоединюсь к предкам, как прокаженная.

Мудрая тем временем открыла бурдюк и, медленно ступая по снегу, лила за собою вино. Когда алая нить хмельного напитка сомкнулась вокруг Большого очага, костер вспыхнул ярче. Над головами собравшихся жителей поднялся одобрительный гомон.

– Духи приняли жертву, – опять пояснила Миара.

Последние ее слова утонули в речи Варая, который, увидев доброе знамение, скомандовал выдвигаться в путь. Немногим больше часа назад вернулись всадники, посланные на разведку. Он принесли хорошие вести: путь до Хеттских гор чист.

Первыми ехали вернувшиеся из разведки охотники, за ними – староста с двумя десятками вооруженных северян. Следом – вереница саней, нагруженных пожитками сельчан. Прямо на мешках резвилась малышня. Матери с трудом успокаивали их – кто уговорами, а кто увесистым подзатыльником. Где-то там же шла и Мудрая; только пустившись в дорогу, она, наконец, тепло оделась. Потом вели овец и коз. Живность покорно шла за санями, пощипывая жидкую листву с редких кустарников. Последними везли стариков. Замыкали вереницу еще два десятка ополченцев, Миара, Банрут и Арэн.

Особняком, в хвосте колонны, ехал таремский купец со своим охранником и санями, нагруженными дорогими товарами. Утром Арэн невольно стал свидетелем их со старостой разговора: таремец услужливо предлагал свои мечи, разумеется, «по выгодной цене». Всего по десять кратов за штуку. Варай, конечно же, отказался от сделки. Торговец пожал плечами, но цену не сбросил. На том и разошлись.

Сейчас таремец облачился в кольчугу длиной в самые колени, нахлобучил высокий посеребренный шлем с плюмажем из нелепых ярких перьев. Купец постоянно сетовал на горькую судьбу, подтирал шелковым платком красный от простуды нос, но речь его не умолкала ни на миг. Казалось, ему все равно с кем вести беседу – хоть с угрюмым охранником, хоть со старостой, хоть с окрестными снегами.

Дорога шла легко. Коротконогие, но упрямые волы без труда тянули сани, снег хрустел под полозьями. Стоило выехать за частокол, каменный хребет будто сам вышел им навстречу. Арэн, которому выбеленные горные пики казались далекими, как просторы родной Дасирии, с удивлением смотрел на черные склоны. В самом деле, как наваждение какое-то: горы будто сами приближались к ним, слишком гостеприимные и заманчивые, чтобы не желать поскорее оказаться под их защитой.

– Почтенный господин, – тонкий голосишко, сладкий до оскомины, вкрадчиво отвлек дасирийца.

– Почтенный купец, – вежливо склонил голову Арэн, стремясь задавить в себе чувство гадливости.

Он догадывался, откуда растет любезность таремского торгаша. Поразмыслив, купец понял – случись что, вряд ли кто-то прикроет его драгоценный зад. Наемник сбежит первым – уже сейчас от него за милю разит страхом. Селяне станут насмерть за жен и детей, но до заезжего торгаша им дела нет.

– Я слышал о вашей отваге, – начал купец после затянувшейся паузы. – Позвольте представиться – имя мое Мдараш ду-Даран.

– Арэн, из рода Шаам, – назвался дасириец.

– Ду-Даран… Знакомая фамилия. – Миара поравнялась с ними. – Я припоминаю одного ду-Дарана, который частенько бывал в доме моего отца.

Купец приободрился, воодушевленный встречей с землячкой. Вмиг его внимание переметнулось с дасирийца на Миару, он принялся расспрашивать, кто ее предки и на ветке древа какого великого рода распустился столь прекрасный цветок.

Арэн не спешил пускать коня вперед. Их пустая болтовня его развлекала. Он достал из кисета мятную палочку и сунул ее в рот.

Обоз мерно полз по снегу, ничто не предвещало беды.

– Славный-славный род даро-Эйриат, Четвертого лорда-магната Тарема! – Мдараш ду-Даран прищелкивал языком, его тело тряслось на спине лошади, как глиняный болванчик. – Я знавал вашу мать, прекрасная леди Миара! Она была женщиной дивной красоты!

Миара очень изящно изобразила, что попалась на лесть.

– Как жаль, она сгинула в морской пучине, – поник купец, всеми силами изображая скорбь.

– Не стоит утруждать себя печалью, господин ду-Даран. Семь лет прошло, отец дважды успел жениться и обзавестись четырьмя наследниками к тем троим, что родила моя почившая матушка.

– Простите мое невежество, леди Миара, я давненько не был в Тареме. Земли ду-Даран скудны и далеки, на самом западном западе Айкарской колонии.

– Недалеко от рхельской крепости Паш’Эрдар? – осторожно поинтересовался Арэн.

– Да, господин. Мы многие годы верно служим Тарему и Магнарану. Пусть и обитаем так далеко от столицы, да хранит Извечный ее своей милостью и полнит сундуки лордов-магнатов звонкой монетой!

Паш’Эрдар, грузная крепость в холмах, принадлежала Рхельскому государству, и за стенами ее гранитного предела начинались таремские земли. Когда-то и сама крепость, и многие мили дальше, на запад – все было подвластно Дасирийской империи. Славные времена расцвета, венец военной мощи и гения великого императора Гирама. Шаам-старший часами мог говорить о военных походах на запад, когда под натиском Дасирии один за другим падали города Рхеля.

Огромные территории, завоеванные кровью и многими смертями, ширились все больше, все дальше на запад уходил император со своими армиями, оставив без присмотра восточные земли и столицу. Империя стала трещать по швам и, в конце концов, лопнула. С таким трудом отвоеванные земли снова наводнили рхельцы, и кровавая волна вернулась вспять, необратимая, как прилив.

– Что за злая судьба привела достопочтенную леди в холодные земли варваров? – Хоть никто не мог их слышать, ду-Даран заговорил тише.

– Мой друг едет сватать одну варварскую красавицу, – лукаво и заговорщицки подмигнула ему таремка. Врать она умела так искусно, как никто. Арэн не сомневался, что Миара множество раз так же ловко облапошивала и его. – Я сопровождаю его. Никогда не поздно увидеть мир. Кроме того, почтенный сородич, кто, как не таремская женщина знает толк в том, какая кобыла будет послушной, а какая превратится в строптивую ослицу?

Тот захихикал, согласно закивал. И тут же принялся рассказывать о том, как обнаружил пропажу ценного кинжала. Чем больше таремец жаловался, тем сильнее Арэн убеждался, что купец вряд ли знает, что за вещью обладал.

– …а эти варвары даже пальцем об палец не ударили, чтобы мне помочь! – Ду-Даран потряс в воздухе слабым кулаком. – Ничего не знают о законах гостеприимства. Я ходил к старосте, предлагал полюбовное решение. Я купил кинжал за двадцать пять кратов и просил ровно столько же, чтобы хоть при своих остаться. Так этот медный лоб выставил меня за порог, будто я пес паршивый. Ноги моей больше не будет в Северных землях, пусть торгуют с дшиверцами, раз не уважают почитаемых во всем мире торговцев из Тарема.

Мдараш ду-Даран посмотрел на Миару в поисках поддержки.

– Твои слова кажутся мне разумными, – скорее всего, соврала она, соблюдая извечные и нерушимые традиции круговой поруки между таремскими купцами.

Чувство гадливости к торгашу привкусом тухлой рыбины прилипло к языку Арэна. Не помогала даже жевательная палочка.

– Двадцать пять кратов – немалая сумма, – повторил дасириец, собрал во рту слюну и остатки мятной палочки и смачно выплюнул в снег. Привкус никуда не делся. – Наверняка тот, кто продал его, рассказывал, что за вещица.

«Сукин ты сын. Рашу хотел за двадцать продать, стало быть, не за двадцать пять ты ее выторговал».

– Само собой. – Ду-Даран подбоченился, прочистил горло кашлем. – Клинок был из Шаймерской пустыни, той, в которую нет хода уже три сотни лет. Старинная вещица принадлежала младшему сыну последнего шаймерского императора. Предыдущий владелец кинжала прятал свое лицо за черным саваном, а когда я спросил, уж не хоронится ли он от правосудия, бедолага открылся. Его тело побила порча и язвы, а фурункулы изъели лицо до кости! – Таремец осенил себя охранным знаком. – Проклятие богов каждому, кто ступит в земли Шаймерии. Несчастного, думается мне, уж давно терзают харсты.

– Участь, достойная каждого мародера, – под тяжелым взглядом Арэна купец скукожился, как змеиная кожа на солнце, и отвернулся к Миаре.

– Не нравится он мне, друг мой, – шепнул молчавший все время разговора Банрут. – Смердит от него.

– Цветочной водой и пудрой, – пошутил Арэн. Он немного попридержал коня.

– Может так случиться, что тот кинжал… – чуть не сказав «у Раша», дасириец прервался, – просто похож на кинжал братьев Послесвета?

– Может случиться все, что угодно богам, – мудро ответил Банрут. Он как будто даже повеселел. – Мы ведь в самом деле не видели кинжал собственными глазами. Миаре и твоему названому брату могло… показаться? Прости, мой друг, что нагнал страху, – врачеватель приложил ладонь к груди, склонил голову.

Арэн лишь кивнул в ответ, замолчал – торговец снова приближался. Часто оборачиваясь, тот почти остановился.

– Господин Шаам, я бы желал говорить с вами, если вы уделите немного своего драгоценного внимания для простого торговца.

Банрут отдал все положенные приличия, назвав свое имя и пожелав купцу удачи и хорошей торговли, затем пришпорил коня, чтобы не мешать.

– Злая судьба распорядилась так, что мой охранник оказался бесполезен. Ни глаз, ни отваги. – Ду-Даран качал головой постоянно, будто его шея недостаточно крепко держалась на хребте. – А после той ужасной кражи мне страшно помыслить, что станет со мной, если подобное повторится. Я всего лишь купец, меня заверили, что западные территории Кельхейма безопасны. Я и помыслить иного не мог. У моей семьи есть личная охрана, вымуштрованная сотня голов! Знай я, как обернется, разве стал бы ехать налегке? До моих земель рукой подать, сразу за Рагойром, через реку, и вот они – земли ду-Даран.

– Хотите нанять охрану? – Арэн оборвал его затянувшийся монолог.

– Мы правильно друг друга поняли, – согласился торговец. – Охрана до столицы. Я не поскуплюсь.

Вот в этом Арэн крепко сомневался. Стоит купцу понять, что в охране больше нет необходимости, сразу начнет юлить и находить лазейки, чтобы остаться при своих. Дасириец ничего не имел против купцов и торговцев, но уважал только тех из них, кто был достоин уважения. От Мдараша ду-Дарана несло привычкой лгать, но никак не честью.

– Мы не местные, почтенный, – сухой вежливостью ответил Арэн. – И я не нанимаюсь в охрану к купцам. К тому же у тебя не хватит золота, чтобы оплатить мои услуги.

– О, я понимаю… – Коротышка закусил губу, явно разрываясь между необходимостью поднять цену и жадностью. – Мы можем обсудить цену, которая заставит почтенного господина изменить решение.

– Сомневаюсь, почтенный.

– Могу я рассчитывать хотя бы на ваше участие в моей несчастной судьбе в случае, если случится… что-нибудь плохое? – Тон ду-Дарана вмиг стал холодным и сдержанным, патока перестала течь с его языка.

Этой перемене дасириец был несказанно рад.

– Я не знаю, что будет с закатом. Как могу что-то обещать?

– Тем не менее, – его слова прозвучали с вызовом, – я намерен держаться вас, господин Шаам. Тут-то вы не можете мне воспрепятствовать.

Он натянул поводья, лошадь заржала, закусив удила, и остановилась.

«Только под одеяло ко мне не лезь», – вертелось у Арэна на языке, но утруждать себя криком он не стал.

Дорога шла дальше. Дасириец пришпорил коня, нагнал сани, на которых сидела Мудрая. Та, полуприкрыв глаза, раскуривала трубку, запах табака горчил пряностями. Но Арэну он странным образом нравился.

Завидев чужестранца, старая северянка поманила его, заставила склониться к ней.

– У меня было видение, – шепнула она. – Заснеженные холмы, белая птица в компании коршуна. Хани жива. И твой друг тоже.

Дасириец тряхнул головой, причесал пятерней топорщившиеся, как солома, волосы. Отчаяние и надежда боролись в его душе – и отчаяние в этот раз отступило. Он от всего сердца поблагодарил Мудрую, а та отмахнулась и выдохнула порцию дыма, ее глаза снова превратились в пару узких щелок.

Местность вокруг постепенно менялась. Снега стало заметно меньше, кое-где даже показались подмерзшие проталины, сквозь которые, точно изготовленные к бою пики, торчали острые каменные торосы. В их основании земля вздымалась бугристыми складками, будто где-то там, в ее глубинах, шло непрерывное движение пород. Поначалу таких торосов было совсем немного, но чем ближе к горам, тем чаще они встречались. Одинокие и угрюмые, постепенно они начали бороться за место под солнцем, атакуя непреклонных соседей. В результате этих боев возникали настоящие завалы каменных обломков, среди которых гордо и неумолимо оставался стоять покалеченный победитель. Но места кругом становилось все меньше, а торосы лезли все настырнее. В конце концов, их стало так много, что по обе стороны узкой тропы вырос настоящий каменный лес. Немного отступил он лишь незадолго до самой расщелины. Тут и разбили лагерь. Вот только остались в нем не все. Староста, окруженный воинами, отправился куда-то дальше. Арэн не стал гадать – куда, а попросту пришпорил коня.

Здесь было теплее, чем в пути, и уж конечно, теплее, чем в деревне, а порывы ветра больше не казались ледяными, как это было пару часов назад. Одна странность – со стороны гор, а точнее, из рассеченного богами ущелья, отчетливо тянуло серой. Жеребец, обычно послушный руке дасирийца, мотнул головой, заплясал передними ногами и очень нехотя пошел вперед.

Жар усиливался. А вместе с ним сгустился и серный запах. Пожалуй, если так пойдет и дальше, вскоре станет нечем дышать.

Темное ущелье густо поросло лозами дикого винограда и странными древесными наростами, которые, казалось, пустили корни прямо в камень. Не деревья и не кусты – нечто вроде фурункулов, «кровоточащих» странной густой дрянью. Почти отвесные стены ущелья устремлялись высоко к небесам – туда, где вальяжно парили грифы.

– Приехали. – Староста спрыгнул с коня. Он уже успел снять накидку, меховые рукавицы и овчинный жилет. Остальные северяне тоже избавились от большей части теплой одежды.

– Кони волнуются, – сказал один из разведчиков. – Не знаю, пойдут ли дальше.

В этом Арэн был с ним согласен. Его собственный жеребец так и продолжал упрямиться. Проще, казалось, спешиться, чем продолжать измываться над перепуганным животным. Так он и сделал.

– Отчего так жарко? – Дасириец, держа коня в поводу, покосился на расщелину.

Варай бросил на него насупленный взгляд, но на вопрос ответил.

– Сказали же тебе, чужестранец, в горах полно огненных рудников. – Потом староста повернулся к одному воину: – Передай, чтобы стояли здесь, ждали, по сторонам смотрели и хавальниками не хлопали – мало ли что. Мы осмотримся и вернемся. – Он скинул меховые поножи и налегке, вооружившись мечом, в сопровождении верных воинов двинулся прямо в разящий жаром разлом.

– Погодите! – окрикнул их Арэн. Он тоже избавился от меховых одежд – сразу почувствовал свободу в движениях. – Нельзя оставлять людей одних. Будет лучше, если ты, староста, останешься.

Варай посмотрел на него так, будто Арэн обвинил его в трусости.

– Я не стану прятаться за бабские юбки! – крикнул он, и эхо прокатилось по горам.

Откуда-то сверху посыпались мелкие камешки, встревоженно зашуршала бурая листва винограда.

– Не стоит кричать в горах, – Арэн повесил за спину щит, взял оба меча. – Если здесь и вправду что-то есть (он специально не сказал «кто-то»), живыми могут выйти не все. А людям нужен староста. Я пойду.

– Его слова разумны, Варай, а ты глупый баран, – поддержал дасирийца голос Мудрой.

Она приехала с седовласым воином, борода и усы которого почти сгорели во время нападения шарашей. Следом за ними – Банрут и Миара. Воин-северянин снял старую женщину со спины лошади, делая это со всем почтением, на какое был способен.

– Арэн, ты забыл про свое обещание? – напомнила Миара. Она говорила нарочито громким шепотом, чтобы услышали все. – На твоем месте я бы не забывала о других своих делах.

А ведь она права, нехотя признал Арэн. Он окинул взглядом немногочисленных вооруженных северян, которые собрались у разлома. Селяне с опаской поглядывали в темную щель в горах. Арэн чувствовал в них какой-то другой страх, суеверный, намного сильнее того, какой был накануне нападения шарашей. Может, Варай не ошибся, и стоило остаться? Может, обороняя родные дома и священную землю, северяне дрались бы яростнее? Здесь же храбрых, но малограмотных мужиков пугала не скорая смерть, а первобытный страх перед легендами.

– Пойду я, – запросто сказала таремка, не дождавшись какого-либо ответа.

– Не глупи.

– И я, – поддержал ее иджалец.

Арэн даже руками всплеснул. Услышанное было ему совсем не по душе. Сначала Раш, теперь еще двое друзей, которые, как знать, могут остаться в Хеттских горах навеки, погребенные под камнепадом, завалом или разорванные тварями, о которых предупреждали местные легенды. А он, вместо того чтобы разделить их участь и взвалить на себя опасную ношу, будто немощный, останется сидеть на санях с какой-нибудь высохшей старухой.

– Миара, ты…

Она не дала закончить, бросила на него такой взгляд, что впору провалиться сквозь землю.

– Берегите себя, – сдался Арэн.

Хорошо, когда спину прикрывают друзья, в доблести и преданности которых уверен. Плохо, когда их упрямству может позавидовать вековой валун, не желающий покидать привычного места.

– Хватит глазеть так, будто меня уже ногами вперед вынесли! – Таремка подмигнула, лихо подбоченилась. – Лучше присмотри за купечишкой, не нравится он мне. Говорила же – сладкий и напудренный. Но себе на уме, дураком прикидываться мастер, этого не отнять.

Банрут провел время в короткой молитве, выбрав относительно сухой клок земли и преклонив колени. Его губы безмолвно шевелились, время от времени на лице проскальзывала одухотворенная улыбка.

У входа в ущелье толпились северяне. Они сбились в кучу и завели громкий спор, кто пойдет первым. Они явно боялись. Будь их воля, они бы пошли всем скопом – все, кто способен держать оружие. Если бы, разумеется, вообще пошли.

– Я испросил благословения у Изначального, – сказал Банрут, поднимаясь с колен. – Теперь все будет хорошо.

– Тише вы! – осадил северян староста. Он ненадолго отлучился и вот вернулся с двумя бурдюками и связкой факелов, которую вручил врачевателю. Бурдюки перекочевали к северянам, собственные факелы у них уже имелись. – Там пиво, бодрит кровь. На рожон не лезть, только посмотреть. Мы и так потеряли слишком многих.

Селяне снова загалдели, теперь дружно и весело, нахваливая щедрость старосты.

Миара скептически поморщилась, покачала головой. Арэн ее хорошо понимал – в разведку не ходят толпой, прихватив с собой пиво. Но суеверный страх северян был слишком силен, чтобы отрядить в разведку всего пару человек.

«Они идут драться, – подумал дасириец. – Идут расчистить дорогу соплеменникам».

Постепенно радость от обретения пива стихла, северяне успокоились. В гору входили по двое. Миара и Банрут втиснулись в голову процессии. Никто так ни разу и не оглянулся.

Арэн долго смотрел им вслед. Смотрел, даже когда затихли звуки шагов. Обоз встал на расстоянии от входа в горы, и на камнях, где устроились люди, текла обычная походная жизнь: селяне готовили еду, негромко переговариваясь, отдыхали.

Дасириец потянулся за пазуху, достав пергаменты, которые ему вручил свергнутый советник Юшана. Два пергамента и короткое послание на словах – ноша, которую Арэн не смел переложить на чужие плечи.

«Если кто-то узнает, с чем ты едешь к сьеру Северных земель, – говорил отец, – дни Шаамов будут сочтены».

Изо дня в день, до самого отъезда сына, он повторял эти слова, словно боялся, что предупреждение недостаточно надежно отложилось в его памяти. Слова отложились даже слишком хорошо, отчего теперь на душе было погано, точно с головой в бочку с дерьмом окунулся.

Позади, в той стороне, где разбили лагерь, раздался тонкий девичий голос.

– Господин, – за лапами редких низкорослых сосенок появилась Бьери. Ее волосы цвета гречишного меда были перехвачены шнурком, на щеках играл румянец. – Я принесла поесть.

Она протянула миску, над которой поднимался легкий пар.

– Спасибо, – Арэн как мог вымучил улыбку благодарности. Есть не хотелось, но обижать девушку отказом он не посмел.

– Все обойдется, господин, – сказала Бьери и улыбнулась. Сказала уверенно, как если бы знала что-то неизвестное остальным. – Боги не оставят нас.

«Боги оставили меня», – подумал дасириец.

Он с тоской окинул взглядом каменные заросли. Что ж, по крайней мере здесь будет проще держать оборону, если людоедам все же удастся их нагнать: пробраться сквозь нагромождение торосов практически невозможно, а оборонять одну-единственную тропу не так уж и сложно.

Грифы, безмолвные предвестники беды, так и висели над горами, точно чего-то ждали.

Таремское утро купалось в холодном дожде. Непогода который день властвовала над Непокоренным градом, как часто звали Тарем. Небо хмурилось сизыми облаками, разражалось ветвистыми молниями, в воздухе пахло мокрой землей. Кудрявое море будто взбесилось: волны, обычно ласковые и завитые белыми кружевами пены, нынче многократно выросли, бросались на багряные стены Тарема, погибая, чтоб вернуться в пучину и возродиться вновь.

Катарина проводила время в зимнем саду Замка-на-Пике, чьи гранитные стены более ста лет были пристанищем рода даро-Исаэт. С тех пор его бесчисленное количество раз перестраивали, достраивали и пристраивали башни. Один из архитекторов, по приказу прадеда, создал под замком переплетение тайных ходов на самый крайний случай. Предок Катарины, человек не злой, но прагматичный, как только работа была закончена и планы оказались в его руках, велел замуровать мастера в один из коридоров, чтоб тайна не покинула стены замка. Их с братом дед заложил два новых крыла, отец закончил начинание, а Фиранд позаботился о втором слое гранита на стенах. Теперь Замок-на-Пике был виден на многие мили вокруг, знамена Ластриков реяли при любой погоде круглый год.

Тарем, город-государство, обзавелся второй чередой рвов, а на его стенах, загнув хвосты, выжидали своего часа катапульты, готовые в любой миг встретить неприятеля каменным дождем.

Поежившись от протяжного грозового раската, эхом прокатившегося по небу, Катарина взяла из рук рабыни нож, аккуратно, чтоб не хватануть слишком низко, срезала лилию, понюхала и улыбнулась. Передав цветок другой рабыне, в руках которой уже собрался целый букет белоголовых красавиц, вытерла руки о передник, надетый поверх дорогого платья.

Минуло три дня, как она вернулась домой. Фиранд пошутил, что сестрица приволокла за собою не непогоду, а гнев и сопли рхельского царя. Катарина, зная непредсказуемый нрав брата, отвечала скупыми улыбками и согласными кивками. Фиранд, Первый лорд-магнат таремского Магнарана и всех его колоний, рвал и метал, когда открылся секрет рхельской царевны. Если б не уговоры Катарины, он в тот же день направил бы в Баттар-Хор гонца, расторг всякие договоренности с родом царствующего Ракела и ославил беспутную девицу. Три дня он бродил мрачный, как туча, срывая злость по поводу и без на несчастных слугах. Те, страшась попасть под горячую руку, даже говорить начали шепотом, а уж передвигались и вовсе чуть ли не на цыпочках. Замок замер, затаился в ожидании удара кнутом. Катарина все это время старалась оставаться возле брата и только благодаря этому удержала Фиранда от гневных писем, которые тот диктовал писарю бесчисленное количество раз.

В конце концов, Первый лорд-магнат поддался на уговоры, гнев его обессилел, и Фиранд велел сестре разумно пользоваться тайной.

«Делай, что потребуется», – сказал он, но оставил за собою право не женить сына на обесчещенной Яфе.

Из столицы Рхеля Катарина даро-Исаэт выехала обремененная знанием и раздумьями. День и ночь, проведенные в пути до стен родного замка, она придумывала хитрости и уловки, которые помогли бы уговорить Фиранда взять царевну в семью. Мысли путались, тело, измученное переходом через портал, молило о мягкой перине и долгом сне без сновидений. Но Катарина не поддавалась слабости. Все, что таремка могла себе позволить, – это присутствие Безликого. Он следовал за ней по пятам, будто тень, молчал и, как только выпадал случай, массировал ей ступни и играл на лютне. Инструмент, послушный его ловким пальцам, то пел звонким девичьим голосом, то рыдал безутешной вдовой, а то и грустил, будто неупокоенный дух.

По приезде Катарина первым делом написала письмо в Иштар, дасирийскую столицу, опальному бывшему советнику Саа-Рошу – его, как и многих других, Шиалистан со всяческими почестями отправил на покой. Впрочем, как ни старался рхельский шакал прикрыться сладкими речами о спокойной старости, которой он якобы желал советникам, все при дворе понимали: будущий император избавляется от неугодных, чтоб окружить себя верными людьми.

Когда письмо было закончено, а чернила впитались в пергамент, Катарина спрятала его в деревянный туб, залила сургучом, приложила печать семейства Ластриков и вызвала придворного мастера-сандамука, чтоб тот наложил охранные чары. Конечно, можно было воспользоваться ониксовыми шарами: с давних времен они служили средством для дальних переговоров. Шары (связанных их могло быть и два, и три, и даже больше) тщательно вытачивалась, полировалась до зеркального блеска. После за дело брался мастер-сандамук. Лишь немногие из отмеченных магией достигали мудрости и мастерства, достаточных, чтобы настраивать шары один на другой. Маленькая оплошность – и ониксовые «глаза» становились навеки незрячими.

У даро-Исаэт было много ониксовых «глаз». Но с тех пор, как мастер-сандамук, долгие годы верой и правдой служивший Фиранду, исчез, Катарина перестала доверять шарам свои секреты. Старика могли похитить и пытками или уговорами заставить рассказать, как он настраивал «глаза» даро-Исаэт. Если так в самом деле случилось, то Катарина скорее бы дала отрубить себе руку, чем хоть слово сказала бы в черный маслянистый шар, всегда холодный, будто вечные северные льды.

Так или иначе, но до тех пор, пока судьба исчезнувшего мастера-сандамука оставалась неизвестна, Катарина решила не рисковать. Когда письмо было подготовлено, она передала туб Безликому, вложила в ладонь мальчишки рунный ключ-камень и, пожелав благословения Равновесия, отправила в Иштар.

Когда Катарина закончила заниматься цветами, ее потревожила сенешаль Замка-на-Пике. Звук от деревянных подошв ее обуви был резким и хлестким, как и сама женщина. Леди даро-Исаэт не могла точно припомнить, который год минул этой раздобревшей, но по-прежнему бойкой бабе.

– Госпожа…

– Вернулся Безликий? Он не один? – не дала закончить Катарина, вытерла ладони тряпицей и отослала прочь рабынь. Проводив взглядом безмолвных темнокожих бритых наголо эфратиек (Катарина считала, что всякая растительность на теле рабов служит рассадником паразитов и кожных высыпаний), она вопросительно посмотрела на сенешаля.

– Да, госпожа, – торопливо подтвердила женщина. – Он просил передать, что привез дасирийский подарок.

Катарина просияла. Даже быстрее, чем она думала. Впрочем, Безликий как-то сказал, что дарит ей свою голову, и если настанет черный день и он не сможет исполнить волю госпожи, то не станет прятаться от наказания. Леди даро-Исаэт льстила щенячья покорность конопатого мальчишки, но она не разрешала себе забыться: как бы там ни было, а Безликий навсегда останется волком, посаженным на хозяйскую цепь. Он научился есть с руки и вилять хвостом, но никогда не перестанет искать случая перегрызть и ошейник, и глотку хозяина.

– Желает ли госпожа, чтоб подготовили гостевую комнату? – Сенешаль чуть приподняла густую бровь, девственно не знавшую щипцов. Одетая во все серое, женщина напоминала сову – крючковатый нос, обманчиво неповоротливое тело на коротких ногах. Единственным ярким пятном на ней была сенешальская атласная лента – зеленая, с тремя белыми чайками фамильного герба даро-Исаэт.

– Нет, гость не задержится.

– Я подготовлю Трофейный зал для трапезы, госпожа.

– Не стоит. Приведи гостя сюда, а Безликому передай, что я велю ему присоединиться к нам. И пусть подадут теплого вина с гвоздикой – что-то мне нездоровится.

Леди даро-Исаэт чихнула и подтерла нос. Проклятый Баттар-Хор. Все же братец Фиранд прав был, когда говорил о соплях, только Ракел не имел к ним никакого отношения.

Сенешаль уже стояла в дверях, намереваясь покинуть сад, но Катарина задержала ее громким окриком. Женщина смиренно повернулась, сложила ладони поверх ленты и бесцветными глазами уставилась на хозяйку.

– Как наш алессийский соловей? – Катарина тронула пальцами крохотные синие бутоны незабудок, улыбаясь цветам так, как редко улыбалась людям.

– Счастлив, госпожа.

– Проследи, чтоб его не перепоили хасисом, а то, чего доброго, тронется умом.

И снова кивок, покорный, учтивый – сенешальская лента чуть не достала пола. Катарина отпустила ее небрежным взмахом руки.

Ожидая дасирийского гостя, она присела на скамейку под сенью буйных виноградных лоз. Молодые гроздья раздулись от сока, и их клинья тянулись вниз, напрашиваясь в ладонь. Леди Ластрик задумчиво сорвала пару крупных ягод, но так и не положила их в рот. Здесь, в Тареме, виноград рос чуть ли не на голом камне, лозы жадно ползли к ласковому солнцу, цепляясь тонкими пальцами за все, что находилось поблизости. Синий – мелкий кислый виноград, годный лишь на брагу для рабов; зеленый – крупный, его добавляют в соленья для утонченной кислоты, а из листьев делают салаты; янтарный – с горчинкой; черный – терпкий. И много иных, всех не счесть. То, что здесь шло на корм рабам и скоту, в северных землях считалось дорогим лакомством.

Катарина отбросила ягоды в сторону, подыскала подходящую пышную гроздь и аккуратно ее срезала.

Когда в дверях, окруженный стражей, появился бывший дасирийский советник Саа-Рош, Катарина встретила его кивком и виноградной гроздью. При этом она старалась не смотреть на потное, воспаленное прыщами лицо гостя. Его вид был ей попросту неприятен. Саа-Рош тут же откусил ягоду прямо с грозди, сок брызнул на пухлую, будто свежая булка, ладонь, побежал в рукав. Дасирийцу даже в голову не пришло попросить воды, чтоб сполоснуть с ладоней дорожную пыль. Катарина мысленно пожелала себе терпения, задумалась о благе Тарема, подняла на гостя взгляд и улыбнулась.

– Катарина, ты всегда знала толк в угощениях, – крякнул волнистый от жировых складок бывший советник, встал на одно колено, чтоб поцеловать край ее платья. Даже этих небольших телодвижений хватило, чтобы лицо толстяка сделалось пунцовым. Завязки на его дорожном камзоле едва не рвались, ткань впилась в тело, будто веревки в свиную сардельку. Саа-Рош поднялся.

– А ты, Саа-Рош, всегда знал, как хорошо послужить Тарему. – Катарина постаралась вложить в голос все дружелюбие, на какое способна.

Она дала знак страже, и воины, вооруженные двузубыми пиками, удалились. В тот момент, когда выходил последний, в дверях появился Безликий. Одетый во все серое, он беззвучной кошкой подошел ближе, остановился за спиной толстяка. В его руке мелькнуло белое лезвие кинжала, чуть изогнутое, на манер тех, которые держали при себе тахирские пираты. Неуловимое движение – и витой кожаный шнурок, на котором Саа-Рош, известный своими суеверными страхами, носил золотой итахайский червонец, освященный в храме Порядка, упал к ногам толстяка.

Дасириец шарахнулся в сторону, сделал несколько заплетающихся шагов, стремясь оказаться на безопасном расстоянии. Губы Безликого дернулись от гадливости: в отличие от госпожи, конопатый мог позволить себе роскошь быть откровенным. Он нашел взгляд Катарины и с ее молчаливого одобрения устроился возле мраморной чаши с журчащим фонтаном.

Саа-Рош заволновался, забыл про виноград и подозрительно уставился на женщину.

– Зачем же в таком случае ты спускаешь на желанного гостя своего цепного пса? – проскулил он, даже не помышляя сохранить лицо.

– Только для безопасности нашего разговора.

В Замке-на-Пике Катарина не боялась ничего. Они с Фирандом, не страшась быть подслушанными, заключали сделки с представителями купеческих гильдий, покупали в обход многих лиц новые куски земель близ таремских колоний, вели двойные, а подчас и тройные игры. И все же сегодня Катарина предпочла не искушать судьбу. Гость не выглядел опасным, но вполне мог припрятать в своих складках какую-нибудь неприятность.

Ее слова не убедили дасирийца – лицо толстяка, круглое и гладкое, будто репа, пошло пятнами. Катарина укоризненно посмотрела на Безликого – мальчишка с отсутствующим видом пялился на цветы. Саа-Рош поднял червонец, вытер его рукавом и сунул за пазуху.

– Я не стану разговаривать, когда мне, того и гляди, перережут глотку, – расхорохорился толстяк.

– Прошу тебя, Саа-Рош, с каких пор тебе вдруг стало опасно под крышей моего дома? – Леди даро-Исаэт позволила себе иронию. Визгливый голосок бывшего советника раздражал ее, и, не будь он нужной фигурой в партии, которую Катарина собиралась разыграть, Безликий давно получил бы разрешение «поиграть» с гостем в свое удовольствие.

– С тех, госпожа, как в стенах этого наипрекраснейшего замка появился этот…

– Я бы хотела говорить с тобой, – она резко оборвала толстяка, памятуя, что его стенания могут продолжаться нескончаемо долго. – О деле, которое принесет пользу Дасирийской империи и лично тебе, если будешь в точности следовать моим указаниям.

Саа-Рош прищурился, отчего глаза его утонули под тяжелыми веками.

– Откуда такая забота, госпожа?

– В память о старой дружбе, – соврала она. – Надеюсь, со времени моего последнего визита в Иштар ничего не изменилось?

Их прервали рабы. Один принес поднос с засахаренными фруктами и зефиром, второй – приземистые чаши без ножек, над которым витала дымка. Катарина предложила гостю угощение. Сама же, взяв одну из чаш, пригубила горячее вино, терпкое и острое от специй.

– Через двадцать дней Шиалистан и соплячка встанут под свод храма Всех богов, – пожал плечами Саа-Рош. – И пусть Трое будут милостивы к Дасирии, ибо все мы обречены.

Катарина не спешила с ответом. Она наслаждалась вином. Благо бывший советник заткнулся, накинувшись на сладости и хмель, и умолк. Безликий тем временем по-кошачьи свернулся под мраморной чашей, подложил под щеку ладони и будто бы дремал.

«Обманчивое ощущение», – подумала Катарина, нисколько не сомневаясь, что мальчишка нарочно прикидывается спящим, чтобы усыпить бдительность толстяка.

– Советник, – Катарина нарочно звала его так, зная о его непомерно и необоснованно раздутом тщеславии, – помнишь ли мою страсть к секретам и загадкам?

Толстяк хотел ответить, но из набитого едой рта раздались лишь невнятные звуки, да на одежду посыпались куски зефира и фиников.

– Так вот, мне в руки совершенно случайно попала тайна. Если будешь благоразумен – я поделюсь ею. Воспользуешься верно – вернешь должность и спасешь Дасирию от рхельского шакала.

«А не будешь – так заставлю или найду кого посговорчивее», – про себя добавила леди даро-Исаэт, улыбаясь собственному отражению в чаше с вином.

Саа-Рош проглотил пищу и жадно, большими глотками, влил в себя вино, после чего облизал губы неповоротливым языком.

– С каких пор Тарем стал подавать милостыню? – поинтересовался он и отчего-то гаденько хихикнул.

– Это услуга, которая, не скрою, послужит и на благо Тарема тоже. Братские отношения дорогого стоят. – Леди даро-Исаэт сделала неопределенный жест рукой.

Дасириец прищелкнул языком и погрозил Катарине толстым, как сосиска, пальцем, а после снова принялся набивать брюхо. Его поведение очень не понравилось хозяйке Замка-на-Пике.

– Хватит! – Она выбила чашу из его потной ладони.

Остатки вина выплеснулись ему в лицо, залили ворот камзола. От неожиданности дасириец часто заморгал, беззвучно открыл и закрыл рот. Возмущенный, он раскудахтался и заторопился к двери. Безликий тенью сорвался с места и преградил путь. Чуть склонив голову набок, мальчишка рассматривал дасирийца пустым взглядом. Толстяк отшатнулся, затоптался на месте на трясущихся ногах, почти пританцовывая от страха.

– Пес! – взвизгнул Саа-Рош, но мальчишка ничем не дал понять, что слова его задели.

– Советник, если ты не прекратишь, я позабочусь о том, чтоб любимые охотничьи гончие моего брата нашли новую игрушку, – предупредила Катрина. – Лучше сядь и ради Равновесия прекрати испытывать мое терпение.

Дасириец мигом стал сговорчивым, раскланялся, лепеча какие-то извинения, и сел на самый край скамьи, отчего его задница мешком свесилась набок. Он как мог подобрался, затем сложил руки на коленях, будто готовый получать наказание школяр.

Безликий зевнул во весь рот и снова вернулся на належанное место.

– Теперь будем говорить, – Катарина чихнула, прикрывая нос платком. – Мне доподлинно известно, что Нинэвель родилась не от семени Нимлиса.

Саа-Рош перестал дрожать, вместо этого лицо его вытянулось, пальцы задергались так, будто он перебирал струны невидимой арфы. Дасириец порывался что-то сказать, даже рот открывал, но каждый раз что-то его сдерживало. Наконец, бывший советник завертел головой, опасливо озираясь.

– Не бойся, в Замке-на-Пике нет лишних ушей. И Безликий не позволит, чтобы вдруг залетная пташка нас подслушала.

– Не каждый день… – Саа-Рош достал платок и промокнул им лицо, продолжая выискивать в отдаленных уголках сада невидимых шпионов. Когда снова заговорил, голос его стал тише. Катарине даже пришлось подойти ближе. – Ты уверена, что это правда?

– Несомненно. – Таремка неторопливо обошла толстяка кругом. Какое-то время тишину под сенью виноградных лоз нарушал лишь шепот подола ее платья. – Человек, который поделился секретом, знает, что с даро-Исаэт лучше не шутить. И не пытаться обвести нас вокруг пальца.

Дасириец сглотнул. От ее откровения страх в его мышиных глазках только умножился. Если бы Катарина могла выбирать, она и за все сокровища Тарема не стала бы подступаться к бывшему советнику. Но Саа-Рош был жадным тщеславным казнокрадом и имел много влиятельных друзей при дворе. Леди даро-Исаэт знала, что даже теперь, когда Шиалистан всеми силами пытается запретить бывшим советникам и прочей оттесненной от престола знати появляться в императорском замке, у Саа-Роша до сих пор остались там верные ему люди.

– Если это правда, тогда Фарилиссе не поздоровится. – Толстяк полоснул по горлу ребром ладони.

– Что делать со шлюхой – ваше дело, – безразлично отмахнулась Катарина, высморкалась, молча проклиная Рхель, и снова отпила из чаши, чтобы промочить горло и согреться. – Я знаю, кто обрюхатил Фарилиссу, и знаю, где его искать. И готова платить золотом тому, кто найдет полюбовника, получит от него признание и клятву присягнуть на своих словах в храме Всех богов. Платить таремскими дмейрами, – уточнила она.

Ловушка захлопнулась. Саа-Рош перестал трястись, улыбнулся во весь рот, сложил ладони замком и водрузил их на живот. Теперь он ловил каждый жест Катарины, позабыв про мнимых шпионов, испорченную одежду и даже Безликого. Удивительно, как меняет человека упоминание о золоте. Впрочем, ничего удивительного. Бывший советник вел себя в точности так, как она и предполагала.

– Я всегда был полезен дому даро-Исаэт, госпожа знает, как я преданно служил и ей, и ее брату, чей ум благословен богам.

– Именно потому ты здесь, – не могла не согласиться она. – Если Дасирия избавится от шакала, наши страны снова смогут вести старый правильный уклад. Тарем всегда желал лишь мира Империи – нашему старому брату.

Саа-Рош поддакнул.

– Позволен ли мне вопрос, Катарина? – Он пожевал губами, словно сам не до конца знал, стоил ли начинать.

Леди даро-Исаэт разрешила. Толстяк был на крючке, она так и видела его, мысленно подсчитывающим золотые дмейры где-нибудь подальше от людских глаз. Хватит ли дасирийцу ума исчезнуть сразу, как партия будет разыграна? Таремка сомневалась, но предпочла об этом помалкивать. Когда Шиалистана выставят из дворца, рхельский шакал может сорвать бессильную злобу на зачинщике. Именно потому Катарина не спешила проявлять враждебность к рхельцу и уговорила брата не разрывать дела с империей. К счастью, брат высоко ценил ее дальновидность и даже говорил, что Катарине следовало родиться мужчиной и править таремским флотом.

– Тарем всегда был мудростью Дасирии, – бывший советник откровенно лукавил, но леди даро-Исаэт пропускала лживые речи мимо ушей. Саа-Рош любил заходить издалека. – Уверен, рхельцам не понравится, если их ставленника сбросят с императорского трона крепкими таремскими пинками.

Бывший советник будто прочел ее мысли. Что ж, не сделай он этого, Катарина начала бы сомневаться, правильно ли поступает, связываясь с человеком, которому охота до денег отбила всякий нюх на неприятности.

– Я понимаю, что никто из даро-Исаэт… – он сцапал с подноса сморщенную дольку абрикоса, шустро сунул ее в рот, как вороватый ребенок, и обремененные тяжелыми щеками челюсти заходили ходуном, – не станет показывать свою причастность. Но кто поручится за мою голову, госпожа? Жрецы в храмах Изначального нынче цены заламывают втридорога за самое плохонькое благословение, а уж чтоб грехи замолить…

Он многозначительно замолчал.

– Уже торгуешься, советник?

– Торгуюсь, – не стал отпираться он, – чтоб не продешевить. У меня пять жен, восемь спиногрызов и столько родни в доме, что негде нужду справить. Если я сгину, они проклянут меня так, что и на том свете покоя не будет. А мне, светлейшая, не хочется, чтоб меня харсты в зад драли трижды в день.

– Брат мой, мудрый Фиранд, никогда не был жадным, но всегда славился отменным чутьем на должную плату. Он щедро заплатит за хорошую работу. – Нарочно сделав акцент на предпоследнем слове, Катарина промокнула нос платком. – Если тебе, Саа-Рош, не по душе наше предложение и наше золото, что ж – разойдемся миром. Только, – она позволила себе злую шутку, – прежде придется отнять тебе язык.

Советник, подавившись угощением, громко закашлялся, и Катарина поспешила его успокоить:

– Но ведь мы договорились, и даро-Исаэт нечего переживать, что тайна пойдет по просторам Эзершата гуляй-полем? Или я ошиблась?

– Нет-нет, светлейшая, – он так торопился, что еда вновь пошла не в то горло. Когда Саа-Рош, наконец, заговорил, голос его хрипел, как у простуженного. – Я лишь хотел убедиться, что ты, госпожа, не оставишь меня в дураках.

– Сделай, что велено, советник, и получишь тысячу дмейров.

Тот чуть не подпрыгнул, живо (откуда только взялась легкость в ногах!) подскочил к Катарине, бухнулся в ноги и обцеловал подол ее платья. Катарина выдержала время, давая дасирийцу унизиться еще больше, после чего вырвала из пальцев Саа-Роша скомканный край юбки.

Бывший советник встал и даже предпринял попытку отряхнуть запачканный камзол. В его мелких глазенках светилась щенячья покорность.

Катарина подошла к Безликому, ласково, как ребенка, потрепала его по волосам: в них, будто обкромсанных самыми тупыми во всем Тареме ножницами, застряли иголки дасирийских голубых сосен. Как она ни настаивала, мальчишка напрочь отказывался пользоваться услугами ее цирюльника и портного, оттого и выглядел всегда одинаково неопрятно. Таремка понимала его опасения – предавший своих братьев, Безликий был обречен на вечный страх схлопотать удар исподтишка. Потому-то и не подпускал к себе никого, кто держал в руке бритву, ножницы или портняжные иглы.

– Хочешь, чтоб спустил с него жир? – не открывая глаз, спросил мальчишка.

– Не для того я просила тащить эту свинью в Тарем живой, – она шепнула это прямо ему в ухо. – Выполнишь еще кое-что для меня?

– Все, что прикажешь, моя госпожа.

Видя, что дасирийца их перешептывание заставляет волноваться, леди даро-Исаэт вернулась к гостю. Насморк и резь в глазах были плохими предвестниками начинающейся простуды. Глупо было вести разговоры здесь, далеко от тепла камина. Пора заканчивать, пока она окончательно не продрогла.

– Тебе придется поехать в Северные земли, Безликий отправится с тобой. Я доверяю ему рунный камень-ключ.

Бывший советник исподлобья покосился на мальчишку, определенно недовольный, что придется снова терпеть неприятную компанию, но в этот раз ему хватило ума помалкивать.

– Поедешь в Берол, найдешь там храм Хаоса. Я знаю, что раньше кобелек служил советником у военачальника Первой руки Драата и хвалился, что его бастард. Но чем-то прогневил папашу и был отослан на край Эзершата с глаз долой.

– Все дасирийцы через одного хвалятся, что Драатовы щенки, – неуверенно предупредил Саа-Рош.

– И лишь у одного на морде папашкина пятерня, – закончила Катарина. – Мне было сказано, что видно три пальца из пяти.

Толстяк закивал.

– Как отыщешь – делай, что хочешь, но заставь его признаться. И не стесняйся просить Безликого, он и немого разговорит.

– Все исполню как велишь, госпожа.

– Для твоего же блага, советник, – не сваляй дурака, – погрозила она.

После, кликнув стражу, велела сопроводить гостя в круглый трапезный зал. Когда в саду остались лишь они с Безликим, мальчишка бросил прикидываться спящим и, стоило Катарине присесть на скамью, устроился в ее ногах.

– Моя госпожа так добра, – сказал он печально. – Этому борову не мешало бы вспороть брюхо за дерзость.

– Он мне нужен, Безликий. Мне и всему Тарему. Если хочешь, чтобы всходы были крепкими, их нужно как следует удобрить каким-нибудь дерьмом. Чистоплюйство, мой дорогой, нынче роскошь.

– Ты бесконечно мудра. – Мальчишка положил голову ей на колени. – Будут ли для меня особые указания?

– Проследи, чтоб толстяк не распустил язык. Я очень дорожу секретом, и мне не с руки, чтоб кто-то узнал о нем раньше срока. Тем более нельзя допустить, чтобы весть достигла императорского замка. Когда найдете кобеля Фарилиссы, делай, как сочтешь нужным. Только помни – он должен остаться при языке и при памяти. А теперь ступай. Вам скоро в путь. Поешь как следует и возьми у казначея столько, сколько нужно на дорогу и прочие расходы. И можешь не скромничать.

Мальчишка молча поднялся и растворился в дверях. Катарина знала, что он не возьмет ни единой лишней монеты. Он был убийцей, а не вором. Кровавой гончей, которая, однажды взяв след, уже никогда его не бросит, пока не пустит жертве кровь. К тому же здесь, в Замке-на-Пике, у бывшего брата Послесвета было все, чего он желал: кров, крыша над головой, еда и множество грязных развлечений для его кровавого ремесла. Катарина никогда не держала в черном теле тех, кем дорожила и чьими услугами пользовалась. Лишь сытая и обласканная собака никогда не предаст хозяина.

– Пекло, как в печи у харстов.

Северянин прикрыл ладонью рыжую бороду из пяти косиц и плюнул на камни. Миара успела запомнить, что остальные звали его Хромым. Он и правда припадал на правую ногу, что не мешало ему весьма бойко идти по каменистой земле. За ним следовали двое, возрастом помоложе: один с головой, налысо бритой, с бородой, заплетенной в три косы; другой светловолосый и кривоносый. Оба вооружены мечами и деревянными щитами, обтянутыми кожей. Того, что носил три косицы, звали Ярос; кривоносого – Дорф.

За троицей шли Банрут и Миара, за ними – остальные, кого староста послал разведать путь. Хромому приходилось то и дело шикать на селян, чтоб те не поднимали шума.

Воздух внутри горы стоял жаркий. Миара глотала его с отвращением, словно пила паршивую брагу. Во рту поселился гадостный привкус серы, глаза опухли от мелких песчинок, которые время от времени сыпались путникам на головы.

Расщелина поглотила их почти сразу, стоило ступить в гору. Света горящих факелов едва хватало, чтобы освещать путь.

Почти отвесные горы неприветливо ощерились острыми каменными выступами. Небо над головой сменил высоченный свод, который терялся в непроглядной тьме, та же тьма жадно проглатывала дорогу за спиной. Миара старалась радоваться хотя бы тому, что заблудиться им пока негде – дорога шла исключительно прямая. Волнений добавлял разве что иджалец: он силился держаться, но взгляд его скоро стал отрешенным, пальцы нервно теребили священный символ.

Минуло примерно полчаса или немногим больше, когда раздался скрипучий голос Хромого, и процессия застопорилась:

– Развилка!

Миара проскользнула между Яросом и Дорфом и озадаченно нахмурилась.

До сих пор относительно широкий путь рассекал клин бурого камня, который буквально врастал в пол, а верхушкой тянулся куда-то к своду пещеры. Сливался ли он с ним или нет – оставалось только догадываться. Таремка подняла факел так высоко, как могла, но темнота ревностно хранила свой секрет.

В свете факелов каменный клин поблескивал красными и желтыми искорками. Дорога здесь расходилась надвое, и оба пути были похожи, словно отражения.

– Чего делать-то? – ворчливо спросил кто-то у нее из-за спины.

«Не хватало еще разделиться», – подумала таремка и наугад шагнула в правый коридор.

– Стойте тут, – предупредила сунувшихся было следом сельчан. – Я послушаю.

Она не была уверена, что ей подчинятся, но не удосужилась в этом убедиться. Лучший способ завоевать доверие дикарей – показать им свою силу. А раз они боятся, значит, достаточно действовать уверенно. Сделать вид, будто не за яйца огненного дагфари дергаешь, а прогуливаешься по благоухающему саду.

Миара прошла шагов тридцать по правому коридору, прислушалась: было тихо, лишь откуда-то издалека доносились редкие звуки падающих капель. Дальше идти просто не смогла – затхлая вонь буквально обняла со всех сторон, забралась в самые легкие, где и обосновалась тошнотворным комом. Впереди явно кто-то сдох!

Таремка вернулась почти бегом, убежденная, что в эту сторону коридора точно лезть не стоит. Юркнула в другое ответвление. Воздух здесь был заметно чище, хотя запах серы все равно никуда не делся. Шагов через десять-пятнадцать на стенах появилась какая-то мягкая растительность, напоминающая мох, но гораздо более податливая – при легком прикосновении она тут же растекалась полупрозрачной слизью. В остальном же неприятных ощущений коридор не вызывал.

Миара вернулась, уверенная, что если куда и идти, то именно сюда.

– Нет времени прохлаждаться, – проскрипел Хромой и снова плюнул под ноги. Он уже углубился в правый коридор и теперь стоял там в ореоле подрагивающего пламени от факела. – Как бы наших баб и ребятню не задрали шараши, пока мы гадаем да придумываем. Нужно разделиться.

– Верно говоришь, – поддержал Ярос и еще несколько голосов.

– Разделимся – станем слабее, – сказал Дорф. – Кто знает, что там за напасть.

– Не ссы в штаны, – стоял на своем Хромой. – Уж порубаем тварей, коли будет нужда.

– Ты не храбростью кичись, а о родичах наших задумайся. Что если сгинем все?

– Вместе шкуры целее будут, – подхватили те, кто принял сторону Дорфа.

Плохое настроение Миары достигло пика. Она привлекла внимание хлопком в ладоши. Эхо подхватило звук, как голодный пес кость, и размножило его. Северяне дружно нахмурились, но умолкли.

– Дорф прав, – таремка встала на сторону кривоносого. – Если мы разделимся, станем слабее.

– Там могут быть глубокие подземелья, харст знает, сколько времени уйдет, чтоб проверить хоть одно, – не унимался Ярос.

– А может и не быть глубоких подземелий, а прямая дорога через горы. – Миара заметила одобрительные взгляды соратников Дорфа. – Гадать можно сколько угодно, нужно идти, каждая минута на счету. К тому же там воняет, как у харста в заднице, – указала на правый коридор. – Кишки вывернет, прежде чем сотню шагов пройдете.

– Уж не сдохнем, глядишь, – отрезал Хромой. – А что в наших краях бывает – дермецом пованивает, так извиняй, высокородная госпожа! – Он изобразил нечто вроде шутовского поклона, затем сплюнул. – Кто не хочет маяться дурью, подтирать сопли и тащиться за бабьей юбкой – за мной.

– Там же воздух не движется! – выкрикнула таремка, но ее уже не слушали. Хромой лишь туже затянул пояс и скрылся в выбранном коридоре. Ярос и остальные (Миара насчитала десятерых) двинулись за ним, на прощанье пожелав остальным удачной охоты и милости Скальда.

– Ослы. Безмозглые бараны! – выругались им вслед таремка и осмотрела оставшихся.

Увы, вместе с Хромым ушли все самые рослые и крепкие. Вместе с Дорфом осталось меньше десяти селян: из них лишь у троих были мечи – железный и два бронзовых, у нескольких – окованные шипами дубины. Остальные вооружились вилами и острогами. Миара почувствовала укол гнева. Как можно быть такими дуболомами? Если стоит вонь, если она не выветривается – значит, и до выхода, если таковой вообще существует, дорога неблизкая. Никто не поручится, что и второй коридор будет удачнее, но там хотя бы не воняет. Таремка вздохнула. Она с детства привыкла доверять своей интуиции, и та никогда не подводила. В особенности в том, что касалось жизни и смерти. И сейчас интуиция шептала сделать выбор не в пользу первого коридора.

– Слушайте. – Таремка нашла в себе силы для ободряющей улыбки. – Там, – она указала в темнеющую неизвестность левого коридора, – есть, чем дышать, а значит, есть выход. И мы найдем его! Нет ничего невозможного, если подойти с умом. Боги не станут нам препятствовать совершить доброе дело.

Воодушевленные северяне загалдели, сотрясая воздух оружием.

Промолчал только угрюмый и мрачный Банрут. Миаре хотелось подойти к врачевателю и как следует встряхнуть его, чтобы хоть немного привести в чувство. Какого харста он вообще увязался следом? Она еще в дороге сделала все, чтобы отговорить его, и вроде бы получилось, но у расщелины его будто подменили. И что теперь? Стоило им забраться туда, куда не проникал солнечный свет, от его боевого настроя не осталось и следа.

– Не будем терять время, – как можно решительнее сказала таремка, несмотря на усталость и ноющие ступни. Она хотела лечь, хоть бы и на сенник прямо тут, у стены, дать отдых телу и голове. Но любая остановка могла стать решающей для тех, кто ждал их возвращения. Да и Банрут с каждой минутой угасал, как свеча.

Их поредевший отряд возглавил Дорф. Кривоносый держал меч наизготовку и уверенно прокладывал путь. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы протиснуться в каменных завалах. Очень скоро стал виден и потолок – с него, как клыки в пасти, свисали острые каменные сосульки. Чем глубже разведчики уходили в гору, тем уже становился коридор. Наконец стены сошлись настолько, что идти можно было лишь по одному. Отряд перестроился в длинную вереницу.

Дорф вскинул руку в тот момент, когда Миара как раз собралась плюнуть на все и устроить хоть короткий привал. От запаха серы чудовищно разболелась голова, глаза постоянно слезились. Разведчики остановились: первые по цепочке передали последним, что именно насторожило Дорфа. Миара, шедшая третьей, протиснулась между мужчинами вперед.

Коридор закончился неожиданно. Стены разошлись, влились в пещеру. Ее чернота казалась не слишком плотной, потолок нависал совсем низко, был таким же гладким, как стены, будто кто-то нарочно стер в пыль все острые выступы и избавился от того странного мха, который преследовал путников всю дорогу. Последний не причинял никаких неудобств, кроме разве того, что в его слизи испачкались абсолютно все.

В стене, рядом с входом в пещеру, Миара заметила пустой держатель для факела.

– Чудно, – протяжно сказал Дорф и первым зашел в горный «зал». – Гляну, что там.

Миара пожалела, что с ними нет Раша. Вот уж кто никогда бы не пропустил ловушку или неосторожно лежащий камень. До того, как отряд разведчиков зашел в Хеттские горы, таремка успела наслушаться про ужасных огненных тварей, про пламя, выбивающееся прямо из-под земли, про непогребенные души погибших смельчаков и врата в обитель мертвых. И ни слова про обитаемые пещеры.

Пламя факела в руке Дорфа немного распугало тьму. Пещера оказалась не такой большой, как могло показаться на первый взгляд. С того места, где остановился Дорф с поднятым на вытянутой руке факелом, свет очертил плотное кольцо стен. Слева, в куче, высотой в половину роста взрослого человека, валялся какой-то хлам; напротив, на вбитых в стену деревянных колышках, висело старое тряпье. Как показалось Миаре – грязные передники и плащи.

– Дальше, видать, дороги нет, – сказал кривоносый, разглядывая потолок, будто хотел высмотреть там сокрытый путь наружу.

Миара внутренне выругалась. Она все же ошиблась, выбрав эту дорогу. Тупик! Ей было абсолютно все равно, кто и когда жил в этой пещере. Очевидно, сейчас здесь никого нет. Сказать, что ей было стыдно, – не сказать ничего. Даже в глаза спутников смотреть не хотелось. Что там можно найти? Осуждение – ничего больше.

Подавив в себе желание развернуться и показать спину, Миара все же вошла в пещеру. Краем глаза заметила Банрута. Врачеватель, воспользовавшись короткой передышкой, достал из заплечного мешка ящичек с настойками и зельями, выбрал одну из склянок и, откупорив, вытряхнул на язык пару капель.

Таремка почувствовала знакомый запах терпкой горечи.

– Настойка из хасиса? – Она старалась одновременно не упускать из виду северян, столпившихся у кучи хлама: они предусмотрительно тыкали в нее острогами и вилами. – Банрут, хасис туманит рассудок.

– Я жажду тумана, госпожа, – грустно улыбнулся тот. – Силы покидают меня. Боги не хотят говорить со мной. Я словно ослеп и оглох с тех пор, как мы вошли в это проклятое место. Нам нужно поскорее выбираться отсюда, пока оно не сожрало нас. Здесь что-то есть. Ты разве не чувствуешь?

– Не думала, что твоя вера так слаба! – грубо бросила Миара, затем метнула взгляд-молнию на склянку в его кулаке и отвернулась, чтоб не поддаться желанию залепить врачевателю пощечину. Банрут нравился ей своей непоколебимой верой в провидение и какой-то данной свыше мудростью. Но, как оказалось, все это испарилось, стоило возникнуть мало-мальски серьезному испытанию. – Зачем только поплелся следом? Ты же молился там, на улице. Испросил у Изначального благословения. И получил его.

Вместо ответа он вытряхнул еще несколько капель и с отсутствующим видом оперся спиной о стену. При этом глаза врачевателя были широко распахнуты, а взгляд фокусировался на чем-то очень далеком. На чем-то за пределами пещеры.

«Одно к другому…» – подумала таремка. Уж если снежный ком покатился с горы, не удивляйся, если к подножию он обернется лавиной. Махнув рукой на Банрута, Миара присоединилась к исследованиям северян. Между тем, они уже растащили вилами кучу с мусором и теперь рассматривали находки. Не считая выцветших лохмотьев, распадающихся прямо в руках, останков какой-то мебели и пары ржавых, ни на что не годных клинков, здесь нашлось несколько книг, обломки глиняной посуды и небольшая шкатулка, обгоревшая в нескольких местах.

Книги оказались настолько старыми, что разобрать хоть слово на их желтых страницах, покрытых пятнами плесени, не представлялось никакой возможности. Дорогие уголки обложек растеряли благородную позолоту, облупились. Да и сама обложка пошла пузырями, вспучилась. Обычно книги высоко ценились на рынках Эзершата. И не беспочвенно: на изготовление одного тома у мастера уходило много времени и сил. Не говоря уж о материалах – зачастую на отделку шли драгоценные камни и металлы. Но те экземпляры, что сейчас просматривала Миара, вряд ли стоили больше просто медяка – слишком испорчены.

Таремка поначалу все равно хотела забрать книги: добрым вещам не место в удушливом мраке пещеры, но потом прикинула, что насытившиеся влагой тома будут слишком обременительными для нее – и отложила.

Тем временем Дорф старательно пытался вскрыть обгоревшую шкатулку. Наконец у него это получилось. Раздался звонкий щелчок – и крышка откинулась на скрипнувших петлях. Следом раздался разочарованный вздох северянина. Миара поднялась, невольно усмехнулась – вряд ли кому-то из местных нужны писчие принадлежности: несколько гусиных перьев, пустая чернильница и небольшой правильный нож для заточки перьев.

– Видишь, кто-то здесь жил, – сказала таремка. – И, похоже, жил долго. Значит, бояться нечего.

Спокойствие пещеры взорвалось от пронзительного визга. Раз, второй, третий. Мир пошатнулся и поблек.

Визг тянулся оттуда, где на крючках висела одежда. Был он высоким и тонким, дребезжащим, как натянутая тетива. Один за другим северяне валились на землю, закрывали ладонями уши и бились в судорогах. Их рты раскрывались, но крики тонули во все новых и новых волнах визга. Остался лишь он и неясные тени под потолком.

Миара в последний момент успела заметить, как одна из темных накидок встрепенулась и сорвалась с места. То, что выглядело как ткань, на глазах превратилось в странную летающую тварь, с огромными полукруглыми крыльями, отдаленно похожими на кожистые крылья летучих мышей. «Накидка» зависла под потолком, развернулась, показывая обратную сторону себя: в самом центре белесой, покрытой мелкими пятнами груди, скалился рот, полный мелких острых зубов. А между ними извивался узкий раздвоенный кроваво-красный язык.

Таремка отчаянно пыталась справиться со слабостью, но тщетно – пол буквально выпрыгнул из-под ног, метнув ее на пол. Кругом все тряслось, что-то далекое и гулкое прокатилось по телу. Она перевернулась на спину, потом на бок, одновременно вгрызаясь ногтями в пол. В висках колотилась острая боль. Факел вывалился из рук и покатился по полу, подпрыгивая и бросая на стены бьющиеся в агонии тени. Света становилось все меньше, пещера погружалась в полумрак безумия.

Краем глаза Миара отметила, как что-то рухнуло с потолка – совсем рядом, в считанных шагах. Переведя взгляд, увидела одного из северян. Мужчина лежал на земле, руки и ноги его мелко дергались, а на груди несчастного устраивалась крылатая тварь. Она обнимала несчастного, будто желала согреть, но раззявленная пасть намекала на совсем иные намерения. Мгновение – и пасть растянулась, острые зубы выдвинулись наружу и буквально заглотили лицо северянина.

Еще одно создание стремительно спикировало вниз, выбрав себе другую жертву. Третий летун, судя по всему, продолжал кружиться под потолком, будто никак не мог решить, какая из оставшихся двуногих добыч выглядит аппетитнее. Либо служил своеобразным прикрытием атаки, так как кормящиеся твари перестали издавать убийственные звуки.

Единственный, кто устоял на ногах, оказался иджалец. Одурманенный хасисом, которую часто давали тяжелораненым воинам, чтобы те могли забыться в царстве грез, Банрут пристально следил за летающей тварью. Казалось, они ведут безмолвный поединок.

Миара разразилась беззвучным криком боли. Она потянулась к врачевателю, почти не веря, что он ее заметит. Так и случилось – Банрут, словно одержимый, смотрел лишь на летуна и почему-то счастливо улыбался.

Неожиданно все звуки умолкли. Мир успокоился. Миара сперва подумала, что ее слух не выдержал пытки, и она попросту оглохла. Но нет, в нависшей тишине, такой же болезненной, как и визг летунов, раздавались отголоски слов – свистящий шепот, протяжный и одновременно прерывистый. Миара видела, как шевелятся пересохшие неестественно бледные губы Банрута. Как дрожит иджалец, как напряжено его лицо, с которого без следа смело недавнюю улыбку.

Тени взвились под потолок, их перепачканные кровью рты раскрывались в беззвучном крике.

Таремка поднялась, покачиваясь на слабых ногах. Поднимались и северяне – потряхивали головами, пошатывались, но сразу тянулись к оружию. Вряд ли кто-то понимал причину навалившейся тишины, но медлить и давать противнику шанс переждать ее не собирался никто. Под потолок полетело все, что могло стать метательным оружием. Нетвердые руки не всегда задавали импровизированным снарядам верное направление, но количество решало проблему качества. Свою лепту в обстрел внесла и Миара. Подхватив с полу поруразбитую крынку, что было сил метнула ее в пролетающую над головой тварь. Летун бросился в сторону, уходя от удара, но лишь усугубил свою судьбу, поймав грудной клеткой добрый боевой топор. Дернувшись, создание рухнуло на землю, где тут же было пригвождено парой острог. Вязкая желтая кровь окрасила наконечники. Летун еще раз дернулся, затем вмиг скукожился, усох, точно свернулся внутрь себя, и затих.

Миара почувствовала небольшое облегчение. Похоже, нападавшими были тароны – создания ночи, пожиратели плоти и ловкие притворщики. Этих тварей давно считали вымершими, но, как оказалось, они преспокойно существовали и по сию пору, да и выглядели весьма упитанными. Больше всего тароны любили полакомиться содержимым человеческих голов, но оставляли лакомство напоследок, сперва насыщаясь свежей кровью и мясом. Те, что поджидали в пещере, целились в лицо, ближе к любимому лакомству, а значит, были не голодны. Размышления о том, кем летуны питались все это время в безлюдной и старательно обходимой местными горе, Миара оставила на потом. Выхватив саблю, она бросилась на помощь Дорфу, который пытался прикончить еще одного раненого летуна, но тварь активно сопротивлялась, бросалась на него, норовя повалить на спину. Вдвоем они быстро справились, порубив гада в капусту.

Северянин что-то выкрикнул, но ни звука не сорвалось с его губ.

И только Банрут стоял там же, где стоял. Он словно окаменел, и лишь изредка подрагивающие кончики губ выдавали в нем жизнь.

Последний тарон, сильно раненный в одно крыло, заложил крутой вираж, а затем на скорости врезался во врачевателя. Тот только руками взмахнул. Оба покатились по земле.

Звуки вернулись в мир всесметающей бурей: стенания раненых, вопли ярости, звон оружия и, что самое поганое, вновь родившийся визг.

Миара до крови закусила губу. Нет! Только не сейчас! По рукам и ногам прошла болезненная судорога, пальцы разжались сами собой – сабля вывалилась.

Тарон накрыл собой Банрута так плотно, что скрыл его под собой. Как сквозь сон, Миара шагнула к слившимся воедино телам хищника и человека. Она чувствовала, как по лицу струится кровь, как собирается на подбородке и капает. Нет – льется ручьем. Но все равно шла.

Она уже почти ничего не видела – одно лишь яркое пятно горящего на стене факела. Шла к нему, тянулась, будто мотылек, ища спасение… или гибель.

Жар обдал ее руки, на мгновение прояснил разум. Миара зашипела, рванула факел со стены и с отчаянием кошки, защищающей собственного детеныша, бросилась на тарона. Тот моментально развернулся, поджал крылья и, будто густая тень, шарахнулся в сторону, ища убежища от жгучего пламени. Таремка улучила всего один миг, чтобы ткнуть факелом тварь прямо в пасть. Визг исчез, захлебнувшись в протяжном вое. Но в нем уже не было прежней силы, отнимающей разум. Не осталось сил и у Миары. Словно подкошенная, она рухнула на колени, повалилась лицом вперед. Что случилось дальше, узнала лишь потом, когда северяне помогли подняться, поднесли к губам бурдюк с пивом – невесть какое пойло, но голову немного прояснило.

Того небольшого времени, когда летун заткнулся, оказалось достаточно, чтобы до него добрались очнувшиеся северяне. Действующие почти наугад, голыми руками, они в буквальном смысле слова разодрали тварь на части.

Миара еще раз приложилась к бурдюку. Только теперь поняла, как пересохло в горле. Как же хорошо, когда кругом стоит тишина.

Она поднялась при помощи Дорфа, на ватных ногах прошла к Банруту. Тот был жив, но очень слаб – грудь едва вздымалась под ее ладонью. Поблагодарив всех богов сразу, Миара достала из-за пояса иджальца кривой короткий кинжал, который тот носил лишь для какой-то одному ему известной цели, так как никогда не пускал в дело, и разрезала плотные, стягивающие его шерстяную тунику ремни. Осторожно сняла ее и следом – полотняную рубашку, насквозь мокрую от пота и крови. Веки Банрута дрогнули, но он остался в беспамятстве. Миара велела принести факел и посветить ему на спину.

Увиденное заставило ее выругаться. Клыки тарона без труда прошли сквозь одежды, вспороли кожу и мясо. В спине Банрута осталось множество глубоких кровоточащих ран – вряд ли от зубов, скорее от когтей или чего-то вроде того.

Таремка не медлила. Плюнув на то, как выглядит, на карачках доползла до мешка Банрута, который валялся поодаль, мелко дрожащими руками достала из него ящик с зельями, откинула крышку, выбирая нужные склянки и глиняный горшочек со смердящей мазью.

– …чтоб их харсты драли!

– Госпожа, мертв он, – пробасил сзади Дорф.

– Жив, – отсекла Миара и, собрав нужные склянки, снова подползла к иджальцу.

Ей пытался кто-то помочь… или помешать? Она не стала разбираться, с яростью отбросила протянутую руку.

– Потерпи, – просила Банрута, приподнимая его голову. Раздвинула ребром ладони губы и тонким ручейком влила в рот жидкость из склянки. Она не торопилась, чтоб не пропало ни капли. Потом оторвала рукав от рубахи врачевателя, промокнула кровь. Содержимое следующей банки, густое, как масло, Миара втерла в спину жреца. Раны перестали кровоточить, их края побледнели. Последней была мазь из горшочка – ею волшебница растерла всю спину иджальца.

– Мне нужна рубаха, – потребовала она.

– Налегке шли, госпожа, – растерянно сказал кто-то.

– Снимите с покойников, им все равно не пригодится.

– Нехорошо, госпожа, – кривоносый Дорф присел рядом. Он смотрел на иджальца, видимо все еще не веря, что тот жив. – Нужно уважать покойников.

– Этот человек все еще жив. Когда шараши напали на вашу деревню, он помогал выхаживать ваших раненых. И сейчас – как думаешь, почему навалилась тишина? Он что-то сделал. Не скажу, что именно – не знаю. Так что уважь его, Дорф. Или я клянусь, что поучу тебя благодарности!

Кривоносый решил не испытывать ее терпение, принес и рубаху, и овчинную тунику, и даже ее собственную оброненную саблю. Одежда по вороту обагрилась кровью предыдущего хозяина, но была целой. Вдвоем они наскоро переодели Банрута, пока оставшихся в живых северяне оттаскивали в сторону мертвых соплеменников.

– Мы не можем оставить их здесь, – упрямился кто-то из северян.

– И не оставим, – вторил ему другой голос. – Заберем, похороним, как должно.

– Одним богам известно, сколько еще таких же тварей притаилось в горе, – сказала Миара. – Эти были не голодны, а когда тароны много и сытно едят, они очень быстро плодятся. Здесь даже не гнездо – небольшая засада. Если не унесем ноги – повстречаем других. И поверьте, их будет гораздо больше.

– Никогда северяне не станут бегать, – буркнул кто-то из выживших.

– Хромой и Ярос, и остальные… – Дорф напрягся в ожидании ответа.

– Эти трое – самцы, – продолжала таремка. – Самки таронов не охотятся. Их задача – высиживать и выкармливать молодняк. А также оберегать логово. Самки крупнее самцов и никого не подпустят к детенышам. – Миара подняла на северян взгляд. Если бы тароны не считались вымершими, она бы, быть может, сумела распознать в той вони предупреждение о близком логове тварей. Но она не смогла, не отговорила. А значит, тоже виновата в произошедшем. – Хромой повел людей прямиком в логово. Если они растревожили гнездо…

Заканчивать мысль не пришлось. Северяне были готовы выдвигаться. Дорф вызвался нести Банрута.

– Заткните уши, – потребовала Миара. Подавая пример, таремка вырвала клок бараньего меха из овчины в оторочке жилета, смочила его слюной, скатала шариком и воткнула в ухо. – Идти нужно быстро. В случае опасности – поднимать руку. И молитесь богам, в которых верите. И в которых не верите – тоже.

Дорога назад была тягостной. Таремке казалось, что обратный путь стал как минимум вдвое длиннее. Они шли и шли, а впереди никак не появлялся долгожданный просвет. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы проверить раны иджальца. Тот так и не пришел в себя. Миара нашла в его ящике с зельями наполовину пустую склянку с настойкой хасиса. От такого количества врачеватель мог пробыть в царстве грез несколько дней. Успокаивало лишь то, что в забытьи Банрут не чувствовал боли.

В какой-то момент ей даже показалось, что они заблудились. Умом понимала, что без боковых ответвлений коридор обязан вывести их обратно, но в незнакомых горах всякое случается. Вдруг не приметили такое ответвление и незаметно для самих себя свернули? К тому же на душе становилось еще более погано от мысли, что путь во чрево Хеттских гор закрыт. Нет, они не нашли огненных тварей и не провалились в глубокие разломы, но от этого не становилось легче. Тароны ни за что не пропустят лакомую добычу, если та вознамерится сунуться в самое логово. Миара не могла взять в толк одного – откуда летуны брали еду? Северяне так страшатся этого места, ни за что не полезли бы в него без острой необходимости. Даже под страхом быть съеденными шарашами они раздумывали, какое из зол меньше.

Они все же выбрались на поверхность. К этому времени на Северные земли спустились сумерки. Воздух здесь был таким сладким и свежим, по сравнению с тем, каким приходилось дышать под землей, что от него кружилась голова. Миара вспомнила, как замерзала первые дни путешествия и как ненавидела снег. Сейчас она многое отдала бы за пригоршню чистого снега.

Странно, но никто их не встречал. Таремка решила было, что лагерь заснул – селяне, уставшие от перехода и напуганные неизвестностью, нуждались в отдыхе. Миара вытащила шерстяные шарики из ушей и прислушалась: ни звука, ни шороха, лишь чуть слышно шелестят листья дикого винограда.

В нескольких шагах от расщелины виднелся недогоревший костер и пара мешковин рядом.

«Ждали ведь», – подумала Миара, вспоминая Арэна и его долгий провожающий взгляд. Дасириец поклялся, что не сдвинется с места до их возвращения, а он всегда сдерживал свои клятвы. Только вынужденная мера могла заставить его изменить решение.

– Тихо-то как. – Один из северян поравнялся с ней, держа меч наизготовку. – Не по душе мне такая тишина.

Миара кивнула.

Дорф осторожно уложил Банрута на мешковину.

– Дымом не пахнет, – принюхиваясь, сказал другой.

Дорф поднес ладонь ко рту и трижды прокричал филином. Все затаились, вслушиваясь в тишину. Но та осталась пустой.

– Надо посмотреть, – сказал кривоносый северянин. В его голосе звучала растерянность.

– Я с тобой, – поддержала его таремка. Состояние Банрута казалось ей стабильным, сидеть подле него необходимости нет.

– Разведите костер, – сказал Дорф соплеменникам. – И посматривайте по сторонам. Вдруг появится кто-то из своих.

Вдвоем они быстрым шагом припустили вниз по склону – туда, где зажатый с двух сторон каменным лесом должен был ожидать их лагерь. Увиденное лишило обоих дара речи: тяжелые монолитные камни громоздились друг на друга, образуя непроходимую преграду. Она была такой высокой, что верхний край терялся в быстро сгущающихся сумерках.

Дорф что-то пробубнил в бороду, бросился к завалу, точно готов был разобрать его руками. Миара же с отчаянием выискивала хоть одну лазейку, сквозь которую удалось бы проскользнуть на ту сторону. Темнота размазывала камни, скрывала щели между ними.

– Скальд… – прошептал северянин. Его руки бессильно повисли.

– Они ушли… – Миара то ли спрашивала, то ли утверждала. Впервые за последние дни ей хотелось, чтобы кто-то взял происходящее в свои руки, чтобы не надо было ни о чем думать и ни о чем беспокоиться. Закрыть глаза, глубоко вздохнуть, а потом открыть – и чтобы все стало, как надо.

Так она и сделала, только кругом ничего не изменилось.

– Ушли, – твердо сказал Дорф.

Миара благодарно улыбнулась ему.

Возвращались они медленно. Что сказать остальным? Что путь назад закрыт? Каменный заслон не поддастся. Можно попытаться перебраться через него, но если этого до сих пор не сделал никто с той стороны, то на это есть причина. Впрочем, отчаиваться еще рано. Утро может принести новые ответы. Должно принести!

Раш принюхался. Ветер с юга принес густой аромат копченого окорока, щедро приправленного запахом костра.

Карманник не зря устроился на ночлег неподалеку от спуска с вершины – тонкой тропы, намного круче тех, по которым они с северянкой взбирались на последнюю третью гряду холмов.

Позади, у подножия гряды, раскинулась снежная пустошь, такая белая, что лунной ночью светилась мириадами искр. Редкие кедры-охранники да небольшая полоса остроконечного соснового леса нарушали гармонию одиночества северных просторов. Нигде ни огонька, ни случайного путника, ни разбуженного голодом зверя.

Но нюх никогда не предавал Раша.

Он украдкой оглянулся на Хани: девчонка, как ни хорохорилась, уставала и спала крепко, всегда свернувшись в какой-то нечеловеческой позе с коленями чуть ли у самого лба. Рядом, как дозорный, дремала ее кобыла.

Обе спали беспробудным сном.

А ветер продолжал приносить ароматы копченостей. Раш подобрался ближе к самому краю вершины и заглянул в темноту. Недалеко, может, в полусотне шагов вниз, над пологим склоном холма стелился дым. Помня про найденную накануне выкопанную пещеру, карманник почти не сомневался, что в пути найдет еще одно убежище. Можно сказать, нашел. Те ли это дуболомы, что рассыпали часть золотого песка в свою предыдущую ночевку, или другие? Можно гадать, а можно узнать.

Он проверил кинжалы, затем глянул на Хани – не проснулась ли? Девчонка продолжала мирно сопеть, закусив нижнюю губу, как ребенок. Оставлять ее одну было неразумно, но еще менее разумно позволить кому-то тащиться у себя за спиной.

Раш начал спуск – осторожно, стараясь не шуметь и еще больше стараясь не упасть. Ноги ставил мягко, а вес тела переносил постепенно, опасаясь оскользнуться. Не удержишь равновесия, грохнешься – и будешь кувыркаться до самого низа, считая ребрами все камни на пути. Чем ниже он спускался, тем крепче становился запах окорока. Когда до цели осталось с десяток шагов, Раш пригнулся, внимательно прислушался. Из округлой дыры, скрытой за расколотым надвое стволом кедра, доносился шепот. Теперь становилось понятно, почему света, который еле-еле пробивался на поверхность, не было видно сверху – его скрывало изуродованное дерево.

Карманник сглотнул вмиг ставшую горькой слюну. Язык, на котором общались незнакомцы, был ему до боли знаком. Но эта речь, эти слова не должны звучать в землях Севера.

Он старался успокоиться, старался сохранить голову холодной. Они не могли найти его… здесь. Только не теперь, после многих лет, когда он внаглую избороздил все самые крупные города Серединных земель практически под носом у тех, от кого сбежал.

«Дышать… спокойно… ничего страшного».

Лучше бы это были старатели!

Раш осторожно присел за деревом, уверенный, что даже если кому-то из болтунов приспичит выйти по нужде, он не заметит полуночного гостя.

В голову сами собой заползали чернильные мысли подозрения. Карманник никогда не верил ни в судьбу, ни в совпадения. То, что пронизано тьмой, всегда притягивает к себе тьму: девчонка-северянка совсем не так проста, как кажется. Или хочет казаться. Знает ли она, к чему прикасается? Возможно… но лишь в той извращенной форме, в которой древнее мастерство преподносят эти мороженые дикари. Вряд ли она осознает всю силу своего таланта. А в том, что сила эта огромна и разрушительна, он убедился собственными глазами. Если бы ее обучить, помочь раскрыться и принять свою сущность, она одна стоила бы целой армии. Многие ли способны оказать ей подобную «помощь»? Вряд ли. Но кто-то этого явно желает – и подтверждением того ищейки, натасканные совершенно определенным образом.

Болтовня стихла. Осталось подождать еще немного.

Нет, ищейки пришли не по его душу. Они идут за ней. И скорее всего, шли задолго до того, как девчонка и ее охранник наткнулись на чужестранцев. Не рискуют показаться на людях, открыть себя, выжидают. Возможно, у них есть сообщник. Чрезвычайно изворотливый сообщник. Раш покачал головой – а он ничего не заметил. Расслабился? Хотя стоит ли удивляться? Десять лет прошло, в конце концов.

Как бы там ни было, такая компания была ему не по душе. Самое время от нее избавиться, тем более что мороз северной ночи прогрыз его почти до костей. Он поднялся, размял затекшие ноги, растер ладони и плечи – и нырнул в дыру бесшумной тенью.

Миновав несколько вырубленных в земле ступеней, Раш оказался в пещере гораздо меньшего размера, нежели та, первая. Его глаза быстро привыкли к темноте. Стоя у входа, он буквально прилип к стене, скользя взглядом по месту, в котором очутился. На полу виднелись еще тлеющие остатки костра, а по обе стороны от него, свернувшись калачами, спали двое. Их плечи мерно поднимались и опускались, из глоток вырывался протяжный храп.

Раш вдыхал лишь наполовину. Он прошел вдоль правой стены и опустился на корточки рядом со спящим. Искушение закончить начатое одним махом и поскорее вернуться наружу было слишком велико. Но все же оставалась бесконечно малая вероятность ошибиться. Сдержав первый кровожадный порыв, карманник кончиком кинжала аккуратно приподнял край капюшона, в котором прятал лицо незнакомец. Он почти хотел увидеть там привычное глазу лицо северянина: обветренное, хмурое, с бритой башкой и косматой бородой. Или любое другое обычное человеческое лицо. Он бы с удовольствием назвал себя подозрительным идиотом, плюнул, растер и пошел поспать те несколько часов, что остались до рассвета.

На первый взгляд, если не особо присматриваться, спящий вполне сошел бы за простого смертного. Если бы не отсутствие бровей. И ресниц. И необычайно светлая кожа, почти прозрачная, как будто у новорожденного головастика. Сколько ему? Около двух-трех лет? У второго кожа была грубее. Стало быть, в этой парочке главный – он. И все же обе ищейки слишком незрелые, чтобы представлять серьезную угрозу, иначе они бы не выдали себя так легко. Да и натасканы, судя по всему, на совершенно определенный запах, поэтому не учуяли вошедшего в пещеру.

Раш осторожно, почти нежно, перерезал обоим глотки. Первый было захрипел, выдохнул, но вздохнуть уже не сумел – карманник плотно зажал ладонью ему рот. Второй несколько раз дернулся, харкнул кровью и, за миг до того как жизнь вытекла из его тела, открыл глаза. Слишком легко. Скучно. Никакого азарта.

Осталось последнее: увидеть то, что видели они. Это должно пролить свет если не на всё, то на многое. Раш обмакнул палец в крови того, кто был постарше, открыл рот и щедро помазал ею под языком.

Через несколько минут он покинул логово мрачнее грозовой тучи. Прав был наставник, когда говорил, что иногда лучше не знать, не слышать и не понимать. Потому что правда не всегда приносит облегчение. Харст всех их задери! Теперь он точно себя выдал. Теперь они знают, они придут за ним – это всего лишь вопрос времени.

Ругаясь вполголоса, карманник выбрался наружу.

– Еще шаг – и я тебя прирежу, – шорохом листьев прошептал голос.

Сталь коснулась горла. Раш замер.

– Осторожнее, Эрик, – из темноты выплыла тень.

Раш мысленно ухмыльнулся – северянин, судя по грубому говору. Похоже, все не столь уж и тоскливо, как он думал недавно. Ему вполне по силам улизнуть от того, что стоит за спиной. Но второй прячется в тени. Кто знает, чем вооружен? Вдруг самострел?

– Как тебя зовут, вор? – спросил тот, что стоял за спиной.

– Зачем знать имя того, кого собираешься прирезать?

– Отвечай, когда тебя спрашивают, – пригрозил второй и, наконец, показался.

Он был даже больше, чем Рок, чем староста и все северяне, виденные Рашем до него. Широкие плечи и безволосый торс бугрились тугими узлами мышц. Странное переплетение широких кожаных ремней поддерживало короткую, чуть ниже груди, накидку из шкуры белого медведя. Из той же шкуры были и наручи, также обернутые ремнями, и высокие поножи. Вся конструкция, которую и одеждой-то назвать трудно, казалась хлипкой, будто держалась на одном честном слове. Штаны топорщились мелким мехом, обнимали ноги плотно, будто вторая кожа. Поверх них была короткая обмотка из светлой шкуры. Из-за спины выглядывала сталь округлого топорища.

Но больше всего в глаза Рашу бросились шрамы: выпуклые и отчетливые, складывающиеся причудливыми символами и нанесенные умелой рукой мастера. Что бы они могли значить?

Карманник и глазом не повел, хоть не сомневался, что в сложившихся обстоятельствах ему с великаном ни за что не справиться. Кроме того, чутье подсказывало: тот, что стоит позади, не уступает этому ни ростом, ни мощью.

– Раш, – буркнул он и почувствовал, как сталь, будто ласковая любовница, прижалась к горлу.

– Сколько ты награбил, вор? – продолжил допрос великан. Он не был лысым, напротив, светлые волосы свободно лежали на плечах и спине, лишь над ушами собранные в косы. Синие глаза смотрели безучастно. Шрам, тонкий и ровный, рассекал бровь. А еще это был второй встреченный Рашем гладко выбритый северянин.

Вместо ответа карманник кивнул в сторону дыры в земле.

– Воры там. И они уже не проснутся.

– Охотно верим, коротышка, – голос за спиной стал едким. – Талах, ты ему веришь?

– Верю. – Обретший имя великан подошел вплотную, склонился к самому лицу Раша. – А ты – один из них. Наверное, решил прикарманить всю добычу.

Раш безразлично пожал плечами. Он не услышал их только потому, что был слишком погружен в увиденное в воспоминаниях ищеек. Непростительный, непозволительный промах, который мог стоить ему жизни. Но теперь, когда он оценил обстановку и обоих противников, картина спасения приобрела ясные очертания. У них нет стрелкового оружия – это все меняет. Они большие и сильные – спору нет, но он куда быстрее и ловчее. Пусть попробуют угнаться за ним по узкой тропе.

– Вы-то кто такие?

Его вопрос оставили без внимания. Талах немного помолчал, пристально рассматривая чужака, затем кивнул спутнику. Тот неторопливо убрал кинжал от горла Раша.

– Дернись только… – Хозяин кинжала шагнул вперед, – прирежу.

Эрик был как две капли воды похож на Талаха. Близнецы: один взгляд, один цвет волос, оба безбородые, одинаково сложены. Даже хмурятся одинаково. А вот шрамы разные и нанесены на разные места.

– Я же не сумасшедший, – стараясь соблюдать нейтрально-спокойный тон, ответил Раш.

– Откуда ты тут? – Талах не сводил с него пристального взгляда.

Он быстро, в нескольких словах, рассказал все события с того дня, как их группа напоролась в лесу на растение-ловушку, не стал что-то утаивать, разве за исключением необычной силы Хани. Про ищеек сказал, что еще с вечера заметил их приближение и на всякий случай решил узнать – кто они и куда идут. Но незнакомцы отчего-то бросились на него с оружием, пришлось «успокоить» обоих. Оставалось надеяться, что северянам не придет в голову светлая мысль перепроверить его слова – раны ищеек не особенно походили на те, что можно получить в честном бою. Но даже если так – он и на этом выиграет. Поодиночке справиться с обалдуями будет значительно легче.

– Ты оставил девушку одну? – Талах зло нахмурился, когда узнал, что Раш оставил Хани без присмотра.

– Она северянка, – пожал плечами тот. – Что с ней случится в родной земле?

– То же, что и с тобой, если окажешься в неподходящем месте и в невеселой компании, – предостерегающе прорычал Талах.

– А с этими что? – Эрик выразительно посмотрел в сторону дыры в земле. – Проверить?

– Запру их, – ответил Талах. – Если мертвые – им уже все равно. А если живые – Скальд их сам накажет.

Рашу до зубной боли хотелось спросить, как именно они собираются запереть пещеру. Похоже, никто не собирался бросать его башкой вниз или резать глотку, но карманник по-прежнему чувствовал себя неуютно в странной компании. Он ничего не знал ни о том, кто они такие, ни почему одеты так, словно изнывают от жары. И их шрамы подсказывали, что оба явно непростые северные воины, которые сперва бьются башкой в стену, а уже потом размышляют, какая из этого польза.

– Возвращайся туда, где оставил девушку, – приказал Талах. – Эрик пойдет с тобой.

Тот подтолкнул его в спину, поторапливая. Раш положил себе запомнить тычок и при случае вернуть.

Облака на горизонте уже раззолотило медленно выползающее на небо рассветное солнце. Налетел промозглый, пробирающий до костей ветер. Он грозил запросто, играючи смести Раша со скалы. Идущий позади северянин, напротив, как будто радовался такой резкой смене погоды.

– Кто вы такие? – Раш не видел причины еще раз не поинтересоваться.

– Плохо ты знаешь северян, – вместо ответа укорил Эрик.

– Хотел бы я и дальше вас не знать, – буркнул Раш себе под нос.

До самой вершины холма поднимались молча.

Хани уже проснулась. Северянка сидела на сеннике, прижав колени к груди, и с потерянным видом озиралась по сторонам. Увидев Раша, быстро поднялась. Ему даже показалось, что вот-вот бросится к нему: с руганью или со слезами. Вместо этого она недоуменно посмотрела поверх его головы.

– С рассветом тебя, эрель, – поздоровался великан.

– И тебе светлого утра, – ответила Хани.

Голос ее прозвучал так почтительно, как никогда раньше. Даже с Мудрой она говорила не так уважительно. Можно подумать, он приволок за собой самого северного владыку.

– Я – Эрик, – представился северянин. Рашу показалось, что он совсем не порадовался встрече с землячкой.

– Я – Хани. – Северянка порывисто подошла к великану, прикоснулась к загрубевшей ладони. – Я чту твою жертву, шамаи. Позволь помочь тебе, если это в моих силах.

Эрик как будто немного оттаял.

– Мы с братом много дней ходим в этих краях и давно не ели человеческой пищи.

Хани улыбнулась и тут же бросилась разводить костер. Северянин взялся ей помогать.

Человеческой пищи. Слова назойливо крутились в голове Раша. Миара что-то рассказывала об этих шамаи, вспоминал он, устроившись в сторонке и усердно делая вид, что роется в своем вещевом мешке. Шамаи – воины-оборотни. Слова о человеческой пище обрели иной смысл. Еще таких попутчиков не хватало.

Талах появился, когда костерок уже разгорелся. Для человека столь мощного сложения северянин двигался на удивление легко. Лицо его, как и прежде, оставалось спокойным и безучастным. Он тоже представился, сделав это на всеобщей речи, но потом перешел на кельхское наречие.

– Я разогрела нам пищу, – позвала Хани.

Они сели вокруг огня. Северяне вновь перешли на всеобщий. Оба брата травили байки об охоте, вольных заснеженных просторах в долине Калтахи, о теплом, несущим весну ветре.

– Правду сказал этот чужестранец, что с севера идут орды шарашей? – Талах отставил в сторону порожнюю миску.

– Правду, – подтвердила Хани. – Их много. У них ловушки. И новые уловки, которых раньше не было.

– Я слышал, что северные границы пали, – сказал Эрик. – Что город Йонрат превратился в руины, и теперь там хозяйничают шараши и черное шараянское проклятие.

– Я… – Хани запнулась. – Я тоже такое слышала.

– И теперь вы идете в столицу?

Она согласно кивнула. Раш заметил, что северянка почти не прикоснулась к еде, только надкусила ломоть сыра. Зато над костерком дымился котелок, в котором Хани заваривала смесь каких-то трав. Запах от варева отбивал Рашу аппетит, близнецы же, казалось, способны были разом уничтожить весь их запас провианта.

– Мы идем с востока. Отсюда и до самой Огненной земли всюду смерть. Разрушенные города, сожженные деревни. Но шарашей мы не видели и никаких ловушек. Мы и брат идем в столицу, с новостями для Белого сьера. – Талах приложился к бурдюку с кислым молоком, промокнул губы рукой. – Мы вас проведем.

Раш чуть не подавился, увидев благоговейную улыбку на губах девчонки. Он с трудом заставлял себя сидеть с ними у одного очага, потихоньку надеясь, что северяне уйдут, как только набьют свои животы. Мысль о том, чтобы провести в их компании харст знает сколько дней, убила аппетит окончательно. Если бы не обещание Арэну проследить за девчонкой, чтобы та в целости и сохранности добралась до своего Белого сьера, он бы тотчас встал и пустился в обратный путь. Пусть бы даже пешком.

– Вчетвером мы будем слишком заметными, – попытался он вразумить девчонку. – Чем больше ног, тем длиннее путь.

Хани посмотрела на него так, будто он сказал что-то против самого Извечного. Братья, напротив, дружно и снисходительно заулыбались.

– Сократим путь, пойдем через Бурую равнину, – успокоил Талах. – Понесем вас, к ночи будем в столице.

Слова волшебным образом подействовали на настроение Раша. Кажется, добрые вести добрались и до него. Не тащиться сквозь льды и снега, продуваемые всеми проклятыми ветрами, – это ли не чудо. Хватит – достаточно намерзся. Уж в столице-то он наверняка отыщет теплую воду, резвую девку и нормальную постель.

– Но сначала ты, чужестранец, скажешь, что за дело у тебя и твоих товарищей к правителю Кельхейма. – Эрик тяжелым взглядом разбил мечты Раша.

– Это дело моего названого брата, который остался заложником в деревне. Я, по его просьбе, сопровождаю девчонку, чтобы она не сгинула в пути. И больше ничего знать не знаю.

– Врешь, – не поверил Талах. – И за вранье хорошо бы тебя поучить.

Раш широко и нагловато улыбнулся. Близнецы обменялись взглядами, как будто решали, кто задаст трепку первым.

– Если бы не его друзья и он сам, – Хани, наконец, отважилась вступить в разговор, – мы бы все погибли в Яркии. Дасириец, который едет к Белому сьеру, – хороший человек, не похож на того, кто задумал недоброе. Я ему верю. – Девчонка указала взглядом на Раша. – И ему тоже. Мы уж третий день вместе в пути, он меня стережет и охраняет мой сон…

Тут она осеклась, увидав, как удивленно взметнулись брови Эрика.

– Как скажешь, эрель, – не стал спорить Талах. Ветер трепал его волосы и одежду, но шамаи как будто становилось еще теплее. – Нужно двигаться в путь.

Быстро, Раш не успел и глазом моргнуть, засыпали костер снегом, собрали остатки еды. Мешок с припасами значительно похудел. Хотя, если северяне не соврали и до конца дня они в самом деле будут в столице, ужинать карманник планировал горячим супом.

– До подножия холма спустимся своим ходом, – сказал Талах.

Рашу не нравилось, что братья запросто перетянули на себя право принимать решения. Но оставалось только смириться. Теперь его собственный голос никого не интересовал. Он не сомневался, что, если открыто выступит против решения любого из братьев, девчонка, не раздумывая, встанет на их сторону. Да, здесь так заведено: северяне все до одного стояли друг за друга горой. И скорее всего именно поэтому им удавалось выживать в этих суровых снегах. Но как же это иногда раздражало.

В этот раз первым шел Эрик, за ним Хани и Раш. Талах замыкал цепочку. Эрик двигался легко. Иногда Раш со злорадством смотрел, как нога северянина опускается на шаткий камень: миг, и здоровяк кубарем скатится вниз. Но нет. Шамаи ловко преодолевал путь, будто знал каждый уступ и каждый куст на холме.

Внизу они сделали остановку.

– Лошадь придется отпустить, эрель. Я возьму тебя на спину, Эрик понесет чужестранца.

Прежде чем Раш успел открыть рот, чтоб щедро осыпать их ругательствами, братья почти мгновенно оголились. Хани зарделась, поспешно отвернулась. Шамаи, не стесняясь своей наготы, собрали вещи в два узла. Отдельно ремнями перехватили оружие – топор Талаха и короткое копье Эрика с зазубренным железным наконечником. Теперь карманнику стало понятно, почему их одежда выглядела такой хлипкой: по мановению руки она падала к ногам шамаи, делая их свободными для превращения. Раш никогда раньше не видел оборотней и теперь, получив возможность поглядеть на них воочию, смотрел во все глаза.

Тела близнецов быстро менялись. Эрик упал на колени, спина его взбугрилась от стремительно трансформирующихся костей и рвущихся мышц. Лицо вытянулось, губы обнажили растущие из десен клыки. Пальцы стали длиннее, изогнутые когти впились в мерзлую землю, без труда кроша ее. Кожа на его теле трескалась и расходилась рваными лоскутами, чтобы через мгновение посереть и облететь, как истончившийся пергамент. Под ней быстро прорастал седой косматый мех. Тот, кто недавно назывался Эриком, рычал и мотал лобастой головой, избавляясь от последнего налета человечности.

Волк был поистине огромным, втрое больше своих сородичей, и он без труда стоял на задних лапах. Снова зарычав, он припал к земле. Уши, выше и острее волчьих, встали торчком. Оборотень попробовал носом воздух, коротко и низко завыл.

Рашу подумалось, что скотина скорее хватит его зубами, чем позволит ехать на своем загривке.

Талах также сбросил обличье. Но он не был волком. Его кожа почернела, пошла тонкими волосками, которые быстро превратились в перья. Руки сильно вытянулись, обращаясь крыльями, ноги с хрустом надломились, становясь мощными лапами огромного орла. На лице… нет, на морде с крючковатым клювом человеческим разумом горели яркие голубые глаза.

Лошадь Хани громко заржала, протестующе встала на дыбы, забила копытами. Она чувствовала запах хищника, и Хани, как ни старалась, едва могла сдерживать кобылу в поводу. Раш в два прыжка оказался рядом, отобрал поводья. Молчаливо кивнул на поклажу, мол, снимай.

– Все равно она была самой упрямой и бестолковой лошадью из всех, что я видел, – зачем-то попытался успокоить девчонку он и, когда северянка сняла с нее сбрую, отпустил кобылу на свободу.

Хани поджала губы, изо всех сил силясь не заплакать.

Тем временем перевоплощенный Талах взмахнул крыльями, поднимая ветер и снег, и взлетел. Темное оперенье заблестело на солнце. Волк ощерился, заозирался по сторонам. В конце концов, хищник встал на все четыре лапы и мягко двинулся на Раша. Встав рядом, подставил спину. Карманник, озадаченный, не мог сдвинуться с места, и волку пришлось поторопить его рыком.

– Боги прокляли меня, – ругался Раш. Взобравшись на оборотня, он ухватился за густой мех на загривке. – Сперва на дикой кобыле, теперь – харст знает на ком.

Хищник брыкнулся. Человеческая сущность в зверином обличье напомнила Рашу, что разум не дремлет и продолжает властвовать над телом. Волк подошел к узлу с вещами, челюсти сжались на поклаже.

К тому времени вернулся орлан. Птица подставила крыло в немом приглашении. Северянка взяла вещи Талаха, сунула их в свой опустевший мешок с припасами, забросила на плечи. Орлан покорно дожидался, пока девчонка взгромоздится на него. Потом осторожно поднялся в воздух, сделал круг и замер в свободном парении, закрывая крылами небо. Раш готов был биться об заклад, что глаза не обманули его, и северянка счастливо улыбалась, когда громадная птица потянулась выше, за облака. Карманник оказаться на ее месте вовсе не желал, да и на своем собственном, сказать по совести, – тоже. Он бы с удовольствием оседлал резвого скакуна, почувствовал под задом не бугристый хребет, а доброе таремское седло, и ускакал куда-нибудь подальше, хоть бы и к харсту на рога.

Волк поднялся, отряхнул с брюха снег, и его лапы беззвучно сделали первые шаги. Быстрее и быстрее, пока Раш не стал задыхаться от бьющего в лицо ветра. Пришлось припасть к самой шерсти, чтоб ненароком не свалиться. Иногда он так сильно сжимал коленями бока зверя, что волк злобно рычал и косился налитыми кровью глазами.

Раш поблагодарил свой «изнеженный» желудок, отказавшийся поутру от большей части завтрака. Сейчас бы, с полным брюхом, ему пришлось ой как несладко.

Арэн никогда раньше не испытывал такой нестерпимой головной боли. Еще до того, как открыть глаза, дасириец почувствовал ее – монотонные толчки во лбу, тяжелые и необратимые, словно разом звонили все колокола Храма всех богов. Вслед за ними пришли тошнота и головокружение. Стоило дасирийцу сделать робкую попытку подняться, как пища, неизвестно сколько пролежавшая в брюхе, зашевелилась. Он перевернулся, встал на четвереньки, не в силах даже глаза открыть, и немного отполз в сторону, прежде чем желудок окончательно взбунтовался и изверг содержимое. В ноздри ударил кисло-горький запах, от которого в висках забарабанила дробь частых острых ударов.

Так же, на ощупь, Арэн вернулся к месту, где лежал. В затылке саднило. Пальцы сами нашли больное место, наткнулись на громадную шишку. Она была щедро смазана чем-то липким, волосы слиплись и вязко тянулись за пальцами.

Арэн смутно помнил произошедшее. Прошло совсем немного времени, после того как Миара и Банрут в сопровождении северян скрылись в горе. Он устроился на мешковине неподалеку от входа, развел костерок: идущего из горы тепла было столько, что северяне скидывали теплые тулупы и шкурные накидки, но костер хрустел ветками и согревал дасирийцу душу. Арэн не собирался уходить до тех пор, пока не вернутся друзья. О том, что они могут и не вернуться, он сразу запретил себе думать.

«Вера, как сварливая жена, – любил говаривать отец, – она никогда не уходит, сколько ее ни гони».

Дасириец верил.

Позже к нему наведался ду-Даран. Купец принес бурдюк сливовой наливки из собственных запасов. Арэн не стал отказываться и пригубил из глиняной кружки, хоть пойло показалось ему на редкость кислым – если купец не солгал и его семейство вело торг вином из собственной винодельни, то дасириец с трудом представлял, кто бы стал пить такую мерзость, да еще и за деньги.

Таремец снова попытался склонить Арэна согласиться стать его личным телохранителем, зашел издалека и весьма мудрено, но дасириец без церемоний оборвал толстяка и напомнил, что ответ уже дал и менять его не собирается. Ду-Даран с досадой поморщился, от выражения его физиономии прокисло бы и молоко, но Арэн не собирался уступать. Совсем не дело наниматься в телохранители к купцу.

Только боги всевидящие знают, сколько бы еще просидел ду-Даран, если бы не староста. Впервые Арэн был так рад его видеть. Варай пришиб таремца тяжелым взглядом, и тот убрался, прихватив с собой бурдюк. Северянин молча достал кисет с табаком, набил трубку и смачно затянулся. Арэн положил на язык мятную палочку, пошевелил ветки в костре и вытянулся на мешковине, разглядывая, как ветер гонит по небу косматые облака.

Он задремал, а проснулся от громких криков и гула, от которого стонала и дрожала земля. Вскочил на ноги, осмотрелся и бросился обратно, туда, где между каменными деревьями поднималась серая стена пыли. Наверное, обдумай он происходящее и оцени собственные силы, не сдвинулся бы с места. Дасириец и раньше попадал в землетрясение, но никогда прежде кругом него земля не вставала дыбом. Впрочем, быть может, так ему только показалось.

Каменное крошево буквально пронизало воздух. Булыжники валились под самые ноги, норовили раскроить череп. Но самым страшным было зрелище подламывающихся каменных гигантов, когда те вздрагивали и с ужасным гулом начинали заваливаться на тропу.

Безумие поселилось в небольшом лагере. Животные взбесились и, не разбирая дороги, носились взад и вперед, пытаясь найти выход из смертельной ловушки. Кричали женщины и дети, срывали голоса мужики в тщетных попытках дозваться до своих родных. Арэн помнил, как налетел на женщину, которая прижимала к груди безвольное тело ребенка с окровавленной головой. Помнил, как каменная махина одним махом задавила несколько стоящих рядом обозов, отрезав путь к расщелине. Помнил, как под ней еще какое-то время стонали и охали старики. С ними была и Мудрая.

Арэн хватал всех, кто не мог идти, тянул на себе, передавал тем немногим мужчинам, которые оказались в состоянии действовать осознанно. Он стал мокрым от пота, руки почернели от пыли, глаза нестерпимо щипало. Он что есть силы кричал, призывая селян отходить дальше, вниз по тропе. После был новый толчок под ногами. Мир загремел, заскрежетал, застонал. Дасириец буквально волоком тащил сразу двоих чумазых ребятишек. Он успел бросить их в руки подоспевшему косматому мужику, когда в затылок что-то ударило – и мир надолго погрузился в безжизненную пустоту.

– …Господин, – рядом раздался знакомый голос Бьери. – Господин, я принесла поесть.

Арэн не стал вымучивать из себя фальшивую улыбку. Северянка ему нравилась, не хотелось обижать услужливую девушку ложью. Он кое-как собрался, перевернулся на другой бок и сел, опираясь ладонями, чтобы не упасть. Веки нехотя разомкнулись.

Кругом стояла ночь – тихая и безопасная.

В нескольких шагах, опустив колени на край сенника, сидела Бьери. В ее руках была миска, от которой шел ароматный запах бараньей похлебки.

– Спасибо, Бьери, – поблагодарил дасириец и потянулся за едой. Глиняная посудина обдала ладони теплом.

Девушка заново развела потухший костер. Огонь нехотя ожил, задобренный кусками сухих древесных грибов.

– Как твое здоровье, господин? Мы положили тебя отдельно, чтобы не потревожить твой сон. – Она выглядела взволнованной. – Я не мастерица в лекарских делах, но мать учила меня делать припарки из медвежьего жира и корней чернолиста. Я всегда держу горшочек про запас: на кухне постоянно что-то случается. Это хорошее средство, господин, проверенное.

– Спасибо, – только и смог проговорить Арэн. Голова все еще кружилась, но голод он действительно чувствовал – значит, не все так плохо.

Он выудил из миски кусок ребра с хорошими кусками мяса и обглодал до самой кости. Живот одобрительно заурчал, потребовал еще. Между тем Бьери занялась его головой. Ее пальцы работали легко и осторожно, и, даже когда она соскребала гребнем остатки старой мази и приводила в порядок его волосы, Арэн не почувствовал боли.

– Сколько осталось живых? – спросил он, когда миска опустела.

– Семь кулаков, – ответила девушка, снова присаживаясь возле него. Теперь, когда глаза дасирийца привыкли к темноте, он рассмотрел несколько свежих царапин на ее лбу и здоровенный, на полскулы, синяк. – Жена старосты и Мудрая – обеих камнями завалило.

Арэн с шумом выдохнул. Семь кулаков – чуть меньше четырех десятков людей. Неудивительно, что в лагере такая тишина.

– Камни закрыли путь в горы, – продолжила Бьери, и он увидел, как поникли ее плечи. – Теперь туда не пройти. А еще в земле открылись глубокие ямы. Отец говорит, что старосте нужно послать разведчиков, посмотреть, где можно обойти, но Варай и слышать никого не хочет: с бурдюком обнимается.

– Проверили обвал? Через него действительно не перебраться, не разобрать? И сколько мужчин взрослых осталось, Бьери? – Мысли в голове Арэна со скрипом, но начинали шевелиться.

– Не ходил никто, господин. Боязно. А мужчин… – Бьери призадумалась, – если со старостой и моим отцом, то два кулака наберется. Но мой отец не сможет помочь: его камнями сильно побило.

Девушка шмыгнула носом, как-то неуклюже вцепилась в юбку, потеребила мятые складки.

– Почтенный Эрб так плох? – осторожно спросил Арэн, чувствуя, что сует нос не в свое дело. Но девушка явно нуждалась в ободрении, а он не мог сделать вид, что не услышал.

– Мудрая могла бы его полечить… А сейчас только я осталась. А я ничего в этом не смыслю.

– Меня же выходила, – попытался приободрить ее Арэн.

Большую часть жизни он провел на войнах или мечом и кулаком отстаивая интересы своей семьи. За всем этим как-то не нашлось времени обучиться премудростям общения с женщинами. Раш при случае всегда насмехался над его скудными познаниями в этой премудрости и в шутку предлагал обращаться за советом к нему, если совсем прижмет. Обычно Арэн отбривал его насмешки и обещал взамен поучить названого брата премудростям битья физиономии. Правда, Раш и в этом был хорош. Да и много в чем еще. Иногда Арэн всерьез задумывался, так ли хорошо, как думает, знает человека, с которым обменялся кровью. Разве то, что нишан сам о себе рассказывал. И подчас это звучало так же насмешливо и нелепо, как его вечная байка про то, что его родила мать-морская пена.

– Ты – другое дело, господин, – сквозь непролитые слезы улыбнулась Бьери. – Ты крепкий и молодой. И с твоими шишками справился бы даже малец.

– Я рад, что попал в руки не мальцу, а тебе, – совершенно искренне ответил он, с удивлением обнаружив, что девушка зарделась в ответ на похвалу.

Арэн вдруг отчетливо вспомнил собственные слова, сказанные Миаре в день, когда обнаружился побег Хани и Раша: он обещал, что вернет их домой. И что теперь? Нишан, неизвестно, жив ли; таремка и Банрут отрезаны каменной преградой, и их участь незавидна. Арэн решил, что с рассветом обязательно собственными глазами посмотрит, так ли непроходим завал. И ямы… Проклятье! Не хватало, чтобы половина каменного леса ушла под землю.

При всем при этом оставались шараши, которые, скорее всего, уже добрались до брошенной деревни. И, никого там не обнаружив, пустились в погоню. Такой вариант развития событий казался дасирийцу наиболее реальным.

Арэн поднялся, стараясь не делать резких движений, каждое из которых отзывалось в голове новой вспышкой боли. Лишь выпрямившись, он позволил себе набрать полную грудь крепкого морозного воздуха.

Звезд на небе не было, полумесяц скрылся за темными облаками, изредка выныривая из их укромного убежища.

– Я помогу, господин, – поддалась было Бьери, но дасириец мягко отстранил ее. Девушка насупилась, потом неожиданно рванулась к нему и порывисто обхватила ручонками за шею. – Господин…

Она сама себя остановила на полуслове, ткнувшись губами в его губы. От нее пахло костром и бараньей похлебкой. А поцелуй получился каким-то неумелым. Арэн попытался оттолкнуть северянку, но зашатался на слабых ногах. Он так давно не был с женщиной, что успел позабыть, как это – наслаждаться податливым упругим телом. А северянка была такой мягкой и ласковой, что от простого поцелуя у него появилась совершенно определенная тяжесть в паху.

– Господин Арэн, я сама, сама решила, сама, – сбивчиво твердила северянка, снова и снова порываясь обнять его. Получив от ворот поворот, нахмурилась, а потом сразу сникла.

– Бьери, милая, – Арэн не сразу узнал свой ставший низким голос, – ты просто напугана. Мы чуть все не умерли, и сейчас ты хочешь не того, что хочет твое сердце. Это обычный страх. Для поцелуев этого, может, и достаточно, а вот для остального…

– Я ничего не боюсь, – упрямо отчеканила северянка. – Моя мать говорила, что если чего-то сильно хочется, то нельзя ждать, пока оно само тебе в руки упадет. Нужно брать и делать. Мы нынче все могли умереть, но Скальду было угодно сохранить нам жизни. Может быть, мы умрем через неделю или не доживем даже до утра. К чему ждать, господин?

Арэн с шумом выдохнул. Он смотрел на эту девушку, пытаясь угадать, сколько ей минуло лет. Семнадцать? Она казалась старше Хани, хотя в Яркии, в дверях его комнаты, с кувшином теплой воды в руках Бьери выглядела совсем юной. А сейчас, стоя так близко, он чувствовал выпуклости под ее легкой меховой накидкой, по-девичьи маленькие и тугие. И все же, кем он будет, если поддастся искушению? В конце концов, она не обозная шлюха, чтобы поступить с нею так же: получить свое и отправить восвояси с парой монет.

– Мы не умрем. – Он сжал ее плечи, давая почувствовать уверенность в своем обещании. – Раз выжили, значит, боги решили, что здесь, на земле, мы им нужнее.

– Когда напали шараши, боги тоже не всех призвали, но сейчас многие из тех счастливчиков лежат под камнями.

По крайней мере, в этом Арэн не мог не признать ее правоту. Он притянул Бьери к себе и обнял, почти лишив возможности двигаться.

– Ты уже была с мужчиной? – спросил очень осторожно. Ох, Изначальный, он что, в самом деле собирается лечь с ней?

– Нет, мой господин, – ответила она, подняла голову, и на ее лице засияла гордость. – Мудрая говорила, что если понести младенца от первого мужчины в самый первый раз, то непременно будет мальчик, весь в отца, и боги будут улыбаться ему всю жизнь. Я всегда подносила на алтарь Скальду свежий хлеб и молодое бри, он щедро одарит моего сына своей милостью.

Арэну стало невыносимо горько от того, что не может уложить ее на мягкие простыни, усыпанные лепестками ванили и жасмина, не разотрет ее ступни маслом из цветов апельсина. Он жалел, что, как того требовали дасирийские обычаи, не поднесет в подарок самоцветы, каждый из которых будет символом его любви и залогом того, что отныне он – ее мужчина, и будет заботиться о том, чтобы она ни в чем не знала отказа.

– Господин мой, я никому не скажу. – Глаза северянки не лгали. – Если Скальд сохранил мне жизнь, то я…

– Арэн, милая Бьери. Сейчас зови меня по имени.

Дасириец отбросил сомнения, осторожно подхватил ее на руки и уложил на сенник, укрывая их обоих ее накидкой.

…Новый день задался хмурым. Ветер надул густые серые тучи, которые посыпали землю противным, мелким и мокрым снегом. Солнце не показывалось вовсе.

Арэна разбудил шум голосов и дружное ржание немногих уцелевших лошадей. Он сонно осмотрелся и, не найдя рядом Бьери, сел, потирая глаза кулаками. Он помнил, как уснул, прижимая ее к себе, разгоряченный их любовными играми. Перед тем как сомкнуть глаза, подумал, что может взять Бьери третьей женой. Почему бы и нет? Первая – жена лишь на словах, вторая – мала, и, скорее всего, даже когда подрастет, он не сможет заставить себя разделить с ней постель. Бьери, напротив, сильная и молодая, а северная кровь даст ему крепких наследников. Дасирийский муж может иметь столько жен, сколько сможет прокормить, значит, ничто не мешает взять в Замок всех ветров еще одну. Арэн потянулся, припоминая, скольких жен взял его отец, но после десятка сбился со счету.

Боль в затылке по-прежнему досаждала, но стала тупой и больше не вызывала приступов тошноты и головокружения.

Над лагерем висел гомон, от костров тянулись рваные дымные кружева. Дасириец заметил сложенный из сосновых веток шалаш, откуда раздавались детские голоса. В стороне ото всех несколько северянок разделывали барана.

Но первым делом Арэн пошел не в лагерь, а к месту вчерашней катастрофы. Вернее, попытался туда дойти. И если у нового лагеря камней тоже валялось изрядное количество, то чем выше дасириец поднимался по тропе, тем гуще становились завалы, а вскоре появились и первые разломы в земле, надо которыми курился легкий пар. Причем не все разломы оказались видны сразу. В одном месте Арэн чуть было не попал в такой, ступив вроде бы на ровную поверхность. Хорошо, успел среагировать и отпрыгнул, когда земля под ногами поддалась и начала проваливаться.

Пришлось возвращаться. Признаться, результаты быстрой разведки удручали. Одно дело, когда препятствие видно сразу, и совсем другое, если придется тщательно выверять каждый шаг.

У одного из костров сидел купец. Арэн подумал, что не понимает замысла богов, которые сохранили жизнь ничтожному торгашу без чести и совести, но забрали беременную жену Варая. Завидев Арэна, ду-Даран бросился к нему, подметая снег длинными, нелепо-роскошными на фоне общей бедности одеждами.

– Вы теперь герой, господин Арэн из рода Шаам. – Его речь была до противного сладкой. – Северяне готовы в рот вам глядеть.

– Не вижу для того причины, почтенный.

Арэн огляделся, надеясь найти старосту, и увидел его сидящим с трубкой во рту.

– Вы вынесли из-под камней многих, проявили смелость, и теперь все здесь будут прославлять доблесть воина-чужестранца. Я слышал двух женщин – обе уверяли, что назовут вашим именем своих будущих отпрысков.

– Если нам посчастливится выжить. – Арэн с удовольствием наблюдал, как довольная ухмылка сползла с губ таремца.

Пользуясь его замешательством, дасириец быстрым шагом направился к старосте. Тот расположился на перевернутой пустой корзине поодаль от основного лагеря. Варай как раз вытряхнул пепел из трубки и тут же засыпал новую щепотку. Раскурил, не обращая внимания на дасирийца. Снег вокруг него успел стать серым.

– Нам нельзя задерживаться здесь. – Арэн не хотел тратить время на соболезнования. В словах мало утешения. – Есть другой путь? Любой.

– Нет пути, – нехотя бросил Варай. Его язык заплетался, изо рта разило перебродившим вином.

– Ты посылал разведчиков? – спросил Арэн.

– Да. Дороги нет. Только завалы да дыры в земле, из которых валит пар.

Северянин неопределенно мотнул головой и, закрыв глаза, снова затянулся дымом. Сейчас Арэну больше всего хотелось схватить здоровяка за грудки и как следует встряхнуть, чтобы тот, наконец, вырвался из плена табака и хмеля.

– Староста, люди ждут, когда ты скажешь им, что делать, – как можно тверже напомнил дасириец.

– Все равно куда идти, так или иначе скоро станем жратвой для людоедов. Понюхай? Слышишь, как смердит воздух от их гнилостного дыхания? Твари Шараяны идут набивать животы мясом северян!

Последние слова были сказаны громко, ветер разнес их по лагерю. Селяне, занятые своими делами, повернули головы к старосте. На лицах некоторых читалось непонимание, другие принялись осенять себя охранными знаками, как будто это была их единственная защита против всех напастей. Еще несколько таких слов, и вера покинет их души, уступив место отчаянью.

Арэн же намеревался до последнего не опускать рук. Сдохнуть, сидя и ничего не делая, он всегда успеет, если уж так припрет. Терять время с убитым горем здоровяком он не желал и не мог. Слишком многие за последние дни потеряли близких – и все же находили в себе силы не исходить слезами. Так почему в своем праве на жизнь они должны зависеть от утратившего волю соплеменника? Уж сам дасириец точно не собирался оставлять в его руках собственную судьбу.

Похоже, самое время прислушаться к словам торгаша.

Арэн развернулся и тем же быстрым шагом вернулся в лагерь. Ду-Даран обрадованно заулыбался, но ничего сказать не успел.

– Мне нужен кто-то, кто знает здешние места! – сказал дасириец так, чтобы все слышали. – Шараши еще не пришли, и рано класть оружие к их ногам.

Северяне поддержали его одобрительными словами. Вперед пробился юнец, немногим старше десяти лет. Его рука висела в перевязи, но выглядел паренек решительно – хоть сейчас в бой.

– Господин, мой отец был охотником, и я у него кое-чему выучился.

– Как тебя зовут?

– Лумэ, господин.

– Ты сможешь управляться с лошадью одной рукой, Лумэ?

– Смогу.

Арэн рассчитывал на крепкого мужчину, но раз только этот паренек мог показать тропы, то не стал ему отказывать.

– Собирайся, Лумэ, поедешь со мной. И да – кто видел моего жеребца?

Мальчишка мигом приосанился, будто проглотил кол, кивнул и нырнул между людьми с криками: «Дайте мне коня!»

– Собирайтесь, – приказал Арэн остальным. – Будьте готовы выступать в любое время. И погасите костры – если шараши пошли по следу, нечего давать им знать, в какую сторону идти. Выстрогайте побольше жердей, они могут пригодиться.

Одна из женщин вывела его коня – тот, увидев хозяина, радостно заржал и ткнулся мордой в ладонь.

– Что со старостой, господин? – отважился спросить кто-то.

– Оставьте ему его горести и займитесь делами.

С этими словами Арэн взял жеребца за повод и направился к месту, где провел ночь. Часть его снаряжения – та, что лежала на тягловой лошади, пропала под камнями. Часть сохранилась – два меча, кольчуга, нагрудник и помятый в двух местах щит. Подумав немного, Арэн облачился в кольчугу. Забрав оба меча, проверил, крепко ли затянуты седельные ремни. Когда с приготовлениями было закончено, появилась Бьери. Она принесла бараньего мяса и медово-ореховых колобков. На щеках ее не было и следа стыдливого румянца утратившей невинность девушки.

– Поешь, господин, – предложила она.

Арэн не стал отказываться.

– Где твой отец, Бьери? – спросил дасириец, разделавшись с первым куском мяса.

– Присматривает за младшими. – И совсем тихо добавила: – Он не может встать на ноги. И, боюсь, уже никогда не сможет встать.

– Я бы хотел говорить с ним.

– О чем, мой господин? – насторожилась Бьери.

– Хочу просить тебя в жены.

Девушка, мгновение назад серьезная и спокойная, вдруг зарделась и закашлялась, не в силах справиться с волнением.

– Правда ли это, господин? Или я от страха тронулась умом?

Арэн негромко рассмеялся, чувствуя, как со смехом, пусть и ненадолго, уходят все невзгоды.

– Я никогда не бросаю слов на ветер, милая Бьери, – заверил он. – И, если тебе будет угодно, ты станешь моей третьей женой.

– Третьей? – Северянка снова растерялась, и Арэну пришлось бегло пояснить ей обычаи родной страны. Выслушав его, она мгновение раздумывала, а потом спросила: – Ты любишь своих жен?

– Нет, – честно признался он и, угадав ее следующий вопрос, добавил: – Я могу позаботиться о тебе, Бьери, а ты дашь мне наследника.

– Тогда иди к моему отцу, господин, – улыбнулась она.

– Как только вернусь, – сказал Арэн. – Обещай мне, что будешь осторожной. И если вдруг… – Он не хотел пророчить плохого, вместо этого погладил ее по волосам и позволил себе долгий горячий поцелуй. В голове пронеслись картины минувшей ночи: ее шепот, стыдливые вздохи и попытки казаться раскрепощенной. Дасириец поймал себя на мысли, что взять ее в жены – едва ли не самое правильное и разумное, что он делал за последнее время.

Его жеребец нетерпеливо бил копытом, жевал удила и громким ржанием звал хозяина поскакать с ветерком. Арэн забрался в седло – от резкого движения в голове поднялся шум, а на языке снова появился противный вкус кислятины. Лумэ присоединился к нему через мгновение: лошадь под ним была грузной и коротконогой, Арэн мог биться об заклад, что животное всю свою жизнь таскало плуг. Однако же кобыла была покладистой и смирной, не норовила сбросить всадника, и Лумэ мог легко управлять одной рукой.

– Западнее есть путь на побережье, господин, – сказал Лумэ. – На восток – равнины и холмы.

– Что мы можем найти на побережье?

– Когда-то там были рыбацкие поселения, но потом их не стало. Отец сказывал, что утопленники забрали их слугами в свои подводные чертоги.

– Отец не говорил тебе, остались ли лодки?

– Нет, господин.

А вот это могло стать ключом к спасению. Будь у них лодки, можно было бы пуститься по воде вдоль берега. Арэна удручало, что рядом нет Миары, которая, как положено истинной дочери Тарема, знала о мореходстве все и даже сверх того. Его собственные познания в этой области были более чем скромными.

– На равнине мы станем легкой мишенью для людоедов. Потому – к побережью, – решил дасириец и пришпорил коня.

Они почти беспрепятственно миновали каменный лес. Оказалось, что основной удар стихия нанесла именно у расщелины, ниже подобных разрушений уже не было, а потому разведчики довольно быстро выехали на разреженную кустарником равнину. Ветер будто нарочно поджидал путников и обрушился на них всею силой. Накидки из шкур трепетали за спинами всадников, как тонкий пергамент. Мальчишка молча протянул дасирийцу пару рукавиц, старых и засаленных, но Арэн был благодарен и за это – его пальцы стремительно коченели.

Непогода входила в раж. Вьюга преследовала их: она то завывала, как сварливая баба; то кусала и скулила, как одичалая собака. Снег налипал на одежду, слепил глаза. Лумэ ехал первым, низко пригнувшись к шее лошади, и Арэн начал гадать – не околел ли мальчишка?

Лишь когда пурга немного улеглась, так же неожиданно, как и налетела, парнишка распрямился, обернулся к попутчику.

– Скальд выметает сор из своих чертогов, – пояснил он так запросто, словно речь шла о совершенно обыденных вещах. – Мы уже привычные, господин. Видишь там, впереди?

Его палец указал на темно-зеленую полосу сосен, до которой уже было рукой подать.

– В деревьях можно спрятать женщин и детей.

Арэн чувствовал, как обожженная холодом кожа натянулась на щеках, каждый мускул на лице заледенел, потерял чувствительность. Губы закоченели. Чтобы заговорить, пришлось сделать над собой знатное усилие.

– А что за деревьями? – Зубы предательски стучали от холода.

Прятаться в лесу казалось дасирийцу плохой идеей. Долго все равно не продержаться.

– Побережье Острого моря, господин.

– Послушай, Лумэ, – спросил он, когда лошади их зашли в сосновую поросль, и в обожженные холодом ноздри ударил запах хвойной смолы. – Шараши боятся воды?

– Мы убиваем их огнем и железом. Про воду ничего не знаю.

Полоса вечнозеленых деревьев закончилась, и дальше равнина пошла вниз. Снег стал жиже, чаще мелькали гигантские деревья, усыпанные серебряными и как будто живыми листьями: под раскидистой кроной такого великана могли бы разом уместиться несколько обозов.

– Духи Кельхейма, великие дравены – наши пращуры, – в голосе Лумэ появился благоговейный трепет. – Они спят уже много веков. Их корни так велики, что оплетают все Северные земли. Мудрая говорила, что, когда придет нужда, последняя нужда, они проснутся и встанут вместе с северянами плечом к плечу не на жизнь, а на смерть.

Тут мальчишка осекся, погрустнел.

«Вспомнил, что Мудрой больше нет?» – подумал Арэн и, чтоб хоть немного приободрить мальца, хлопнул его по плечу. Лумэ сразу подобрал сопли и, подражая своему спутнику, распрямился в седле, изо всех сил делая вид, что и ему все нипочем.

Вскоре снег совсем сошел, уступил место напиравшей с берега темной гальке вперемешку с кусками раковин и песком. Воздух смешался с солеными брызгами прибоя. Появление чужаков спугнуло пару альбатросов, и птицы, гоняя ветер ударами сильных крыльев, поднялись в небо. Далеко не улетали, а с видом хозяев всего побережья сердитыми криками выпроваживали чужаков.

Арэн и Лумэ пустили коней легкой рысью вдоль кромки воды. Эту часть побережья по обе стороны огораживали утесы, чьи острые края врезались в воду. Неподалеку дасириец нашел следы поселения: деревянные столбы, наполовину изгнившие и ставшие последним пристанищем для черных морских звезд, рваные рыбацкие сети да порожние бочки. Ни намека на хижины и постройки, только крошево домашней утвари, разбросанное по всему берегу.

Дасириец спешился, чтобы получше осмотреться. Повсюду были водоросли, их то и дело подносил сонный прибой. Чуть выше валялись их высохшие собратья. Там же Арэн нашел несколько столбов, которые, скорее всего, когда-то служили сваями для лачуг. Таких столбов он насчитал несколько десятков – вот и все, что осталось от пристанища рыбаков. Интересно, кто их надоумил селиться так близко к воде? Любая мало-мальски серьезная буря – и от поселения не останется и следа. Собственно, как и получилось.

– Можно собрать плоты, – себе под нос проговорил дасириец, осматривая поросший кривыми елками земляной холм. Его песчаный край изрешетили норы каких-то крикливых мелких птиц.

Сейчас море дремало в покое. Молочная пелена тумана превратила его в призрачную жижу, неповоротливую и совершенно равнодушную к появлению чужаков. Арэн помнил, что Острое море охватывает все западное побережье Кельхейма, тянется на юг, до самой столицы, и дальше, в земли горных кланов. Дасириец еще раз окинул местность изучающим взглядом. Если он приведет сюда людей, а море разволнуется, их всех постигнет участь жителей рыбацкого поселка, от которых остались лишь порванные сети и унылый пейзаж.

Арэн прошел дальше – туда, где утес нависал над берегом. Здесь он видел темную дыру, очень похожую на вход в пещеру, – приметил ее еще до того, как слез с коня. Решив, что сама судьба толкает их навстречу горам, Арэн позвал мальчишку, и они вместе вошли в гостеприимно распахнутое убежище.

Внутри их встретил каменный мешок – не слишком просторный, разделенный каменными же перегородками на три части. Места вполне достаточно, чтоб спрятать детей, женщин и раненых. Воздух был напоен влагой, на стенах неровными пятнами всех оттенков коричневого расползся мох. Потолок, будто звездное небо ясной ночью, поблескивал десятками светящихся сосулек. Арэн попробовал камнем сбить одну – та с легкостью разлетелась сверкающими брызгами.

Он проверил все три пещеры и не нашел ни единой причины не воспользоваться подвернувшейся возможностью укрыться в случае опасности. Разве что очистить потолок от сосулек, чтобы никого ненароком не пришибло. Но в остальном, отправляясь на поиски, он рассчитывал на что-то куда менее пригодное.

Арэн даже не пытался скрыть, что рад находке. В лагере остались пустые мешки – если наполнить их песком, которого на берегу предостаточно, этого хватит, чтоб заложить вход на случай шторма. Сам Арэн собирался взять нескольких крепких мужчин и вернуться обратно, по дороге к Яркии, чтобы проверить, приходили ли людоеды и бросились ли в погоню.

Оставались две вещи, которые по-прежнему заставляли дасирийца тревожиться. По его подсчетам, Раш и Хани должны быть где-то на подъезде к столице. Если Белый сьер выступит с войском, нужно придумать, как дать знать, где искать выживших. А еще следует оставить какое-то указание для Миары с Банрутом. Для себя дасириец решил, что раз таремка выбиралась из куда более неприятных передряг, то какому-то землетрясению ее точно не остановить. А уж она точно не позволит сгинуть Банруту. Их возвращение – лишь вопрос времени.

– Не нравится мне тут, – все же отважился сказать паренек, стреляя в Арэна насупленным взглядом. – Муторно.

– Ты видел птичьи гнезда, Лумэ? – Арэн рукой поманил его к выходу.

– Да, господин.

– Разве стали бы птицы селиться там, где есть угроза для птенцов?

– Верно, господин. Отец говорил, что я слаб умом… – зачем-то добавил он, перекладывая рукавицы из ладони в ладонь.

– Ум приходит с опытом, – подбодрил Арэн. – Теперь возвращаемся – нужно успеть привести сюда людей до наступления темноты.

Ехали они быстро. Арэн, обеспокоенный невесть откуда взявшимся паршивым предчувствием, торопил коня. Что если, пока они с Лумэ искали убежище, шараши добрались до людей, и спасать больше некого?

Только оказавшись снова в лагере, где, как и до их отъезда, жизнь шла своим чередом, Арэн вздохнул с облегчением. Он отдал приказ собираться: велел мужчинам садиться верхом и готовиться сопровождать колонну, а женщинам собрать пожитки.

Варай так и сидел на прежнем месте, весь, как в кокон, обернутый в табачный смрад. Терпение Арэна кончилось, он решительно поравнялся с северянином и без лишних слов схватил за грудки. Тот не сопротивлялся, мутными, пустыми глазами смотрел куда-то сквозь дасирийца.

– Ты должен вести своих людей, – все еще пытался достучаться до него Арэн, с трудом сдерживаясь, чтоб не пустить в ход кулаки. Может, пара крепких тумаков разбудит в нем того бестолкового, но живого тугодума, с которым они едва не сцепились в то утро, когда сбежали Хани и Раш. – Хватит оплакивать мертвых, пора думать о живых.

– Скальд забрал их. Забрал одну за другой, – губы северянина тронула скорбная улыбка. – Мне никогда не держать на руках своих детей, не учить сына охотиться и свежевать оленью тушу, не видеть, как мои дети принесут добычу со своей Зрелой охоты.

– Самое время заботиться о тех детях, которых еще можно спасти. Мы пойдем к морю, в скале есть пещера, там можно спрятать женщин и детей.

– Ты дурак, чужестранец. – Варай выплюнул ему прямо в лицо порцию злого сумасшедшего смеха. – Вы все сдохнете.

– А ты – трус. Прячешься в своем горе, подтираешь сопли, как старуха, и жалеешь себя, потому что больше ни на что не способен!

Арэн грубо пихнул его, мужчина пошатнулся, оступился и сел в снег. Его алые воспаленные глаза лихорадочно зыркали вокруг в поисках бурдюка. Если он и слышал Арэна, если даже на мгновение его ум стал ясным, он все равно не смог побороть одолевшее его горе. Арэн частенько видел такое же на войне: когда воины, потерявшие руку или ногу или ставшие полными калеками, не способными двигаться без посторонней помощи, потихоньку крали у лекарей склянки с сонными зельями. Сначала они просто пытались забыться, потом прятались в дурмане от реальности, потому что она была куда горше мира грез. А потом их находили мертвыми в луже собственной мочи или блевотины.

– Боги отвернулись от нас, дасириец, ослеп ты, что ли? Неужели не видишь? Я буду ждать здесь и посмотрю смерти в лицо, когда она придет за мной.

– Дело твое, – бросил Арэн и вдруг почувствовал, что злость растворилась без следа. Осталось лишь презрение. И капля жалости. Мальчишка Лумэ, который одной рукой правил лошадью и изо всех сил делал вид, что у него ничего не болит, вызывал куда больше уважения, чем этот протухший мужичонка. – Надеюсь, прежде чем сожрать тебя, смерть втолкует тебе, как ты был не прав.

Дасириец оставил старосту, убежденный, что видит северянина в последний раз.

Уже в пути, когда обоз выехал на равнину, еще хранившую следы копыт их с Лумэ лошадей, Арэн нагнал сани, на которых везли раненых. Хозяин «Медвежьей лапы» лежал тут, посиневший и осунувшийся. Бьери устроилась возле отца. Увидев Арэна, юная северянка зарделась и подарила ему теплую, как никогда прежде, улыбку.

– Почтенный Эрб, могу я с тобой переговорить? – Арэн не был уверен, что северянин в состоянии услышать его приглушенный голос, но говорить громче дасириец не отважился. Многие из идущих рядом людей потеряли своих близких и не смогли даже достать их тела, чтобы достойно и с почестями похоронить. Разговоры о женитьбе могли быть слишком… не к месту. В другое время и в других обстоятельствах он повременил бы, но пережитые трудности научили не выжидать подходящего момента, потому что до него можно попросту не дожить.

Безбородый Эрб лишь наполовину разлепил веки, моргнул, давая понять, что слышит.

– Я желаю взять в свой дом твою дочь, красавицу Бьери. У меня есть ее согласие.

Северянка прикоснулась к ладони отца и что-то прошептала ему на ухо. Арэн не расслышал ни слова. Мужчина закряхтел, закопошился, и Бьери пришлось чуть не силой пресечь его попытки подняться. Впрочем, когда он выпил какой-то травяной отвар и взгляд его ненадолго прояснился, Арэн увидел на лице северянина тень улыбки.

– Бери ее, чужестранец. Теперь я, пожалуй, отойду спокойно.

– Спасибо, почтенный Эрб. Твоя дочь не будет знать нужды ни при мне, ни после моей кончины.

На том и закончили – полушепотом, обменявшись всего парой фраз. Лишь перед тем как вернуться в хвост обоза, Арэн бросил взгляд на Бьери, теперь уже по праву звавшуюся его невестой. Девушка выглядела счастливой, но ей хватало ума держать радость при себе, чтобы не бередить чьи-то свежие душевные раны. Будет хорошей женой, решил Арэн, окончательно убедившись, что сделал правильный выбор.

Ночь принесла Миаре множество открытий.

Ей только-только удалось справиться с холодом и пригреться под боком иджальца, как слабость скрутила живот. Да так сильно, что таремка выходила из-за кустов, только чтоб проверить, дышит ли Банрут. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем нутро успокоилось, но дозорные сменились трижды. В конце концов, она забылась глубоким неспокойным сном.

Ей снился родной Тарем, отцовский дом в зарослях густых душистых виноградников и милая сердцу библиотека, где Миара провела бесчисленное количество дней. Во сне она ступала босыми ступнями по дорогим коврам, наслаждалась покоем и запахом благовоний, которые тянулись вместе с огоньком иджальских свечей. Такие стоили по тридцать лорнов за штуку, и отец нарочно велел своим торговцам каждый раз привозить новые и новые ароматы. В своем сне она опустилась в кресло, раскрыла один из тяжелых томов, оплетенный бугристой змеиной кожей, и только собралась углубиться в чтение, как кресло заходило ходуном. Ножки, будто завороженные, приплясывали в такт беззвучной песне, норовя стряхнуть таремку на пол. Миара прикрикнула на ожившую мебель и, когда та не стала слушаться, – пообещала сжечь в камне. Кресло угроза только раззадорила. Оно подбоченилось лакированным подлокотником, предупреждающе постучало одной из передних ног и пустилось в пляс по кабинету. Миара едва успела ухватиться за спинку, проклиная все на свете. Чувствуя себя так, будто оседлала самого харста, таремка принимала удары от падающих с полок книг.

– А чтоб тебя! – Миара почти слышала собственный крик сквозь сон.

– Госпожа. Госпожа, вставай, тут того…

Голос был не из сна. Он достиг слуха таремки откуда-то из холодного северного утра. Миара встрепенулась, сонно потерла глаза, поморщилась от гадостного привкуса во рту.

– Где он? – раздосадованно спросила она, силясь рассмотреть, кто из северян рискнул ее разбудить.

– Кто? – Дорф озадаченно глядел на чужестранку с высоты своего роста.

– Тот зверь, что насрал мне в рот, пока я спала, – буркнула таремка. Зевнула, дожидаясь, когда северянин скажет, чего ради поднял ее.

– Шум в горах, госпожа.

Миара еще плохо видела его лицо, но отчетливо слышала тревогу в голосе. А этот северянин был не так труслив, чтоб шарахаться от всякой ерунды. Потому таремка скоро поднялась на ноги, мимоходом пощупав лоб Банрута: жар спал, грудь жреца размеренно опускалась и поднималась. Он выглядел почти здоровым.

Только она собралась спросить, что за новая напасть, как услышала странные звуки. Они шли откуда-то из черной расщелины, из самых ее недр: приглушенные и шаркающие, будто… кто-то тяжело шел, с трудом переставляя ноги. Дорф протянул ей факел, остальные северяне обступили ее со всех сторон. Было не очень темно, но свет пламени все равно позволял видеть немногим лучше.

– Давно это началось? – Миара посветила перед собой факелом, решая, насколько близко к горе может подойти и стоит ли это делать.

– Только вот и началось, госпожа, – ответил приглушенный голос.

– Заткните уши, как я учила, – велела она и, подав пример, достала из-за пояса два комка овечьей шерсти, скатанных до тугих шариков, плотно забила ими уши.

Северяне не отставали, благо наука Миары не прошла даром – у каждого нашлась при себе пара клоков овечьей шерсти.

Ночь – самое время для визгливых летунов. Но не утро. И если тароны настолько осмелели, чтобы покидать насиженные пещеры, тогда у нее и северян нет шансов выйти из этого поединка живыми. Вряд ли и в этот раз им на головы свалится благословенная тишина, происхождения которой Миара не придумала, но подозревала причастность к ней Банрута. Но ведь могла и ошибаться. Здесь, так близко к Краю, она увидела слишком много чудного и странного, о чем в Серединных землях давно говорили как о выдумках и сказках, либо вовсе не знали.

Овечья шерсть в ушах хоть и скрадывала большинство звуков, но не лишала слуха полностью.

Из расщелины выплыл силуэт, за ним еще один. Миара шагнула им навстречу, поводила факелом перед собой, рассеивая тьму. Это были не тароны, по крайней мере, не те из них, о которых она читала в книгах, потому что силуэты передвигались на двух ногах и совсем уж по-человечьи матерились на чем свет стоит.

Дорф, который стоял впереди и прикрывал таремку плечом, вынул из ушей мех, его рожа расплылась в широкой гнилозубой улыбке. И только когда три силуэта подошли ближе, Миара узнала в измученных, перепачканных кровью и грязью людях ушедших вместе с Хромым северян. Она вынула затычки из ушей.

Один из трех был Ярос, имен других таремка не запомнила. Северяне, радуясь встрече, обменялись громогласными приветствиями и железными дружескими хватками. Таремка про себя обозвала их дуралеями и молча дожидалась, пока закончатся церемонии.

– Остальные-то где? – спросил Дорф.

Ему ответили долгим тягостным молчанием. Северяне пожелали успокоения погибшим товарищам и тут же потянули выживших к костру. Миаре пришлось вклиниться между ними.

– Сначала расскажите, как выбрались, – потребовала она.

Ярос посмотрел на нее, словно за время его отсутствия таремка обзавелась парой рогов – со страхом и злостью одновременно. Ей же дела не было до его мыслей. Время хороших манер и предупредительности давно иссякло.

– На нас напали летающие твари. Не сразу. – Ярос задумался и пояснил: – Мы уж много прошли, все какими-то путаными лазами. Воняло там так, что глаза коробило. А потом наткнулись на гнездо.

Воспоминание заставило северянина дрогнуть, но он тут же взял себя в руки, ухватил за горло мех, протянутый кем-то из своих, опрокинул в себя щедрую порцию содержимого.

– Тьма их там была, черное все от поганых крыльев.

– И куда ни глянь – всюду гроздья странные, липкие, как рыбья икра, – продолжил один из северян, что вернулись с Яросом. – Только большущие, больше, чем моя башка.

– Яйца, – мрачно сказала Миара. – Дальше что?

– Хромой там и помер. Еще нескольких удавили следом. Слыхали бы вы, как они визжат, до одури. До сих пор в толк не возьму, как башкой не тронулся.

– Слыхали мы, – ответил Дорф и в двух словах рассказал, как перепало и им.

Когда он закончил, разговоры затихли. Мужчины поглядывали друг на друга, и, всматриваясь в их лица, Миара могла лишь гадать, что за мысли рождаются в головах северян. Может, они сожалели, что разделились, а может, что выжили. Устав ждать, когда кто-то нарушит безмолвие, она спросила:

– Как вы выбрались?

– Мы повернули обратно, не пошли дальше. Ну и заплутали. – Ярос как-то сразу поник, осунулся. – А потом случайно нашли ход и вышли к тому месту, где случилась развилка. А уж после вот и к вам.

– Что за ход? – насторожилась Миара.

– Да харст его знает, эрель, – подал голос один из двоих. В его волосах угнездились два колтуна, каждый размером с кулак, на щеке вздулась гнойная рана и говорил он, едва открывая рот. – Там навроде муравейника все, сплошные лазы да пещеры. Один точно на север тянулся, но Ярос велел туда не идти. Пошли бы – точно сгинули ни про что.

– Ничего странного не заметили? – Таремка надеялась услышать что-то стоящее, поэтому, когда слово взял северянин с раной на щеке, ловила каждое слово.

– Воняло там, будто из пасти шарашей. Везде серой да гарью, а еще загнившими кишками.

– Шарашей? Что ты имеешь в виду?

Северянин замялся.

– Шарашами и воняло, – ответил вместо товарища Дорф. Слова он произнес медленно, точно тут же сам обдумывал их смысл.

– Откуда там, – таремка указала пальцем на темнеющий проход, – людоеды?

Ответа не последовало. Зато на лицах мужчин застыло почти одинаковое выражение непонимания. При этом каждый наверняка догадывался, что невольно стал очевидцем чего-то странного, а, быть может, и важного.

Насколько Миара помнила, тароны никогда не жрали гнилое мясо. По крайней мере, об этом нигде ни слова не говорилось. Значит, вряд ли бы они стали таскать к себе в логово разлагающихся шарашей. Вывод напрашивался сам собой, и попахивало от него мерзкой тухлятиной: людоеды сами лезут под гору. Миара пыталась соображать быстро. Нет – из-под горы, незаметно прибывая с севера. Подземный путь на север, укрытый там, где мало кто сможет на него наткнуться. А что – идеальный способ проникнуть незаметно в Северные земли. Местные не полезут в Хеттские горы, хоть бы само небо грозило рухнуть на их головы. И не полезли, если бы не Арэн, который переупрямил толстолобого старосту.

Неужели шараши сами додумались до использования тайного хода? Вряд ли. Значит, кто-то им подсказал.

«Кто-то их направляет…» – Так говорили селяне?

Но тогда почему кругом на поверхности никаких следов их присутствия?

Чтобы немного развеять тягостные мысли, Миара предложила все же внимательно осмотреть завал, который отрезал их от лагеря. Северяне приняли идею с воодушевлением. Которое, впрочем, быстро улетучилось, как только стало понятно истинное положение вещей. Удивительно, как таремка и Дорф никуда не провалились вчера в темноте, когда, ничего не зная, шастали в нагромождении камней. Сейчас, при свете, были отчетливо видны глубокие рваные раны в теле земли, которые растягивались далеко в стороны, скрывались под тяжелыми булыжниками и даже под неприметным снегом. Даже малейшие попытки обойти завал неизменно заканчивались клубящейся паром пустотой.

Северяне еще покричали, надеясь привлечь внимание соплеменников на той стороне, но в ответ не донеслось ни звука.

– Мы здесь застряли, – сказал Дорф. И в его голосе Миаре послышалось отчаяние.

– Думаю, никто не станет спорить, что у нас отсюда есть всего один выход – обратно в гору, – заговорила она быстро, предупреждая возможные споры. – Неважно, на север ведет путь, который вы нашли, или нет. Должны быть и другие. Шараши не стали бы лезть под гору, только чтобы там отсидеться. Они идут сюда, идут в ваши земли. И если мы не видим их следов здесь, значит, есть и другие выходы из горы. Мы должны найти хотя бы один из них.

Ясное дело, что хватанула лишку в своем стремлении занять верх над северными мужчинами. Мудрую стали бы слушать или, возможно, свою, северянку, но чужестранка, хоть бы сколько ума ей ни было отмерено, все равно останется чужестранкой. А она и так достаточно испытывала их терпение.

– Мы бежали от шарашей только затем, чтобы самим лезть в их логово? – влез непрошеный голос.

– Да, – не стала отпираться таремка. – Но раз боги сохранили наши жизни, значит, у нас есть предназначение. Кому-то суждено узнать – что людоеды делают под горой и куда идут из нее. Так почему не нам? Впрочем… – она нарочно приберегла самый веский аргумент напоследок, – я пойму ваш страх. Кто бы еще, в крепком рассудке, сунулся в рассадник летунов, да еще и в самую глотку шарашам.

Мужчины не поскупились на неодобрительные взгляды. Яд тщеславия сделал свое дело – обвинение в трусости стоило бы таремке головы, будь она мужчиной. Но ее не тронули. Только щедро одарили молчаливым укором.

– Когда пойдем, госпожа? – проглотив обиду, спросил Дорф.

– А зачем ждать? Накормите их, – кивнула в сторону изможденной троицы, – я осмотрю раны и пойдем.

– А с этим-то чего? – Дорф показал взглядом в сторону иджальца.

– Понесем. Мой друг еще не совсем поправился, но его разум вот-вот прояснится, и Банрут вернется из царства сна.

– В него вселился темный дух, – отозвался кто-то.

– Его надо оставить. Негоже нести беду с собой.

Миара отчаялась – ей не хватит сил тащить жреца самой, но о том, чтобы оставить его одного, она и не помышляла. Таремка, проглотив унижение, с мольбой посмотрела на северян. Мужчины молчали, отводили взгляды, а то и вовсе отворачивались. Только один подался вперед, подтирая зеленый гной, что струился из распоротой щеки.

– Я понесу, госпожа.

Миара с облегчением выдохнула, почувствовав, как сдавило в груди.

– Как тебя зовут?

– Уртом кличут, госпожа.

– Пойдем, я погляжу, что с твоей раной, Урт.

Когда с приготовлениями и сборами закончили, северяне столпились около каменистого раскола. Миара старалась не думать, что идея снова лезть в зад к харсту принадлежит только ей. Казалось, горы зловеще насмехаются, а расщелина кривится в кровожадном оскале, предчувствуя новую порцию крови.

Урт, чья рана оказалась не такой уж страшной, взвалил на себя иджальца, благо Банрут уже начал приходить в себя и большую часть времени проводил с полуоткрытыми глазами. Он пытался говорить, но каждый раз Миара останавливала его строгим взглядом. Пока окончательно не встретился с рассудком, лучше не давать северянам повода слушать его сонные бредни и убеждаться, будто в нем сидит какое-то зло.

Один из мужиков, тот, что пришел с Яросом, отказался возвращаться. Он присел у костра, сгорбился, обхватил плечи руками и медленно покачивался из стороны в сторону, будто сам себя убаюкивал.

– Не заманить меня туда, – озлобившись и не поворачивая головы к собратьям, шипел он. – У вас рассудок помутился, так и ступайте к харстам в самую огненную реку, а я тут обожду. Я всегда исправно подносил Скальду, и монет не жалел, и самого жирного ягненка заколол с молитвами. Нынче подходит великий праздник, боги пройдут по земле. Скальд услышит мои мольбы.

Северяне покрыли труса руганью и плевками, но тому и дела не было: он продолжал успокаивать себя. Вскоре его речь стала совсем неразборчивой, а слова путаной, бессмысленной мешаниной.

– Он лишился рассудка, – вздохнула Миара и велела оставить бедолагу в покое. – Его участь незавидна.

– Подохнет, как собака, – махнул рукой Дорф. – Сам на муки подписался.

Первым в Хеттские горы зашел Ярос. Он до последнего топтался у входа, оборачиваясь, чтобы наглядеться, как в расплавленной золотой дымке рождался утренний рассвет. Следом за Яросом внутрь потянулись остальные, в хвосте человеческой змеи – Миара и Урт с иджальцем на плечах. Последним шел Дорф.

Путь коротали молча. На всякий случай таремка заткнула иджальцу рот куском полотна, мысленно попросила у него прощения. Внутренности горы снова с необратимой яростью навалилась на нее. Миара чувствовала, будто сама жизнь вытекает сквозь поры в коже, но изо всех сил корчила из себя непробиваемую заморскую красавицу-воительницу. Кажется, северным мужчинам именно такой она нравилась больше всего. И именно такую Миару они готовы слушать.

Урт нес Банрута словно ребенка, хоть иджалец ненамного уступал ему в росте. Северянин приободрился, успокоенный тем, что боль в щеке стихла, начал поглядывать на Миару и, когда таремка ловила его взгляд, широко улыбался. Передних зубов у Урта было как минимум на три меньше положенного. Миара заставляла себя отвечать вежливой улыбкой, чтобы ненароком не спугнуть единственного своего бесстрашного союзника. Они зашли слишком далеко, и, если мужчина бросит ношу, ей придется остаться рядом с Банрутом и надеяться, что она вытянет его раньше, чем их сожрут летуны. Впрочем, тароны в этих местах – не единственные охочие до доброго свежего мяса.

Дойдя до развилки, Ярос замедлил шаг, остановился у каменного гребня, делившего коридор надвое. Мужчина прислушался, шикнул на остальных, чтобы не галдели.

– Идем, – шепотом скомандовал он, – только чтоб как мыши, а то все сгинем.

Змея из человеческих тел поползла в коридор, который вскоре стал опускаться все глубже и глубже. Каменные стены превратились в земляные, стало еще жарче. А воняло так, что хоть не дыши.

Шли долго, никуда не торопились и без надобности не разговаривали.

Как только Миаре начало казаться, что они и впрямь идут в самое нутро харстовой обители, Ярос снова остановился. Они оказались в свободной пещере. Даже света двух факелов не хватило, чтобы осветить ее хоть на треть.

– Там, – шепнул Ярос, кивком указывая на темный лаз в стене.

Вообще, лазов было по меньшей мере четыре – и это только те, что удалось рассмотреть в неверном свете.

Сказать, что здесь воняло мертвечиной, – значит, не сказать ничего. Миара подумала, что если бы ее с головой засунули в свежую могилу, то и там бы дышалось легче. Недавно все они намотали на лица тряпки, надеясь, что хоть так уберегут себя от густого зловония. Но особенной пользы ухищрение не принесло.

Миара, все время прислушиваясь, вошла в коридор, попросила Яроса посветить. Внутри стены будто царапали огромные кошки с железными когтями – на земляных стенах остались широкие борозды.

– Вам не кажется, что его вырыли? – ради проформы спросила таремка.

– Все верно, – подтвердил Дорф. Его брови встретились у переносицы, собравшись единой косматой линией. – Прям под нашим носом, чтоб им пусто было.

– Да у людоедов в голове с орех мозгов, – прошептал кто-то.

– Не иначе есть кто-то над ними, – ответили ему. – Нужно поглядеть, откуда хоть рыли.

Послышался звук плевка.

– Откуда они приходят, мы и без того знаем, – сказал Дорф. – А вот куда идут… – Он опустил факел под ноги, высматривая следы. Искать их не пришлось. Земля тут была утоптана множеством ног, но направлялись они все в одну сторону. Но в два соседних лаза.

– Надо думать, так они идут в ваши земли, – сказала Миара.

– Надобно выбрать, в какой двинемся, – почесал бороду Дорф и посмотрел на таремку. Та лишь плечами пожала, предоставляя северянину самому принять решение. Воняло тут везде одинаково, оба туннеля казались просторными, а пол в них основательно утоптанным.

Выбор сделал Ярос – шагнул в правый туннель.

– Матушка всегда сказывала: коли не можешь выбрать направление, ступай с правой руки, – пояснил он.

– Прям им в самый зад и ударим, – негромко хохотнули северяне, обмениваясь бранными словечками и грозя поиметь шарашей во все срамные места.

– Идем тогда, братья, покажем тварям шараяновым, чего стоит десяток северян против сотни ее выродков, – с лихой удалью зазвал своих Дорф.

Он зажег новый факел, свет полыхнул ярче и заставил тьму жаться по углам.

Арэн сам проследил за тем, как селяне обустроятся на берегу. Свободолюбивый ветер резвился вволю, будоража волны и редкие деревца на вершине утеса. Дасирииец вышвырнул из головы мысли о том, что приводить людей на берег, вероятно, было слишком поспешным и необдуманным решением. Но, как бы там ни было, он взял на себя ответственность за всех них и, пока нет достойного преемника, будет поступать так, как сочтет нужным.

Под ребрами зашевелилось воспоминание годичной давности, но еще болезненное, как свежая рана.

Бунт, который подняли несколько обожравшихся землевладельцев, пришлось усмирять мечом. Сперва Арэн, как новый хозяин Небесного щита, обезглавил смутьянов-землевладельцев, а потом забрал по одному ребенку из каждой крестьянской семьи, которая пошла за своими хозяевами. Дети остались рабами в замке, и, хоть обращались с ними хорошо, участь их была незавидной: в Дасирии никогда не становились свободными те, кто носил клеймо раба, и их собственные дети, и дети их детей. В назидание за то, что подняли руку против единственного владыки над всеми землями, над которыми реял стяг Арэна из рода Шаам! – так распорядился дасириец. Он знал, что принял жестокое решение, но земля, много лет не знавшая хозяйской руки, требовала жестокого же правления. Арэн слышал, что за глаза его давно называют Арэн Кровавый, презирал себя за то, что его имя порождает в сердцах людей презрение и страх, но продолжал насаждать свои порядки. Уезжая их дома, обрадованный, что снова окажется в кругу друзей, дасириец рассчитывал ненадолго скрыться от неприятного прозвища. Так и случилось, только теперь на его шее висела горстка обездоленных людей, о которых следовало позаботиться. Никто не просил Арэна взваливать на себя такую ношу, но он не умел поступать иначе. Благородство – слишком дорогая роскошь, любил говорить Раш. Арэн только теперь осознал, как сильно завидовал нишану и боялся признаться в этом даже себе самому.

– Проверьте, чтобы очистили потолки, как бы кого не пришибло, – распорядился дасириец. – И не шумите, ради всех богов.

Дети, кто постарше, занялись обустройством пещер, а заодно взяли на себя присмотр за малышней, мужчины наспех собирали в мешки песок и стягивали его ко входу. Тех немногих овец, что уцелели, пришлось прирезать, и теперь женщины потрошили туши, благо что осталось два мешка с солью, чтобы переложить мясо. Шкуры расстилали тут же на берегу, чтоб их подсушило скудное солнце.

– Нужно ехать, – поторапливал Арэн мужчин.

Солнце давно перевалило за полдень. Дасириец поднял ладонь, всматриваясь в расстояние между горизонтом и солнцем, которое изредка выглядывало из-за туч. Еще не скоро до заката, но Арэн предпочитал не засиживаться. Он все же решился выбраться в разведку. Тревожное затишье немного приободрило выживших, но в то же время оставило на их лицах печать постоянной тревоги. Неопределенность угнетала, еще сильнее усугубляя боль от понесенных утрат. Люди, и без того загнанные в угол, опасались каждой тени, каждого резкого движения в лесу или громкого звука. Все чаще звучали разговоры, чтобы возвратиться в Яркию. Особенно резонными они звучали в свете того, что с юга так ни разу и не поднялся черный дым от пожарища. Доберись шараши до деревни – обязательно бы подпалили. Но горизонт оставался чистым.

Северяне, двое из четырех, которые вызвались поехать с Арэном, простились с женами, поцеловали детишек и взобрались на лошадей. Животные тянули головы, прижимали уши и пятились.

– Зверя чуют, – сказал один из мужиков. – Приглядывайте за женщинами.

Слова предназначались тем троим мужчинам, которых дасириец, несмотря на все протесты, заставил остаться и присматривать за лагерем. Как человек, видевший всякое, он никогда не оставлял свой дом без защиты и охраны. Теперь вся его «армия» состояла из семерых крестьян, и лишь у одного из них был меч, да и тот бронзовый и наспех заточенный. Арэн предложил мужчинам взять что-то из своего уцелевшего снаряжения, но те поспешили отказаться, мол, не учены, с вилами и острогами сподручнее. Дасириец не спорил: даже смертоносный клинок требовал сноровки и умелой руки.

Выехали.

Погода сжалилась, мороз утих, а снег постепенно превратился в мелкий надоедливый дождь. Очень скоро по волосам всех пятерых стекали мелкие ручейки. Северяне отплевывались, ругались; лошадей все чаще приходилось пускать шагом, так сильно вязли копыта в раскисшем снегу.

– Тихо, словно в могиле, – сказал бородач, ехавший по правую руку Арэна. – Какого рожна премся в глотку к тварям, господин?

– Потому что мне тоже не нравится затишье, – отвечал дасириец. – И я предпочитаю собственными глазами увидеть его причину. Если шараши не стали жечь домов, значит, не хотят себя выдать. Мне это не нравится. Не слишком-то похоже на поведение безмозглых тварей, знающих лишь голос своего голода.

– Верно говоришь, – поддержал тот, чей лоб едва ли не в половину посинел от расползшегося кровоподтека. – Хоть знать будем, чего на уме у Шараяновых отродий.

– А мне за бабу мою тревожно и дите, – отозвался кто-то из ехавших позади. – А ну как море рассердится? Без спроса попортили овечьей кровью морские владения Изначального.

– Не кликал бы беду, Олаф! – прикрикнул на односельчанина «синий лоб».

– Помолчали бы вы все. И так, как на ладони, так еще ветер вашу болтовню разнесет. – Арэн остановил коня, приподнялся в стременах, разглядывая путь впереди: только мелкий дождь да неповоротливые тучи.

Еще какое-то время ехали дальше, стараясь держаться кучно. Арэну казалось, что они уже достаточно далеко от побережья: как бы там ни было, а дасирийцу не хотелось надолго оставлять без присмотра женщин и малышню.

Дорогу перегородил земляной холм. Арэн помнил его. Здесь еще несколько дней назад лежал снег и сани прошли без труда. Теперь даже куцая насыпь казалась неприступной: талый снег мешался с землей, студенистая жижа пузырилась под припустившим дождем.

– Придется объезжать.

Арэн первым повернул коня наугад вправо. Смахнул ладонью воду со лба и только потом услышал возню. Странную, будто чьи-то ноги месят липкую грязь. Северяне тоже услышали, придержали лошадей, выстраиваясь по двое. Чавканье сделалось громче. Лошади дружно заржали, жеребец Арэна встрепенулся, с шумом втянул воздух.

В ответ на ржание под низким небом пронесся высокий трубный звук, от которого дасирийцу сделалось не по себе. Звук повторился, теперь более протяжный и грозный. Словно за коротким холмом прикорнул сам северный ветер и теперь, разбуженный неосторожными всадниками, предупреждал, что недоволен.

Еще раньше, чем Арэн услышал громкие выкрики: «Мамонт! Мамонт!», он увидел острые бивни, которые, покачиваясь, выплывали из-за насыпи. Жеребец снова тревожно заржал. Дасириец сдержал его порыв повернуть. В воздухе появилась резкая гнилостная вонь и специфический запах мокрой свалявшейся шерсти.

Вслед за бивнями показался длинный мохнатый хобот толщиной в руку крепкого мужчины; голова, заросшая густым бурым мехом. Огромная туша выплывала неспешно, будто в желании произвести на странных гостей большее впечатление. Арэн слышал о мамонтах множество легенд и видел их на гравюрах. Часто их называли «ходячими горами Кельхейма». Но живого мамонта дасирийцу довелось увидеть впервые: он мало чем отличался от своего южного собрата, слона, который в большом количестве водился в Эфратии и Иджале. Их разнила только шерсть, которой мамонт порос весь, от хобота до ног; и размер бивней. У того, что как раз загораживал собой горизонт, бивни были светло-серыми, расходились в стороны и загибались внутрь, будто оглобли.

– Молодой еще, – с облегчением сказал один из северян. Однако он уже успел выхватить острогу и на всякий случай держал ее наизготовку.

– Вы уже убивали мамонтов, хоть раз? – на всякий случай спросил Арэн. Жеребец немного успокоился, хоть и продолжал то и дело нервно вскидывать голову.

Мамонт в самом деле оказался не так велик, как показалось на первый взгляд. Шерсть на боках сбилась колтунами, а на животе свисала грязными комками чуть не до земли. Вонь от зверя шла нестерпимая, едва не выедала глаза. Но мамонт продолжал топтаться на месте, шумно тряс головой, рассекая бивнями воздух.

– Было дело, – прошептал северянин почти в самое ухо дасирийцу. Он как будто боялся, что зверь разберет его слова и кинется мстить за погибших сородичей. – Яму рыли и гнали, пока не провалится. Муторное дело, никогда без крови не обходилось.

– Если мы не станем его трогать…

Арэн не успел задать вопрос. Мамонт затрубил, подался вперед, будто собирался напасть. И лошади северян не выдержали, попятились, а потом разом понесли кто куда. Дасириец и своего жеребца сдержал лишь с невероятным трудом, чуть было не вылетев из седла. И теперь, немного отъехав в сторону, отлично видел, как одна из лошадей вместе с седоком рванулась прямо между ног «мохнатой горы». Мамонт отвел голову вбок, намереваясь защищать себя. Всадник же, то ли потеряв рассудок от страха, то ли в приступе безумной храбрости, уже нацеливал на зверя вилы. Как издалека Арэн услышал низкое эхо собственного крика:

– Сто-о-ой!

Вилы вспороли воздух. Их зубцы, как большой гребень, проскребли грязный мех, зацепились и вылетели из руки северянина. Его лошадь взвилась на дыбы – всадник покачнулся, потерял равновесие и с глухим «Ох!» свалился в грязь. Он не успел встать, не успел даже отползти – бивни мамонта возвращались назад после чудовищного размаха. Раз – и тело безумца взметнулось в воздух, будто вовсе ничего не весило. Северянин успел вскрикнуть – и затих, грохнувшись наземь. И упал-то как-то неудачно – на шею, сложился аж пополам.

А мамонт уже несся вперед неудержимой смертоносной горой. И несся прямиком на Арэна. Тот что есть силы пришпорил жеребца, потянул поводья, уводя скакуна с линии атаки. Получилось, успел! Вонючая туша с гулким топотом пронеслась прямо за крупом жеребца, едва не задев, окатив его и наездника фонтаном грязи. Дасириец рванул из-за спины меч. Тяжелый эфес обдал ладонь холодом – сталь придавала уверенности, хотя и была сейчас абсолютно бесполезна. Развернув жеребца, Арэн окинул происходящее быстрым взглядом: северяне бросились врассыпную, стараясь держаться от мамонта на расстоянии. Безумцев, желающих в одиночку потягаться с громадиной, больше не нашлось. Зверь снова остановился, словно соображал, за каким из всадников бросаться вдогонку. У Арэна появилась надежда – может, удастся улизнуть, отделавшись малой кровью.

Мамонт, сотрясаясь всем телом, снова затрубил, попятился, как бы для разгона, и тут же развернулся. Дасириец глазам своим не верил – откуда в такой громадине столько прыти? Эфратийские слоны были куда менее поворотливыми и пугались, попадая в кольцо людей, если только их нарочно не тренировали. Мамонт же несся, подобно тарану. При этом он явно не торопился покинуть общество гостей. Напротив – норовил добраться до них.

Один из северян спрыгнул с лошади, когда неприученное животное обезумело от страха и смрада и перестало слушаться команд. Смельчаку, несмотря на вязнущие в топкой грязи ноги, удалось отбежать на достаточное расстояние, чтобы избежать первой атаки мамонта. Его товарищи поспешили на выручку, дружно призывая Скальда в помощь. Арэн тоже не остался в стороне.

Что можно сделать с такой-то тушей, спрятанной за мехом и толстой шкурой? Дасириец постарался, чтобы жеребец прошел достаточно близко к мамонту. Нужно проверить, так ли крепок этот мохнатый увалень. Бить в бок – он уже видел печальный опыт северянина – толку нет. А если попытаться зацепить более чувствительное место?

Клинок полоснул мамонта по уху, отсек кусок. И не поймешь – грязный мех или плоть. Но последовавший тут же рев дал понять, что желаемого дасириец достиг. Арэн тут же бросил жеребца в сторону – и вовремя, так как уязвленная вонючая гора саданула по воздуху бивнями. Мамонт изменил направление бега, на ходу повернул голову: из меха на Арэна уставился налитый кровью глаз, под хоботом дрожала пенная борода.

Пеший северянин теперь был вне опасности – мамонт увязался за дасирийцем. Конь плотно прижал к голове уши, с остервенением прикусил удила. Арэн припал к самой гриве, правя только одной рукой. Оторвавшись от мамонта настолько, чтоб выиграть время для разворота, он встретил зверя лицом. Отчаянно молился, чтобы не подвел собственный жеребец – не испугался, не бросился сломя голову прочь. В первый заход ничего не получилось. Мамонт упрямо пытался смахнуть назойливого всадника, продолжая размахивать бивнями из стороны в сторону. Дасириец физически почувствовал, насколько близок он к смерти, когда спину что-то задело – то ли бивни, то ли хобот. Но лишь вскользь, даже испугаться не успел. Снова оторваться, развернуться – и снова в атаку. На этот раз удачно. Улучив момент, Арэн со всей силы хватанул мечом по вытянутому хоботу, практически разрубив его пополам. «Мохнатая гора» издала вопль боли.

В воздухе пропела острога. Тонкое древко вонзилось в мохнатый бок, впилось в мамонта, как комариное жало. Зверь отступил, размахивая раненой плотью, – кровь полетела в стороны, щедро окропила дасирийца. Выиграв несколько мгновений, Арэн отъехал подальше, чтобы набрать разгон. Мамонт затопал ногами, неуклюже повернулся, тронув задом земляную насыпь. Бока его раздувались и опадали, – только теперь дасириец понял, насколько животное истощено. «Гора» со впалыми боками. Скорее всего несчастная тварь доживала последние дни.

На ум Арэну пришло только одно решение, возможно спасительное, но рискованное.

Благо туша развернулась, северяне не стояли столбами и уже напирали на зверя со всех сторон. Они громко перекрикивались, сбивая животное с толку, улюлюкали и визжали. Мамонт непонимающе топтался на месте, рассеченный мечом хобот болтался, словно плеть. Арэн пришпорил коня, на скаку поудобнее перехватил меч. Лезвие превратилось в стальной смертоносный клык. Цель так близка. Она рассержена и дезориентирована – этим надо воспользоваться. Вонь с новой силой накрыла дасирийца.

Он извернулся, отклонился в сторону, удерживаясь в седле одними ногами. Клинок свистнул в лихом размахе и рассек кожу под коленом задней ноги мамонта. Кожа, мясо, тугие нитки сухожилий – все поддались славной, крепко заточенной дасирийской стали. Удар получился таким сильным, что Арэна едва не выбило из седла, но он удержался и не мешкая повернул обратно, перекладывая меч для удара по соседней ноге.

Животное зашаталось, припало на раненую ногу. Пасть его, вся взмыленная, издала то ли стон, то ли плач. Северяне уже ликовали, но и бдительность не потеряли и не сближались с мамонтом, грозя ему вилами и острогами. Арэн тем временем достиг новой цели и, собирая всю силу, снова ударил по сухожилиям. В этот раз остаться в седле не вышло – дасирийца буквально вышибло, с размаху швырнуло на землю. Он покатился кубарем, едва не попав под тушу мамонта, который, потеряв возможность стоять на задних ногах, неуверенно присел, чтобы уже не подняться. Зверь отчаянно сопротивлялся, трубил и норовил поддеть бивнями любого, кто рискнет сунуться ближе, но его участь была решена.

Арэн с трудом поднялся – вроде бы ничего не сломал, но помяло его изрядно. Если бы не мокрая влага под ногами, все могло бы закончиться куда плачевнее. Он обошел тушу, держась на безопасном расстоянии, чтобы ненароком не попасть под удар. Воняло так, что глаза выедало, дасирийцу пришлось задержать дыхание, чтоб не закружилась голова. Следуя его примеру, северяне подобрались к передним ногам и даже плохим мечом умудрились подрезать одну. Правда, смельчак поплатился за это добрым ударом по спине, отчего некоторое время даже дышать не мог. Арэн покончил с последней ногой.

Потеряв возможность двигаться, мамонт беспомощно дергался, как-то почти по-человечески всхлипывал. Северяне, вконец осмелев, зашли сбоку и, кто чем, кололи поверженного врага в бока.

Дасириец хотел поскорее закончить агонию животного и подарить ему скорую смерть. Он поравнялся с головой, приметился и одним коротким ударом пробил мамонту темя: тут кость была тоньше всего, и меч почти без препятствия зашел на половину длины.

Зверь затих, но его хобот еще некоторое время бесцельно колотил и ползал по земле.

Арэн устало облокотился на тушу, вытирая перепачканный кровью и серым студнем мозгов меч о шкуру мамонта. Между тем северяне принесли мертвого товарища – смельчака с вилами, начавшего всю эту охоту. Обступили, склонили головы. Арэн слышал, как они спорят, где бы сложить погребальный костер – здесь или в деревне.

«В самый раз, на костер-то и сбежится вся нечисть в округе», – со злостью подумал дасириец.

– Никого мы жечь не будем, – сказал он, как отрезал. – Пусть Изначальный распорядится душой павшего, как он того заслужил при жизни, а могилой ему станет земля. Нельзя здесь дымить. И в деревне – тоже!

Северяне погалдели, недовольные, но быстро успокоились. Они косились на поваленную тушу, будто издохший мамонт крепко отличался от живого.

– Не бешеный он, – сказал «синий лоб» и ткнул вилами в ногу животного.

Мех здесь был пропитан старой засохшей кровью. Под колтунами виднелась воспаленная, бугристая от волдырей кожа. Арэн присмотрелся: на коже змеились длинные отметины, будто кто-то пытался оторвать кусок мяса напрямую. Подтверждал это и обломок гниющего клыка, который торчал из меха в самом центре воспаления.

– Шараши, – прошептал кто-то у Арэна за спиной.

– Порча, – продолжил «синий лоб» и попятился, словно зараза могла передаться ему по воздуху или через взгляд. – В него попала дурная кровь и гниль людоедов.

– Видать, твари Шараяны напоролись на стадо, – добавил кто-то из его товарищей.

Арэн поскреб подбородок – молодая щетина нещадно зудела. Если северяне правы, тогда понятно, что задержало людоедов в пути. С другой стороны, разведчики еще там, в Яркии, рассказывали про полчища шарашей. Неужели нескольких мамонтов хватило, чтобы распугать несколько сотен шарашей? Иди основная масса людоедов двинулась в каком-то ином направлении?

– Не трогайте ничего, даже бивни, – приказал он, хоть в этом не было большой необходимости – северяне сторонились убитого зверя.

Вонь стала невыносимой. Прямо на глазах алые глаза мамонта набухли от крови, из дыры в голове повалил густой зловонный пар и серая жижа. Лошади снова заволновались. Жеребец Арэна подошел к хозяину и ткнулся мордой в плечо.

– Дальше-то куда? – спросил один из селян.

Арэн не знал. Простая вылазка обернулась новой кровью. Кто знает, что будет дальше и на кого они еще наткнутся. Без острой необходимости рисковать не хотелось.

– Я сам поеду, – буркнул он. Сел в седло, спрятал меч в петлю у седла. – Шуму меньше.

– Некогда геройничать, господин. – «Синий лоб» смачно харкнул. – Не бабы мы, чтоб всякой дряни спины и жопы показывать.

– Верно говоришь, Крос, – подхватили остальные.

Арэн пожал плечами и не стал спорить. В конце концов, если кому-то из них суждено встретить смерть, так тому и бывать. Он видел, как люди умирали целыми сотнями, был в сражениях, где земля становилась вязкой от пролитой крови. Убивал без разбора всех, кто лез под клинок и сражался в цветах другого дома. Он убивал обученных воинов, свирепых наемников, простых крестьян, сопливых мальчишек. И никогда не сожалел. Каждый, кто берет в руки меч, знает, что рано или поздно убьет сам и убьют его. Это выбор жизни и смерти, и сопливой жалости тут не место.

Дорога спорилась. До Яркии оставалось рукой подать. Дождь прекратился, но тучи все гуще и плотнее затягивали небо. Северяне негромко обсуждали долгожданную оттепель, обменивались планами, что бы посеять в этом году – картофель или свеклу. Губы дасирийца невольно тронула улыбка, когда мужчины принялись обсуждать, не обрюхатить ли заодно и своих женок. Может, Бьери тоже понесла? Арэн надеялся, что боги, давно обходившие его своей милостью, расщедрятся и дадут крепкого наследника.

За добрыми мыслями и путь становится короче, и уходит напряжение. Арэн осадил себя у самого пригорка, где после схватки с шарашами северяне разложили костер, в котором сожгли трупы людоедов. Из грязи выглядывали редкие остатки костей.

Тишина. Проклятье – тишина! Ни вони, ни следов. Впрочем, земля кругом настолько размокла, что вполне могла все скрыть… или нет? Нет, пожалуй, не могла. После сотни-другой гнилых тварей что-то осталось бы обязательно.

Северяне, не сговариваясь, спешились, дружно помочились на пепел и туда же еще и наплевали. Дасириец не присоединился к ритуалу осквернения, но мысленно пожелал Шараяновым тварям сгинуть совсем.

Когда показался частокол Яркии, всадники перевели коней на шаг.

Даже если шараши и побывали в деревне, они не тронули ни один дом, не сожгли ни один хлев.

– Харст знает, что творится, – мрачно изрек Крос и отрыгнул под приглушенный гогот собратьев. – Проверить бы, раз уж приехали.

Что ж, хорошее настроение – это неплохо. Лишь бы за расслабленность не пришлось дорого заплатить.

Ни слова не говоря, Арэн пустил коня вперед. Жеребец шел спокойно, совсем не так, когда чуял поблизости опасность. За частоколом царил все тот же хаос, который оставили селяне, поспешно собираясь в дорогу: открытые двери домов скрипели от каждого сквозняка, по земле рыхлыми змейками расползались следы от зерна. Очаг оставался бездыханным.

– Кто б мне дал тех поганцев, что страху нагнали, – злобно зашипел трескучий голос позади. – Достать бы с того света да башку свернуть.

Арэн, напротив, не торопился с выводами. Он спешился, заглянул в несколько домов на своем пути. Несмотря на затишье, что-то продолжало волновать его. На всякий случай дасириец оголил меч.

Побродив по брошенной деревне, не найдя никаких следов людоедов, северяне столпились вокруг Арэна. Он задумчиво разглядывал горстку мокрой золы в Большом очаге и думал – почему тревога никак не уймется?

– Неспокойно мне, – проговорил и присел к очагу, поковырял золу.

– Глядите-ка, – Крос оказался рядом и сунул руку в пепел. Осторожно, будто нашел драгоценность, вынул кривую обугленную корягу, прикрывая с одной стороны ладонью.

На самом краешке обломанной ветки тлел крошечный, едва живой огонь. Арэн снова почесал зудящую щетину, подумав, что теперь-то северяне непременно захотят вернуться. Долго и ждать не пришлось: мужчины дружно хвалили Скальда, заступника Кельхейма, благоговейно глядели на покрасневший кусок ветки и твердили, что можно возвращаться по домам.

– Ярик Мудрый филин отвел напасть, – приговаривали они и похлопывали друг друга по спинам.

Кто-то напомнил про порченого мамонта, и этому тоже приписали божественный промысел и заступничество славного предка. Арэн хотел напомнить, что мамонт-то был всего один, к тому же молодой, но, поразмыслив, махнул рукой. Хорошо, если зверь отбился от стада. А если нет? Если где-то окрест бродит несколько десятков обезумевших животных? Права была Миара, ох как права: в Северных землях свои устои, свои порядки. Они народ, родившийся в снегах и в снегах же закаленный. Северяне не станут слушать чужестранца, когда дело коснется их традиций и обычаев, хоть усрись. Если этот чужестранец не докажет, что может быть полезным и что союз с ним сулит им выгоду.

– Нас Скальд направил, – добавил один из мужчин. – Чтобы показать, что предок отвел невзгоды.

– Нужно отнести добрую весть остальным.

– Эх, жаль только, скотину перевели. – Крос с досадой подергал косицы в бороде.

– Зато шкуры целы, – ответил ему кто-то. – Весна пришла, яки и буйволы вернутся на пастбища, не пропадем. А там, глядишь, и ярмарки пойдут, соберем у кого что есть, закупим овец и коз на развод.

Арэн грубо перебил их, отчего-то раздосадованный на себя. В отличие от северян, которые уже и думать забыли об осторожности, он продолжал прислушиваться к каждому шороху. В загривке отчаянно колола необоснованная тревога. Засвербела гадкая мыслишка: вот бы сейчас из-за домов выбралась орда людоедов. Тогда бы он не чувствовал себя так, будто его собственная поспешность стала причиной стольких смертей. Не уведи он людей из деревни – кто знает, быть может, все остались бы живы.

Но каким бы ни было его предчувствие, Яркия стояла спокойной, нетронутой и совершенно безопасной.

Отыскавший огонь в Большом очаге северянин обшарил несколько домов и вернулся с факелом. Мужчина поджег смоляную головешку факела от тлеющей ветки, пламя вдохнуло всей грудью, распустилось на оголовье живым цветком.

– Возвращаемся, – бросил Арэн.

Возвращались неспешно, берегли от ветра драгоценное пламя. Снова наткнувшись на убитого недавно мамонта, дружно поворотили носы от зловония, которое распространялось вокруг. Кое-где шкура зверя расползлась, будто животное гнило уж не один день, в буром мясе копошились личинки. Арэн решил, что они завелись внутри еще до того, как зверь издох, и положил себе не забыть прокалить клинок над огнем. Кто знает, какая на нем осталась зараза? Мужчины поскорее миновали порченое место, северяне в который раз прокляли Шараяну и ее отродий.

А потом им наперерез выехали всадники. Вернее – всадницы. Арэн не сразу заметил трех женщин на коротконогих лошадях, точно карауливших в небольшом редком подлеске. В таком и одному не укрыться, а тут втроем – вот что значит расхлябанность. Как только всадницы приблизились и стали видны их расписанные краской лица, северяне спрыгнули с лошадей и принялись отбивать уважительные поклоны. Всадницы все, как одна, были седыми и старыми, но рисунки на их лицах отличались. Одна из старух, в накидке с лисьей каймой, поприветствовала путников, те ответили пожеланиями долгих лет и чтобы Скальд множил их мудрость.

– Кто вы? – спросила всадница. Говорила она на северном диалекте, но Арэн с горем пополам разбирал слова.

– Мы из Яркии, Мудрая, – на северном же ответил за всех Крос.

Старухи переглянулись, будто безмолвно совершили короткий разговор. Арэн начинал волноваться: стоянка могла затянуться, если северяне и дальше будут обмениваться вопросами и традиционными пожеланиями. А северяне на берегу все это время оставались беззащитной и легкой добычей.

Мысли дасирийца постоянно возвращались к гниющей туше мамонта и нетронутой деревне. Вдобавок у него снова разболелась ушибленная во время землетрясения голова, он стиснул челюсти до зубного скрежета и попытался заставить себя вслушаться в разговор. Они продолжали говорить на своем языке, Арэн едва ли понимал больше двух-трех слов из десятка, но суть уловил. Мудрые выехали из Высокого леса по ту сторону разбитого тракта, повернули на восток, чтоб миновать расселину, там застали снежный буран и потому задержались в дороге. Дасирийца так и подмывало спросить, почему же они не заговорили погоду, не повернули ветер. Но вряд ли северяне поддержали бы его обвинения.

Разговор продолжался. Мужики пересказали всю короткую историю их злоключений. Зашли издалека, начав с того, как в деревню приехали чужестранцы, а с ними девушка с черной отметиной Шараяны. И если про Арэна и остальных чужестранцев говорили уважительно, то всякое упоминание девочки неизменно сопровождали плевками. Даже история с призванным духом-защитником звучала в их устах иначе. Все вкупе дало Арэну еще один повод понять – северяне скорее умрут, отдаваясь воле традиций и обычаев, чем примут недостойную, по их мнению, попирающую устои помощь. Станут ли слушать Хани в Белом шпиле? И будет ли Белый сьер слушать его самого? Тубы с письмами всегда были при нем, Арэн то и дело проверял, на месте ли послания, от которых зависело большое количество жизней, в том числе – жизни его собственной родни. И, если так случится, что мгновения его жизни будут сочтены, ему хватит одного предсмертного вдоха, чтобы двумя словами сделать свитки непригодными для чтения. От того, попадут ли они не в те руки, зависело даже больше, чем от согласия Торхейма. Арэн не сомневался, что отца скорее огорчит отказ Белого сьера, чем смерть сына. В конце концов, сыновей у него куда больше, чем союзников.

– Чужестранец? – на общей речи обратилась к дасирийцу старуха в лисьих мехах.

– Я из Дасирийской империи, Арэн из рода Шаам.

– Что за дела у тебя к нашему правителю? – спросила ее сестра, всем видом выказывая недоверие.

– Об этом я буду с ним говорить, а не с вами, почтенные. Я в ваши порядки северные не лезу, и вы в мои дела не заглядывайте. Вас это не касается.

– Может, твои дела погубят всех нас, – не желала униматься старуха.

– Тогда вам придется поверить мне на слово. Или наслать одно из ваших проклятий, чтобы я издох в судорогах. Вам решать, почтенные северянки, но говорить о том, что ваших ушей не касается, я не стану.

Мудрая сделала все, чтобы одним недовольным взглядом донести до всех свое неодобрение. Северяне вроде как поддержали ее, но открыто против него никто не выступил.

– Мы не видели шарашей и следов их не нашли, – ответила вторая старуха – тонкая, будто жердь, и самая высокая. Ее длинный нос торчал, будто киль корабля. Арэну Мудрая показалась странно похожей на цаплю – такая же важная в своей неторопливости. – Наткнулись только на дохлых мамонтов. Все были порчеными, как тот, который нынче встретился вам.

– Значит, стадо все-таки спугнуло людоедов, – самому себе сказал Арэн.

– То была воля Скальда, – тут же вмешался Крос.

Дасириец, которому до харстового зада надоели разговоры о божественном вмешательстве везде и всюду, припечатал говорившего недобрым взглядом. И на тот случай, если северян не понял намека, пояснил:

– Я верю в богов, посещаю храмы, как того требует вера в Триединых. А еще делаю богам подношения. Но еще ни один из них не почтил меня милостью лицезреть божий лик и не усладил мой слух своим голосом. Человек сам по себе и без богов многого стоит, особенно если широко открывает глаза и внимательно смотрит по сторонам. Мамонты пришли, потому что в Северные земли вернулось тепло. Нет здесь никакого высшего промысла. Только совпадение. Животные пересеклись с людоедами и погибли, но и Шараяновых выродков повернули в сторону. Знать бы, в какую…

Последняя из трех, грузная, раздобревшая, как удойная телка, молчаливо поддержала его полуулыбкой. Все лучше, чем ничего, подумал дасириец, ожидая, что скажут ее сестры. Те недолго медлили и огласили, что раз уж ехали из далеких далей, то задержатся с выжившими до тех пор, пока не придет подмога. Отказалась только третья, та, что поддержала Арэна.

– В моей деревне четыре роженицы на сносях, – сказала она. – Я их без помощи не оставлю. И так год был тяжелым, скоро некому хлеб будет сеять.

– Госпожа, теперь неспокойно в наших краях, неразумно ехать одной, – неодобрительно сказал один их мужчин, за что тут же напоролся на холодный взгляд и совет посадить язык на привязь.

Женщину проводили пожеланиями миновать в пути всякие невзгоды и скорее преломить испеченный в родной печи теплый хлеб. Когда всадница отъехала так далеко, что ее фигура на горизонте превратилась в хлебную крошку, поспешили на побережье. Тем более что священный огонь на факеле начал увядать, а налетевший ветер беспощадно трепал и без того жидкий огонек, грозя погубить драгоценную находку.

К морю выехали, когда на Кельхейм наползала ночь. Волны разбушевались, водная стихия вышвыривала их на берег, будто силилась добраться до спрятавшихся в скале чужаков. При виде Мудрых женщины приободрились, выпустили ребятню получить благословение. Когда весть о том, что Большой очаг Яркии дал новое пламя, ночную тишину наполнили слова благодарности богам и предкам, которые каждый северянин повторял будто заклинание. Для приунывших, отчаявшихся людей, за которыми дни напролет шла смерть, огонь стал добрым знамением. Арэн слышал, как матери обещали детям возвращение домой, видел, как мужья обнимали счастливых жен.

Дасириец поискал глазами Бьери. Не найдя девушку в толпе, заглянул в пещеры. На мешковинах лежали раненые, среди которых Арэн не нашел Эрба.

– Помер наш весельчак Эрб, – откашливаясь и громко кряхтя, сказал старик с перемотанной головой. – Дочка забрала его для последних молитв.

Арэн вышел, прикидывая, куда бы могла отправиться северянка. По обе стороны побережье перекрывали глубоко уходящие в море скалы. Если Бьери и пошла куда-то, то только подальше от берега. Арэн посмотрел на жидкие заросли елок на вершине утеса. Туда и направился.

Девушка не пошла дальше первой полосы деревьев. Она стояла на коленях, прямо в грязи, склонившись над завернутым в перепачканное полотно мертвецом. Крутые кудри северянки нещадно рвал ветер, сбивал их в неопрятную прическу. Арэн не стал беспокоить ее, пока девушка шептала молитвы. Подошел лишь, когда голос Бьери умолк.

– Не уходи далеко от лагеря, это небезопасно. – Он положил ладонь на девичье плечо, крепко сжал, заставляя подняться.

Она шмыгнула носом, по-прежнему глядя на мертвое тело отца. Арэн не нашел слов утешения, вместо этого взвалил тело на плечо.

– Предадим его воде, – решительно ответил он. Видя, как округлила глаза северянка, пояснил: – Эта участь будет для него лучше, чем стать кормом для дикого зверья. Да и людоеды ходят поблизости. Нельзя, чтобы почтенный Эрб обрел вечные муки, попав в брюхо шарашу.

Немного подумав, девушка согласилась. Они вместе добрели до края утеса, Арэн положил тело на землю и осторожно подтолкнул. Печальный сверток лениво перекатился, сорвался с обрыва. Его встреча с водой ознаменовалась громким всплеском. Девушка всхлипнула, ее плечи поникли и часто задрожали. Арэн прижал Бьери к себе, погладил по спутанным волосам. Другого утешения у дасирийца не было. К тому времени, когда ее слезы высохли, Север окунулся в безлунную ночь.

В шуме волнующегося моря никто из северян не слышал всплеска воды, а Арэн всячески оградил Бьери от расспросов. Если Изначальному будет угодно покарать смертных за то, что сбросили тело в воду без надлежащего прошения и ритуала, то они примут кару. Но поднимать шум в лагере, который только-только зазвенел радостными детскими голосами, Арэн не собирался. Ожидание смерти, напомнил себе дасириец, крепче и страшнее самой смерти.

Тот, кто не знает, крепче спит.

Наконец-то Берол.

Хани вздохнула полной грудью, как только ступили за ворота. Воздух, крепкий от запахов свежего хлеба и жареного мяса, тянул за нос. И, хоть с ним смешивалась еще и вонь нечистот, этого было недостаточно, чтоб испортить сладкое чувство возвращения.

Солнце еще не поднялось.

Дорога с шамаи и правда заняла куда меньше времени, чем они бы затратили, двигаясь верхом на единственной кобыле. Бурые пустоши в это время были бурыми лишь в названии. Голубой лед покрывал всю низину, которая лежала в чаше между холмами. Воздух звенел в ушах Хани многоголосыми колокольчиками, когда Талах нес ее над просторами, сверкающими в свете дня радужными бликами. Когда приходила оттепель, вода в низине таяла, набиралась глиной и песком из недр земли, отчего долину и прозвали Бурой. Столетние старцы говорили, что когда-то на этом самом месте было озеро, чистое, как слеза, и полное рыбы. Хани помнила лишь грязную гать, поросшую редкими деревцами и ягелем.

Башня Белого шпиля острой иглой пронзала полные снега небеса. Еще с половины пути Хани видела путеводный свет ее вершины: Ярость севера многие годы освещала просторы столицы и окрестных земель.

Город еще дремал. Улицы в Бероле были под стать северному нраву его жителей – прямые, широкие, вымощенные грубым камнем. Дома тесно жались друг к другу, переулки между ними были подчас такими узкими, что и руку не раскинуть. Столица Кельхейма никогда не славилась пышными изваяниями и вычурными статуями. Каменный город молчаливым исполином лежал на заснеженной равнине у подножья горного кряжа, за которым к югу тянулись равнины и леса, а еще дальше начинались земли Горных племен. Здесь знали цену крепкому камню и не тратили его почем зря, укрепляя городскую стену и Бруран – горный замок Белого сьера.

– Здесь и воздух слаще, – произнес Талах, шагая рядом с Хани.

Близнецы сменили обличье, как только до городской стены оставалось несколько сотен шагов.

– Ненавижу города, – в противовес брату сказал Эрик. – Огонь, дым – глотку режет, и дышать нечем.

– Просто мой брат не любит собак – они его запах чуют за сто шагов. Облают всего, почем зря, – пошутил Талах и лицо его просветлело. Он заглянул в глаза Хани, озадачился. – Тебя что-то беспокоит, эрель?

Северянка кивнула. Она любила столицу. Любила те времена, когда они всей семьей приезжали на ярмарку, и отец, не жалея серебра и золота, скупал все вокруг. Она помнила, как провела ночь у своей тетки в Белом шпиле, как делала вид, что спит, а сама потихоньку прокралась в главный зал и долго-долго смотрела в Ледяное зеркало, надеясь увидеть там далекие земли. Любила вспоминать даже трепку, которую устроила фергайра Брия, когда нашла ее утром спящую прямо на скамье.

– Мне нужно в башню Белого шпиля. – Она постаралась, чтобы голос звучал ровно. Рядом с теми, кто добровольно отдал свое тело зверю и обрек себя на раннюю смерть, ее собственные горести казались незначительными. – Я должна убедить фергайр повернуть Зеркало на юг, но, кажется, знать не знаю, что им сказать.

– Фергайрам ни к чему слова, чтоб знать, с чем ты явилась. – Эрик, зверь в котором никак не желал униматься, изредка скалился и негромко рычал.

Дорога уводила глубже в город. Приземистые дома сменили добротные, крепко сбитые кирпичные постройки. Никаких внешних убранств, лишь редкие короткие пихты у дверей, украшенные лентами и глиняными игрушками. Они прошли храм Скальда с огромным колоколом на башне, потом площадь с дравеном в каменном кольце – говорили, этому древу лет в два раза больше, чем самому городу. Когда оставили позади еще несколько переулков, их путь перегородил широкий мост через реку. Он делил город пополам. Сейчас воды Косицы Мары покрывал лед: вся его гладь была исчерчена петлицами от полозьев, которые ребятня привязывала на ноги, чтоб кататься по замерзшей воде.

Хани остановилась.

– Думаю, вам нужно поискать, где скоротать ночь. За мостом, недалеко, от площади, есть гостиница «Мокрый ус» и…

Ее перебил Раш.

– Нам? – жестко и выразительно переспросил он.

– К Белому сьеру нам сейчас все равно не попасть, а к фергайрам я пойду одна. – Хани проигнорировала злость в его взгляде. Рядом были шамаи, а значит, Раш не станет лезть на рожон.

– В паршивой деревне остались мои друзья, – зашипел он, но с места не сдвинулся. – Они ждут помощи, потому что их держат, словно собак на привязи, неблагодарные скоты, которым мы помогли спасти их детей!

Слова рассекли воздух, накалили его до почти осязаемого грозового тумана. Эрик будто только того и ждал – по-звериному оскалился. Даже невозмутимый Талах скрипнул зубами. Однако Раш словно ослеп, он продолжал терзать Хани взглядом, как будто она стала воплощением всех его несчастий.

– Как бы я кой-кому язык не укоротил до самого корня, – пригрозил Эрик.

Хани сделалось страшно. Что удержит их от перепалки? Раш будто бы и не услышал угрозы, продолжал смотреть на нее, дожидаясь ответа.

– Я не всесильна, – неуверенно ответила северянка. Пар изо рта густым облачком вырвался на свободу. – К сьеру нас в ночи не пустят. Или у тебя есть письмо с нужными печатями, или какие другие регалии?

Повисла тишина. Раш пожевал губы, а потом вдруг негодование в его взгляде сменилось сомнением. Краем глаза Хани заметила четырех стражников, которые как раз направлялись в их сторону. Наверное, решили проверить, кому это не спится в такой ранний час. Так и есть: стражники подошли ближе, нарочно встали так, чтобы наблюдать за странной компанией со всех сторон.

– Кто такие? – без лишних расшаркиваний спросил один. Его косматые брови кустились над глазами, будто клоки волчьей шерсти.

– Путешественники, – за всех ответила Хани.

Мужчина смотрел с подозрением, громко сопя и не снимая ладони с эфеса меча. Один из патрульных, явно помладше чином, кивнул на близнецов и что-то зашептал главному на ухо.

– Почтение вам, шамаи, я чту вашу жертву, – поклонился бровастый.

Остальные последовали его примеру.

– Так за каким делом вы прибыли столицу? – Его взгляд под кустистыми бровями по очереди осмотрел каждого, задержавшись на Раше дольше остальных.

– Мне нужно к Белому сьеру, – опередил Хани чужестранец. – Я еду из Яркии, поселения на севере ваших земель. Туда идут орды шарашей, меня послали, чтобы предупредить вашего правителя об опасности и просить его защитить свой народ.

За спиной главного раздался смешок, но тот осадил весельчака крепким матерным словом, от которого к ушам Хани прилила кровь.

– Все так, – подтвердила она, видя, что для четверки слова чужестранца едва ли не пустой звук. – Мудрая просила меня поговорить с фергайрами от ее имени.

Главный снова осмотрел их, затем обратился к братьям-шамаи. После подтверждения ими рассказа его веселье улетучилось. Он что-то пробубнил себе под нос и смачно харкнул в снег.

– Поведем их в Бруран, – сказал он своим напарникам.

– Мне нужно к фергайрам, – настаивала Хани. – Мне есть что им показать.

– Уверена, что тебя впустят? – почесывал бороду бровастый.

Впустят ли? Или прогонят с порога, как прокаженную? Может случиться все что угодно. Но бояться и сомневаться поздно: она во что бы то ни стало должна попасть к тетке, рассказать ей все, что видела, показать свои воспоминания. Только та одна и может помочь.

– Я могу пойти с тобой, – предложил Талах. Его ясно-голубой взгляд разгонял все печали, успокаивал. – Хватит и одного языка, чтоб донести весть до Белого сьера, а мой брат куда красноречивее меня. Фергайры, помнится, чтят шамаи и не оставят одного из них без крыши над головой. И кто-то должен оберегать тебя от всего.

«От всего на свете», – продолжила его теплая улыбка.

Хани улыбнулась в ответ. Рядом с ним было действительно спокойнее.

Стражники больше их не задерживали. Братья попрощались, условившись встретиться у храма Скальда после полудня. Северянка нарочно отвернулась от Раша, чтобы не видеть его тяжелого взгляда. Она была рада, что их пути разошлись. Когда Белый сьер выступит с войском, а Хани не сомневалась, что именно так и случится, они, вероятно, снова встретятся. Но к тому времени девушка собиралась стать совсем другим человеком. Стать той, кого не достать его странным злым глазам.

– Ты бывала в Белом шпиле? – спросил ее Талах.

Эрик и Раш в сопровождении стражников перешли через мост, на север, а они с Талахом остались по другую сторону и повернули на запад.

– Провела там несколько дней, – уклончиво ответила Хани.

Не говорить же ему, что у нее порченая отметина. Даже странно, что шамаи сам ее не почувствовал, хотя, по всему, что о них рассказывают, должен был распознать сразу, едва заглянув ей в глаза.

– Ты файари, ведь так? – Голос Талаха остался невозмутимым, будто он только что спросил, не голодна ли его спутница. Хани едва рот не открыла, так созвучны с ее мыслями оказались его слова. – Я понял это, едва увидел.

Хани ждала более полного ответа.

– Просто почувствовал, – пожал плечами шамаи. – Это есть в тебе, глубоко. Я слышу, как пахнет твоя кровь, эрель. Лишь однажды я слышал такой же запах. Так пахла моя мать.

– Что с ней сталось?

– Отец отнес ее к границе Пепельных пустошей. А Эрик до сих пор злится, что я после этого перестал называть отца – отцом. Брат верит, что он поступил истинно верно.

Северянка больше не спрашивала. Ее саму могла ждать та же участь.

Они повернули налево, дорога снова сузилась настолько, что идти можно было лишь друг за другом. Затем вышли на широкую улицу, дважды пересеченную спящими торговыми площадями, свернули за храмом Хаоса.

Шли молча. Несколько раз им попадались патрули, но, завидев шамаи, северяне почтенно склоняли головы и отдавали дань почтения жертве славного северного воина-оборотня.

Они прошли грузное здание гильдии кузнецов, на стенах которого, освещенные еще не скрывшейся луной, поблескивали щиты с гербами мастерских. Миновали улицу ремесленников: в некоторых окнах плясали тусклые огоньки, тишину нарушали шорохи и покашливание умельцев, трудившихся и ночью. Дорога вывела их на просторную площадь: на черном маслянистом граните раскинулась восьмиконечная звезда из белого мрамора. В свете Северной ярости она сверкала, будто подсвеченная внутренним огнем. В отличие от остальных улиц, эта площадь еще хранила островки не попранного подошвами снега. Перед ними раскинулась череда широких ступеней, убегающих высоко вверх. Они-то и вели к подножию Белого шпиля.

– Я мог бы поднять нас, но зверю во мне не по нраву запах в городе, – сказал Талах, но огорченным он не выглядел. Первым встав на ступени, шамаи поманил Хани за собой.

Чем выше поднимали их каскадные ступени, перемежавшиеся парапетами со светящимися соляными глыбами, тем больше северянке казалось, что они идут прямо в облака. Хани поймала себя на мысли, что, когда поднималась в башню в первый раз, у нее будто крылья были за спиной. Теперь же она с трудом переставляла ноги.

«Всему виной тревога, – успокаивала себя девушка, – а еще отчаяние и страх».

Она корила себя за слабости с тех самых пор, как столица распахнула для них свои гостеприимные объятия. Очень скоро она узнает, получит ли убежище и помощь, или попадет в мышеловку.

Когда ноги Хани устали, а дыхание сбилось, до башни оставалась еще половина пути. Талах же, как ни в чем не бывало, поднимался выше и выше. Расстояние между ними стремительно увеличивалось. Когда северянка остановилась на очередном парапете и прислонилась к соляному столбу, пронизанному сверкающими жилками, Талах вернулся за ней.

– Я… Мои ноги… мне бы… – Слова тонули в ее шумном дыхании.

– Хорошо, эрель, я понесу тебя, – решил шамаи и, не дожидаясь ее согласия, взял на руки крепко и в то же время бережно.

Она хотела возмутиться, потребовать поставить ее на ноги и огорошить, что перед ним все же какая-никакая, а знатная северянка, и он обязан ее чтить. Но стоило теплу его тела просочиться сквозь ее одежду, как Хани сделалось так спокойно, как не было никогда.

Она и оглянуться не успела, как Талах поставил ее у самого входа в башню. Двухстворчатые двери светлого дерева, щедро украшенные мозаикой из белого и синего стекла, поднимались на добрых двадцать футов. Вблизи башня казалась просто огромной. Никто не оберегал покой Мудрых. Здесь гулял лишь ветер.

Хани шагнула к дверям, приложила к ним ладони и громко произнесла:

– Я Хани и со мною воин-шамаи Талах. Мы пришли с прошением!

Мозаичные узоры молчали. Северянка ждала. Фергайры славились мудростью и владением древним колдовством, чьи секреты ревностно оберегали от непосвященных. Но вряд ли нашелся бы хоть десяток человек, кто похвалил бы их доброту и отзывчивость. Еще гостьей в башне Белого шпиля Хани помнила путников, которые приходили к высоким сводам с просьбами о помощи, но ни для кого в те дни двери так и не открылись.

Но северянка ждала. Ждала, когда терпение начало покидать спокойного шамаи. И даже когда время потянулось медленно, будто смола.

– Может, нас не услышали? – Талах подошел ближе и потянулся к двери, но Хани остановила его руку. Ладонь шамаи была теплой, будто он только вышел из парилки, а не стоял полуголым на морозе.

– Услышали. Фергайры знают, что мы здесь, знают кто такие и откуда. Но не спешат открывать. – Она подняла ладони, собирая снежинки, которые таяли, едва прикоснувшись к коже. – Может, нас и вовсе не пустят.

Шамаи нахмурился, его лицо вдруг подернулось злостью, на скулах забились желваки, но он не проронил ни слова. Только отвернулся к башне спиной, выказывая свое пренебрежение. Хани не винила его. Она и сама не понимала многого из того, что происходило за стенами Белого шпиля, но ее быстро научили помалкивать обо всем непонятном.

«Мудрость не в том, чтоб всюду совать свой нос, – наставляла тетка Бриа, – мудрость в том, чтоб понять, не спрашивая».

Хани казалось, что прошла целая вечность, ладони ее закоченели, а ног она вовсе не чувствовала. Все это время Талах стоял неподвижно, скрестив руки на груди, словно какое-то изваяние.

А потом, когда она почти убедила себя, что ничего не выйдет, послышался шум.

Тяжело, будто на выдохе, отворились двери, гостеприимно разошлись в стороны массивные створки. В лицо Хани повеяло теплом и знакомыми запахами трав. В дверях стояла фергайра Фойра, северянка узнала ее по бельму на глазу. Кажется, она была самой молодой среди своих сестер в башне. Со времен их прошлой встречи Фойра ничуть не изменилась – тот же живой настороженный взгляд единственного здорового глаза, темные косы до крестца и старая облезлая сова на плече. На памяти Хани эта птица никогда не смыкала глаз.

Фергайра была в белом просторном одеянии, доходившем до самых пят, поверх которого носила отороченную дорогим мехом тунику, расшитую орнаментами по вкусу хозяйки.

– Проходите, – разрешила она.

Хани торопливо проскользнула внутрь, Талах следом.

В душе застонала щемящая сердце теплая грусть. Несмотря на горечь и страх, отчаяние неизвестности, на северянку наконец-то снизошло умиротворение. Все-таки она вернулась домой. Пусть и не в полной мере и не в родные стены, но стоило оказаться внутри – и с плеч будто свалилась тяжелая глыба. Какими бы тяжелыми ни были дни путешествий и странствий, теперь они остались позади. Здесь она найдет защиту. Здесь есть те, кто понимает, что такое тяжелая ноша, и обязанность нести ее без возможности просто сбросить.

Стены первого этажа покрывали тяжелые ковры, расшитые непонятными узорами и щедро сдобренные аппликациями из разноцветных бусин. Широкий зал был пустынным и тихим: ни скамеек, ни угощений для гостей. Гостей здесь не любили, особенно тех, кто стучится без приглашения.

Единственным украшением всего скучного интерьера была лестница: добротная ледяная спираль с ледяными же перилами, тянущаяся высоко вверх и теряющаяся где-то между бесконечным количеством этажей. Множество мастеров трудились над каждым завитком прозрачных перил, шлифовали ступени, чтобы те не скользили под ступней. А древняя, давно умершая магия сделала лед достаточно твердым, чтобы он не боялся тепла.

Ничего не говоря, фергайра пошла наверх, Хани и воин-шамаи последовали за ней.

Пока они шли, минуя этаж за этажом, свет в башне постоянно менялся, становясь то бледно-желтым, будто лунная ночь, то голубым и снова белесым. Хани потихоньку кивнула Талаху на ледяные кристаллы, разбросанные по стенам вдоль лестницы. Северянка не знала, что за сила заставляла их сверкать, но для себя решила, что они тоже порождение древней магии, как и большая часть внутреннего убранства башни.

Фойра свернула на шестом этаже, провела гостей путаной лентой коридоров в одну из остроконечных арок. За ней была обеденная – маленький зал для ежедневной трапезы. Пару круглых окон под потолком украшали мозаичные звезды, похожие на ту, которая лежала в черном граните перед дверями Белого шпиля. Овальный стол из кедра занимал две трети свободного места. Вдоль него вместо привычных скамей стояли стулья с высокими спинками, покрытыми овчиной.

Хани не успела переступить порог обеденной, как оказалась в не по-женски крепких объятиях высокой статной северянки с такими же, как и у нее самой, белоснежными волосами и мягким профилем. Та стиснула племянницу так сильно, что у северянки затрещали ребра.

– Хашана… Изначальный милостивый, я думала, вы все мертвы!

– Тетя…

Женщина отстранила ее от себя, обхватила за плечи и пригнулась, чтобы заглянуть в глаза.

– Хашана. Изначальный, до нас дошли ужасные вести. Где мой брат? Где остальные?

Хани сглотнула. После теплой встречи меньше всего хотелось вспоминать о плохом, но она должна рассказать. Хотя бы для того, чтобы разделить с кем-то свою боль.

– Может, дашь ей сперва передохнуть, Тора?

От скрипучего, будто несмазанное колесо, голоса Хани захотелось тут же кинуться к Краю мира. Только теперь она увидела сидящую во главе стола фергайру, которая, казалось, воплощала собой саму беспросветную старость. Она уже давно не собирала волосы в косы, потому что они были настолько жидкими, что едва прикрывали сморщенный старушечий череп. Морщины осели на ее лице, делая похожим на сухое яблоко. Глаза терялись в складках век, кожа на руках свисала и болталась от любого движения. И хоть фергайры в Белом шпиле были равны между собой, Ванда стояла над ними, и ее голос зачастую оказывался решающим, даже если поддерживал мнение меньшинства.

Хани боялась ее больше, чем шарашей, больше, чем неизвестности. По дороге в башню она не думала, что фергайре Ванде будет хоть какое-то дело до гостьи. Самой Хани пришлось лишь дважды говорить с ней, но и этого хватило, чтоб навсегда запомнить безжизненный хриплый голос Ванды, ее лицо без глаз. И ее пророчество. Которое, как северянка теперь понимала, сбылось полностью.

– Фергайра Ванда. – Хани умолкла, не зная, что говорить дальше. Она поискала глазами тетку, но лицо той вмиг стало безучастным и холодным, как будто не она только что едва не задушила в объятиях свою родную кровь.

Старуха поманила гостью костлявым пальцем. Северянка послушно подошла, стараясь унять дрожь в ногах.

«Почему именно она сегодня тут?» – думала Хани, приседая на колени перед Вандой.

Именно та, которая днями напролет смотрит в небо за окнами, отрешенная от мира, встревающая в дела сестер лишь после их многократных просьб, вдруг сама встречает ранних гостей. И не Белого сьера, не важных персон, а девчонку. Может, дело в шамаи?

– Выросла ты, я погляжу, – сказала Ванда, громко шлепая влажными от липкой слюны губам. – Малый срок минул, а в Белый шпиль вернулась не девочка, но женщина. Помнится, ты и не кровила, пока была у нас.

Хани готова была провалиться сквозь землю. Лицо полыхнуло жаром стыда, но, как только она собралась спрятать взгляд в пол, старуха ухватила ее за подбородок и заставила взглянуть ей в лицо. Дряблые веки дрогнули, но глаз Хани так и не увидала. Зато кожа под пальцами фергайры заныла, будто сдавленная тисками – откуда только сила взялась в немощном теле.

– Я не вижу с тобою кетельгарда, девочка.

– Рок погиб, фергайра Ванда. Шараши убили его.

– Скальд о нем позаботится, – безучастно сказала старуха. – Мы видели в Зеркале, что Уфрик пал и от него не осталось даже руин.

– Так и есть, фергайра.

– Тогда откуда ты здесь? – На этот раз за веками показались белесые зрачки. На миг выглянули, чтобы снова исчезнуть в складках.

– Потому что мне повезло больше остальных, фергайра. Потому что перед смертью мать велела мне приехать сюда и все, что видели мои глаза, показать вам. Чтобы вы помогли тем, кому еще можно помочь.

Сзади раздался едва слышный, но полный боли вздох Торы.

– Ну хоть ты жива, – прошамкала Ванда голосом едва ли более приятным, чем крики голодной птицы безлунной ночью.

Хани попыталась заговорить, но старуха жестом перебила ее.

– Я вижу, что ты не только выросла, но и привезла в Белый шпиль кое-что, чему не место на Севере. Не место во всем Эзершате, – добавила она громким шепотом. – Та, что не может спастись, приехала искать убежище?

– Нет, фергайра. Я приехала, потому что мне больше некуда пойти и не у кого спросить совета.

– Тора, – протянула старуха, – я знала, что нельзя было позволять вам встречаться. Становясь фергайрами, мы отбрасываем все мирское, отрекаемся от родной крови, потому что взамен получаем новый дом, новую жизнь и новых сестер.

Старуха пожевала сухими бескровными губами, отпустила лицо Хани и возложила руки на подлокотники. Ее крючковатые пальцы вцепились в полированное дерево.

– Я велела Торе больше не знаться с теми, кто когда-то был ее семьей, – вылетело из ее рта признание. – А с тобой в особенности. Не думай, что если тебя до сих пор не поймали за руку, не уличили во лжи, ты чистая и невинная. Ты знаешь, что за порча в тебе сидит. Я ее вижу. – Веки старухи снова дрогнули, но так и не поднялись. – Ты готова к своей участи? Готова принять ее от тех, кто хранит Север?

Хоть северянка не видела глаз Ванды, невидимый взгляд старухи жег насквозь.

– Я не знаю, – честно ответила северянка. – У меня нет семьи, нет тех, кто бы поплакал о моей кончине. Все, кто меня знал и кого знала я, уже… – Она хотела сказать «в могиле», но осеклась, вспомнив, что их участь куда печальнее. – Я готова ко всему, что приготовила мне судьба.

Сердце ее билось в силке грудкой клетки, но на краткий миг между парой ударов Хани показалось, что губы фергайры тронула улыбка. Однако более ни одна морщина не ожила на сморщенном лице.

– Рассказывай, что видела, – приказала старуха.

Хани быстро рассказала обо всем, с того момента как они с чужестранцами нашли в лесу ловушку шарашей. Фергайра не перебивала. Когда Хани закончила, Ванда лишь кивнула, не проронив ни слова, и поглядела поверх ее головы – туда, где стоял шамаи. Она отпустила Хани и велела подойти ему. Поменявшись местами с Талахом, северянка отошла, едва ли не прижимаясь к стене.

Между тем фергайра и опустившийся перед ней на колени шамаи молчали. Они лишь смотрели друг на друга – долго, не моргая, будто затеяли молчаливый разговор. Когда наконец Талах поднялся, старуха заговорила. Она велела шамаи подать руку и сопроводить ее до комнаты. Он не посмел ослушаться.

Оставшись наедине с теткой, Хани с мольбой посмотрела на нее. Тора снова обняла ее, и они какое-то время предавались беззвучным слезам.

– Прости, что ничем не могу тебе помочь, – то и дело приговаривала тетка, гладя ее по волосам совсем так, как Хани помнила из детства. Тогда Тора была всего лишь Мудрой при своем отце, деде Хани, и частенько навещала их. Именно она первой распознала метку Первозданного хаоса на племяннице и сохранила ее в тайне. – У меня связаны руки.

– Я не знаю, что мне делать, Тора. Куда идти и у кого просить заступничества. Весь мир будто против меня ополчился.

– Тебе не следовало сюда приезжать, Хашана.

Тора неожиданно стала серьезной, отстранила племянницу от себя и посмотрела почти со злостью.

– Ты должна бежать. Подальше. Немедленно. Пока они не придумали, как заставить тебя плясать под их дудку.

– Мне некуда, – удивленная резкой сменой тона разговора, пробормотала Хани. – Я думала, что меня здесь… примут.

На этот раз Тора горько улыбнулась и как будто отважилась сказать что-то важное, но передумала.

– Я принесу тебе чего-нибудь перекусить и скажу, чтобы для тебя приготовили комнату. Даже Ванда не настолько бессердечна, чтобы вышвырнуть тебя за порог до утра. А завтра, когда ты выспишься и отдохнешь, мы что-нибудь придумаем.

Это звучало куда оптимистичнее, чем ее мрачное предостережение. Кроме того, Хани верила, что, какие бы обеты ни давала ее тетка, – они по-прежнему одна кровь, и Тора не позволит погубить свою единственную племянницу.

Раш подпирал спиной стену тесной комнатушки в какой-то каменной халупе, куда его определили дожидаться, когда Белый сьер решит с ним говорить. Шамаи увели, как только их пустили за замковую стену. Впрочем, это было едва ли не единственное приятное событие за все путешествие из Яркии. Хмурый увалень смотрел на Раша так, будто раздумывал, не отпустить ли зверя в себе, чтоб тот полакомился человечиной. Избавившись от его компании и запаха псины заодно, Раш вздохнул с облегчением.

Замок Белого сьера, который все звали не иначе как Бруран, что означало Медвежье логово, вырос перед ними черной каменной громадиной. Его стены были так искусно вмурованы в скалу, что могло показаться, будто сама природа создала в горе пристанище для людей. При этом замок казался громоздким и нескладным, как и большая часть местных построек. Башни, большие и малые, без видимой закономерности торчали чуть не из каждого уступа, дозорными столпами разбегались в стороны на несколько миль. Остроконечные пики на обледенелых крышах цеплялись за облака. Раш не видел настоящих окон – лишь крохотные зарешеченные отверстия-бойницы. Несколько гребней замковых стен, между которыми присели квадратные башенки для патруля, неровными волнами тянулись с запада и с востока Брурана и соединялись с основной трехглавой цитаделью – черным, как ночь, трезубцем. Ветер трепал над ним знамя Кельхейма: темно-синее звездное небо с восьмиконечной белой звездой по центру.

Раша завели в один из домов во внутреннем дворе и велели ждать. Вскоре прибежал заспанный пацаненок, раскланялся, поставил на стол плошку с куском мяса на кости, парой мелких картофелин и ломтем хлеба. Потом убежал и вернулся с кувшином, и снова скрылся в дверях. Глядя на скудное угощение, Раш не без зависти решил, что шамаи-то наверняка приготовили более достойное угощение.

Он прислушался: где-то невдалеке послышался крик петуха, которым шпороногий страж приветствовал рассвет.

«Надо же, – про себя ворчал Раш, безуспешно пытаясь прожевать холодный и жесткий кусок телятины, – была бы охота торопиться».

Северяне, похоже, и зад не почешут, пока не засвербит. Проглотив так и не разжеванное мясо, бросил остаток в миску и потянулся за кувшином, в котором оказалось молоко. Тоже холодное. Раш заставил себя сделать глоток, пробуя на вкус. За время пути прокисшая козья дрянь ему порядком надоела, к тому же от нее крутило живот. Молоко оказалось сладким, и Раш сам не заметил, как наполовину опорожнил кувшин.

Чувствуя себя по-прежнему голодным, он потянулся и зевнул, борясь с дремотой. Пошел к двери, чтобы размять ноги. Был почти уверен, что она заперта, поэтому удивился, когда ничто не задержало его сперва в комнате, а потом и в доме. У входа не караулили стражники. Казалось, никому до него и дела нет.

Раш вышел, приминая подошвами молодой снег. Горизонт уже давно стал серым, солнце разгоняло ночную черноту, заставляло ее остатки пускаться в бегство, будто поверженного врага. Во дворе уже кипела работа. Овчары под резкие окрики приземистого северянина выгоняли из сараев овец. Звонко и глухо гремели кузнечные молоты. Несколько девушек из прислуги спешили с ведрами воды, полными бурдюками или крытыми подносами. Двое мальчишек тащили колесо от телеги и при этом наперебой спорили, кто сильнее.

Совсем без внимания Раш не остался. Едва увидав ночного гостя, девушки галдящей стайкой обступили его и засыпали вопросами: правда ли, что войско порождений Шараяны несметно и идет войной в Северные земли? Карманник не мог взять в толк, кто им подсказал подобную небылицу, но переговорить раскричавшихся болтуний даже не пытался. Вместо этого ловко просочился между северянками и поспешил затеряться в веренице воинов, что как раз вышли из длинного здания, которое Раш сперва принял за сарай. Все они зевали, на ходу зашнуровывали меховые кафтаны, одетые поверх кольчуг. Кто-то едва не сморкнулся на сапог Рашу. От нечего делать тот лениво поплелся следом. Но когда уже собирался повернуть за угол, его остановила чья-то крепкая рука. Пальцы сомкнулись на плече с силою кузнечных тисков. Раш выругался и отработанным движением разыграл побег: крутанулся волчком, согнул колени, разом становясь ниже, и нырнул под руку захватчику. Оказавшись за спиной северянина, Раш едва не поддался соблазну врезать ему коленом под зад, но, вспомнив, что рядом нет никого из друзей и он в явном меньшинстве, остановился и отошел – демонстративно сложил руки на груди. Впрочем, от кислой усмешки не удержался.

– Хорош, – обернувшись, сказал мужчина на общем. – Говоришь на нашенском?

Голос у него был таким же тяжелым, как и взгляд. Раш помнил его – именно этот здоровяк после расспросов велел дожидаться, пока Белый сьер захочет с ними говорить. Медная борода северянина стремилась куда-то к самому пупу – пышная, окладистая, косиц не счесть – так их много. В начищенном нагруднике можно увидеть свое отражение.

– Да не особо, – сказал полуправду.

– Тогда ступай за мной. Белый сьер ждет.

Раш подчинился. Задаваясь вопросом, куда же подевался Эрик, решил, что тот трясет постель с какой-нибудь падкой на героев северянкой.

– Ты сказал, звать тебя Раш, – не поворачиваясь, сказал здоровяк. – И все? Не коротковато ли имя?

– В самый раз, чтоб запомнить.

Больше они и словом не обмолвились.

Путь был долгим: сперва по длинной лестнице до второй череды стен, где их уже ждали четверо воинов для сопровождения. Все они, как и здоровяк, носили у поясов тяжелые секиры, только вместо нагрудников их тела защищали кольчужные рубахи. Они обменялись между собою парой фраз на родном языке – и подъем возобновился. Рашу казалось, что стенам, лестницам, арочным переходам между башнями не будет конца. Когда северяне вышли на третий гребень стен, карманник начал стремительно замерзать. Ветер здесь резвился, как малое дитя, радуясь, что поблизости нет ни единой преграды, способной его усмирить. Он раздувал одежды, трепал волосы и нещадно резал по глазам. Раш шел почти вслепую, опасаясь, что, в конце концов, перевалится через край стены, огражденный лишь каменной каймой едва ли выше колен.

Когда все шестеро вышли к дверям, Раш чувствовал себя одной из тех сосулек, что обильно свисали с каждой крыши. Массивные деревянные двери, обитые шипастыми листами железа, отчего-то напомнили рассерженного ежа. Над дверями нависал куцый балкон со смотровым. Мужчины обменялись молчаливыми взглядами – тот, кто сидел сверху, выкрикнул несколько слов, и двери медленно поползли в стороны. От скрежета Раш прикрыл ладонями уши, за что сразу нарвался на дружный хохот северян.

Внутри было едва ли теплее, чем снаружи. А еще в Бруране хозяйничали сквозняки, такие же промозглые и коварные, как северный кельхеймский ветер. На серых грязных полах не было ковров, а на стенах – расшитых гобеленов. Зато нашлось много факелов: пламя в кованых сетках плясало от каждого порыва ветра. Единственное, чего оказалось вдосталь, так это оружия. Оно висело вдоль всего широкого коридора, по которому вели Раша. Длинные мечи, топоры, копья с двузубыми наконечниками. Был и топор, такой огромный, что чужестранец невольно вспомнил легенды о великанах, которые пришли в мир Эзершата задолго до того, как в нем появились люди. Он решил, что такое оружие как раз пришлось бы впору одному из них. Но великаны жили в сказках, а молот на стене выглядел самым что ни на есть настоящим.

Пока они шли, Раш успел насчитать больше десятка дверей: на некоторых висели щеколды и замки, некоторые, наоборот, вовсе не запирались. По пути им попалась небрежно завернутая в шкуры толстуха. Она несла деревянный бочонок, из которого разило квашеной капустой, и Раш решил, что за дверями кладовые.

Коридор закончился грубой каменной аркой, пройдя в которую, они оказались в просторном квадратном зале: на восток и на запад были двери, у северной стены – гранитные ступени, убегавшие вверх. Раш заметил за ними еще одну дверь.

У восточной двери стояла стража в тяжелых панцирях, с увесистыми топорами у пояса и в шлемах, украшенных короткими рогами. Воины выглядели весьма внушительно – стояли, широко расставив ноги и скрестив на груди руки в кольчужных перчатках.

Здоровяк в сверкающем нагруднике повернулся к Рашу.

– Говори по делу, не трепли языком абы что, а если вздумаешь чего недоброе, – он насупился, – у нас разговор короткий: голову долой.

Раш кивнул. Что-то было в голосе провожатого, что отбило охоту шутить.

Здоровяк толкнул восточную дверь, вошел. Остальные – следом. При этом карманник заметил, как проворно, по двое спереди и сзади, северяне взяли его конвоем.

Бегло осмотревшись, Раш испытал легкое разочарование. Он-то рассчитывал, что хоть в тронном зале увидит что-то диковинное. Но и здесь стены были голыми, полы бугристыми, а воздух чадили бесчисленные факелы. Скамьи жались к стенам вдоль зала. У противоположной стены установлен массивный пьедестал из молочно-белого мрамора с тремя ступенями. Трон, стоящий на нем, был высечен из того же камня. Высокую, совершенно прямую спинку украшала рунная резьба. Массивные подлокотники оканчивались медвежьими лапами с когтями из черненого серебра.

По обе стороны от трона стояла стража, одетая так же, как и те, что охраняли вход. А на троне сидел Белый сьер: могучий, как старое, закаленное непогодой дерево, мужчина. Раш так и не смог определить, сколько же лет минуло владыке Северных земель. Его голова была тщательно выбрита, бороду едва тронула седина, лица не коснулись морщины, но в глазах, серых, как штормовое небо, сквозил непокоренный гнев. Лоб перехватывала тяжелая тиара из выбеленного серебра, каждая косица в бороде заканчивалась серебряным же кольцом. На Белом сьере не было ни кольчуги, ни доспехов, только льняная рубашка, штаны из дубленой светлой кожи и длинная туника, скроенная из меха белого медведя.

Рашу вдруг отчаянно захотелось оказаться в другом месте. Здоровенный северянин глядел на него так, будто уже подписал чужестранцу смертный приговор, и даже чудо не заставит его передумать.

В тронном зале был и Эрик: шамаи стоял чуть в стороне от трона и встретил чужестранца холодным взглядом, будто впервые видел.

Еще в зале было двое: брюхатый плешивый мужичонка и высокий лысый бородач с рассеченной нижней губой. Брюхатый заложил руки за спину, выпятил живот и улыбнулся. Но глаза его оставались колючими.

– Я привел чужестранца, сьер, – объявил здоровяк в нагруднике. – Только он говорит, что северный понимает так-сяк.

Человек на троне велел подойти ближе, конвоиры за спиной Раша подтолкнули его вперед.

– Назови себя, – приказал Белый сьер. Его общая речь была не в пример лучше той, которую доводилось слышать Рашу здесь, в Кельхейме. Даже Хани говорила куда отвратнее.

– Раш.

Человек на троне ждал.

– Назови полное имя, – поторопил Раша «сверкающий нагрудник».

– Я сказал имя, полученное при рождении, другого нет. Я человек простой, мне длинные титулы не по плечу.

Здоровяк в нагруднике потянулся, чтоб затрещиной поучить гостя вежливости, но Белый сьер остановил его.

– Ты мне больше не нужен. Берн присмотрит за мной.

– Как тебе угодно, сьер, – покорился тот и покинул тронный зал. Четверка стражников последовала за ним.

Северянин с рассеченной губой положил ладони на топорище секиры за поясом и шагнул ближе к трону.

«Наверное, он и есть Берн».

– А теперь рассказывай все, что видел, – потребовал сьер.

И Раш рассказал. Слово в слово все, что видел. Следуя тропой воспоминаний, поймал себя на мысли, что минувшие события кажутся такими же далекими, как и дни детства. А Арэн, Миара и темнокожий иджалец – потерянным эхом где-то в далеких-далеких землях. Сколько времени минуло с той ночи, когда они с девчонкой-северянкой удирали из Яркии? Не так уж и много. Но Северные земли своими бесконечными ледяными ветрами будто покрыли его разум толстой коркой льда, сквозь который не пробиться к воспоминаниям.

Когда Раш закончил, брюхатый переложил ладони на живот, но на его лице осталась все та же странная улыбка, за которой карманник не мог угадать ничего, кроме гадостного ощущения, будто над ним насмехаются.

– Шараши не могли пройти незамеченными так далеко на юг, – наконец, сказал брюхатый. Его щеки раздувались, а живот дрожал, как студень. – Я бы не стал верить чужестранцу, Белый сьер. Мы видим его в первый раз. И почтенный шамаи предупреждал тебя, что его нашли в логове браконьеров.

Раш даже не удивился. Подумал только, что не отказался бы услышать собственными ушами, что еще наплел пес.

– Со мной шла девушка, северянка, – сказал вслух. – Она свидетель каждому моему слову. Хани ее зовут. Когда мы прибыли в столицу, она ушла в Белый шпиль. Вот его спросите, где да что, с ней пошел его брат.

Раш кивнул на шамаи. Тот едва не разорвал его взглядом.

– Мой брат и девушка, о которой говорит этот человек, действительно отправились в Белый шпиль. Думаю, они до сих пор там. Девушка умеет тревожить духов умерших. Она… странная.

– Мне дела нет, чьи духи она тревожит, – отдал той же монетой Раш, стараясь избегать смотреть на шамаи. – В Яркии остались мои друзья, среди которых почтенный Арэн из рода Шаам, который несет весть из Иштара – столицы Дасирийскои империи.

– Что за весть? – Белый сьер, казалось, заинтересовался только теперь и чуть заметно подался вперед.

– Я не знаю, меня не посвящают в дела, которые решают между собой важные седалища на высоких тронах, – соврал Раш.

– Это может быть ловушка, владыка Торхейм, – продолжал брюзжать брюхатый. Нет, определенно он не нравился Рашу. Тонкие руки и ноги, большой живот, да он и на северянина-то не похож. Как только выжил в этих краях? – Если тебе будет угодно, можно просить фергайр заглянуть в Зеркало.

Белый сьер отмахнулся от него, как от назойливой мухи, встал и сошел вниз. Но к Рашу подходить не торопился, лишь разглядывал его, будто искал повод объявить лжецом. Карманник же в который раз проклял северянку: пойди она с ним, слова имели бы больший вес. Может, девчонка и была паршивой овцой в кельхеймских снегах, но ее бы выслушали хотя бы потому, что она своя.

– Хорт, сколько поганые стервятники Шараяны уже не беспокоят Берол? – Торхейм обернулся к брюхатому.

– С лета, Белый сьер, – быстро ответил толстяк, как будто заранее знал, о чем его спросят.

– Долгое затишье. – Торхейм помрачнел.

В стенах тронного зала повисла тишина. Раш успел пересчитать все завязки на одеянии брюхатого Хорта, рубины в эфесе секиры Берна, а Белый сьер Торхейм, вернувшийся на трон, продолжал молчать.

– Берн, ты что скажешь? – Наконец обратился он к прямому, как гвоздь, северянину.

Рашу показалось, что на этот раз Торхейм говорит уважительнее, чем когда обращался к брюхатому.

– Хорт прав – мы не знаем этого человека, он даже не северянин. Мы не можем доверять его словам просто так. Но можно кого-то послать к фергайрам и, если девушка там, заставить ее говорить. Осторожность не глупость, никто еще не был за нее высмеян.

В то мгновение, когда позади Раша раздался шум отворившихся дверей, он как раз решил, что слова северянина пришлись ему по душе.

В спину повеяло холодом и запахом морозного ветра. А потом мимо Раша проследовали почтенного возраста три матроны, одетые в белые мантии без всякой вышивки и длинные туники из соболиного меха. Волосы всех трех белых ворон, как про себя окрестил их Раш, были заплетены в косы, как у старухи-колдуньи из Яркии. Только фигурки и украшения на кончиках кос у этих богаче – нефрит, сусальное золото, алый жемчуг из Кровавого моря.

А потом Раш увидел ту самую девчонку, которая так подло оставила его одного разговаривать с местным владыкой. Несмотря на то что старость гнула матрон к земле, они все равно были значительно выше Хани, и белоголовая северянка почти терялась среди них. Раш почувствовал легкое облегчение: девчонка появилась как раз вовремя. Даже раздражение на нее куда-то исчезло.

– Вы в самое время, – отозвался Торхейм. – Я как раз собирался послать гонца в Белый шпиль.

От карманника не скрылось, каким колючим взглядом Торхейм встретил старух.

– У нас добрые вести, – взяла слово та, что шла первой. Она показалась Рашу самой старой, ее спина надулась горбом, что кособоко расплылся на правом плече.

– Добрые? – Белый сьер окинул их всех хмурым взглядом, как будто одно присутствие белых колдуний сулило дурное знамение.

– Род Кромаха не прерван.

Раш понятия не имел, кто такой Кромах и чем славен его род, что его ценность так важна, но одного упоминания этого имени хватило, чтобы Торхейм мигом переменился в лице. Он словно почувствовал присутствие призрака, которого не видел, но точно знал – он здесь. Карманник, которому предстоящий разговор виделся скучным и натянутым, заинтересованно перевел взгляд с Белого сьера на горбунью. Та и виду не подала, будто заметила, что ее слова произвели эффект грома на ясном небе. И не только на сьера, но и на остальных присутствующих. Раш затылком чувствовал, что скучное представление вот-вот превратится в преинтереснейшее зрелище. Смущало лишь то, что он, похоже, единственный, кто не понимает, что происходит.

– Очередные козни белых ворон, которым я как кость в горле? – прорычал Торхейм. Он не слишком-то преуспел, пытаясь держать хорошую мину. – Заявляетесь ко мне, чтобы выдать за правду очередное вранье?!

Горбунья фыркнула и, словно куклу, вытолкнула Хани вперед. Почти бросила ее к ногам разгневанного правителя.

– Полюбуйся-ка на эти волосы и эти глаза, Торхейм, и попробуй сказать, что никогда раньше их не видел.

Раш и сам подался было вперед, как будто не с этой северянкой провел минувшие несколько дней и ночей. Уж он-то сразу заметил, как она не похожа на остальных кельхов, еще тогда, при первой встрече в пургу. Ее необычный цвет глаз, фиалковый, сразу показался ему странным. Странно знакомым… Ни у кого из северян он таких глаз не видел. Да и не мог увидеть.

Торхейм шагнул вперед, грубо оттолкнул стоящего на пути Хорта и приблизился к Хани, которая до сих пор не проронила ни звука. Раш поймал себя на мысли, что кто-то другой на ее месте отступил бы под столь мощным и недружелюбным напором, но северянка стояла как вкопанная. Наоборот, она словно превратилась в скалу, о которую раз за разом крошился гнев Белого сьера.

– Я вижу сопливую девчонку, – сказал он прямо ей в лицо. Даже не сказал – выплюнул. – Думаете, меня так просто обвести вокруг пальца, сунув какую-то безымянную бродяжку и выдав ее за кровь Кромаха? Он был моим боевым товарищем, я бы узнал его род с закрытыми глазами.

– Я не безымянная бродяжка, – холодно и твердо возразила северянка. – Я – Хашана Йоргард, дочь Эльфрика Йоргарда, Белого ветра, брата Торуса Кромаха, Белого сьера Кельхейма.

Вот так поворот!

Раш даже рот от удивления открыл, но вовремя спохватился – захлопнул с громким клацаньем зубов. Он не мог видеть себя со стороны, но прекрасно видел Торхейма и подозревал, что его собственное выражение лица мало отличается от вытянутой физиономии Белого сьера.

Это что получается? Мелкая пигалица – наследница бывшего владыки Севера?

– Я… – Торхейм силился подобрать нужные слова, но сподобился лишь открыть и закрыть рот, так и не проронив ни звука.

Зато горбунья приободрилась. Она даже улыбнулась, отчего превратилась в какое-то нарочито гротескное страшилище. Будь на то воля Раша – он бы сделал так, чтобы старуха больше никогда в жизни не улыбалась. Отрезал бы ей губы, например. И сам не мог понять, откуда взялась эта внезапная ненависть, но ничего не мог с собой поделать.

– Как видишь, Торхейм, – пришел черед горбуньи напирать, – род не прерван. Тебя предупреждали о последствиях.

– Думаешь, испугала меня? – произнес он нарочито тихо, хотя услышали все. – Думаешь, я откажусь от Ледяной короны только потому, что ты откопала… эту девчонку?

– Ты должен это сделать.

– Я получил престол по праву сильного.

– Потому что все поверили, будто других наследников у Кромаха не осталось, – не отступала горбунья. – Потому что ты всех в этом убедил. Не ты ли сказал, что когда сильная кровь иссякает, ее нужно заменить новой? Вот перед тобой доказательство тому: кровь не иссякла.

– Что? Доказательство? Я вижу только девчонку-коротышку, которая не удержит в руках ничего тяжелее моего члена. Да и под ним подломится. – Последнее он сказал громко и хохотнул.

Раш скользнул взглядом по лицам безмолвных свидетелей этой сцены: брюхатый тут же подхватил веселье своего правителя, а вот Берн, напротив, посерьезнел. Он как бы невзначай потрогал оголовье своей секиры, посмотрел на Хани с немым уважением, как будто она сделала что-то выдающееся. Что ж, этот северянин точно не числился в рядах сторонников Торхейма. По крайней мере, он точно имеет свое мнение, а не пытается подлизаться.

– Ты оскорбляешь не ее, ты оскорбляешь человека, за которым Северные земли стояли не один десяток лет и который не может восстать из могилы, чтобы отрезать твой дурной язык вместе с головой. – К оскорбительным словам горбунья прибавила стук палки о гранитный пол. Эхо отразилось от стен, умножилось и поднялось к самому потолку. – Ты всегда был горазд без толку молоть о том, в чем ничего не смыслишь.

Если старуха хотела его разозлить, она в этом преуспела. Лицо Белого сьера побагровело, глаза налились кровью, как будто его только что щедро ополоснули огнем. Он крепко сжал кулаки и навис над Хани, словно хотел раздавить одним своим присутствием. Но северянка по-прежнему давала ему достойный отпор. Разве что нахмурилась больше обычного и на миг прикрыла глаза. А когда разлепила веки – уткнулась в здоровяка морозным упрямым взглядом.

– Ты оскорбляешь моего родича, – сказала она негромко, но твердо. – Оскорбляешь человека, которому обязан жизнью, Торхейм. Или тебе напомнить историю о том, как Торус сунул руки в огонь, чтобы вытащить из него женщину, беременную тобой? И откуда у тебя на гербе опаленная ладонь?

Против этого Торхейму оказалось нечего противопоставить. Неожиданно Раш увидел на месте здоровенного мужика растерянного мальчишку, даром что бородатого, который не знает – не понимает! – чем возразить. А северянка, хоть и храбрилась, все равно боялась, но все же достала его одними лишь словами.

– Белый сьер, – встрял Хорт, – полагаю, здесь слишком много лишних ушей…

Его взгляд уткнулся в Раша. Торхейм лишь рукой махнул – и на плечо нишана легла рука Берна.

– Пойдем, чужестранец, обождем за дверью.

Раш хотел возразить, хотел напомнить, что проделал долгий путь не ради того, чтобы торчать за дверью, пока его друзья вынуждены прозябать невесть где, но хмурый взгляд Берна красноречивее любых слов объяснил, что сейчас не время показывать характер. Пришлось подчиниться.

В коридоре, за дверями, Берн позволил себе вполголоса выругаться. Раш ухмыльнулся, когда северянин покосился на него, как бы оценивая, как чужестранец воспринял его несдержанность.

– Ты привез в столицу эту девчонку и, как я погляжу, знать не знал, что она наследница Кромаха.

– Я знать не знаю, кто такой Кромах и отчего с ним носятся, как с чудом чудесным, – честно ответил Раш. – Девчонка сказала, что может пойти к фергайрам и те вступятся за ее слова. Белому сьеру следует знать, что за хрень творится у его северных границ и что, пока он тут отсиживает задницу в неведении, чужестранцы подставляют свои шеи за его народ. Мой брат сказал, что ваше упрямство не позволит услышать такие слова от чужестранца, но если их подтвердит своя, – они прозвучат иначе. – Он позволил себе горькую усмешку. – Не так уж он и ошибся.

Берн подергал себя за косы в бороде, потом оглянулся – стражники около двери выглядели каменными изваяниями, совершенно безучастными к происходящему вокруг. Тем не менее северянин кивнул Рашу вперед, безмолвно приглашая к беседе с глазу на глаз. Того не нужно было просить дважды.

Они нашли безлюдную галерею в одном из коридоров, которыми карманника вели на почетную аудиенцию. Тут Берн остановился под огромным топором, который висел на стене аж на трех крепких крюках. Он значительно превосходил в размерах своих соседствующих собратьев и выглядел… устрашающе.

– «Мертвый шепот», – сказал северянин, с подчеркнутым почтением глядя на топор. От Раша не скрылось, как собеседник то и дело порывался протянуть руку, коснуться прекрасного оружия – и всякий раз себя останавливал. – Им владел Торус Кромах. Лишь ему одному было под силу держать в руках этого великана.

Надо же. Раш вспомнил свои мысли насчет того, что таким топором под силу управляться только великану. Но если им владел человек, – каким же он был? Воображение живо подставило на место умершего героя образ Торхейма. Тот хоть и был огромным, вряд ли бы совладал с «Мертвым шепотом». Строго говоря, ни один из северян, какими бы огромными они ни были, не смог бы этого сделать.

– Торус не был обычным человеком. Не таким, как нынешние северяне, – словно прочитав его мысли, продолжил Берн. – В его жилах текла кровь нээрийцев. Серебряные волосы, серебряные глаза. Чистая древняя кровь самого Нэра. Последний среди тех, кто отказались уйти и остались хранить Северные земли. Последний среди нээрийцев по эту сторону Пепельных пустошей.

Раш чуть было не дал в сердцах волю языку и не выругался – но все же вовремя сдержался, хоть слова плясали на языке, словно харсты на освященной земле. На лицо постарался напустить выражение скучающего непонимания, точно услышал нечто такое, до чего совершенно нет дела.

Нээрийская кровь.

Невероятно!

Он вырос с убеждением, что все они сгинули. Древняя кровь Первых, настолько крепкая и сильная, что одной ее капли достаточно, чтобы делать человека неуязвимым к тем, кого так бережно пестовали последователи Шараяны.

– Ты не знаешь, – с каким-то обреченным смирением сказал Берн, и Раш мысленно похвалил свое мастерство притворства. – Проходят десятки лет, столетия, растворяется в прошлом история. В теплых землях, видать, уже никто и не помнит.

– В теплых землях ходит множество легенд, и каждая – чуднее другой, – отозвался Раш. Он копался в памяти, выуживая наиболее подходящий ответ, и все равно каждый был недостаточно нейтральным. – Боюсь, я знаю лишь то, что сохранилось в сказках, которыми старухи стращают непослушных детей.

Берн понимающе закивал, хоть при этом выглядел слегка раздраженным. Раш угадал в нем типичную обиду всех взращенных на местных легендах людей: они думают, что лишь их история сотворения мира истинная, и каждый от Обители солнца и до Края обязан если не почитать ее, то хотя бы знать. Тем не менее другой правды для него у чужака не было.

– В минувшем году Торус слег. Просто в какой-то из дней не смог встать с постели. Перед тем мы с ним ходили на охоту, и он был здоров, как бык, а на следующий день обгадился в своей же кровати. Я довольно пожил на свете, но такое на моем веку впервые: чтобы здоровый мужик ни с того ни с его превращался в сцикливое дитя. – Он на минуту отвлекся от разглядывания топора и посмотрел на Раша так, будто хотел взглядом что-то прибавить к словам, но карманник так ничего и не понял. – Через пару дней он перестал меня узнавать. Тыкал пальцем мне в рожу и как безумный кричал, что я какая-то проказа. А мы, чтоб ты понимал, чужестранец, вместе столько прошли, что он меня за сына названого считал, а я его отцом называл, которого у меня никогда не было. Скоро Торус помер. Просто высох, словно с него всю кровь сцедили, будто с туши свиной. На Севере свои порядки, у нас на престол садится наследник, но власть может получить и тот, кто в состоянии ее отобрать. Но кровь Кромаха была особенной, а его сын унаследовал у отца самое главное: отвагу и отчаяние. Мы с Бракеном были друг другу как братья. Случалось, он уступал отцу, когда они по-родному друг другу шею мылили, но он был крепким парнем. А вскоре и его болячка скосила. Та самая, что и отца. Тут-то и появился Торхейм вместе с колдуньями из Белого шпиля. Я даже так думаю, что это они его привели, потому что никогда раньше за ним никаких подвигов или смелости на поле брани не замечал, а вот языком красиво молоть – это он первый.

Тут Берн смачно отхаркнул слюну и растоптал вязкую лужицу сапогом.

– Пока колдуньи рассказывали про знамение, Торхейм все вокруг престола похаживал да на дочку Кромаха поглядывал. Ей тогда всего тринадцать минуло: слабая и болезная девочка была, но Торус в ней души не чаял. Ей и не место было на отцовском престоле, но, видать, так Скальду угодно стало распорядиться ее судьбой. Колдуньи потребовали, чтобы девочка от престола отказалась добровольно, в обмен на право стать женою одного из Торхеймовых сыновей. Девочка не отказалась. Знаешь ли, чужестранец, кровь – она не как вода жидкая, а как добрый огненный брум – густая, горячая и крепкая. Девочка была слаба телом, но не духом – до последнего вздоха держала голову высоко, как отец научил. В тот день Торхейм ни с чем ушел, а на следующий явился со своими норенами и их воинами и вызвал правителя на Право сильного. Есть у нас такой древний порядок, заведенный еще в те времена, когда в теплых землях жили одни жабы да змеи, а людей там в помине не было. Слабая кровь Север не удержит, потому слабому нет места на престоле.

– И что же, здоровый бугай бросил вызов немощной девчонке? – Раш не удержался от кислой усмешки. – Не слишком-то много чести медведю кролика задрать.

Берн поддержал его злым взглядом.

– За девочку, понятное дело, вступился ее тогдашний кетельгард. Торхейм ему башку снес, хоть в том поединке столько грязи было, что о нем точно песни складывать не станут. Но дело сделали: кетельгарду – бесславная погибель, девочку отослали куда-то к южным границам, якобы на лечение, потому что Торхейм в грудь себя колотил и на каждом шагу твердил, что, хоть его доброе предложение отвергли, он все равно желает, чтобы девочка стала женою его сыну. Только с тех пор минуло два месяца, а от девочки ни слуху, ни духу. – Берн многозначительно покосился на Раша.

Нишан без лишних разъяснений понял, куда тот клонит. Северяне, какими бы странными и дикими ни были их обычаи, в вопросах наследования мало чем отличались от жителей цивилизованных государств Серединных земель. В особенности в том, что касается неугодных претендентов на дорогой табурет для жадного до власти седалища. Чтобы расчистить дорогу своим наследникам, нужно сначала избавиться от чужой крови, чтобы разом отхватить руки всем радетелям за справедливость.

– Стало быть, Торхейм избавился от первых наследников, но забыл о вторых?

Вместо ответа Берн все-таки отважился прикоснуться к древку топора. Лицо его сделалось хмурым и мрачным, словно все, что до этого было сказано, – лишь присказка к тому, что еще предстояло произнести. Раш терпеливо ждал, мысленно выплетая узор из того, что только что узнал. В том, что Торхейм так или иначе причастен к гибели сьера и первого наследника, сомнений не было. И вовсе не потому, что Берн усомнился в хвори предыдущего правителя. Торхейм поступил так же, как и все узурпаторы: не побрезговал ни одним из доступных способов избавиться от помехи, при этом наверняка выбирая наименее безболезненные способы. Бросить вызов сильному воину – совсем не то же самое, что пободаться с кетельгардом. Рок, каким бы крепким и пышущим здоровьем парнем ни казался, был лишь мальчишкой, обученным неплохо владеть оружием. Но против бывалого воина и у него не было шансов.

Одно не укладывалось во все это: фергайры. Из рассказа Берна выходило, что именно они привели Торхейма в качестве замены малолетней сьере. Прошло два месяца – и они точно так же приволокли Хани в пику правлению Торхейма. Получалось так, что либо Белый сьер успел им чем-то крепко насолить, либо среди старух нет единого мнения.

– С месяц назад мы получили вести, что пал город Танбар, а вместе с ним и северные кордоны Кельхейма. Никто не выжил и не спасся. Так сказали фергайры. Мол, увидели это в своем всевидящем Зеркале.

– То есть вести, которые мы везли, совсем не нежданные? – Пришел черед Раша плевать под ноги.

Берн как-то виновато кивнул, будто в его силах было переиначить решение владыки Северных земель.

– Зачем девчонку приволокли, раз Торхейм их ставленник?

– Затем, что не все за Торхеймом руку протянули, – просто ответил северянин.

У кого-то амбиции, а кого-то подкладывают под нож, как жертвенного ягненка.

– Дай угадаю: теперь Белый сьер должен либо место освободить, либо доказывать Право сильного.

– Смышленый ты, – без намека на похвалу подтвердил Берн. – Только если Хашана не откажется от своего права. В чем лично я сомневаюсь. Я ее отца плохо знал, но если он с Кромахом одной крови и девчонка ее переняла, то не для того в такую даль ехала, чтобы Торхейму сапоги облизать.

«Только вот о своем рождении и своих планах сказать забыла, паршивка».

А, впрочем, чего он горячится? Они – чужаки. Чужаками остались даже после помощи в обороне деревни от шарашей. С чего бы мелкой поганке раскрываться перед ними в своих планах? Скрытность была ее единственным щитом. Знала ли она о том, что ее родственников методично выкосили на пути к трону? А если знала – зачем лезла в самое пекло? Раш попытался вспомнить все их разговоры и с раздражением понял, что за все время путешествия они обменялись едва ли сотней слов. У него не было причин или желания ее расспрашивать, а она, к чести своей, оказалась не болтливой.

– Надеюсь, у нее хороший кетельгард, – задумчиво пробормотал Берн, – или какая другая хитрость на этот случай припрятана, иначе дело кончится быстро и грязно.

Раш собирался сказать, что ее кетельгарда сожгли, а прах развеяли по ветру, но промолчал. Мало ли о чем еще не сказала белоголовая северянка, какие секреты утаила.

Более они ни о чем не успели поговорить. Резкий грохот заставил быстро вернуться обратно. Двери в зал сьера распахнулись с такой силой, словно их толкнул сам первозданный северный ветер. Створки с тревожным треском стукнулись о стены. Три белые старухи одновременно покинули зал. Горбунья шла первой и двигалась так резво, будто ее харсты за пятки кусали. Следом шла Хани, а за ней, словно конвоиры, еще две колдуньи. Все, кроме девчонки, выглядели угрюмыми, горбунья вовсе нахмурилась, отчего ее лицо стало похожим на высушенную картофелину. Да и цветом мало той уступала.

Хани затравленно осматривалась по сторонам, и, когда их с Рашем взгляды пересеклись, в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на радость. Вспыхнуло – и тут же погасло. Все четверо молча прошли мимо. Берн сдержанно, едва заметно, склонился в поклоне, а потом еще долго смотрел им вслед. Вскоре мужчин снова позвали к Белому сьеру.

На этот раз Торхейм сидел на троне. Он так сильно вцепился в подлокотники, что у него побелели костяшки пальцев. Раш буквально физически ощущал его злость. На всякий случай карманник насторожился и положил себе до конца разговора держать язык за зубами и открывать рот только по потребности. Хваленое северное гостеприимство он уже ощутил на собственной шкуре, а здесь, в окружении чужаков, оно грозило повернуться к нему самой неприглядной стороной.

– Ты с ней в сговоре, чужестранец? – не поднимаясь с места, прогрохотал Торхейм. Шамаи Эрик так и стоял справа от него, дополняя слова владыки Северных земель одним своим видом. По крайней мере, именно так выглядела его неуклюжая попытка казаться значительным.

– Я уже рассказал, как дело было, – спокойно ответил Раш. – Меня она тоже одурачила своим неприглядным видом. А вопросов я не задавал.

Торхейм подался было вперед, но передумал и с кряхтением откинулся на спинку трона. Еще какое-то время в пустом зале говорили лишь сквозняки и далекие отзвуки кузнечного молота, схлестывающегося в поединке с непреклонной наковальней.

– Чужака она обвела вокруг пальца, потому что ты с южных земель и знать наших обычаев и порядков не можешь. Но всем остальным такой промах может стоить головы.

При этом взгляд Торхейма посмотрел на Берна, который все это время, как прокаженный, стоял в стороне.

– Ну и где же твои хваленые патрули и разведчики, Берн, которые якобы стерегут своего сьера денно и нощно?

– Исполняют свой долг – оберегают столицу от шараяновых выродков, – спокойно, с некоторой снисходительностью к глупым нападкам, ответил Берн.

Торхейм ответил ему коротким резким взмахом, как будто собирался отхватить голову невидимым мечом. На лице Берна не дрогнул ни один мускул. После всего услышанного Раш видел в нем противоречия, которые, с одной стороны, не позволяли в открытую выступить против своего господина, а с другой – делали его достаточно трезвомыслящим, чтобы смотреть на происходящее ясным взглядом.

Карманник в который раз порадовался, что когда-то, давным-давно, в той жизни, которую давно предпочитал считать чем-то вроде дурного сна, нашел в себе силы избавиться от вот такого же «господина». Жить по указке, да еще к тому же дурной и бесславной, – что может быть отвратнее? Разве что жрать собственное дерьмо.

– Я выслушал тебя, чужестранец, – бросил Торхейм. – Твои слова передадут моим советникам. Теперь уходи.

Еще один взмах – и на этот раз пара стражников из конвоя, что все это время дожидались у двери, встали по обе стороны Раша. Что же, Белого сьера можно много в чем обвинить, но только не в том, что он не выдрессировал своих шавок понимать его без слов. Впрочем, велика ли заслуга?

– Уходить? – Раш все же рискнул оставить за собой пару слов, хоть во взгляде Берна читалось неприкрытое предостережение. – То есть теперь я должен просто взять – и валить в харстову задницу?

Торхейм нахмурился, брюхатый около него принялся кудахтать о почтении и прочей ерунде. Судя по тому, как складно он справлялся с этой задачей, Белый сьер держал его в том числе и для такой работы.

– Только потому, что ты чужак и не знаешь наших порядков, я прощу твой поганый язык, – пророкотал Торхейм. Во внезапно обострившейся тишине раздался противный скрежет: сьер остервенело скреб ногтями по подлокотникам и, кажется, даже не отдавал себе в этом отчета. – В следующий раз, если тебе хватит ума попасться мне на глаза, я прикажу отрубить тебе голову.

Теперь у Раша не было повода подвергать его слова сомнению. Он в который раз бросил взгляд на Берна: лицо северянина превратилось в непроницаемую маску.

Мысленно ругаясь на чем свет стоит, карманник позволил стражникам выпроводить себя вон. Всю дорогу, до самых главных ворот, он мог думать лишь о том, как его угораздило впустую потратить столько времени. Пока он без толку месил снег в треклятых кельхеймских снегах, его названый брат, очень может быть, уже мертв. И также может быть, его смерть была вовсе не славным образчиком отваги, достойным легенды. Вряд ли найдется много былин и песен, в которых героя заживо сжирает людоед. Даже здесь, на севере, где подобное случалось так же регулярно, как и восход солнца.

Стоя за воротами, Раш долгое время не мог прийти в себя. Он был уверен, что сговориться с Белым сьером будет проще пареной репы, тем более имея в союзниках девчонку из местных. На деле же оказалось, что компания северянки была едва ли не самой худшей из возможных. И хоть Торхейм не дал прямого ответа, Раш понимал – до беды, в которой оказались его друзья, никому и дела нет.

И всему виной белобрысая девчонка. Харсты ее дери! Почему из всех северных девок их угораздило вляпаться именно в единственную живую наследницу трона и по совместительству занозу в заднице человека, с которым Арэну предстояло договариваться о крайне щепетильных вещах? Даже если предположить, что Шаам до сих пор жив и судьба даст ему шанс переговорить с Белым сьером, – какова вероятность, что тот вообще захочет его выслушать?

Карманник сам не заметил, что топает куда-то вниз по узкой улице. И топает быстро, чуть не переходя на бег. Вперед гнал окрепший мороз. Да и что торчать на улице? В конце концов, обо всяком дерьме можно подумать и сидя в теплой таверне над миской теплого же супа.

Раш кутался в накидку, но толку от этого было чуть. Как они тут вообще живут в такой стуже? Это же помочиться нельзя – член в сосульку превратится. Так и останешься стоять, примерзший к стене.

Сейчас столица Северных земель, несмотря на лютый холод, ожила. На ее улицах появились люди, звуки, запахи. Не всегда это было приятно, но хоть немного развеиваются тяжелые мысли. Особенно рьяно разгоняли их девчонки-коробейницы, которые чуть не под ноги бросались, уговаривая купить к празднику белых и голубых лент. Такими же ленточками было украшено едва ли не каждое встреченное чужестранцем дерево. Судя по всему, столица готовилась к какому-то грандиозному событию.

Задумавшись, Раш немного заплутал, сунулся в какой-то переулок. Что ошибся – понял почти сразу. Каменные дома быстро уступили место каким-то жалким подобиям лачуг, сколоченных изо всякого хлама и обмазанных глиной. Они жались друг к другу, образуя некое подобие ласточкиных гнезд. Всюду валялся мусор, груды мусора, которые, к слову сказать, тоже служили кому-то домом. В более теплых краях в подобном месте стояла бы невозможная вонь, но только не тут. Все же ледяной ветер делал свое дело, практически полностью изничтожая запах, производимый теми, кто вряд ли протянет зиму.

Беспризорники и прокаженные копошились в мусоре, словно личинки в коровьем дерьме. Их бурная деятельность не прекращалась даже теперь, в лютый мороз. Прервались они, только чтобы проводить взглядом пришлого незнакомца. Под их оценивающими взглядами у Раша засвербел затылок. Надо было сразу развернуться, как только понял, что идет не туда.

Он не сдержал проклятие, когда неизвестно откуда наперерез ему выскочила грязная девчонка с культей вместо правой руки. Мгновение они обменивались взглядами, потом голодранка широко распахнула рот, где вместо языка болтался короткий обрубок, и требовательно протянула ладонь. Раш нахмурился, девчонка оскалилась и нетерпеливо защелкала пальцами.

– Мне нечего дать, – отшил он попрошайку и попытался ее обойти.

Девчонка нырнула ему под руку и снова загородила путь. Она двигалась на удивление ловко. Позади нее замаячили головы бездомных. Заручившись молчаливой поддержкой, девчонка продолжала щелкать пальцами.

– Отойди, – предупредил Раш.

Что-то было не так. Что-то его беспокоило.

Проклятье!

Он отодвинул край меховой куртки, демонстрируя рукоять кинжала. Обычно безмолвной демонстрации было достаточно, чтобы отвадить таких вот охочих до наживы голодранцев. Раш терпеть не мог попрошаек, все же предпочитал не доводить дело до кровопролития. Мало чести в том, чтобы прирезать юродивого, который всего-то хочет набить живот и выбирает для этого самый легкий из возможных способов.

Но сейчас что-то было не так. Раш понимал это на уровне легких, не слышных для простого человека вибраций, которые с каждой секундой все усиливались. И эти вибрации, чтоб им, были ему до противного знакомы.

Он понимал, что сейчас простой угрозы расправой уже недостаточно. Понимал, но тянул время. Столько лет минуло с тех пор, как он в последний раз ощущал подобное? Может быть, ему показалось? Может быть, упоминание о нээрийцах сделало свое дело – разбередило воспоминания, которые он давно придавил могильной плитой времени.

Девчонка скользнула взглядом по кинжалу, чуть склонила голову набок и ухмыльнулась.

Нет, он не ошибся.

Будь оно все трижды проклято, он не ошибся!

Раш заставил себя ухмыльнулся в ответ, мягко положил пальцы на обернутую акульей кожей рукоять.

– И охота тебе в помойке ковыряться, – сказал насмешливо. – От тебя несет, как от дохлой крысы.

Голодранка распрямилась, едва заметно повела плечами, мол, тебе какая с того печаль?

– Значит, это все – твоя работа?

Неожиданная встреча все расставила по своим местам.

В особенности те мелочи, которым он никак не мог найти объяснения.

Бездомные продолжали подтягиваться к девчонке, живой кучей рванья загромоздили проход вперед. Рашу не нужно было поворачиваться, чтобы понять – путь назад тоже отрезан. Кольцо из увечных тел, покрытых язвами, сжалось вокруг них двоих в странном подобии арены. Что ж, рано или поздно прошлое должно было снова его настигнуть. Два года затишья – слишком долгий срок. Раш не допускал мысли, что его оставят в покое, поэтому долгое молчание призраков брошенной жизни наводило на мысль, что вся тишина – лишь прелюдия к чему-то новому, большему. Сначала были Ищейки – уродливые твари, лишь отдаленно напоминающие человека, которых он научился резать еще в десять лет. Раш принял за личное оскорбление, что на его поиски послали этих слабаков. Спустя несколько лет он впервые схлестнулся с Нюхачом – уродливой помесью гиены, человека и паука. Он до сих пор чувствовал привкус победы над ним, помнил, как воткнул кинжал Нюхачу в глаз и наслаждался агонией твари. После Нюхачей были Свистуны, которые поодиночке были не сильнее дворянчика, получившего пару уроков театрального фехтования, и потому нападали сразу десятками. Сыпались из каждых щелей, словно клопы, потому что их создали с умением бесшумно разрывать Плоть мироздания везде, где в ней был малейший изъян. Со временем он научился предугадывать их появление за несколько секунд, а то – и целую минуту. Достаточное время, чтобы подготовить противнику достойную встречу.

– Так и будешь стоять с протянутой рукой? – подзадорил он девчонку. Интересно, что или кто прячется за обличьем увечной беспризорницы?

Он деланно расслабился. Обычно это провоцировало противника на первый шаг, но девчонка по-прежнему не торопилась бросаться на кинжал. Она просто стояла и смотрела, уже особенно не стараясь разыгрывать спектакль. Кольцо тел вокруг них сжалось достаточно плотно, чтобы исключить появление в переулке случайного прохожего. Раша беспокоило, что она умудряется контролировать немалое количество миньонов без каких-либо видимых усилий. Да при этом еще и с него глаз не сводит. Если понадобится, она легко отправит их всех на смерть. И тут уже карманник не поставил бы на собственные силы – его просто задавят числом. Или придется показать то, чему он научился за годы странствий.

«Тебе лучше пойти со мной по доброй воле», – прозвучал в голове знакомый набор хрипов и щелчков.

– Вот уж вряд ли, – вслух ответил Раш, нахмурился. Бесцеремонное вторжение в башку всегда выводило его на высший уровень злости. Одно дело – пытаться прирезать его во имя мести и науки или в наказание за предательство интересов сотни поколений. И совсем другое – копаться в его мозгах. Этого он никому не позволит. По крайней мере, до тех пор, пока может контролировать собственные мысли. – Убирайся, если это все, на что ты способен, Хлыст.

Рашу удалось задеть противника – девчонка вытянула шею и зарычала, как дикая собака. Ее глаза закатились под веки, рот раскрылся в тонком низком хрипе.

– Думал, я тебя не узнаю? – продолжал подначивать Раш и изобразил деланое разочарование. – И когда уже твоим хозяевам надоест подсылать ко мне беззубых шавок?

Блеф удался – Хлыст спустил миньонов с цепи.

Отточенные инстинкты позволили Рашу увернуться от нацеленного в спину топора, уйти от камня, которым одноглазая прокаженная собиралась размозжить ему голову. Первым делом он рванул в сторону и сдвоенным молниеносным ударом сшиб наземь сразу двоих, шмыгнул в открывшуюся между человеческими телами щель, развернулся. Он все еще не мог уйти бегством, так как стоял спиной к нагромождению мусора, но хотя бы выбрался из круга, что уже немало. Против его кинжалов подчиненный Хлыстом сброд мог выставить только подножное оружие и собственное неумение им пользоваться, что в некоторой степени сводило на нет их число.

– Слишком примитивно, – огрызнулся Раш. Резким движением он свернул шею наиболее шустрому доходяге и бросил его под ноги Хлысту. – Может, поговорим один на один? К чему эта шелуха?

Если не выманить Хлыста из этой оболочки, придется перебить немало местных, чья вина лишь в том, что они оказались достаточно безвольными, чтобы предоставить свои мозги в свободное пользование чужака. Раш знал, что с легкостью переступит не через один десяток жизней, чтобы спастись, но все-таки прежде хотел убедиться, что сделал все возможное, чтобы избежать резни.

«Тебе лучше пойти со мной по доброй воле», – повторил Хлыст и настырно втиснулся в его сознание. Скользкие влажные щупальца подавления воли сомкнулись под черепом, сжались.

Одной секунды Рашу хватило, чтобы жажда крови разорвала оковы терпения и выплеснулась наружу. Он так до конца и не научился понимать, когда случается переход. Каждый раз это случалось по-новому. Иногда настолько стремительно и неощутимо, что карманник начинал опасаться, не принимает ли он свои собственные пороки за выпестованных прошлым демонов. Иногда он успешно сопротивлялся жажде крови, даже если изнурительная борьба выливалась в долгие часы опустошения. А иногда, как сейчас, он просто мысленно отходил в сторону, уступая место твари, что захлебывалась в предвкушении бойни.

Он отбросил с пути бритоголовую старуху, которая с оханьем приземлилась животом на камни и затихла; сделал шаг вперед и раскроил глотку мужику с серыми пятнами под глазами. Вынужденное убийство – легкое и мимолетное. Поздно пытаться избежать жертв. Карманник шел напролом, намереваясь во что бы то ни стало добраться до Хлыста.

Влажно хлюпая, кровь била из рассеченного горла старика, лаская слух Раша.

«Харстова задница!»

Нужно поскорее заканчивать, пока еще он понимает, как вернуть себя.

Хлыст продолжал бросать тела ему наперерез, как будто это могло остановить хорошо обученного убийцу. Раш чувствовал отвращение, что приходится выполнять мясницкую работу – убивать без всякой красоты, без поединка, убивать тех, кому в иных обстоятельствах не хватило бы духу встать у него на пути. Хилых он убирал с дороги кулаком, самых мелких отшвыривал пинками. Возможно, переоценивал свою совесть, но не мог представить обстоятельств, вынудивших бы убить ребенка.

Когда количество марионеток сделалось смехотворным, Хлыст зашипел, и подчиненное ему тело выгнулось, будто натянутая тетива. Беспамятные доходяги остановились, некоторое время простояли, тупо озирая улицу, а затем разом рухнули на стылую землю. Раш мысленно перевел дух. Предстоящий поединок не будет легким, но управление стольким количеством людей не прошло для Хлыста даром – он ослаб, вытащил невидимые щупальца из сознания карманника. В голове сразу прояснилось, мысли потекли быстрее. Бегло оценив количество крови под ногами, Раш зло сплюнул.

Пока Хлыст выбирался из чужого нутра, вытер кровь с лезвий о рукав куртки. И снова выругался, когда понял, что не испытывает ни сожаления, ни жалости из-за стольких напрасных смертей.

Тонкая долговязая фигура отделилась от тела немой девчонки и предстала перед Рашем. Хлыст – уродливая тварь в совершенной для менталиста форме. У него было длинное узкое лицо, напрочь лишенное выдающихся частей, нос заменяло продолговатое влажное отверстие, ни на минуту не замирающее в покое. Узкое тело покрывала черная лоснящаяся кожа, пальцы – тончайшие костяные шипы – чуть заметно подрагивают. Хлыст склонил голову набок, будто только теперь решил по-настоящему ценить своего противника. В его огромных навыкате глазах таилась темнота – опаснейший мрак, который приковывал к себе взгляд несчастной жертвы и уже не выпускал. Вокруг твари, в призрачной дымке, невидимой для простых смертных, копошились сотни тонких щупалец, сочащихся желтой слизью. Рашу стало тошно от одной мысли, что несколько мгновений назад десяток-другой этих тварей пытались проделать брешь в его собственных мозгах. Маловероятно, что им бы это удалось, но карманник приучил себя никогда не недооценивать возможностей противника. Слишком часто на его памяти сильные воины принимали смерть от рук хитрых слабаков.

– Где твой хозяин? – спросил Раш, ни на что не надеясь, выжидая первого хода подосланного убийцы.

Хлыст прищурился, насколько это вообще возможно без век, и в голове Раша одно за другим пронеслись несколько беспорядочных образов.

Полная бессмыслица.

Как будто…

Но – и эта мысль проскользнула ровно перед тем, как Хлыст бросился в атаку, – был там кто-то еще. Кто-то… кто направлял и натравливал Хлыста.

Тварь бросилась на него с громким шипением, изогнувшись и выставив перед собой растопыренные пальцы-шипы. Раш перехватил его запястье за миг до того, как когти должны были наделать дыр в его животе, вывернул, отступил – и обратил силу против нападающего. Хлыст перелетел через него и с влажным шлепком впечатался в стену. Но никакого видимого урона тварь не понесла. Напротив, точно воодушевившись неудачей, противно защелкала и прыгнула с места, явно намеревался свалить жертву с ног, и в узком переулке у нее были все шансы на успех. Раш попытался заступить за то, что некогда служило частью несущей стены, но Хлыст все-таки хватанул его за плечо. Боль растеклась по руке обжигающей вспышкой. Как ни старался Раш сдержать задор, жажда крови захлебнулась этой подачкой, словно только того и ждала.

Ничего не подозревающий Хлыст издал хриплый стон триумфа – будто в трубу дунул; поднес к носу окровавленные пальцы-шипы и жадно втянул запах. Раш послал твари безмолвные проклятия. Еще не хватало, чтобы на шум сбежались любопытные зеваки. Хватит и того, что некоторые из одурманенных марионеток начали приходить в себя и могли стать ненужными свидетелями, от которых, хочет он того или нет, придется избавиться.

Хватит игр.

Раш резко повел начавшим неметь плечом, позволил вспышке боли накрыть себя с головой. Он почувствовал, как зажегся. Ни с чем не сравнимое чувство, опаляющее изнутри, бьющее в голову, хмельное, дурманящее. Оно освобождало и подчиняло одновременно. Раш никогда не чувствовал ничего более приятного – и ненавидел ту часть себя, что теперь захлебывалась в блаженстве. То, ради чего его взращивали сотни лет, требовало спустить себя с поводка. Теперь он не хотел ничего – лишь убивать, искать поединок, а не бежать от него. Он существовал для поиска противника, каждый раз рождался с первой искрой схлестнувшихся клинков и затихал вместе с последним вздохом соперника.

Карманник был быстр.

Хлыст резко напрягся, развернулся и странно выпучил глаза, когда кинжалы человека с силой воткнулись ему в грудь по самые рукоятки. Заранее зная, что тварь попытается вывернуться, Раш по дуге сместился в сторону, одновременно проворачивая кинжалы в ранах. Хлыст заскулил и попытался полоснуть противника по лицу и шее, но карманник вовремя отпрыгнул, а затем с силой пнул тварь ногой в живот. Ослепленная болью, она беспорядочно замахала лапами, хватанула по остаткам стены пальцами-шипами, выбила целый сноп крошева.

Прежде чем тварь опомнилась, Раш попытался зайти ей в тыл, но Хлыст вертко обернулся, подпрыгнул, ударил сверху вниз. В голову Рашу спикировали пальцы-шипы, каждый из которых был крепче наконечника копья. Он увернулся, крутнулся волчком и контратаковал. На этот раз его целью стала мембрана в том месте, где у обычного человека положено быть носу. Лишить Хлыста поддержки ментальных щупалец все равно что ослепить и оглушить. После этого смертельный поединок превратится в избиение младенца.

К сожалению, даже крохотному мозгу существа хватало сил сообразить, что именно эту часть своего тела следует оберегать особенно ретиво. Понимая, что удара не избежать, Хлыст подставил под него руку. Кинжал вспорол маслянистую кожу, та лопнула и расползлась, как кожура спелого фрукта. Из раны посыпалась черная пыль.

На этот раз противник не издал ни звука, но всю боль излил в яростном ответном ударе. Иглы разрезали воздух перед самым носом Раша, он отскочил, чувствуя, как сердце заколотилось в бешеном азарте, с каждым ударом разрушая остатки собственноручно возведенной хрупкой защиты.

Хлыст нападал снова и снова, делал молниеносные выпады, резал напряжение когтями, створки его носовой дыры часто расходились и сходились, извлекая тошнотворные хлюпающие звуки. Глупая тварь не могла знать, что единственный шанс убить противника она уже упустила.

Время для Раша замедлилось. Он расслабленно уходил от ударов, кружился волчком и резал. Отрешенный от физических законов мастер, рисующий смерть. Он поднялся над действительностью, перешел на тот уровень, куда нет хода ни одному живому существу.

Делал то, ради чего его взрастили.

Когда все было кончено, Хлыст распластался у ног победителя исполосованной на ремни дрожащей тенью. Раша всегда удивлял момент перехода от грозного противника до несчастного, ожидающего удара милости существа. Жажда растворилась так же стремительно, как явилась, и образовавшуюся пустоту заполнила жалость. Раш присел около Хлыста, посмотрел в его огромные глаза. Более они не обладали магнетической силой, затуманились, поблекли.

Как и много раз до того, убийцы приходили за Рашем и находили свою смерть. Он остро ощущал их боль, потому что, в сущности, между ним и ими было много общего. Их сотворили для определенной цели, научили служить и не противиться воле хозяина. В них он видел себя самого, исполосованного предназначением, бегущего в бесконечном калейдоскопе из деревень, городов, стран.

Раш погладил лишенную волос голову Хлыста и осторожно, почти нежно, перерезал ему горло. Тихая смерть – и быстрый распад в прах. Карманник набрал горсть сероватой пыли, пропустил ее сквозь пальцы. Как же мало осталось от грозного противника. Некстати пришлась мысль: а что же останется от него самого, если завтра чутье подведет, и подосланный убийца добьется цели? Вряд ли больше.

Не успел подумать о том, что самое время уносить ноги, как позади раздалось несколько нарочито вальяжных хлопков в ладоши. Раш подчеркнуто медленно спрятал кинжалы в петли, с некоторым отвращением покосился на пятна крови на рукаве. Малодушно хотелось сбежать. Не из страха, не из опасения быть узнанным. О нет, его выследили, причем, как ни прискорбно это осознавать, выследили по его же глупости. Одно дело – время от времени нарываться на отголоски минувшей жизни, но пинком вышвыривать их из настоящего и двигаться дальше, выторговав еще несколько спокойных месяцев до следующего отголоска. И совсем другое – заглянуть в глаза своему личному проклятию.

– Надо же… – мягко прозвучал мелодичный девичий голос с едва уловимой хрипотцой. – Я забрасывала наживку на кролика, а поймала волка.

– Ты всегда была чрезвычайно удачлива, – по-прежнему не поворачиваясь, отозвался он.

– Уверен, что ничего не путаешь? – Его собеседница позволила себе мягкий смешок. – Или за столько лет ты растерял все воспоминания?

– Вряд ли у меня это получилось. Хоть я очень старался.

Он все-таки посмотрел ей в глаза. И тут же пожалел, что не поддался желанию сбежать.

Его личный дагфари во плоти.

– И давно ты знаешь… обо мне? – Он не решился спросить открыто.

– С тех пор, как ты ввязался не в свои игры, – небрежно ответила она и, мягко, будто играючи, придвинулась к нему. Словно тень, которая решила выйти из-за спины своего хозяина.

Раш с шумом выдохнул сквозь зубы.

– Ладно, будем считать, такой ответ меня устроил.

– Считай, что твоей душе угодно, засранец, – мурлыкнула она самым сладким, самым манящим в мире голосом. – С некоторых пор меня не слишком-то беспокоит твое мнение. А знаешь, я ведь была почти готова отступить.

Раш не поверил ни слову. И знал, что она слишком умна, чтобы всерьез верить, будто он купится на такую откровенную ложь. Все равно, что вернуться в прошлое. В тот мир, где все врали всем, зачастую даже тогда, когда правда была куда уместнее.

– Не становись у меня на пути, – прошептала она ему в самое ухо. Рашу до смерти хотелось отвернуться, но он не рискнул проявить такую неуместную слабость. – Просто не лезь туда, где тебя быть не должно. Надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы не понять такой элементарной вещи.

Ее появление мгновенно все расставило по своим местам. Раш будто прозрел. Словно все это время был слепым бараном, которого ведут на поводу и который верит, что сам выбирает дорогу. И вдруг шоры спали, мир заиграл иными красками. Хотя точнее будет сказать: всеми оттенками грязи и дерьма.

– Вижу, ты понял, – сказала она с нескрываемым разочарованием. Очевидно, будь у нее больше времени – их разговор не был бы таким «мягким», если так можно сказать о змее, которая обвилась вокруг шеи и еще только решает, задушить или укусить. – Хотя я надеялась, ты хотя бы сдохнуть предпочтешь мужчиной.

– Я никогда не был храбрецом, – просто ответил Раш.

– Ой ли? – Она хмыкнула. – Жаль, у меня совсем нет времени… чтобы как следует посмаковать нашу задушевную беседу. Советую тебе помолиться все этим фальшивым, глухим богам. Возможно, случится чудо, кто-то из них услышит и сделает так, чтобы наши пути больше никогда не пересекались. Иначе, уверяю тебя, в следующую нашу встречу я с величайшим наслаждением тебя выпотрошу. Ты ведь еще не забыл, как я в этом хороша?

– Я все помню. К сожалению, – признался он.

Она уничижительно потрепала его по щеке и, соблазнительно виляя бедрами, отошла.

Шагов на десять.

– Это – чтоб ты вдруг не решил последовать за мной, – шепнула на прощанье.

Раш услышал свист, затем увидел голубую искру, что стремилась к нему через всю улицу, как преданный пес. Карманник шарахнулся в сторону, оступился на чем-то скользком и грохнулся на спину, припечатав затылком брусчатку.

Когда раздался грохот, он успел зажмуриться и свернуться, прикрывая голову руками. Высокое зарево, яркое, как будто сама Северная ярость свалилась в переулок, обдало светом и серной вонью. Следом пришла боль.

Он чувствовал себя так, словно лежал на дне самого глубокого колодца. Издалека доносился вязкий шум голосов, крики женщин, детский плач. И зловонный запах серы, от которого не продохнуть. Громельный камень – только от него бывает столько грохота и смрада.

Раш кое-как поднялся. Кругом плавал сизый густой дым, под ногами хрустело ледяное крошево.

«Надо же, – размышлял карманник, – споткнулся чуть не на ровном месте, как зеленый мальчишка, а если бы не упал, одним богам ведомо, что сталось бы».

Когда в одном из переулков замелькали фигуры горожан, Раш поторопился улизнуть. Теперь-то его ничего не держит. Хватит на сегодня храбрости и глупости. Ноги крутило, будто у столетнего деда, но он нашел убежище в неверных тенях, слился со стеной, скользнул туда, где скрылась Она, и дальше, прочь, на квадратную площадь с красавицей-сосной.

Карманник осмотрелся: улицы отсюда разбегались на все четыре стороны, и угадать, на какую из них свернула девушка, помогло бы только чудо. Но Раш не стремился ее догонять, напротив – предпочел бы больше никогда не видеть. На пути ему встретилась толпа пьяных северян: здоровяки так набрались, что не заметили бы и кого-то менее шустрого, чем Раш. Воспользовавшись этим, он замер, затаился у разлапистого дерева, дождался, пока шумная ватага освободит путь, и был таков. Совсем не хотелось лишних глаз, лишнего внимания. Нет, его тут не было. Ни к чему светить своей рожей там, где только что пролилась кровь.

Раш, почти не задумываясь, пробегал по городу, стараясь лишь не сбавлять шаг и не заходить в совсем уж узкие проулки – хватило единственного плачевного опыта. Когда в нос ударил запах соленой рыбы, понял, что зашел совсем не туда, куда нужно. Первый же попавшийся на пути горожанин плохо говорил на общем, но и этого оказалось достаточно, чтоб понять друг друга. Сухой, но все еще крепкий старик сказал, что впереди гавань и там как раз встречают вернувшихся из-за моря северян, и добавил, что вернулись они, полные добра, награбленного у вольных народов. Карманника мало интересовал промысел северян, потому, когда горожанин уже порывался уйти, он придержал его за плечо и расспросил, где в столице есть приличное место, чтоб скоротать ночь. Северянин мигом протрещал несколько названий, из которых Раш успел понять лишь одно.

Отпустив бедолагу, карманник продолжил путь, теперь уже разыскивая конкретное место – харчевню под названием «Два осетра». Свернув по обледенелой улице, уходящей полого вниз, как советовал старик, он вышел на набережную. Рыбой здесь не пахло, а воняло так, что хоть жуй запах – и уже останешься сытым. Крики назойливых чаек над причалом оглушали; вторили им голоса детворы. Ребятни было так много, будто к причалу сбежались разом все дети столицы. Раш постарался быстрее миновать место, куда сносили добытый в набеге скарб: шкуры, бочонки, тканые ковры и одежды, меха. Прямо перед ним, едва не свалив с ног, двое северян, воняющих брагой и потом, пронесли тяжелый ларец. Под крышкой отчетливо позвякивало. Раш мысленно пожелал им дюжину харстов за пазуху, осмотрелся в поисках вывески. В череде зданий, прилипших друг к другу, заметил искомое: тяжелые цепи, что держали окованное медью днище бочки, раскачивал ветер. «Два осетра» – было выжжено на всеобщей речи, и карманник с облегчением направился в сторону харчевни.

Все, на сегодня приключений довольно!

Внутри, как и на пристани, хозяйничал тяжелый запах соли и рыбы, щедро приправленный крепким духом немытых тел. В зале оказалось людно: северяне, почти все в свежих или зарубцевавшихся шрамах, расселись по лавкам, вдоль трех столов, которые протянулись от самой двери зала и упирались в противоположную стену. Если бы живот Раша не крутило от голода, а кости не ждали тепла очага, он бы, не раздумывая, подался прочь из прокопченных стен харчевни.

Но уж слишком устал. Хотелось наконец расслабиться. Проклятый день был слишком длинным и насыщенным.

Он протиснулся вперед, стараясь не попадаться под руку северянам, многие из которых уже порядочно набрались. Чувствуя себя карликом в логове гигантов, Раш кое-как добрался до сколоченной из досок стойки, за которой хозяйничал одноглазый долговязый мужик в переднике с двумя вышитыми рыбинами. Когда-то вышивка была красивой, теперь же нитки растрепались, и в чешуе рыб зияли просветы.

– Я хочу снять комнату. – Раш положил на прилавок горсть медных монет. – На день.

Хозяин харчевни проткнул гостя досужим серым глазом. Второй глаз его будто зашивала рука ребенка: слипшиеся навсегда веки еще хранили следы широких стежков, со временем ставших белесыми, будто под кожу заснули с полдюжины тонких червей.

– Есть комната, – ответил он. – С господина лорн.

Раш с кислой физиономией сгреб медь, швырнул на деревянную столешницу серебряную монету, и хозяин ловко смахнул ее в карман передника. После услужливо предложил гостю первым идти по лестнице. Ступени противно поскрипывали под ногами, но все равно казались основательными и надежными.

В комнате оказалось чисто и прибрано, кровать жалась к стене, рядом нашелся деревянный сундук для вещей, стол и стул. Одноглазый поинтересовался, спустится ли гость в зал или предпочтет отобедать в уединении. Раш выбрал второе. Хозяин ответил, что немедленно похлопочет об этом и, пожелав гостю отдыха, вышел. Дверь за ним противно заскрипела.

«Ну, хоть никто не влезет ночью», – подумал карманник с кривой усмешкой и свалился на постель, лицом в подушку, набитую свежей соломой.

Сон сморил его сразу и неожиданно, потому что, когда дверь снова завыла, он вскочил на ноги, рефлекторно потянувшись за кинжалом. На пороге застыла девушка, лицо ее отражало всю панику мира, и Раш вовремя подоспел, чтобы подхватить едва не вывалившийся из ослабевших рук поднос.

– Старая привычка, – отшутился он, бесшабашно улыбаясь во весь рот.

– Я растревожила твой сон, господин? – пролепетала она, едва разжимая губы.

– Самую малость. – Раш принюхался к еде на деревянном подносе – обжаренный в травах и меду окорок с картофелем и яблоками, маринованные перцы, кунжутные булочки, что еще дышали жаром печи. Желудок гневно потребовал насыщения.

Девица же не торопилась уходить, чуть склонив голову, разглядывая чужестранца. Раш мысленно хмыкнул: наверное, на фоне бородатых и волосатых увальней он казался ей сущей диковиной. Впрочем, так же верно было и то, что карманник никогда не оставался без женского внимания. Горькая насмешка судьбы. Знали бы все эти женщины…

– Ты не принесешь мне горячей воды? – попросил он, прикидывая, насколько ему самому нравится северянка. К низу живота прилила кровь, но утроба продолжала рычать.

– Хорошо, господин, – покорно пискнула девица и шмыгнула в дверь.

Раш быстро схватил кусок мяса за мосол и вприкуску с гарниром умял в один присест. Потом разделался со всем, что нашлось в остальных мисках. Когда девчонка вернулась с кувшином и отрезом ткани, он как раз снимал рубаху. Девушка зарделась, торопливо поставила ношу на стол, забрала поднос с посудой и кинулась к двери. Карманник опередил ее, преградив путь.

– Не потрешь мне спину, милая? – спросил он, ни капли не улыбаясь. Тело, насытившись пищей, требовало иного удовольствия. Раш бесчисленное количество раз давал себе обещание не знаться с простачками, но плоть все равно брала верх. И хоть северянка не блистала красотой, под одеждой у нее было то, что интересовало карманника куда сильнее смазливой мордочки.

Уходила девчонка довольной, торопливо собирала волосы под ленту и хлопала глазами. Раш же, получив то, что желал, теперь мечтал лишь, чтоб она сгинула с глаз долой. Как только комната опустела, он засунул под подушку змеистый кинжал, накрылся шкурами и провалился в сон.

– Чем я разгневал богов? – Бывший дасирийский советник стенал и заламывал руки, точно девица, что отдала невинность до благословения союза.

Многоликий потрогал рукоять кинжала: госпожа лично распорядилась, чтоб мастера-кожевники взялись за работу. И если сперва Многоликому не понравилась ее затея, вскоре он изменил мнение. Мягкие ножны китовой шкуры двумя ремнями крепились к поясу и вдоль, и поперек, как хотелось хозяину. Изогнутый кинжал выскакивал на свободу без всяких задержек, не рождая даже самого тихого звука.

– Будешь визжать, почтенный, – отрежу язык. – Многоликий беспечно стряхнул с волос первые снежинки.

Кельхейм снова кутался в пургу. Портал лежал в часе езды от столицы Северных земель, как было положено по договоренностям меж государствами и таремскими лордами-магнатами. Тарем – вотчина торгашей – давно не вел войн, богатея от торговли, которую вел со всеми уголками Эзершата. Но как бы там ни было, флот Тарема продолжал главенствовать на воде, а казны с лихвой хватило бы на покупку самых отчаянных наемников и головорезов. Потому правители, что пожелали вести с Таремом торговлю, выставили условие – не располагать порталы слишком близко от столиц. Впрочем, такой предосторожностью отличились не все: жаркий Иджал подпустил торговцев ближе; Народ дракона, напротив, дал согласие только на самую отдаленную часть своих земель. Чего не было у Тарема – так это пути к оседлым на восточных островах румийским черным магам. Румийцы вели торговлю с пиратами и изредка, когда в том возникала нужда, приторговывали с таремцами, дасирийцами и дшиверскими варварами. И поговаривали, что румийцы, проклятые за свое тщеславие светлой Вирой и одаренные сверх меры ее темною сестрой, давно нашли способы беспрепятственно передвигаться по Эзершату незамеченными и неузнанными. Хотя всякий знал, что румийцы были обречены на вечное проклятие: тела их покрывались гнойниками и нарывами еще в утробах матерей, кости и хрящи выворачивались из суставов, языки двоились или отсыхали вовсе, а глаза часто появлялись числом и больше двух.

Многоликий поправил накидку, нетерпеливо ерзая в седле. Саа-Рош, подгоняемый угрозой, забрался на лошадь. Пока они проходили через портал, разумнее было спешиться; теперь же, достигнув выхода из радужного тоннеля, можно снова заседлать коней.

Только с третьей попытки толстяк взобрался на животное. Лицо его пошло пятнами, на трясущихся щеках разлился багрянец. Многоликий гадливо скривился. Он видел перед собою не человека, а откормленного хряка, которому так и подмывало пустить жир. Мальчишка не понимал, что заставляет людей так без меры набивать свое брюхо. Наверняка дасириец и отросток свой не видит за пузом, когда по нужде ходит.

Многоликий пришпорил лошадь.

Они прибыли в Берол впереди сумерек. Многоликий и раньше бывал в Северных землях. Правда, было то давно, в другой жизни, о которой мальчишка не любил вспоминать. Пожив в роскошно убранном Тареме, он смотрел на Север совсем иначе. Убогие домишки, будто сложенные наспех, грязные улицы и вонь, как из выгребной ямы. И люди такие же: мужики все угрюмые, женщины – высокие, точно сосны, не знающие о белилах для лиц и ароматных маслах. Многоликий едва успел отвести лошадь в сторону, когда дверь одного из домов отворилась и здоровенная баба выплеснула прямо на дорогу содержимое ночного горшка. Сзади послышался хохот Саа-Роша. «Дай мне повод выпотрошить тебя», – подумал Многоликий и повернул коня.

– Мы разыскиваем храм Хаоса, госпожа. Не подскажешь ли путь? – спросил он молоденькую девицу, волосы которой перехватила разноцветная лента.

Многоликий владел северным наречием почти в совершенстве, как и языком шайров, и путаной речью эфратийцев. Общая речь Эзершата родилась из речей шаймерцев. После того как великая Шаймерия пала, остатки ее жителей расселились по всему материку, занимая островки земель, пригодные для жизни. Прошли десятки лет, речь дасирийцев приобрела свои оттенки, рхельцы стали говорить на иной лад; народ Дракона, иджальцы, даже та-хирские пираты – все они вышли от шаймерцев. Потому-то речь и звалась «общей» – как бы ни менялись говоры, корни брали начало из одного источника.

Девушка указала путь и предложила гостям Северных земель взять нарядных лент. Многоликий дал пару медяков и, получив ленту, повертел ее в руках. Мимо, распускаясь гомоном и смехом, пролетела стайка ребятни: на рукавах их кафтанов трепались точно такие же ленты. Мальчишка так же повязал и свою. Дасириец, что старался держаться на расстоянии, зашелся кашлем и принялся сетовать, что вот-вот схватит простуду.

Многоликий не удостоил спутника ответом. Он считал Саа-Роша свиньей, а с животными станет разговаривать только идиот. Хотя вряд ли госпожа Катарина обрадуется, узнав, что бывший советник свалился в мертвое царство раньше срока.

В храме Хаоса пахло, точно в коптильне. Дасириец пуще прежнего заныл, что голоден. Он съежился, втянул голову глубоко в плечи и семенил за Многоликим нехотя, точно шел на плаху. Стены храма, сложенные бурым камнем, тянулись вперед, упираясь в алтарь. С расшитых гобеленов грозно глядел сам владыка Хаос: вот он застыл фигурою, охваченной огнем, а вот его пламенное лицо взирает на смертных прямо из извергающегося вулкана. Многоликий не глядел по сторонам – в прошлой жизни он отрекся от всех богов.

Народа в храме нет: и час поздний, и праздничная ночь. Северяне почитали богов всеобщим весельем на улицах Берола.

Над алтарем, в широкой раме червонного золота, плясал мозаичный пламень. Стекло всех оттенков красного играло в свете множества факелов, и могло даже показаться, что огонь живет. Алтарь – гранитную багряную глыбу – покрывал кусок черного шелка; поверх ткани расположилась чаша с маслом и целая череда свеч самого разного размера и формы.

Многоликий скосил взгляд на Саа-Роша – бывший советник мигом бухнулся на пол у алтаря, припал лбом к ткани, зацеловав клок, словно сиськи молодой девки. Мальчишка не стал бить лживых поклонов, только сунул палец в чашу, принюхиваясь, – масло пахло хвоей.

Прошло немного времени, Саа-Роша пробубнил все молитвы, какие только знал, а никто из служителей не спешил выйти к путникам и, как полагается, послать вопрошающим благословение. Многоликий повертелся, обошел алтарь и велел дасирийцу заткнуться, снова пригрозив отнять язык. Когда толстяк умолк, тишину в храме нарушали лишь размеренная трескотня свеч и факелов да шум шаркающих ног, раздававшийся откуда-то справа. Мальчишка пошел на него, очутился перед дубовой дверью, из-под которой выбивалась полоса света. На двери пристроилась кованая замочная скважина. Недолго думая, Многоликий выудил из-за рукава отмычку – тонкую, легко гнущуюся палочку, увенчанную крюком. Отмычка вошла в расщелину, пара легких нажатий пальцами – и замок поддался.

В комнате за дверью обжилась теснота. Стены под потолком чернели, перепачканные сажей, из щелей свистел ветер. Стол, сундук для клади, кровать – все точно в крестьянской халупе. «Не зря жрецов Эрбата считают самыми праведными праведниками», – подумал Многоликий, поймав взглядом мужчину в алых одеждах служителя Хаоса. Лоб жреца схватил обруч с гранатовой слезой, руки пихали в дорожную суму нехитрый скарб.

Услыхав щелчок, мужчина повернулся, взглядом ощупал мальчишку и будто бы расслабился. Лицо служителя уродовал страшный ожог, как если бы ему не посчастливилось попасть под удар раскаленной железной перчатки. Над правым глазом остались следы двух пальцев, на щеке – отпечаток третьего.

– Мы пришли за благословением Хаоса, служитель, – блеклым голосом соврал Многоликий.

– Нынче праздничная ночь на дворе. – Как ни пытался жрец напустить умиротворенный вид, его взгляд метался из стороны в сторону. – Боги приходят в Северные земли, когда наступает черед таять снегам. Нет нужды нынче испрашивать благословения в храмах. Боги слышат смертных, коль помыслы их чисты.

Он покосился на дверь за спиной нежданного гостя, тень скользнула по его лицу. Многоликий еще раньше услышал позади кряхтение Саа-Роша, которому голод и страх не мешали всюду совать свой нос. Наверняка жрец углядел его и теперь прикидывал, что за чудная пара посетила храм: толстяк, одетый не по северной моде, и сопляк, которому хватило наглости тревожить божьего слугу.

– Уж не ересь ли слышится в твоем голосе, жрец? – Многоликий говорил ровно, ничем не выдавая своего настроения. Он давно усвоил урок, что нет ничего страшнее каменного лица собеседника. Неизвестность – сестра ужаса. – Мой почтенный родитель пришел в великой скорби и умоляет тебя попросить для него благословения Хаоса.

Саа-Рош снова раскашлялся, что-то недовольно пробубнил в ответ – слова его перемежались бранью. Жрец отступил, лицо его сделалось бледным. Многоликий про себя пожурил леди Катарину за то, что навязала ему толстяка. Он мог прекрасно справиться и без него, жирная свинья только путался под ногами и, как сейчас, норовил все испортить.

– Кто вы? – спросил служитель, рука его метнулась куда-то в складки мантии. Обратно ладонь вернулась с кинжалом, который жрец выставил вперед.

«Да он нас ждал!» – мысленно присвистнул мальчишка. Интересно, что скажет госпожа, когда прознает об измене. Он не сводил глаз с Саа-Роша все время пути: если бы толстяку достало храбрости предупредить кого-то, он не смог бы передать вестей незаметно. Хотя дасириец только то и делал, что трясся от страха. Значит, предатель завелся либо в Замке-на-Пике, либо рхельский царь не сдержал слова. Многоликий счел оба варианта равноценными.

Глядя, как волнуется лезвие в руке жреца, мальчишка покривился. Он знал десяток способов лишить его кинжала еще до того, как жрец поймет, что остался безоружным. Но Многоликий не торопился. Что за интерес играть коту с мышью, если она даже не противится?

– Именем Хаоса, – как-то неуверенно начал мужчина, – священный огонь спасет меня и защи…

Мальчишка метнулся вперед. Сорвался с места, как атакующая добычу змея. Только одно движение, безоружное, но не менее опасное. Клинком стала рука, сложенные вместе большой и указательный пальцы – острым ему наконечником. Точный удар в кадык… и глаза жреца округлились. Он с шумом раскрывал рот, не находя спасительного глотка воздуха. Кинжал был позабыт, скрюченными судорогой пальцами служитель драл горло – от ногтей оставались белые полосы, что тут же алели, надувались кровью.

Многоликий знал, как справиться с оружием, как обойти противника. Когда мальчишка видел, что соперник ему по зубам, он заводил игру – неторопливо изводя соперника страхом, наносил удары – достаточные, чтоб причинить боль, но не слишком глубокие и не смертельные. Говорили, что у Народа драконов несколько раз в год проводили бычий турнир, когда несколько опытных воинов сходились в клети вместе с раззадоренным вепрем. На потеху толпе они кололи зверя пиками, пока тот не истекал кровью. Братья Послесвета звали таких смельчаков «мясниками», убийцы чтили свое ремесло, но всегда умерщвляли с первого удара. Кодекс запрещал терзать жертву, по той же причине убийцы старались избегать использовать яды.

А Многоликий любил запах агонии и никогда не отказывал себе в удовольствии довести жертву до безумия. Но, едва дело доходило до колдовства, он забывал об играх – в другой жизни довелось слишком дорого заплатить за свою беспечность, когда судьба свела его с та-хирским чародеем.

– Куда ты направляешься, жрец? – Он сгреб волосы мужчины в кулак и задрал его голову к себе, разглядывая выпученные глаза. – Уж не бежать ли? Разве Хаос не защитит слугу своего в храме своем?

Служитель громко и хрипло вдохнул, так ничего и не ответив.

– Эй! – Мальчишка окликнул толстяка. – Погляди, чтоб никто не потревожил нас.

Саа-Рош промокнул лоб платком и прытко выскользнул за дверь. Чистоплюй. Презрение в Многоликом лилось через край, но он не смел идти против воли госпожи. Потом, когда леди Катарина попросит его спеть для нее, после купания разомлев на подушках, он обязательно попросит больше никогда не давать сопроводителей в помощь.

– Что… тебе… нужно? – Слова с трудом протискивались через глотку жреца, густая слюна текла по подбородку, пузырилась, сочилась на гранитный пол.

– Ты знаешь, – пожал плечами мальчишка и отпустил голову несчастного.

– Я ничего не знаю, я лишь смиренный слуга Огненного, и, если на то будет его воля, он покарает тебя. Не за меня, – жрец кое-как собрался, чтоб встать на ноги. Он покачивался из стороны в сторону, точно спьяну. – Ты осквернил место для молитв.

– Я осквернил обожженную рожу прелюбодейника, – выплюнул ему в лицо Многоликий, уже вооружившись кинжалом. Он нарочно похвастался изогнутым лезвием, гравированным дикой кошкой, готовой к прыжку.

Жрец сглотнул, поморщившись от боли, когда дернулся кадык.

– У меня есть сбережения. Сотня кратов и сотня лорнов. Я готов выкупить свою жизнь.

Многоликий сделал вид, что обдумывает его предложение. Сотня золотом – приличная сумма. Хватило бы, чтоб купить какой-никакой дом на окраине Тарема и всю утварь в него. Только что за нужда в доме, если есть замок? Многоликий, продавшись однажды, больше не торговал своей преданностью. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не предложит больше, чем госпожа.

– Мало, – ответил он.

– Это все, что у меня есть, – голос служителя дрожал, того и гляди сорвется на крик. – Пощади, я никому ничего не скажу!

«Что ж, по крайней мере, ему хватило ума не отпираться», – рассудил мальчишка. Видя, как жрец заводит руку за спину, скрипнул зубами и, точно в танце, двинулся к нему. Два шага, скользящих, будто ноги не знали пола, широкий замах и скользкий удар вдоль, точно по груди. И еще шаг – в сторону, чтоб не перепачкаться кровью. Чуткий слух поймал звук треснувшей ткани мантии, следом за ним – более тихий стон лопнувшей кожи. Первое мгновение жрец не понял, что произошло, притронулся к груди. Жадная ткань глотала кровь и тотчас делалась мокрой.

А потом мужчина закричал, заваливаясь на колени, словно срубленное дерево. Многоликий ткнул его ногою в лицо, заставляя на короткое время умолкнуть, забывшись стоном. Удар вышел сильным, больше, чем хотелось мальчишке: хрустнул нос, над губой расцвел кровавый, с землею пополам цветок.

– Будешь пробовать меня обмануть – пущу кишки сразу, – наклонившись к жрецу, произнес Многоликий. Госпоже этот кобель был нужен живым, но сам он о том не знал, так что мальчишка собирался до последнего терзать его угрозами. – Понял ты меня? – переспросил вкрадчиво, на тот случай, если в тумане боли служитель не расслышал его.

– Понял! – Мужчина гундосил и не знал, за что ухватиться: то ли за нос, синий и надутый, как слива, то ли за порез на груди. Служитель лежал ничком и сучил ногами, словно беспомощный жук.

Многоликий задорно рассмеялся. Зрелище веселило его сильнее балаганных скоморохов и кукольных театров, что часто бывали в Тареме в ярмарочные дни. Что интересного в кукольных смертях и страстях? Их деревянные тела мертвы. Другое дело – живая плоть, чуткая к боли. И настоящая жизнь, которую можно держать над клинком – отпустить или дать жертве право на еще один вдох?

В такие моменты Многоликий считал себя едва ли не властелином над человеческими жизнями.

– Бывал ли ты восемь лет назад в Дасирии? Весною, когда на троне еще сидел император-полудурок? – Мальчишка присел на корточки в паре шагов от жреца. Не было нужды спрашивать, но ему хотелось сделать все как следует. Вдруг кобель еще о чем проболтается?

– Был, был, – спешно ответил служитель. – Я не хотел, клянусь Хаосом! Она сама, грязная баба, все хотела понести, чтоб было кого вместо Нимлиса на престол усадить. Чтоб ей пусто было, гадюке!

– И Фарилисса не прибегала ни к каким средствам, чтоб обезопасить себя от твоего семени? – Многоликий отставил проклятия жреца без внимания. Щенячья натура – все валить на бабу, будто она ему черным колдовством Шараяны член подняла.

Мужчина отрицательно качнул головой.

– И сколько раз ты с нею был?

– Два! – выпалил он и вдруг как-то сжался, словно застигнутый врасплох любовник перед лицом обманутого мужа. – Нет, три, – поправил сам себя и побелел, глянув на собственную окровавленную ладонь.

На всякий случай мальчишка отодвинулся еще на шаг назад – не хватало, чтоб кобель вывернул ему на ноги свой обед или ужин. Сидеть на корточках было неудобно, ноги затекали и грозили потерять ловкость, а Многоликому непременно хотелось видеть лицо прелюбодея, поэтому он не сменил позы, но поторопился с дознанием. Благо что жертва запросто сознавалась во всем.

– И ты присягнешь на том в Храме всех богов?

Служитель уже собирался в который раз кивнуть, но раздумал.

– Я не вернусь в Дасирию, – как-то угрюмо ответил он, вроде страх в нем истощился. – Тем более в Храм всех богов. Едва ноги мои ступят за стены Иштара, не сносить мне головы, уж Фарилисса о том позаботилась.

– Я не предлагаю, – напомнил мальчишка и будто бы невзначай размазал пальцем лужицу крови. – Ты поедешь с нами по своей воле или не по своей – выбирай.

Что-то во взгляде жреца подсказало мальчишке, что по-хорошему кобель не пойдет. Ну и ладно, решил он, поднимаясь, чтоб снова отвесить удар в самое рыло. Новый хруст, новый вопль. На пороге затряс телесами толстяк Саа-Рош, закудахтал, будто наседка.

– Ты что – удумал пришибить служителя Хаоса прямо в его храме?! – Его подбородки колыхались, поблескивали от пота, в руках звенела монетами полная мошна – наверняка дасириец собирался пожертвовать Огненному, чтоб откупиться от божественного правосудия.

– Заткнись, – прошипел Многоликий, почти не разжимая губ. – Бери этого и пойдем. А будет дергаться – дай по роже.

В последнем мальчишка сомневался. Впрочем, он бы и так не отказался от удовольствия приложиться к прелюбодею сапогом или сталью.

Многоликий немного задержался, глядя на кошель бывшего советника, который Саа-Рош таки оставил на алтаре. Мальчишка не тронул денег – они были ему не нужны. Он только с любопытством поглядел на все лики бога и опрокинул на подношение чашу с маслом.

– Так я и знал, что вы все глухи и слепы, – произнес он, так и не дождавшись кары.

И двинулся к выходу, вдоль кровавого следа, что тянулся за служителем Хаоса.

Она очнулась в постели, укрытая тяжелым покрывалом, скроенным из кусков шкур. Под мягким мехом было тепло и уютно, совсем как дома, в те редкие дни, когда они не экономили ни дрова, ни уголь. Но северные зимы суровы, а потому большую часть времени припасы хранили до самых злых морозов.

Хани приподнялась на локтях и осмотрелась. В комнате сгустился сумрак, и глаза северянки вылавливали лишь неясные контуры. Похоже, ей отвели ту самую комнату, в которой она гостила в свой первый приезд в Белый шпиль. Девушка узнала пару деревянных стропил и перекрещенные под потолком балки, на которых висели веники из еловых и сосновых веток. Запах хвои хоть как-то забивал запах сырости, которым пропиталась башня, – за все время, что Хани пробыла в Белом шпиле, она ни разу не видела, чтобы фергайры разводили настоящий, сильный и жаркий огонь. Разве что в той жаровне, вчера, но она сомневалась, было ли то в реальности, или лишь частью сна, от которого она до сих пор никак не могла отойти.

Хани мотнула головой, выгоняя из головы туманное марево. Как ни старалась, не могла вспомнить, как и почему здесь оказалась. Последним, что сохранилось в памяти, был Бруран, куда ее вынудила пойти старуха. Происходящее в замке Белого сьера она помнила обрывками. Как будто перед разъяренным Торхеймом стояла не она, живая и во плоти, а лишь ее тень. Достаточно, впрочем, уверенная в себе, раз смогла запросто выложить секрет, который одним махом превращал ее личину простой селянки в бесполезную прозрачную маску, за которой не спрятаться и самому прожженному фокуснику.

Они что-то дали ей перед тем, как она стала сама не своя.

Осененная догадкой, Хани посмотрела на стол. Тора принесла ей еду и немного теплого травяного чая. Скорее всего, именно в нем и было что-то намешано. В любом случае сейчас стол был девственно чист и все следы ее подозрений надежно убраны.

Самое странное, что она действительно помнила каждый шаг и вполне понимала, что и как говорит. Не понимала лишь, зачем пришла дергать харста за причинное место, не имея при себе мало-мальски пригодного для защиты оружия.

Хани отчаянно пыталась вспомнить, что же было дальше, после того как Торхейм перестал плеваться ядом и поносить ее на чем свет стоит, но из темного сырого марева воспоминаний, в котором она до сих пор отчаянно бултыхалась, удавалось выудить лишь несвязанные обрывки образов и фраз.

Еду принесла Тора. Ее единственная живая кровь. Единственная родня, на которую (Хани до сих пор старалась в это верить) можно положиться, невзирая ни на что. В конце концов, тетку тоже могли обвести вокруг пальца. Она вполне могла не знать, что на самом деле несет своей горемычной племяннице.

Хани зевнула и потянулась к свече. Пришлось повозиться с огнивом, прежде чем на кончике фитиля ожило крохотное пламя. Тусклый свет мягко озарил комнату.

Напротив, на приземистой лавке, сидела женщина. Хани вздрогнула, прижалась спиной к стене.

Незнакомка напротив с легкостью могла оказаться как просто знатной дворянкой, так и настоящей королевой. Ее платье из безупречного тонкого бархата отливало густым бордовым цветом крепкого вина. Волосы – черные, будто непроглядная ночь, были подняты в высокую прическу, украшенную тонким гранатовым обручем. На гладком лице странно поблескивали темные глаза, а губы налились алым, будто спелая клюква.

– Я испугала тебя? – Голос незнакомки звучал на удивление мягко. Нежнее материнской песни над детской колыбелью.

– Немного, – призналась Хани, подтягивая одеяло едва ли не до самого носа.

Женщина улыбнулась – между губ ее блеснули ровные белоснежные зубы. Хани редко видела, чтобы у простых людей зубы были настолько безупречными. Даже фергайры прибегали к разным хитростям, чтоб выбелить свои: варили эликсиры для полоскания, настаивали отвары дорогой и редкой ромашки, которую покупали у приезжих с юга купцов. А эта незнакомка будто знала особенный секрет.

– Я не хотела потревожить твой сон. – Женщина так обезоруживающе улыбнулась, и Хани поймала себя на мысли: она сама вот-вот извинится, что не вовремя проснулась.

Северянка не была уверена, проснулась ли оттого, что в комнате кто-то был, или просто пришла пора открывать глаза, но на всякий случай поспешила заверить гостью, что ей не за что просить прощения. Незнакомка ответила еще одной подкупающей улыбкой. Хани только теперь заметила тонкое кружево, дивным образом обвитое вокруг пальцев гостьи. Варежка – не варежка, но северянка никогда прежде не видела подобного украшения. Поверх кружев на пальце незнакомки поблескивал холодом светлого металла единственный перстень – тонкая полоска в россыпи мелких темных камней.

– Это перчатки, – ответила незнакомка, очевидно заметив, что именно привлекло внимание собеседницы.

– Перчатки, – повторила Хани, будто заклинание. Взгляд, оторвавшись от странного предмета одежды женщины, метнулся к двери – закрыто.

– Я хотела говорить с тобой, – продолжила незнакомка. Она заложила ногу на ногу, скрестила руки на груди, сидя так ровно и величественно, словно под ней была не деревянная скамья, а трон из чистого золота. – Если ты прогнала сон, может, угостишь меня, и мы обсудим кое-что?

Девушка уже собралась ответить, что угостить гостью ей нечем, когда увидела на столе пару глиняных кружек, кувшин с узким горлом и блюдо с горой засахаренных слив, яблок и орехов. Только что всего этого здесь точно не было.

Или было?

Видя, как выжидающе незнакомка смотрит то на нее, то на сладости, Хани все же выбралась из постели. Одеждой ей служила единственная нижняя рубашка, и девушка готова была вспыхнуть от стыда, вспоминая каждую заштопанную дыру и ужасную заплатку на плече. Как могла, Хани прикрылась одеялом, придерживая его одной рукой, а второй наливала гостье из кувшина. Наверное, одна из богатых чужеземок, размышляла северянка, стараясь не расплескать вино. К фергайрам приезжали со всех уголков Эзершата: кто за пророческими видениями колдуний Севера, кто в поисках знаний. Иные ждали мудрого совета.

Темноволосая незнакомка с кожей, будто пронизанный солнцем янтарь, наверняка была жительницей теплой страны.

– Благодарю. – Женщина, не дожидаясь приглашения, взяла чашу и пригубила.

Хани, продолжая хранить молчание, последовала ее примеру, но вина пить не стала. Она присела на край кровати, пряча ноги в одеяло, чтоб ступни не касались холодного пола.

– Ты славная девочка, – начала незнакомка, поигрывая глиняной чашей, словно держала в пальцах самый изысканный кубок. – Эти старухи, заледеневшие от собственной важности, готовят тебя на заклание.

Она понизила голос, как будто боялась, что выбалтывает то, о чем говорить не следует. Хани невольно подалась вперед. О чем говорит красивая женщина? Какое заклание? Но слова не шли из горла, и северянка смогла лишь невнятно попросить гостью продолжать. Та усмехнулась, снова припала к кружке и продолжила:

– Я слышала, как они шептались в большом зале – там, где алтарь из чистого хрусталя.

Хани кивнула, давая понять, что знает, о каком зале идет речь. Лишь в одном месте во всей башне стоял именно такой алтарь, и он действительно был выточен из куска небесно-голубого хрусталя. Зал, где фергайры собирались советом, был надежно спрятан в самом пике башни, но попасть в него можно лишь хитросплетениями дверей-обманок. Человек, не знающий пути, ни за что бы не нашел тайный проход.

– Какое заклание? – переспросила Хани.

– Кажется, старухи решили сделать тебя своей… марионеткой. – Гостья пожала плечами, отставила кружку, придирчиво оценила сушеные фрукты, но, не найдя ничего по вкусу, снова уставилась на Хани.

Теперь северянка точно убедилась, что черноволосая не из местных – никто, в чьем теле текла крепкая кельхская кровь, не стал бы говорить о фергайрах с пренебрежением. И откуда эта красивая госпожа (Хани посмотрела на незнакомку, пытаясь угадать, кем бы та могла быть) знает то, чего не знает она сама?

– Ты об этом знать не знала, как я погляжу? – мягко, почти с огорчением спросила незнакомка.

– Кто ты такая, госпожа? – вопросом на вопрос ответила Хани. И удивилась, почему не задала его раньше.

– Можешь звать меня госпожой Хелдой, – после короткой паузы предложила незнакомка.

– Говоришь так, будто только сейчас решила так назваться. – Хани все меньше нравилась компания ночной гостьи.

Северянка заметила вырвавшееся изо рта облачко пара и только теперь почувствовала, как невыносимо холодно стало в комнате.

– У меня слишком длинный титул, – отмахнулась Хелда. Улыбка не сходила с ее лица. – Так ты не ответила.

Хани окончательно растерялась. Может быть, все это – испытание? А так ли реальна госпожа Хелда? Северянка не раз видела, как фергайры упражнялись в создании образов, но те были безмолвными, блеклыми, как отражение в неспокойной воде, а красивая госпожа говорила – как пела. И выглядела еще более живой, чем сама Хани.

Верно, голова еще не прояснилась после встречи с Торхеймом. Другого объяснения происходящему Хани просто не находила. Она пришла в Белый шпиль за помощью и напутственным словом. Она почти уговорила себя распрощаться с мечтой о свободе и навеки запереться в этих стенах, став одной из сестер. А потом ни с того ни с сего идет к Белому сьеру и во всеуслышание заявляет, кто она такая.

Обрывки памяти болезненно возвращались на свои места, словно бусины, которые все время валялись разбросанными, но вдруг сами собой стали нанизываться на нить в нужном порядке. Она ведь все видела, все слышала, все понимала и знала, что должна сказать ровно то, что сказала – ни больше и ни меньше.

В голове возник образ Раша. Его полное хмурого недоумения лицо. Что подумал чужестранец? Посчитал ее обманщицей, которая ради своей цели вздумала идти по трупам его друзей?

– Бедная-бедная девочка, – слова сочувствия растревожили момент внезапного просветления. Образы потухли, канули куда-то в непроглядную глубину забытья, откуда (Хани это чувствовала) их ни за что не выудить самой. – Никому не нужная девочка. – Ее слова звучали непринужденно, словно женщина наговаривала детскую считалочку.

Хани нахмурилась, не зная, смеются над ней или издеваются. Да кто она такая, эта госпожа Хелда, чтоб вот так, без приглашения, расхаживать по Белому шпилю, вторгаться в каждую дверь и беспокоить обитателей дурацкими наговорами и вопросами?

– Иди лучше, госпожа, – попросила северянка. Встала, всем видом давая понять, что хочет остаться одна.

– Как хочешь, – не стала спорить Хелда и тоже встала, изящным движением расправляя складки на юбке. Ее тонкие пальцы в кружевах перчаток казались на удивление длинными и тонкими. – Позволишь сделать тебе маленький подарок? В знак моей симпатии к маленькой пугливой девочке.

Неожиданно сердце Хани сжалось в кулак, остановилось. Девушка открывала рот, чтоб вдохнуть, сделать глоток жизни, но не могла. Тело будто сковало цепями – не пошевелиться. Почему так страшно?

– Это мелочь, конечно же, ничего стоящего. Всего лишь совет. – Она приблизилась губами к самому ее уху. – Никому не доверяй, если не хочешь сдохнуть.

– Что? – только и смогла спросить девушка.

Госпожа Хелда подмигнула ей, будто старинной подруге, и выскользнула прочь. Она не стала утруждать себя и закрывать дверь, та сама закрылась, проводив странную гостью печальным скрипом.

Прошло немало времени, прежде чем Хани справилась с собой и сумела сделать хотя бы шаг. Ее лихорадило: руки и ноги мелко дрожали, голова кружилась.

После тщетных попыток совладать со слабостью Хани не устояла ногах и упала, больно ударившись головой. Ее тело сковала судорога: она то выгибалась дугой, то складывалась пополам. Будто в самом деле превратилась в марионетку из балагана, которую дергал за ниточки неумеха-кукловод.

До кровати северянка добралась ползком. Едва забравшись на постель, укрылась с головой, свернулась клубком, чтобы скорее согреться. На нее свалилась внезапная сокрушительная слабость. Казалось, если на мгновение не прикрыть глаза, не дать отдых вспухшим векам, – мир перевернется и солнце покатится вспять.

Спать.

Заснуть и прогнать все воспоминания о ночной гостье, а вместе с ними и зарожденный ее словами страх.

– …Скальд милостивый, да сколько тебя можно будить, девчонка!

Хани брыкнулась, будто на нее вылили кувшин ледяной воды, вскочила, опираясь на руки, и сонным взглядом осмотрелась.

«Не может быть, я ведь только-только закрыла глаза», – было первой связной мыслью. В следующее мгновение Тора чуть не силой выволокла ее из постели, всучила аккуратно сложенный тканевой сверток и велела идти за ней. Хани не посмела спорить.

Они миновали несколько пролетов вниз, свернули в одну из арок. Почти все место в комнате, где они оказались, занимал круглый бассейн, до краев наполненный водой. Тора велела раздеваться и привести себя в порядок. Хани снова исполнила приказы. Вода в бассейне оказалась ледяной, тело отказывалось поддаваться добровольной пытке холодом, но взгляд фергайры был еще холоднее, и северянка, зажмурившись, нырнула.

Вода обняла ее, сомкнулась над головой, обожгла ледяным холодом. Хани едва хватило сил, чтоб вынырнуть и шумно вдохнуть полной грудью. В следующее мгновение кто-то властно схватил ее за волосы на макушке и с силой затолкал обратно под воду. От неожиданности северянка даже вздохнуть не успела. Легкие почти сразу отозвались жгучей болью, требуя притока воздуха. Внутри все заледенело, в горло словно вколотили стержень из векового кельхеймского льда: как ни старайся – его не вынуть и не протолкнуть дальше.

Может, фергайры решили избавиться от нее? Тихо и мирно даровать легкую смерть. В воспоминаниях невольно замаячили образы из детства: изо дня в день с рассветом мать выводила ее к озеру и заставляла заходить в воду по самую макушку. Но Хани никогда не замерзала так, как сейчас. Однажды, в ответ на ее по-детски наивный вопрос «зачем?», мать сказала, что холодные воды Севера смывают даже самые тяжкие грехи.

Когда рука перестала удерживать ее под водой, Хани вынырнула, судорожно и жадно глотая воздух. Тора продолжала стоять у края бассейна и смотрела на нее странно холодными глазами.

Убедив себя, что ей вынесен молчаливый приговор, Хани перестала сопротивляться. Тело и разум приняли свою участь. Не к ней ли она готовила себя, пока нужда гоняла их с Роком по заснеженным просторам Кельхейма?

Вода стала материнским лоном. Она приняла сговорчивое тело в свое чрево, окружила плотным коконом, заботливо спрятала от внешнего мира. Теперь, когда кожа привыкла к холоду, он уже не ранил, а приносил расслабление. Хани даже почудилось, что она согрелась.

Спина мягко коснулась дна бассейна, в теле появилась ни на что не похожая слабость.

Сердце стало стучать медленнее.

Все правильно, так и должно быть.

Судьба шла за ней по пятам с самого пожарища, в которое превратился родной дом. Она знала, что ей суждено было погибнуть там, вместе со всеми. Стать еще одной горстью пепла или угодить в желудок к шарашу. Какая, в общем-то, разница?

Как странно, что перед смертью в памяти настойчиво вертятся не образы матери и отца, не лица братьев, не моменты счастья, которых было не то чтобы много. Почему в миг между последним и предпоследним вздохами она думает о словах, которые Торхейм остервенело выкрикивал ей в лицо? Что же такое он говорил?

А потом вода прогнала ее. Хани была готова поклясться Скальдом, что почувствовала толчок откуда-то изнутри – и, вторивший ему в унисон, толчок снаружи.

– Хватит плескаться, не время сейчас, – было первым, что она услышала.

Откуда тут взялась старая горбунья? Рядом с нею рослая тетка казалась немощным ничтожеством. Странно, как все переменилось. Еще накануне она так тепло раскрыла объятия и так искренне уговаривала ее бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше. А сейчас смотрит, как надзирательница, готовая в любую минуту вцепиться ей в глотку, если вздумает сделать хоть один неверный шаг.

Хани выбралась из бассейна, досуха вытерлась куском шерсти и взяла из рук горбуньи одежду – нижнюю юбку, тонкую рубашку и платье из тонкой шерсти. По вороту платья, вышитые умелой рукой мастерицы, вились рунические орнаменты.

Суровый взгляд горбуньи удерживал от множества родившихся вопросов. Все еще босая, но хотя бы одетая, Хани последовала за ними. Снова лестница и долгий переход между этажами. Одна комната, полная дверей, еще одна, и снова лестницы, снова подъем к пику, туда, где полыхает огнем Ярость севера. Северянка сразу поняла, что они идут в тот самый зал с хрустальным алтарем. Поняла и снова вспомнила ночную незнакомку.

– Что происходит? – рискнула спросить молчаливую тетку.

– Узнаешь, когда надо, – коротко и сухо ответила та.

Когда Хани сбилась, в какую по счету дверь заводит ее фергайра, они вошли в небольшой зал. Внутри было светло. Пол, выложенный белым мрамором, сверкал зеркальной гладкостью, воздух трещал, как в грозу, а в центре, вокруг хрустального алтаря, стояли фергайры.

И все глаза смотрели на Хани.

– Фергайры, Скальд решил дать нам еще одно испытание, – проскрипела горбунья Ванда, и многократное «да» поддержало ее. – Подойди-ка сюда, Хашана.

Она повиновалась. Не сводя глаз с Ванды, боясь, что если перестанет смотреть на нее, то все станет туманом и она снова (в который уж раз за сегодня) проснется. Невозможно, как такая коротышка может быть настолько значительной, что рядом с ней даже стоять невозможно, будто что-то изо всех сил давит на плечи, заставляет ссутулиться и вжать голову в плечи.

Может и к лучшему узнать сейчас, что она до сих пор спит? Или лежит на дне ледяного бассейна и в сладкой неге неведения отходит в мертвые чертоги? Но почему тогда так громко и тревожно грохочет сердце?

– Перестань глядеть, как овца на заклание, – прикрикнула Ванда, и Хани очнулась. – Ты – наследница Кромаха, а не нищенка на паперти. На колени.

Фергайра выразительно глянула на пол, ее выцветшие глаза выражали нетерпение. Кто-то прикрикнул на Хани за нерасторопность. Девушка опустилась перед ней, протянула ладони, стыдясь дрожащих пальцев. Ванде подали белую палку: лента из слов скользила по дереву, навеки высеченная резцом мастера.

– Ладонями вверх, – приказала самая старая колдунья Белого шпиля и, как только Хани выполнила приказ, нанесла первый удар.

Девушка едва сдержалась, чтоб не закричать. Откуда только взялась в немощном теле такая нечеловеческая сила. Дерево хлестко прошлось по тонкой коже ладоней, оставив по себе яркий багряный след.

– Этим ударом я называю тебя истинной Белой сьерой Кельхейма. Помни, кто сделал тебя той, кто ты есть. И если вздумаешь повернуть против – каждый удар вернется сторицей, ибо такова наша справедливость, – прочти зловеще сказала Ванда, и сестры хором повторили ее слова.

Палка поднималась и опускалась, звуки ударов вторгались в сознание за миг до того, как в него вкручивалась новая вспышка боли. Пытка длилась до тех пор, пока ладони Хани вконец не утратили чувствительность. Сперва кожа вспухла, потом лопнула сразу в нескольких местах. С каждым новым ударом из-под палки летели алые брызги, странным подобием узора падали на ткань и просачивались до самой кожи. На губах появился привкус крови. Северянка все-таки дала волю слезам, но не крику. Горячая влага потекла по щекам, одновременно облегчая страдание и добавляя к пытке вкус соли и стыда. Разве не должна наследница Кромаха с честью и смехом выдерживать все испытания? Кто бы подсказал, какую часть себя нужно сломать, чтобы научиться терпеть?

– Кто ты такая? – спросила Ванда перед тем, как ударить в очередной раз.

– Хашана.

Палка с утроенной силой опустилась на ладони. Хани закусила губу, чтобы не кричать, хоть знала – следующий такой удар она встретит позорным криком.

– Кто ты такая? – повторила вопрос горбунья.

– Белая сьера Кельхейма, – ответила Хани. Разве не это хотят от нее услышать?

– Запомни это хорошенько, девочка. – Ванда передала палку Торе, даже не скрывая, что посвящение принесло ей истинное наслаждение. – Знаешь ли ты, Белая сьера, какой должна быть настоящая правительница Севера?

– Я должна быть сильной и противостоять всему, что пошлет мне судьба, – сказала Хани слова, что назойливо вертелись в голове, пока палка опускалась на ладони. Посвящение было тайной, никто не знал, как оно совершается и откуда в сердце рождаются слова. Говорили лишь, что они идут от самого Скальда, и у каждого сьера – они свои. – Я буду помнить всех: кто помогал, кто подавал руку помощи и меч, кто бил в спину и проклинал. Я воздам по заслугам каждому.

– Хорошо. – Лицо старой фергайры, размытое пеленой слез Хани, смягчилось. – Встань, Белая сьера, и подотри сопли – Владычицы севера никогда не ревут, если есть хоть одни глаза, которые могут стать тому свидетелем.

Северянка кивнула, но подходящих слов в ответ не нашла. Хвала Скальду, они и не требовались. Каждая фергайра по очереди назвала ее Белой сьерой и дала наставление. Толстая Ботта велела никогда не опускать рук, как бы сильно ни колотила ее палка богов. Задумчивая Тира пожелала оставаться об руку с надеждой, даже если Скальду будет угодно больше никогда ей не улыбаться. Фоира наставляла жить без оглядки на зло и добро и вершить по справедливости. Всегда улыбчивая Ниара наказала не бросать в тяжкой хвори ни врага, ни друга. Много всего услышала Хани, слова сплелись в единую песню, которую, девушка знала это, ей никогда не забыть.

– Никогда, – Тора строго посмотрела не племянницу, как будто хотела навеки впечатать взгляд ей в лоб, – не забывай, кто ты. Даже если весь мир будет говорить, что ты вода от растаявшей пригоршни снега, не забывай, от чьей крови ты родилась.

«Неужели больше не будет испытаний?» – гадала Хани, когда фергайры умолкли. Вереницей они покинули зал. Хани, не видя пути, пошла следом.

Миновав сплетения коридоров и дверей, они попали в книжную комнату – пожалуй, единственное место во всей башне, не считая кухни, где было тепло. Стены прятались за массивными полками, такими высокими, что, чтобы добраться до верхних стеллажей, требовалась лестница. Центром комнаты служил длинный стол, заваленный книгами и пергаментами. Хани заметила рецепты зелий, которые кропотливо переносились в толстые, потрепанные временем тома.

Ее усадили за стол и обработали кровоточащие ладони мазями и бальзамами, а потом обернули тканевыми лентами, отчего руки будто тоже нарядились в… перчатки. Боль утихла, пальцы вновь обрели способность сгибаться, хотя Хани чувствовала, что еще не скоро к ним вернется прежняя гибкость.

– Теперь ты можешь задать свои вопросы, – разрешила Ванда. Она села как обычно во главе стола и, пока устраивалась в кресле, громко сопела и кряхтела. – Только быстро, у нас есть дела важнее.

– Почему? – Хани требовательно посмотрела на нее. – Зачем я стала… Белой сьерой?

Стоило словам сорваться с языка – и вся абсурдность случившегося рухнула на нее с высоты невеселой реальности. Что она натворила? В истории Кельхейма не было такого, чтобы Ледяной венец носили двое одновременно.

– Потому что мы так решили. Потому что я так решила. – Второе прозвучало правдоподобнее.

– Я молодая и неопытная. Я приехала в Белый шпиль не для того, чтобы забирать чужой трон, а лишь в поисках поддержки и доброго совета от самых мудрых женщин во всех Северных землях.

– Если ты в самом деле так думаешь, то никогда еще я так сильно ни к ком не ошибалась.

Хани открыла рот, чтобы сказать, что действительно говорит правду от сердца – и поняла, что, сказав это, просто-напросто солжет. Она никогда и не помышляла о власти, никогда не думала о том, чтобы занять приличествующее ее крови положение. Она думала лишь о том, чтобы выжить и сохранить ото всех свой секрет. Но когда ее хлестали по ладоням, с каждым ударом вколачивая новое предназначение, она ведь могла отказаться. Встать – и уйти. Никто бы, Хани в этом не сомневалась, не стал бы ее удерживать. Фергайры проверяли вовсе не ее дух. Они хотели увидеть, готова ли она стать новой сьерой Северных земель.

– Молчишь? – вклинилась в разговор грузная Ботта. Ее маленькие глазки заплыли широкими морщинами, ногти на руках были обкусаны до кровавой корки. – Значит, не так уж безнадежна. Ты будешь нам полезна.

– Чем?

Ботта отнеслась к ее непониманию со снисходительной усмешкой.

– Я велела им прислушаться к моим словам, – отозвалась Ванда и зашлась кашлем. Ниара неодобрительно нахмурилась и поинтересовалась, когда она в последний раз принимала настойку. Ванда отмахнулась от нее, не дав ответа. – Ты будешь нашей Белой сьерой, – продолжала, как только кашель отступил. – Будешь советоваться с нами обо всем. Так было всегда. И во времена твоего славного предка тоже. Раз Скальду было угодно привести тебя живой, то и планы у него на тебя далекоидущие.

– Я… не смогла защитить тех, кто мне дорог… не смогла даже…

Зачем сказала? Какое им дело до ее семьи? Могла ли защитить? Нет, разумеется, нет – разве что разделить участь, но легче от этого не становилось.

– Ты осталась жива, – оборвала ее Ванда. – Скальд мог похоронить тебя в снегах, скормить шарашам, извести болезнями, но ты цела.

– Да, – согласилась Хани после короткой заминки. – И что я должна делать? – Хани пошевелила пальцами, поморщилась от боли.

– Торхейм будет отстаивать свое право на Ледяную корону поединком, – раздраженно прокаркала Ванда. – Завтра, думается мне. Он боится тебя до смерти, потому что чем больше ты пробудешь в Бероле, мозоля взгляд горожанам, тем больше шансов, что кельхи захотят новую сьеру. Ты ладная, не кривая рожей. Тебе бы член между ног – ценнее бы была.

После этих слова Хани невольно зарделась.

– Если Скальд за тебя вступится – быть тебе завтра Правительницей Кельхейма. А нет… – Старуха пошамкала губами. – Ты послужишь Северу – так или иначе. Благодари богов, что жива. И хватит разговоров. Тебе нужно поесть и привести себя в порядок – завтра народ должен увидеть свою Белую сьеру, а не отощавшую затравленную недоросль.

Ниара подхватила старуху под руки и, как ни пыталась сопротивляться Ванда, увела ее прочь. Оставшись одна, Хани почувствовала себя совсем как в том ледяном бассейне – одинокой и слабой, не способной сопротивляться. Будь ее воля – стала бы мышью, шмыгнула в тень, хоть бы и под самый сырой камень, лишь бы дальше от суровых взглядов. На лицах фергайр читалось презрение, злость, недоумение. Все, что угодно, кроме поддержки и приветливости к той, кого они же и короновали.

Все было не так.

Как будто она вдруг поняла, что в тех сказках, что рассказывала мать, добро пошло об руку со злом. И чудесная башня с Огненной звездой в пике стремительно кренилась, норовя обрушиться.

– Пойдем, – позвала фергайра Ида, тощая травница, от которой всегда пахло сушеным листом и полынью. – Ванда права – тебя нужно откормить. – И, словно предугадав вопрос, добавила: – С этих пор и до погребального костра ты – Белая сьера. Негоже быть побирушкой.

Дальше время потекло вязко, словно долгая переправа по затянутому туманом озеру. Хани, не задумываясь, съела все, что ей давали, проглатывая кусок за куском, почти не разжевывая. Нужно есть, так сказала Ванда, нужно пополнять силы, даже если нутро протестует и, того и гляди, вернет все обратно. Потом, пока меняли повязки на ладонях и наносили новые мази, Хани снова вымыли, досуха вытерли волосы и заплели причудливыми косами. Несколько новых амулетов появились в них: тонкая, точно игла, бело-золотая ракушка; костяная фигурка росомахи и десяток тяжелых серебряных колец. А еще три полумесяца черненого серебра всяких форм и размеров – знак того, что она третьей крови в роду. Горькая ирония: в Яркию она вернется (если вернется) уже как Белая сьера, и никто не посмеет обозвать ее беглянкой.

Воспоминание о деревне и ее жителях вызвало мелкую дрожь, а вслед за нею – образы, укрытые наваждением фергайр.

– Скажи, Тора, – отважилась Хани на вопрос, теребя тонкие звенья цепей, которыми пояс удерживался на ее талии, – гостит ли в Белом шпиле кто-нибудь?

Тора сопровождала Хани до самой комнаты. Она же помогала ей одеваться, но с того времени с ее губ не сорвалось ни звука. Впрочем, взгляд тетки не выражал ни ненависти, ни любви. Она глядела так, словно украшала лентами ель к сегодняшней Ночи талого снега.

– Гостят, – коротко ответила фергайра.

– Красивая госпожа? Должно быть, с южной страны. Темноволосая и статная, как королева?

Тора отрицательно качнула головой.

– Таких нет.

Они остановились. Фергайра подозрительно покосилась на девушку – и та сразу прикусила язык.

Значит, незнакомка и взаправду была только сном, убедила себя Хани. После того что приключилось в последние дни, могло причудиться и не такое. Долгие бессонные ночи, постоянный страх, следующий по пятам голодным волком, фергайры, что взбудоражили ее воспоминания, – такое не могло пройти даром.

«Просто сон», – мысленно сказала Хани и отчего-то не поверила сама себе.

Проснулся Раш со светлой головой, но ноющим телом. Вчерашняя схватка давала о себе знать. Вернее, даже не сама схватка – а взрыв Громельного камня, который случился после. Карманника здорово посекло каменным крошевом. Вчера, взвинченный и разгоряченный, он этого почти не заметил, но сегодня тело сторицей возвращало долг за собственную нерасторопность.

«Хорошо – глаза целы».

Раш потянулся, вслушиваясь в похрустывание суставов. С садистской ухмылкой прочувствовал каждую ноющую мышцу. Что ж – он действительно хорош в драке. Но не стоит забывать, что всегда найдется кто-то лучше и быстрее тебя.

И все же как хорошо снова выспаться в мягкой постели, а не мять бока на стылой земле.

Поднявшись, он забрал из-под подушки кинжал и направился к двери.

И замер.

Никаких сомнений – ночью в комнату кто-то заходил. Сигнальные метки, оставленные им перед сном, были порваны. Все до единой. И ведь дверь не скрипела – карманник был в этом уверен. Слишком долго он убегал, чтобы на уровне звериных инстинктов впитать в себя умение спать чутко, а вскакивая от опасности, тут же быть готовым сражаться. Но ночь минула спокойно.

Раш исподлобья окинул взглядом комнату. Теперь она не казалась ему столь уютной, как минуту назад. Нет, вряд ли ночной гость притаился где-то под кроватью, но легче от этого не становилось. Во всем Кельхейме карманник знал только одного человека, способного ходить настолько бесшумного. И с ним… с ней – он встретился вчера. Очень хотелось ошибиться – пусть бы к нему залез обыкновенный вор, пусть бы даже стащил волнистый кинжал. Только не та, кто вернулась из далекого прошлого.

Зачем она приходила?

Раш резко распахнул дверь, та протяжно и громко заскрипела. Ладно, если ответа на вопрос нет, то и нечего забивать им голову. А вот набить желудок будет совсем не лишним. Спустившись вниз, карманник обнаружил почти пустой зал. Даже дышалось куда легче, чем вчера.

«Не завтракают они тут, что ли? Или перепились вчера?»

Недолго думая, Раш прошел к пустующей стойке, дважды опустил на нее кулак. Из-за низкой кособокой двери послышались торопливые шаги, появился одноглазый хозяин. Выглядел он не очень… будто гость оторвал его от важного дела.

«С девками своими куражится, что ли?» – усмехнулся карманник.

– Мне поесть, почтенный.

– Сейчас все сделаем, господин, – поспешно ответил одноглазый и, прежде чем Раш успел еще что-то сказать, вновь скрылся за дверью.

Карманник пожал плечами, сел за ближайший стол, вытянул ноги. Что с них взять? Дикари с ледышками вместо мозгов!

Он не успел заскучать, когда с подносом в руках к нему подошла одна из местных девчонок. И снова та же поспешность в движениях, что и у одноглазого. Даже улыбка скользнула по ее лицу лишь бледной тенью – и тут же исчезла.

– Милая, не расскажешь ли мне, что такого стряслось у вас ночью? А то я спал, точно медведь в берлоге. Ничего не слышал.

– Случилось, господин? – пролепетала та. – Ничего такого…

Входная дверь с шумом распахнулась, впустив внутрь поток свежего морозного воздуха. Заискрились, заплясали снежинки.

На пороге стоял Берн.

«Неужели случайно зашел?»

По одному только взгляду северянина, что вчера с ничего рассыпался перед чужестранцем откровенностью, карманник понял, что позавтракать ему не суждено.

Берн даже дверь за собой не закрыл – сразу прошел к Рашу. От северянина тянуло холодом и беспокойством.

– Ты должен пойти со мной, – заговорил без прелюдий. – Если тебе не безразлична судьба девчонки, с которой ты приехал.

– Девчонки? – Раш переспросил намеренно: его странно покоробило пренебрежительное отношение Берна к Хани.

Северянин глубоко вздохнул, нахмурился, точно решал – сграбастать чужака силой или все же попытаться ему что-то объяснить. Видимо, сошелся на втором варианте.

Девчонка-служанка поспешно поставила на стол поднос с нехитрой снедью и побежала к двери. Прикрыв ее, посчитала за лучшее не мешать разговору гостей.

Берн тяжело грохнулся на скрипнувший стул.

– Белому сьеру пришло послание из Белого шпиля, – начал он. – В послании говорится, что коронована новая, законная наследница Кельхейма от крови Кромаха. Торхейму надлежит прийти, преклонить колени и передать наследнице корону. А кроме того – прилюдно поклясться, что он не претендует на Ледяной трон.

Раш потянулся за куском чудесно пахнущей колбасы.

– Что за бред? Девчонка из вонючей деревни на троне?

Молнии в глазах Берна прожарили чужака до состояния подгорелой отбивной.

– Для северян кровь столь же священна, как и для жителей теплых земель. У наследницы еще есть право отступиться. История Кельхейма знает случаи добровольного отказа от трона в пользу… более достойного претендента. Правда, их всего два. В остальных случаях дело решается Правом силы – поединком один на один. Так завещали нам наши отцы. Добрая сталь рассудит, чья кровь взойдет на Ледяной трон. – Берн замолчал, пристально взглянул на чужака, который так и замер с занесенной над мясом рукой. – Кто одержит победу, – продолжил уже тише, почти вкрадчиво, – тот и станет Белым сьером. Торхейм со своими норенами уже выехал к башне фергайр. Он готов доказать свое право сильного. Как думаешь, наследница Кромаха откажется от трона?

Раш до скрежета стиснул челюсти.

«Чтоб тебя харсты в зад драли!»

Ну почему в этих трижды проклятых землях что ни день – то очередная напасть?! И почему они, чужаки, каждый раз подставляют под палки северян собственные спины?

В голове отчетливо прозвучал до боли знакомый ненавистный голос: «Просто не лезь туда, где тебя быть не должно».

Она не уточнила, куда именно ему не лезть. Проще всего не лезть вообще ни во что. Сидеть, есть, пить, отдыхать и иногда потрахивать местных девах – отличное времяпрепровождение. Поступив так, точно не ошибешься. И плевать на выжидающий взгляд Берна. Не ему вчера чуть было не оторвали голову.

– Вот ты засранец! – Раш с досадой хватанул кулаком по столу. – И как только нашел меня здесь?

Берн лишь неопределенно повел широкими плечами.

– Я не неволю тебя, – проговорил совершенно спокойно.

– Ну, конечно. Знай, я ненавижу всех вас! – Раш резко поднялся, задев край стола, отчего тот покачнулся, кувшин с теплым молоком, стоявший на нем, чуть было не грохнулся на пол. – Всех вас! – почти крикнул, осматривая зал, надеясь, что хоть кто-то из немногочисленных мужиков оскорбится и полезет в драку. Куда там – смолчали, только сплюнули под ноги. А кто-то послал сосать у шарашей. – Ладно, идем.

Он только посмотрит со стороны, даже приближаться не будет. Пусть северяне и их традиции горят синим пламенем.

Раш зашарил по карманам в поисках оплаты так и не съеденного завтрака, но Берн опередил его – бросил на стол пару монет.

– Какая щедрость, – поморщился карманник, но поиски прекратил.

На улице было не так холодно, как вчера, но гораздо более ветрено. Людей поначалу встречалось совсем немного, но ближе к Белому шпилю значительно прибавилось. Казалось, по меньшей мере половина города собиралась поглазеть на поединок здоровенного мужика и мелкой девчонки. Вот уж отличное зрелище – нечасто такое увидишь.

– На… – Берн сдернул с собственного плеча меховую накидку, протянул ее Рашу. – Ты слишком заметен в толпе. Чужак бросается в глаза, вызывает лишние вопросы.

– Я не собираюсь…

– Набрось, – перебил его северянин.

Спорить с ним отчего-то не хотелось. Ну, как хочет. Замерзнет – Раш обратно шкуру не отдаст.

Со всех сторон доносился спокойный гомон. Люди обсуждали предстоящее представление. Представление! Именно так они воспринимали поединок между Хани и Торхеймом. Им будто было плевать на то, что смена правителя (если таковая состоится), принесет за собой новые законы, некоторые лишатся своих мест, другие получат шанс возвыситься. Да чего уж там говорить – вся жизнь северян может измениться.

Раш ухмыльнулся. А сам-то он думает о возможных последствиях этой, с позволения сказать, коронации? Если упустить из виду несусветную глупость с самим процессом выбора правителя, то чего ждать ему и спутникам? Торхейм явно дал понять, что не верит чужаку и не собирается бросаться с воинами на защиту какой-то далекой деревни. А Хани? Этой котенка будет жаль утопить – деревенских она не бросит. Если… если не станет безвольной куклой в руках белых ворон. Что-то подсказывало, что старухи не из чувства справедливости затеяли весь этот шум – имеют свою выгоду.

Кто-то толкнул Раша в плечо, выбил из размышлений.

«Нет, они что, действительно думают, что Хани возьмет в руки меч?»

У нее нет кетельгарда. За нее некому вступиться. Или уже есть кому?

Карманник поправил на плечах накидку – она была ему велика чуть не вдвое. Наверняка со стороны выглядит, точно подросток, нацепивший тулуп старшего брата.

– И часто у вас так? – спросил Берна. – Кто-то приводит человека и говорит – теперь он займет трон.

– Фергайры – не кто-то! Они – Мудрые. Да, такое уже случалось. Издавна у них есть право лично влиять на выбор человека, которому предстоит занять место на Ледяном троне. Часто именно по их указанию наследником становился представитель другого клана.

– И все оставались довольны?

– О чем ты?

– Не знаю… яд в кружку с пивом, кинжал в спину. В конце концов, старый добрый вооруженный переворот.

Некоторое время Берн молчал.

– За исключением странной смерти Торуса… – нет. Насколько мне известно. Мы чтим традиции, чужестранец. Если тебе они кажутся странными, то для нас такими же естественными, как охотиться или делить ложе с женщиной. Мы впитали их с молоком матери. Не обижайся, но все зло, все… – он замолчал, мучительно что-то вспоминая, – все интриги – они идут от вас, от южан. Мы умеем сражаться, умеем выживать там, где любой из вас сгинет. Мы стоим между шарашами и вами. И знаешь почему?

– Нет, – признался Раш.

– Это наша традиция – наша кровь.

Некоторое время шли молча. Толпа все уплотнялась, людей становилось все больше. Вскоре идти стало довольно трудно, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы протиснуться между здоровенными мужиками. Но верткому карманнику это удавалось куда легче, чем Берну, которые пер напролом.

– Как думаешь, зачем фергайры затеяли весь этот праздник жизни? – спросил Раш, когда оба ненадолго остановились, всматриваясь в уже различимую площадку, что возвышалась над людским потоком.

– Сдается мне, старые вороны нашли способ отомстить своему обидчику через его же потомка.

– Как это?

– Так Кромах лишил их права самолично назначать сьера. А Хани – его потомок. Теперь колдуньи Севера избавятся от торчащей в горле кости.

– То есть они стали сильнее? Влиятельнее.

– Только если наследница Кромаха одержит победу в поединке.

Они продвинулись еще.

В центре площадки возвышался Торхейм. Чуть выше, на ступеньках, ведущих в Белому шпилю, стояла Хани – одета нарядно и богато, но с очень уж затравленным и испуганным взглядом. Раш отлично помнил, какой самоуверенной и целеустремленной она выглядела вчера, в зале сьера. Теперь ничего подобного не было и близко. Опоили ее вчера, что ли? Создавалось впечатление, что девчонка вот-вот сорвется с места и даст деру. Только ее и видели. Впрочем, эта не сбежит. Более упрямой пигалицы карманник в жизни не видел. Будет дуться, кусать губы и хмуриться, но не отступится. А ведь иногда следовало бы. Как сейчас, например. Или она надеется на помощь одного из близнецов? Талах, кажется? Так его? Полуголый шамаи стоял за ее спиной. Рядом, выстроившись полукругом худосочных кур, расположились старухи – фергайры во главе с той самой ведьмой, что вчера говорила с Торхеймом.

А вот правитель Северных земель выглядел уверенным. Он расхаживал вдоль помоста и не обращал никакого внимания на редкие реплики главной старухи.

– …они привели девчонку без роду! – громко говорил сьер. Ветер подхватывал его слова и будто нарочно разносил над толпой собравшихся. – Самозванку! И зачем? Чтобы восстановить древнюю традицию?! Нет – чтобы захватить власть и насадить свои порядки, которые согнут северян в бараний рог! Посмотрите на нее, – он развернулся вполоборота и махнул рукой на Хани, – что она может? Трясется, точно лист на осеннем ветру. Станет ли она той силой, что укрепит Север? Нет! Она отдаст его в руки… – Торхейм резко оборвал себя, видимо, слишком увлекшись и чуть было не сказав лишнего. – Я бросаю вызов той, которая претендует на мою корону! – пророкотал сьер и повернулся к Хани. – Ты, которая называет себя Хашаной Йоргард, дочерью Эльфрика Йоргарда, Белого ветра, брата Торуса Кромаха, станет ли у твоего кетельгарда мужества выйти биться за тебя?!

– Почту за честь вступиться за эрель, – сделал шаг вперед Талах.

Раш хмыкнул – как предсказуемо. Но выбор защитника действительно отличный. Какой дурак выйдет против оборотня?

На лице Торхейма появилась презрительная ухмылка.

– С каких это пор шамаи стали сражаться не за север, а за сцикливых девчонок?!

По толпе прокатилась волна одобрительного гула.

В глазах Талаха сверкнула ярость. Еще мгновение – и он бросится на сьера. Но человек все же победил зверя, подавил его волю.

– Станет ли у кого из собравшихся желания сражаться за девчонку?! – вопросил Торхейм в толпу.

Раш скользнул взглядом по лицам северян и чуть было не подавился собственным языком: почти у самого помоста стояла та, что вчера натравила на него Хлыста. И смотрела она прямиком на карманника. Похоже, давно приметила его.

Зачем она здесь? Ответ казался очевидным: проследить за исполнением своего плана.

«Все интриги – они идут от вас, от южан…» – так сказал Берн.

Скорее, от чужаков. Таких, как она. Значит, Торхейм, сидящий на Белом троне, нужен именно ей. Раш ощерился, рванулся к помосту. Продираясь сквозь ряды раззадоренных сьером северян, он отлично понимал, что потом обязательно пожалеет о том, что собирался сделать. Никто не отозвался на призыв Торхейма, никто не вышел на защиту Хани. На что вообще рассчитывали дурные старухи, когда заваривали всю эту кашу?

– Раз защитников нет… – сьер будто в расстройстве развел руки.

– Есть!

Единственное его слово разнеслось по площади, точно невидимая сила растолкала оставшихся мужиков. Перед Рашем сам собой появился коридор. Последние метры карманник преодолел с показушной легкостью, разом запрыгнул на помост.

– Я кетельгард достойной эрель. Прошу у всех прощения за небольшое опоздание – заблудился в вашем прекрасном городе. Вчера столь ярких впечатлений набрался, что поутру голова раскалывалась, точно сухое полено. А во рту до сих пор коты гадят. Может, у кого пива с собой найдется? Так – пару глотков.

Северяне поддержали услышанное разрозненными смешками. Кто-то даже предложил бурдюк с недельной брагой.

– Ты – чужак! – неожиданно зло рявкнул Торхейм.

– Не скажи, уважаемый. Я, если мне память не изменяет, ночью породнился с дочкой одного достославного кожевенника. И не раз.

Снова раздался одобрительный смех. И на этот раз народу, поддержавшего чужака, оказалось уже больше. Раш с нескрываемым удовольствием наблюдал за изменением выражения лица Торхейма: от самодовольного к непонимающему, затем к стремительно набухающей ярости. Сьер быстро лишался поддержки соплеменников – и это ему не нравилось.

Карманник бросил взгляд на Хани. Девчонка стояла белее снега, уже привычно закусив губу. Маленькая и несчастная, но по-прежнему упрямая. Научится ли когда отступать? Не слишком ли неподъемную ношу согласилась взвалить на собственные плечи? Ведь бремя владыки захлестнет, опрокинет и раздавит. А старухи не помогут. Разве толкнут в спину.

Их взгляды пересеклись – и Хани медленно кивнула. Раш чуть улыбнулся в ответ. Вряд ли она обещала ему исправиться, скорее, соглашалась с кандидатурой на роль защитника.

– Оружие! – прорычал Торхейм, сбрасывая с плеч тяжелую меховую накидку.

От своей шкуры избавился и карманник. Разочарованное гудение в толпе было ему ответом. Да – на фоне Белого сьера он наверняка выглядит самодовольным доходягой, которого соплей перешибешь и не заметишь.

Торхейм был облачен в ладный пластинчатый доспех, отороченный меховыми вставками. Оружием ему принесли обоюдоострую секиру на короткой рукояти.

Раш прикинул в руке свой кинжал – обычный, не чета змеистому, что спрятал в голенище сапога.

– Достойные воины, может, кто мечом сподобит? А то все позабыл у зазнобы. Едва порты нацепил.

Его снова поддержали – и почти тут же из первых рядов протянули на выбор несколько клинков. Раш с благодарностью выбрал короткий меч. В руке тот лежал сносно – не чета хорошим дасирийским собратьям, но и не несбалансированная железяка, какие часто можно встретить у дикарей.

Торхейм атаковал без предупреждения, быстро и умело. Сделав пару обманных замахов, каждый из которых мог бы отсечь руку или голову, резко изменил направление движения, дернулся в сторону и ударил в полуразвороте. Если бы не превосходящая скорость Раша, он бы поплатился плечом, а следом и жизнью. Но неудача не озадачила сьера, он продолжал наступать. Каждый замах сопровождался громким выдохом. И каждый удар мог стать решающим. А вот Раш не торопился пускать оружие в дело. Все больше парировал или попросту уворачивался. Он почти не тратил сил, передвигался легко, но не теряя при этом бдительности. А вот размеры и тяжелая броня Торхейма совсем скоро начали сказываться: замедлились движения, стало громче дыхание. На раскрасневшемся лице появились капли пота. Скорее всего, сьер знал, что не продержится долго, действуя в высоком темпе, а потому и налетел на чужака разъяренным боровом, норовя покончить с ним поскорее. Но первый натиск иссяк, а сил на новый почти не осталось.

И тогда в игру вступил Раш. Поднырнув под сверкающей на солнце сталью, он вплотную сблизился с Торхеймом, успел заметить, как округлились у того глаза, а затем на отшаге по самую рукоять вогнул кинжал тому в шею.

По толпе пронесся глухой выдох.

Зазвенела о помост сталь секиры, выпавшей из ослабевших пальцев сьера. А сам недавний владыка Северных земель захрипел, повалился на колени. Он кашлянул кровью, потянулся в попытке вытащить кинжал. Раш помог ему – вырвал его одним движением, отбросил, а затем перехватил меч обеими руками и наотмашь рубанул по шее Торхейма. От приложенных усилий меч буквально вырвало из пальцев, отбросило далеко прочь. Отсеченная голова Белого сьера покатилась к ногам победителя. Тело еще несколько мгновений стояло, а затем повалилось на помост.

Раш нарочито медленно прошел к своему кинжалу, подобрал его, затем так же медленно подошел к замершей с раскрытыми глазами голове. Казалось, Торхейм все еще видит его. Карманник сощурился, а затем пнул голову ногой. Да так ловко, что импровизированный снаряд улетел туда, где, ошарашенные, замерли норены бывшего Белого сьера, а корона, тихо звякнув, осталась лежать на помосте. Подняв ее, Раш обвел взглядом толпу: сотни напряженных глаз, тишина – густая и не предвещающая ничего хорошего. Даже ветер стих.

Смешно будет, если он сейчас напялит корону себе на голову. Интересно, кто его первым порвет? Белые ведьмы или шамаи – этот и вовсе выглядит так, будто его под зад из теплой норы выперли. То ли обиделся, то ли запором мучается.

Что ж, ожидание затянулось…

Раш вздохнул и направился к Хани. Та стояла, точно ледяное изваяние. Лишь неверно подрагивают волосы в слабых порывах ветра. Он остановился в паре шагов от девчонки, та шагнула навстречу. Глаза обоих опустились на корону – тонкий золотой обод, украшенный крупными самоцветами. Кровь прежнего Белого сьера запачкала драгоценный металл. Раш хотел было стереть ее, но Хани остановила его порывистым движением руки.

– Я хочу помнить, как закончил ее прежний обладатель.

– Ты поможешь Арэну? Уверена, что люди пойдут за тобой?

Она рассеянно кивнула. Затем нахмурилась, тряхнула косами. В глазах, до того растерянных, вспыхнула решимость. Вот такой девчонка нравилась Рашу куда больше. Быть может, и Белые вороны обломают гнилые зубы об нее. Быть может…

Он поднял корону на вытянутых руках. Хани чуть склонила голову. Золотой обод коснулся ее волос, засверкал в солнечном свете. Капли яркой крови попали на белоснежные волосы, застыли в них, точно еще один атрибут власти.

Раш отступил, встал на одно колено.

Тишина разорвалась громоподобным ревом. Толпа ликовала. Северяне приняли выбор чужестранца. Удивительные люди.

– Поднимись… – Скорее увидел, чем услышал Раш.

Он встал – и тут же спину обожгло, точно каленым железом. Он резко обернулся. Нет – глупо надеяться, что в бушующем море людей сможет рассмотреть единственное женское лицо. Но она была там. Стояла и смотрела. Раш заставил себя широко улыбнуться. Пусть видит, пусть изойдет злобой. Возможно, сейчас он подписал себе смертный приговор. И уж точно можно сказать – они еще встретятся. Непременно встретятся.

Иштар, столица Дасирийской империи

– Истину говорят – у дурных вестей две пары крыльев.

Регент Шиалистан озадаченно потер лоб.

Он был молод, только в прошлом году рхельцу минуло три десятка лет. Волосы, черные и прямые, Шиалистан носил свободно, не связывая их ремнями, как того требовала дасирийская мода. Во всем остальном регент покорился обычаям империи, в которой собирался править. Дасирийцы были скупы и черствы все до одного, носили грубые украшения и не признавали шелков. Хлопок да тонкое сукно – даже императоры одевались в те же ткани, что и бедняки.

Шиалистан велел красить его одежды в белый с алым. Вскоре вся его свита и новоназначенные советники переняли новые веяния. Шиалистан знал, что за глаза их всех часто звали «шакальими прихвостнями», но ему до того и дела не было. Куда важнее – свои люди, поставленные там, где нужно. Белые фигуры в его шахматной партии, против серых дасирийцев с их же серой империей.

Шиалистан вспомнил слова Ракела: нужно уметь играть всякими фигурами и быть готовым к тому, что в любой момент доска может развернуться.

– Дядя всегда будто в воду глядит, – невесело, себе под нос сказал регент.

– Вы что-то сказали, господин?

– Вспомнил мудрые слова и только.

Шиалистан про себя ругнулся – и как он мог забыть, что не один? Скосил взгляд на человека, который жался у двери. Рослый, но такой сутулый, что казался даже ниже невысокого Шиалистана. Нескладный, с затравленным взглядом человека, по следу которого идут натасканные псы. Он преданно следил за каждым движением регента, покорно ждал указаний. И поощрений, хоть новости, которые доставил, были дурными и скверными, с какой стороны ни глянь.

– Значит, уже в столице? – Шиалистан прошелся к столу из орехового дерева, откинул крышку шкатулки и задумчиво поглядел на два кошелька с монетами. Выбрав тот, что меньше, кинул гонцу.

Сутулый подхватил кошель, будто голодная собака мясную кость, жадно вцепился узловатыми пальцами, перебирая монеты сквозь тонкую кожу.

– Я ехал впереди, но у самых городских ворот они меня нагнали. Я задержался, поглядел, куда направились. Остановились перекусить в «Железном вепре».

– Там остались?

– Я не стал дожидаться, господин. – Будто чувствуя, что кошель могут отнять в любой момент, сутулый сунул его за пазуху, отмахнулся от несуществующей мухи и заговорил снова: – Спешил к тебе, господин, чтоб скорее весть донести. Не знаю, как этот мальчишка разыскал его раньше.

– Ладно, иди. – Рхелец показал гонцу спину и дождался, пока за тем закроется дверь.

Оставшись один, вышел через арочный проем в своих покоях, преодолел коридор и оказался на балконе. Гранитная платформа выходила далеко вперед, окруженная коваными решетками, наглухо вставленными в каменный круг балкона. Фарилисса говаривала, что здесь у него персональная клетка. Шиалистан не разделял ее мнения. На его вкус, балкон походил на тюремные камеры Рхеля – холодно, студено от ветров с трех сторон света. Но, как ни странно, именно здесь Шиалистану думалось лучше всего, будто голова, подстегнутая гнетом камня и ветра, начинала работать вдвое быстрее.

Чуть больше десяти дней назад он получил весть из Рхеля, которая одним махом нарушила его планы. С одной стороны, в ней не было ровным счетом ничего нового – то, что Фарилисса родила свою крысенышку не от императора-полудурка, Шиалистан знал давно. И тогда это известие пришлось кстати: регентствующая королева, так лихо отлучившая рхельца от трона, на котором тот уже чуть ли не сидел, неприятно удивилась, когда Шиалистан заявился в ее покои. Он не любил тянуть время и играть, особенно в те моменты, когда счет шел на дни. Бывшему регенту хватило получаса, чтоб показать зарвавшейся бабенке, кому она перешла дорогу. Дасирийская шлюха заламывала руки, шипела, брызгала слюной, но Шиалистан стоял на своем – либо он тотчас пойдет в Храм всех богов и пред светлые лики святых изваяний раскроет ее обман, либо Фарилисса соглашается на их с Нинэвель скорый брак. При этом, сказал Шиалистан, он не станет отлучать ее от дел. Конечно, получив корону и императорское кольцо с печатью, он по праву станет императором, но отсылать от двора мать своей малолетней жены ему без надобности; рхелец посулил ей место в совете и пожизненное содержание. Шиалистан так или иначе не собирался упускать ее из виду, помня, что змею лучше крепче держать за шею, а не пускать обратно в траву и гадать – не вздумает ли гадина укусить снова. Но регентствующая императрица на радостях, что ее обман останется тайной, а она сохранит и голову и насиженное место при дворе, не разглядела подвоха в щедрости будущего зятя.

Уже на следующий день под громкий звон колокола над Храмом все богов Шиалистан объявил, что испросил согласия на брак с Нинэвель и, получив его, клянется перед богами быть верным мужем и справедливым правителем. А чтоб подтвердить свои благие намерения, объявил о празднестве для всего народа. Люди ликовали, мраморные изваяния Троих глядели с укором. Шиалистан никогда не был набожным, редко чтил богов молитвами и ходил с подношениями лишь по большим праздникам. Но здесь, в Дасирии, народ почитал веру больше всего, и рхельцу пришлось перенять традиции. «Хочешь править нами – стань одним из нас», – любил говорить его дед, чистокровный дасириец Леат из рода Димаар, отец невинно убитой красавицы Бренны, первой жены Тирпалиаса Сумасшедшего. Леат и весь его древний род с целой кучей родни так и не смогли простить ее смерти. Смерти бессмысленной и жестокой. Потому, стоило Шиалистану вернуться из Рхеля, где он воспитывался под присмотром дяди, весь род Дамаар тут же вступил с ним в сговор. Шиалистан знал, что такое кровная месть, и поэтому охотно принял распростертые объятия дасирийской родни. И даже почти простил им долгие годы отречения.

Но дед знал дасирийцев и оказался весьма полезен в своих наставлениях. А еще у него было золото, железные рудники, богатые укрепленные земли и укрепленный замок. Ко всему этому Шиалистан щедро добавил звание советника-казначея.

И вот, когда спорилась подготовка к брачному торжеству, прибыл гонец из Баттар-Хора. Шиалистан долго не мог простить дяде предательства. Как мог Ракел выдать секрет? Он же клялся, что никому, кроме него, Шиалистана, ни полсловом? Что заставило его предать? Чем прижала его сука даро-Исаэт?

Теперь, когда он уже почти достиг цели, Катарина взяла верх и здесь. Как ей только удается всюду совать свой нос, таремская гадюка?!

Шиалистан не был бы уверен, что бастарда притащил именно ее прихвостень, но мальчишка, как его описал гонец, походил на того серого недоросля, которого иногда видели при леди даро-Исаэт.

Спит она с ним, что ли, размышлял Шиалистан, разглядывая безоблачное небо над Иштаром.

А рхельцу хотелось ветра, бури и проливного дождя. Что за напасть, куда ни глянь – всюду по швам трещит. Шиалистан хотел было сорвать злость на рабыне, что беззвучно подошла сзади, будто безликая бесцветная тень, но сдержался. Женщина протянула кубок с терпким вином – Шиалистан так озадачился дурными известиями, что забыл, как просил подать ему хмельного.

– Погоди, – задержал он ее, когда рабыня так же тихо собралась покинуть покои господина. – Отнесешь письмо Кеджи.

Шиалистан вернулся в покои, отставил кубок. Рабыня пошла следом. Он чиркнул несколько строк на пергаменте, свернул его и терпеливо выплавил несколько капель сургуча. Оставив оттиск перстня, передал послание женщине. Та ловко спрятала его в широком рукаве, поклонилась и исчезла, не нарушив тишины.

Дожидаясь, пока явится Кеджи, Шиалистан велел позвать к себе двух. Они явились вскорости: престарелый сухой хронолог Гиршет с распухшим старым томом в руках и Живии – единственная женщина среди приближенных регента.

Живии Орис-Фарован было около двадцати пяти лет, десяток из которых женщина провела с мечом в руке. Судьба ее была незавидна: некогда славный род воинов оборонял границы Рхеля, верой и клинком служил своему государству и всегда сдерживал натиски дасирийцев. Говорили, будто Орис-Фарованы хвалились, что кровь их идет от Перворожденных шаймерцев. Так ли это – никто не знал наверняка. Живии не любила говорить о своих предках с тех самых пор, как очередная война с Дасирийской империей разом лишила ее и дома, и семьи.

Никто не выстоял в том сражении, пали отец и братья. Даже мать и младшую сестру нашли изрубленными. Живии тогда вошла в самую пору юности, и ее «пощадили»: бросили животом на родительское ложе, привязали по рукам и ногам к резным столбикам балдахина, и всякий, кто хотел, мог огулять молодую дворянку. Девушку спасли подоспевшие рхельские войска.

Восемь месяцев, пока росло ее чрево, она молчала. Не проронила ни звука, даже когда разродилась двумя близнецами. Живии заговорила, только когда собственноручно свернула шеи обоим, еще до того как жрецы обрезали пуповины. Кричала, стонала и убивала. По законам Рхеля, за детоубийство грозил костер, но последнюю из Орис-Фарован пощадили.

С тех пор Живии всегда коротко стригла волосы, носила доспех, заслужила славу даже среди воинов-мужчин и сражалась так, будто каждый раз шла на верную смерть. Воины говорили, что она ищет погибель в бою, но богам угодно мучить ее жизнью: ни меч не берет, ни стрела.

Именно Ракел настоял, чтобы племянник взял Живии ко двору. Женщина противилась, плевалась, грозила пускать кишки каждому дасирийцу до тех пор, пока сможет держать клинок. Для Шиалистана так и осталось загадкой, каким посулами и словами дядя уговорил воительницу умерить пыл, но Живии отправилась в Иштар и больше не роптала. При дворе ее побаивались – женщины называли Черной девой, а мужчины молчаливо пускали вслед рхельке ненавидящие взгляды и пожелания поскорее издохнуть.

Но, несмотря на погубленную женственность и неразвитую грудь, Живии оставалась молодой женщиной – высокой, подтянутой, с ясным взглядом карих глаз и благородным профилем. И сейчас, когда она переступила порог покоев своего господина следом за стариком, Шиалистан невольно залюбовался ею. Начищенный нагрудник блестел, точно новая монета, кольчужная юбка ладно обнимала бедра и ноги до самых колен. Женщина единственная из окружения Шиалистана не переняла его моду и не сменила своего черного одеяния на белые одежды. Накидка из тяжелой черной же ткани держалась на плечах застежками-галками. Каштановые волосы были слишком короткими, но даже их кончики завивались в память о былых кудрях.

Старик с прищуром посмотрел на регента, кое-как поклонился. Шиалистан не стал его останавливать, церемонясь из-за старческой немощи. Гиршет был прыток, где нужно, а где не нужно, стонал так, будто сами харсты тянул его за руку в мертвую обитель.

«Никогда не давай своим подданным права думать, что они могут не отбивать поклоны и пренебрегать почестями, – наставлял дед, – а то они начнут забывать, как оно – гнуть спину перед своим господином».

Живии поклонилась следом, дождалась, пока Шиалистан предложит им сесть, и помогла старику советнику устроиться на широком стуле у стола. Тот рассыпался благодарностями, а от Шиалистана не укрылось, как загорался взгляд женщины, когда старик величал ее «деточкой».

– Я прихватил книгу, господин, как ты и велел, – сказал Гиршет и бухнул о столешницу тяжелым фолиантом, который принес с собой. – Если тебе будет угодно, могу я полюбопытствовать, какая в ней нужда?

Шиалистан сложил пальцы клином, подпер ими подбородок, разглядывая засаленные и потертые страницы. Черная кожа переплетала обложку, янтарь и золотые лозы украшали верх. Регент знал, что внутри, знал, о чем рассказывают старинные рукописные страницы, тщательно выписанные несколькими придворными хронологами. Их рука запечатлела историю императорского рода с тех самых пор, как на трон сел Герам Великий.

Кропотливый труд.

И он собирался им воспользоваться.

– Я хотел бы прежде справиться о здоровье твоей дочери, хронолог. – Шиалистан улыбнулся старику самым безобидным образом.

– О, благодаря твоему светлому распоряжению, господин, она отбыла нынче на лечебные грязи в Рхель. – Хронолог лепетал, точно младенец. Даже пустил скупую слезу.

Шиалистан всегда любил представления и любил тех, кто умеет кривляться ему на потеху. Но сейчас вопрос был задан с другой целью. Гиршет, вероятно, тоже понял вложенный в простую любезность намек: он тут же раскрыл книгу, достал из кармана коричневой мантии увеличительное стекло – бесценную вещицу, единственное настоящее творение родом из пустыни, которой стала Шаймерия. Шиалистан знал, что второго такого нет.

Гиршет был обязан Шиалистану всем: своей жизнью и возможностью доживать старость во дворце, жизнью своей прыщавой дочери, что уже который год никак не могла понести. А еще тем, что регент пристроил нескольких его внуков от старшего сына. Парни оказались совершенными бестолочами, но зато боги не пожалели на них роста и мяса на костях. А регент любил держать в своей страже именно таких: покорных псов, знающих лишь голос своего господина, готовых разорвать всякого по велению хозяйской руки.

С той поры хронолог кормился с регентской ладони. Старческая немощь пощадила разум Гиршета, и он знал: случись что, пойдет следом за Шиалистаном. Поэтому добровольно перешел на сторону регента, без оглядки на совесть разменяв интересы Дасирии на рхельские краты и дмейры.

И Шиалистан почти ему доверял.

– Ты как-то говорил, хронолог, – начал рхелец, разглядывая темно-желтый разворот книги, – что кровь Гирама потеряется, если вдруг что-то случится с Нинэвель.

Старик, как ни был лоялен, вскинул жидкие брови и переложил увеличительное стекло в другую руку. Пальцы его почти все время дрожали, но сейчас хронолога едва не лихорадило, и Шиалистан, опасаясь, как бы старикана не хватил приступ, предложил ему вина. Хронолог не отказался. Получив бокал, жадно припал к нему сухими губами, осушил вполовину и отставил. Губы Гиршета стали алыми, будто он только что напился человеческой крови.

Шиалистана покоробило.

– Я думаю, да, мой господин, – неуверенно ответил старик, подвинул книгу к себе, переложил стекло еще раз и долго листал, выискивая что-то между ленточных и замшевых закладок.

Регент не торопил, перевел взгляд на воительницу в черном. Карие глаза смотрели куда-то в пол, будто Живии видела все насквозь до самого мертвого царства.

– Живии, я хотел бы, чтоб ты взяла людей из моих Белых щитов, сколько нужно. И поставила дозоры по всему городу. Особенно возле Храма всех богов.

– Сделаю, господин, – ответила она.

– А еще загляни в «Железного вепря».

– Кого мне искать, господин? – спросила следом, глядя на него так, будто видела перед собою пустоту.

И этот взгляд, пожалуй, был единственным, что в ней раздражало. Изо дня в день Черная дева смотрела на всякого, как на пустое место. Как-то Шиалистан отважился спросить, почему так, а в ответ получил: «Я вижу мертвецов, господин, всегда только мертвые лица и глазницы, полные червей». После такого ответа регент перестал снисходительно посмеиваться, когда кто-то из придворных шутил, мол, Живии взял злой дух. Кто знает, что творится в ее голове и душе?

– Мальчишку, серого и худого. Может быть, одет оборванцем. С ним будет толстяк, вероятно – дасириец. Хотя насчет второго нет уверенности. И с этими двумя – человек, служитель Хаоса. Скорее всего, его переоденут, чтобы не привлекать лишних взглядов, но на лице должен быть ожог, будто от раскаленной пятерни. Смотри в оба. Служителя нужно найти любыми способами. Сегодня до заката он должен быть у меня. Сможешь?

Шиалистан выразительно посмотрел на Черную деву. Живии, храня умиротворение, лишь утвердительно кивнула.

«Неужели она никогда не обижается?» – подумал регент, переведя взгляд на старика, который продолжал шуршать страницами фолианта. Гиршет старательно делал вид, что не слышит разговора, но то и дело чуть поворачивал голову в их сторону.

– Могу я идти, господин? – спросила женщина, как только в их разговоре повисла пауза.

– Ступай. И вот еще что… Если кто-то вдруг станет противиться или, и того хуже, пытаться грозить оружием… Словом, я не слишком расстроюсь, если один или двое, или даже все отойдут в лапы харстам. Но! – Шиалистан поднял палец. – Это крайняя мера, Живии.

– Я поняла, господин.

Черная дева покинула его покои.

– Так вернемся же к нашим баранам, хронолог. – Регент поднялся, обошел стол и взял с серебряного подноса клинышек сыра, весь в зеленых прожилках плесени. «Мраморная голова» – так называли этот сорт в Рхеле, откуда сыр доставляли специально к столу Шиалистана. Дасирийцы переняли секреты у соседей, но даже самые искусные мастера-сыроделы не могли создать именно тот неповторимый сладко-терпкий привкус, которым прославился «мраморный» сыр рхельцев.

Шиалистан с наслаждением откусил кусочек, дождался, пока рот наполнится знакомым вкусом.

Гиршет откашлялся, отложил в сторону увеличительное стекло и оставил книгу раскрытой на развороте с нарисованным раскидистым древом клена в самом центре. Клен издавна был символом Гирама Великого, все его потомки носили в своем гербе кленовый лист: золотой на белом поле. Только по прихоти безумного Тирпалиаса поверх листа нарисовали еще и два скрещенных клинка.

– Твой брат по матушке, господин, светлый умом, но почивший раньше срока император Нимлис был единственным наследником своего отца.

– Он не был светлый умом, он был полудурком, хронолог. Уж при мне-то не лукавь, ради Троих. – Шиалистан снова откусил от сырного клина и запил вином, прохаживаясь вдоль стола. – Давай-ка называть вещи своими именами. Мне казалось, между нами не может быть недомолвок.

– Как прикажешь, господин. – Хронолог покорно склонил седую голову.

– Продолжай.

– Дети твоего брата, принц Сатар Третий и его сестра Нинэвель – последние наследники крови Гирама в этой ветке. Но есть и другие, которые могут претендовать на престол по праву крови. Правильно я понимаю, что тебя интересуют все наследники на трон Дасирийской империи, господин?

– Правильно, – небрежно бросил Шиалистан. Он снова занял место во главе стола и вальяжно облокотился на спинку стула, покрытую шкурой тигра.

– Тогда, с твоего разрешения, я продолжу. – Старик припал глазом к увеличительному стеклу, пристально разглядывая правую страницу разворота, так, будто выискивал там крошечного жука. Его палец следовал нарисованной короткой ветке. – У Гирама были близнецы от его второй жены: Сарико и Алигасей.

– Это те старики, что заправляют в Храме всех богов? – Регент улыбнулся. – Сколько им уж минуло? Сто десять лет обоим, не меньше? Того и гляди, оба душу харстам отдадут. И, насколько мне известно, много-много лет назад эти двое отреклись от права на престол в пользу Ашура.

– Все так, господин, – подтвердил Гиршет. – Но вы желали знать обо всех наследниках, и я…

– Продолжай, – перебил Шиалистан. Несмотря на то что положение его было шатким и приходилось ждать удара отовсюду, регент не брал в расчет этих двух едва живых стариков-служителей. Они, вне всякого сомнения, были значимыми личностями, и слово Верховных служителей Храма подчас было равнозначно слову императора, но в начавшейся шахматной партии эти фигуры уже давным-давно вышли из игры.

– Также на попечении Верховных служителей находится Лимис. И, хоть бедняжка унаследовала недуг своего отца Тирпалиаса и разум ее блуждает в неизвестных нам мирах, она носит кровь Гирама.

– То есть, если вдруг кому-то взбредет в голову усадить эту полоумную на престол, то… – Шиалистан нарочно сделал паузу, предлагая хронологу закончить за него.

– …то вряд ли Сарико и Алигасея дадут свое согласие на то, чтобы несчастная покинула пределы священной обители. Насколько мне известно, сейчас Лимис занимается разведением цветов и помогает прокаженным. Отчего-то убогие со всех просторов Дасирии сползаются к Храму, чтоб Лимис возложила на них руки. Говорят, она лечит своим касанием и что ее слабый рассудок – это вовсе не хворь, а слишком щедрое благословение Троих.

– Но престол – она имеет на него право? – нетерпеливо уточнил Шиалистан.

– Вне всякого сомнения. Хоть мать ее была простой рабыней, как и мать твоего покойного племянника Сатара Третьего, для дасирийцев всякое право передается лишь по крови. Чем она гуще – тем лучше.

– Да уж, моя так и вовсе слишком разбавлена. – Шиалистан всеми силами старался показать, как ничтожен для него этот факт, но в глубине души так не считал.

– Мне рассказывать дальше, господин? – аккуратно кашлянул хронолог.

Рхелец дал согласие кивком.

– Итак, есть еще Сиранна Потерянная. Но она пропала много лет назад, и с тех пор о ней никто ничего не знает. С десяток раз приходили ко двору всякие оборванцы, выдающие себя за детей Сиранны, только их головы быстро украсили пики за стенами Иштара.

Старик гаденько похихикал в седые усы, немощные и тонкие, как и он сам, крысиными хвостами сползавшие до впалой груди.

– Так ли уж неизвестно, где ее искать?

Шиалистан подался вперед. Байки про наследников Сиранны он и раньше слыхивал, только никогда прежде они не интересовали его так, как теперь. Он собирался сыграть сам, без дядиных указок и советов из Рхеля, но в таком случае следовало подготовить фигуры. И узнать заранее, чем может дать отпор противник, имя которому: дасирийская озлобленная знать.

– Бедняжку вроде как похитили та-хирские пираты, а у этих жабродышных один разговор – продать все, что можно продать. Принцесса, вероятнее всего, попала в рабство. Она еще в те юные годы была первой красавицей, вся в мать. Я знаю, что волею наших верховных служителей принцессу искали и даже ходили разговоры, будто Сиранна попала в южные земли к богатому эфратийцу, потом тот продал ее в Иджал, а после следы принцессы стали слишком неразборчивы, чтобы понять, в какой стороне искать. – Старик пожевал губами, и его усы заходили ходуном – ни дать ни взять седой крыс. – Я не был бы уверен насчет наследия по линии Сиранны, господин. Сатар Второй, отец Тирпалиаса, в ту пору уже отрекся от престола, и принцесса родилась еще до того, как Сатар снова сел на престол.

– Разве это имеет значение, когда речь идет о крови Гирама?

– Смотря как дело повернется, в случае, если объявятся наследники Сиранны. Политика и кровь, кровь и престол – все так зыбко, так шатко.

– Продолжай дальше, хронолог, – приказал регент, поставив на воображаемую шахматную доску еще несколько фигур пока неопределенного цвета.

Старик снова принялся водить пальцем по рисунку, бормоча что-то себе под нос. «Интересно… Что тут у нас… Как занятно…» – только и смог разобрать регент.

– Гиршет, я теряю терпение, – напомнил Шиалистан, когда его кубок опустел.

– Я нашел занятное родство, господин. – Хронолог посмотрел на рхельца так, будто видел впервые. – Между вами и одним северянином.

Шиалистан порывисто встал, поравнялся со стариком и поглядел на древо крови Гирама Великого.

– Показывай, – велел коротко, чувствуя, что настала очередь для еще одного нерадостного открытия.

– Вот, господин, прошу посмотреть сюда. – Сухой палец переместился на самую нижнюю ветку на древе, которая тянулась едва ли не к самому краю страницы. – Это ветка сына Гирама – Анаписа. У него было две дочери, обе в разные времена стали женами рхельского царя Хамы Первого. Должно быть, вы знаете эту историю.

– Знаю, знаю. Обе долго не протянули, и вся Дасирийская империя по сей день зовет несчастного Хаму Первого не иначе, как Хама Душегуб. А на гравюрах – такой милый старик. И что там с ним?

– Обе дасирийские принцессы родили царю детей. Двух сыновей и дочь. Как ты знаешь, сын его, по имени Исакай, был твоим прадедом и от его потомка, твоего деда, появились на свет двое внуков, твой отец Ила и твой царственный дядя, его брат – царь Ракел.

– По-твоему, я не знаю истории своей семьи? – Шиалистан снисходительно улыбнулся хронологу, пряча раздражение за показным добродушием.

– Прошу меня простить, господин, забылся.

Палец Гиршета на странице дернулся, и Шиалистану пришлось успокоить его ненавязчивой шуткой про старческую слабую память.

«Как бы тебя, старый хрен, удар не хватил до того, как перестанешь быть мне нужен», – подумал регент.

– Так вот, господин. Первым ребенком от дасирийской принцессы стал тогдашний наследник престола Рхеля, а вторым была девочка, которую назвали Калия. Хама был тогда уже в таком почтенном возрасте, что девчонку назвали не иначе, как божественным благословением. Вскорости, когда Калия подросла, ее сосватали в жены в Северные земли. За одного из братьев их Прославленного воина Кромаха. Я слышал, Калия быстро нарожала муженьку крепких наследников. Двое их что ли было… – Хронист задумчиво подергал себя за кустистую бровь. – Или трое?

– То есть в этих… наследниках… тоже кровь Гирама?

– Да, господин, хоть она и жидковата, но…

Шиалистан перервал его и, вскинув руку, велел молчать.

В голове зашевелилось воспоминание. Далекое, но оттого не менее важное.

Шиалистан развернулся на пятках. Как раз вовремя, потому что в дверях появился привратник.

– К тебе человек, господин. Назвался Кеджи.

– Впусти, – распорядился регент. Сам закрыл фолиант и всучил хронологу, желая поскорее избавиться от старика. – С тобой, Гиршет, мы закончи разговор в другой раз.

Вытолкав старика в спину, Шиалистан дождался, пока в покои зайдет гость. Это был высокий мужчина мощного сложения, одетый немногим лучше крестьянина. И несло от него так же скверно. Впрочем, Шиалистан уже привык не гнушаться никого, кто мог принести пользу, будь то продажная девка, свинопас или благородный муж.

– Кеджи, мне нужно, чтоб ты кое-что сделал для меня, – сразу перешел к делу Шиалистан.

Мужчина голодными глазами шарил по столу, и регенту пришлось пустить его насытиться.

– Зачем тебе снова понадобился добряк Кеджи? – спросил тот, откусывая от бока перепела, запеченного в сухарях и апельсиновой цедре.

Шиалистан задумался, мысленно выбирая, какими фигурами начать разыгрывать партию.

И заговорил.

Арэн не выспался.

Всю ночь ему чудилось, будто его душит чей-то тяжелый взгляд. Несколько раз, ближе к утру, дасириец вставал с сенника, чтоб размять кости и пройтись побережьем. Тепло неумолимо наступало с юга, в воздухе пахло сырым рассветом, морем и кровью. Именно кровью, чей запах Арэн не мог не помнить, даже если бы очень захотел.

Дозорные сидели у большого камня, костра не разводили и переговаривались вполголоса. Завидев Арэна, притихли. Он не стал подходить к северянам, побродил немного и снова лег, пытаясь уснуть.

Напрасно. Так и провалялся до самого рассвета, пока пещера не начала просыпаться.

Принесенный из Яркии огонь Большого очага бережно хранили на поленьях глубоко внутри грота. Женщины вырыли небольшое углубление в земле, собрали весь хворост с округи и дождались, пока огонь разрастется. После подложили толстых веток, найденных в лесной гряде на утесе. Снаружи огонь не давал о себе знать ни запахом, ни дымом.

Стало гораздо уютнее. Люди немного оттаивали, хотя бы сидя у родного очага. Пожалуй, схватка с мамонтом стоила того, чтобы доставить сюда частичку Яркии.

Последнее время дасириец начал думать, что попытка вернуться в деревню – не такая уж глупость. Смущало одно – уйдя вглубь Северных земель, они лишатся возможности дать о себе знать, если вдруг из столицы придет помощь. А ждать ее следовало только морским путем.

Если придет…

Проклятое «если». Проклятая неопределенность. Проклятые людоеды.

Шараши все-таки объявились.

Сутки назад дозор, который дасириец регулярно высылал проверить окрестности, принес страшную новость: они обнаружили следы людоедов. Но что странно – следы принадлежали максимум троим существам, никак не целой ораве, из чего Арэн сделал вывод, что северян выслеживают. Шараши небольшими группами прочесывали близлежащие земли. И лишь чудо до сих пор хранило людей. Долго так продолжаться не могло. Никаких сомнений – людоедов кто-то ведет, кто-то направляет. А значит, надеяться на то, что шараши отступятся от намерения расправиться с жителями Яркии, не стоило.

Арэн вышел на воздух. Теперь снаружи люди показывались нечасто – слишком велика опасность случайно попасть на глаза разведчикам шарашей.

Со спины подошла Бьери, обняла за плечи. Арэн невольно улыбнулся. От нее едва пахло дымом и какой-то уже родной теплотой. Он обернулся…

Бьери неожиданно насторожилась, точно к чему-то прислушивалась.

– Ты слышал?

Дасириец нахмурился. Действительно – кто-то кричал. Издалека.

– Смотри! – девушка указала на верх утеса.

Оттуда, размахивая руками и чуть не падая, сломя голову несся Лумэ. Как только малец умудрился не свалиться кубарем – не знал, наверное, и он сам. Арэн подумал, что, как только мальчик окажется поблизости, он самолично даст ему затрещин за то, что ослушался и вопреки наставлениям ушел далеко от лагеря, а к тому же орал, будто его резали на ходу. Но Лумэ слишком спешил и слишком старался привлечь к себе внимание, чтобы списать это на обычную детскую безалаберность. У дасирийца невольно зародилось подозрение – не ведет ли маленький северянин за собой незваных гостей?

– Жди здесь, – уже на ходу бросил Бьери и метнулся навстречу пацаненку. Тот заговорил даже прежде, чем они встретились. От бега его грудь высоко вздымалась, слова рвались, образуя несвязный поток, из которого дасириец понял только одно – корабли.

– Какие корабли? – Арэн тряхнул пацаненка за плечи.

– Там, – Лумэ указал на север, отдышался немного, утирая набежавшие в уголки глаз слезы. – С парусами такими, большими. И белый парус на том, что идет самым важным, и орел у него на носу тоже белый.

– Много?

– Много, господин, – кивнул мальчик. – Но идут не к нам – сильно правее.

– Огонь?

– Прости, господин, – Лумэ опустил газа. – Ветер… я не сохранил…

Арэн уже бежал к лагерю. Там, на самом утесе, северяне сложили костер, который он рассчитывал запалить в случае, если подоспеет помощь. И вот она – помощь, а огонь, аккуратно хранимый в каменном мешке подле сложенных дров, мертв.

Безумным вихрем он ворвался в грот, бросился к импровизированному очагу.

– Огня! – завопил от самого входа.

Надо отдать северянам должное – они не задавали лишних вопросов, не растерялись. Одна женщина разворошила костер, выхватила из него несколько крупных алеющих углей, вторая подоспела с деревянной лоханью, зачерпнула угли.

– Из пещеры – ни шагу!

На улице встретил Лумэ. Мальчишка мялся, явно опасаясь входить.

– Всё им расскажешь! – крикнул ему Арэн.

Он отлично понимал, что крики пацаненка вполне могли привлечь не только его внимание, но и внимание шарашей. Впрочем, через минуту он собирался развести огромный костер – который станет для людоедов пригласительной вывеской доброй корчмы. А тогда время помчится взбешенным жеребцом. Кто первым доберется до жителей Яркии?

Взмыленный и задыхающийся дасириец добрался до аккуратно сложенных сухих дров. В последние пару дней погода стояла сухая – и морской бриз достаточно высушил топливо, чтобы оно занялось споро и охотно. Пламя родилось из углей, вздрогнуло, перепрыгнув на предложенное кушанье, окрепло, поползло в стороны. Вскоре костер пылал. Арэн позволил огню набрать силу, а затем сверху бросил несколько охапок сырых водорослей. Столб густого дыма поднялся в небо.

Вот и все – прятки закончились. Началась игра на опережение. В то, что далекие корабли могли оказаться просто случайностью и вовсе не намеревались помогать жителям Яркии, Арэн запретил себе думать.

Время, когда он до рези в глазах всматривался в водную даль, следя за неповоротливыми драккарами, показалось дасирийцу вечностью. Если не увидят сигнал, если не последуют к нему…

Наконец корабли развернулись. Арэн простоял еще, чтобы окончательно убедиться, – их увидели. К ним идут!

Он насчитал несколько десятков драккаров, но были и еще. Когда первый из кораблей стал достаточно близко, дасириец разглядел налегающих на весла гребцов и щуплую девчушку в самом носу драккара. Отчего-то она показалась ему смутно знакомой.

Ветер приносил обрывки дружной песни на северном наречии, рваном и грубом, но сейчас оно, как никогда раньше, ласкало слух дасирийца.

Арэн поддался радостному порыву и замахал руками. Когда он вернулся на берег, там уже царил хаос. Слова Лумэ выгнали всех выживших из грота. Жители Яркии до слез радовались приближению сородичей. Надежда, совсем опустившая голову, воспрянула с новой силой.

Вскоре из-за выступа скалы появился нос первого драккара. Даже та малая ватага выживших так неудержимо ликовала, что их крики разнеслись далеко окрест. Арэн и сам впервые за долгое время почувствовал облегчение, радуясь, что скоро увидит Раша и его неизменную кислую физиономию.

Когда к берегу пристал головной корабль, северяне от мала до велика вышли встречать Белого сьера.

Арэн не сразу поверил своим глазам, когда увидел, кем была та щуплая и смутно знакомая девчонка. Он молча дождался, когда она спустится с трапа, вся в кружении хмурых и здоровых, как вековые глыбы, северных воинов. По правую руку от нее шел одетый в меховую длинную юбку северянин, весь украшенный руническими шрамами, а слева… Раш.

«Вот уж будет, о чем их порасспросить», – пронеслось в мыслях дасирийца за минуту до того, как Хани встала рядом с ним. Корона на ее голове казалась слишком большой и тяжелой, Арэна так и подмывало спросить, не болит ли у девчонки шея, но он сдержался.

– Когда мы виделись в прошлый раз, Арэн из Шаам, ты был более разговорчив, – с мягкой улыбкой сказала Хани.

– Когда мы виделись в прошлый раз, ты… не была Белой сьерой, – ответил он. – У меня множество вопросов к вам обоим. – Арэн перевел взгляд на Раша, но нишан лишь неопределенно пожал плечами.

Полуодетый северянин, которому, казалось, не было дела до промозглого холода, выступил вперед, но Хани жестом заставила его вернуться на прежнее место. Арэн же смотрел на нее и чувствовал себя полным болваном, потому что и помыслить не мог, что в такой пигалице может разом быть и столько силы, и столько холода. И при этом она продолжала оставаться все той же мелкой северянкой, которая чуть было не отдала себя на прокорм духам за оплошность чужаков.

– Слыхала, у тебя ко мне дело. – Хани перестала улыбаться и посмотрела на него, как и подобает коронованной дочери Севера: серьезно и настороженно.

– Так и есть. – Арэн не торопился показывать письма. Дасириец решил обождать и узнать, что, харст его дери, произошло с этими двумя, пока он тут водил бездомных северян от одной сосны до другой.

– Поговорим после об этом, – не настаивала Хани. Она осмотрела людей – сельчане хоть и улыбались, внимая каждому слову своей правительницы, все равно держались настороженно. – Где шараши? – спросила девчонка, пытливо глядя на Арэна.

Дасириец рассказал обо всем. Его слова поддерживали и дополняли. Кто-то из женщин сказал, как отважно чужестранец помогал вытаскивать северян из-под каменного града в ущелье близ Хеттских гор, ее рассказ подхватили.

– Шараши где-то поблизости, – сказал Арэн и указал на дым над утесом. – Думаю, уже очень близко.

Хани кивнула.

Между тем к берегу причаливали остальные корабли. Дасириец обеспокоенно разглядывал все новых и новых воинов, которые покидали драккары, грозя людоедам топорами и мечами под дружное ликование выживших. Среди приплывших мелькали и синие мантии.

– Служители Скальда, – сказал Раш. – Припасли кое-что горячее для любителей человечины.

Арэн успел отвыкнуть от его дурацкой привычки ходить бесшумно даже тогда, когда этого не требовали обстоятельства.

– Во что ты вляпался? – Из сотни вопросов Арэн выбрал один, который, как ему казалось, был самым точным.

– Всего лишь привез тебе лояльного Белого сьера, – осклабился Раш. – Вместо тупого дуралея, который собирался и дальше греть трон задницей, вместо того чтобы наводить порядки в своей стране. Так что теперь ты мой должник. Дважды, – на всякий случай на пальцах показал он.

Арэн хохотнул и что есть силы схватил нишана в охапку, сжав так, что тот мигом посетовал:

– Ты чего, полоумный, и так еле ребра целы остались.

– Да ну тебя! – Арэн отпустил карманника, но напоследок припечатал кулаком его плечо. Радость оттого, что прохвост жив, придала оптимизма. – Что с рожей у тебя?

Раш тронул себя за щеку, поморщился, точно выпил кислого вина. Нехотя – это читалось в каждом его движении и каждой дрогнувшей мышце на лице, – рассказал, как встретился с каким-то проходимцем.

– Где Миара и тот черный боговер? – спросил Раш, когда закончил свой короткий рассказ. – Только не говори, что Миара снова валяется в чьих-то объятиях вдрызг пьяная.

Как раз, когда Арэн собрался сообщить товарищу неприятную весть, их перебила Хани.

– Нам нужно поговорить, Раш.

– Прости, – нишан занял свое место слева от Хани. – Я теперь ей служу.

– Он мой кетельгард, – неожиданно жестко сказала северянка. Как будто хотела раз и навсегда обозначить свое право на этого проходимца.

– Наверное, на то была веская причина, – ответил Арэн.

Возня на побережье между тем все нарастала. Кромки земли, зажатой между скалами, не хватило, чтоб дать приют всем драккарам, потому северяне с кораблей, которые подходили последними, добирались до берега на небольших плотах. Они шумели, ругали погоду и рассказывали, как море едва всех не погубило. Дети, слушая байки, пугались и прятались за материны юбки, взрослые сельчане воздавали хвалу Снежному, что отвел напасть.

В конечном итоге, когда большая часть воинов покинула драккары, Арэн увидел, что воинство северян не так уж и велико. Помянул Хаос и попросил послать им благословение, когда дело дойдет до битвы. Впрочем, северяне привезли с собой лошадей – лохматых и крепко сбитых, сноровистых и возбужденных не меньше своих хозяев. Животные, только попав на берег, начинали громко ржать и буквально рвались с поводьев.

– Поглядите-ка, нынче девчонка стала фергайрой, – раздался совсем рядом голос Лумэ, который постоянно крутился рядом с Арэном.

– Впредь не советую называть ее девчонкой, – погрозил ему пальцем дасириец. – За такие слова тебе запросто голову отхватят, хоть ты и мал, и жизни не видел. Лучше скажи, кто те двое?

Арэн указал сперва на крепкого северянина, что всюду следовал за Хани, а после на второго, похожего на него как две капли воды. Дасирийца удивляло не столько отсутствие у этих двоих бород, сколько их почти обнаженные торсы, покрытые руническими шрамами.

– Шамаи, – почему-то шепотом ответил пацаненок, шмыгнул носом, не сводя глаз с обоих. – Первый раз их вижу. Сказывают, что шамаи больше уже и нет. Отец говорил, перевелись воители Севера. А эти… настоящие.

Арэн чувствовал благоговение в голосе Лумэ. Что там Миара рассказывала про шамаи?

Харст бы все подрал, и как он мог забыть?! Нужно будет разобрать завал в горах и перебраться на ту сторону. Вдруг еще кто-то выжил? Сколько же времени прошло? Несколько дней или больше? Точно – больше, уже третий день, как он привел деревенских на побережье.

К нему подошел один из северян, которых Арэн заметил среди норенов Хани. Крепко сбитый, с глазами, в которых ума больше, чем жажды крушить и убивать.

– Берн, – назвался он. – А ты, стало быть, Арэн из Шаам? Белая сьера говорила много хороших слов о твоей отваге. Как по мне, – он окинул его взглядом с ног до головы, – слишком много. Никогда не был в дасирийских землях. У нас говорят, что воины Дасирии ходят все сплошь в железных панцирях и что их ни меч не берет, ни топор.

– Ну, полностью или нет – вопрос спорный, – улыбнулся Арэн, продолжая думать о своем. – А вот что меч не берет – враки. А не то бы тогда уж везде только одни дасирийцы и были, до самой шаймерской пустыни.

– Еще у нас говорят, что как только ваши младенцы-мальчики научаются ходить, их ставят на пол между мечом и мотыгой. И тем, кто выбирает мотыгу, тут же отнимают мужские причиндалы и определяют в скотоводы.

Арэн, как ни старался сдержаться, залился хохотом. Северянин озадаченно оглаживал бороду, и дасириец поспешил объяснить, что ничего такого в его землях нет. И всякий, кто не раб, может заниматься тем, что ему по душе – хоть скот разводить, хоть пашню возделывать, хоть с мечом упражняться.

– Если только воины будут девок оприходовать, тогда через десяток лет некому будет воевать, – снова хохотнул дасириец.

Берн разошелся улыбкой во все лицо.

– Шараши! – разнеслось вокруг громогласным эхом. – Шараши! Идут по наши души!

Дасириец и северянин переглянулись, разом обернулись к лесной полосе. Из-за деревьев действительно бежали. И выглядели беглецы так погано, что иногда краше в гроб кладут.

– Не стрелять!.. – раздался грубый гортанный крик. – Кто тут такой слепой?!

Арэн приложил руку к груди, желая показать Берну, что очень спешит, и бросился к тем, кого кто-то из северян принял за шарашей: Миаре, Банруту и нескольким воинам, ушедшим вместе с ними в расщелину Хеттских гор.

Он сграбастал обоих товарищей в охапку и еще долго бы не выпускал, не начни таремка шипеть и слать его к харстам в котел.

– За нами погоня! – выдохнула сразу, как смогла. – Шараши. Много. Будут здесь в течение получаса. И тролль, может, даже несколько. Мы нашли ошметки тролльей шкуры, если хотя бы один линяет, можно смело считать его за пятерых.

– Умеешь ты принести добрую весть, – усмехнулся Арэн и взял Миару за руку. – Идем, расскажешь все новому сьеру.

Таремка не упрямилась, пошла следом – ее прекрасное лицо попортили усталость, грязь, множество мелких царапин и кровоподтеков. Похоже, она действительно излазила по крайней мере половину пещер под горами. Впрочем, в одном Миара не изменила себе: вскинула голову и царственным жестом поправила то, что когда-то называлось прической.

Банрут хоть и старался держаться непринужденно, но был явно слаб. Его будто кто-то пожевал, но выплюнул. Арэн предложил ему помощь Мудрых, которых встретили во время вылазки в Яркию, но иджалец наотрез отказался, сославшись на собственные запасы и умения. Дасириец не стал настаивать, хотя упрямство товарища ему очень не понравилось.

«Надо бы держать тебя подальше от схватки…»

Северяне уже приняли своих. Женщины, посчитавшие мужей пропавшими и сейчас вновь их обретшие, рыдали и едва могли отцепиться от них. Но сильнее всех радовался толстяк-купец, уважаемый Мдараш ду-Даран. Арэн до сих пор удивлялся, насколько милостива судьба к торгашу. Кругом него гибнут люди, а ему хоть бы что. Разве его зеленый бархатный кафтан теперь больше походил на рваную мешковину, да куда-то делись золотые побрякушки. В остальном же таремец выглядел куда лучше уцелевших селян.

– Я говорила, что рада видеть тебя живым? – спросила Миара с улыбкой.

Арэн улыбку возвратил. Ему столько хотелось расспросить, столько рассказать, но приходилось сдерживаться. Тактические данные – прежде всего.

Они успели обговорить кое-какие детали с Берном, когда над лагерем пронесся громогласный воинственный клич северян.

Арэн резко обернулся и увидел, как воины Кельхейма расступаются, пропуская вперед оскалившегося волка-шамаи. Шамаи в зверином обличье ступал на задних лапах, вдвое превосходя мужчин ростом. Он зарычал, показав всем, чем собирается сражаться, – когти вышли из седого меха лап, с белых клыков потекла слюна.

Его крику отвечал сверху орел. Птица расправила крылья и парила над самим войском, точно главное знамя. А после воины расступились еще раз, пуская вперед Хани в сопровождении норенов и жрецов Скальда. Девчонка сидела на своей рогатой лошади, и косы ее шевелились, будто живые. Воители Северных земель встретили свою молодую правительницу громогласным ревом.

– Скальд нынче на нашей стороне! – торжествующе закричала Белая сьера – и голос ее звучал на удивление звонко, будто подхваченный и усиленный самим северным ветром. Лошадь под Хани громко заржала, воинственно закусила удила, показывая зубы. – Да будет с вами, славные защитники, его благословение!

Миара так и осталась стоять с раскрытым от удивления ртом. Арэн поймал себя на мысли, что наверняка мало чем отличается от нее. Нишан привел с собой не только помощь, но и ожившие сказания Северных земель.

Больше всего Хани боялась показать свой страх. Весь морской путь провела в сомнениях и тревогах – сможет ли, выстоит ли? Нет, она точно знала, что не сбежит, пусть даже сами харсты выберутся из огненных разломов в земле и потащат ее вниз. Но сможет ли повести за собой? Стать флагом, острием копья.

Только ступив на берег, она почувствовала легкое облегчение. Деревенские из Яркии, на лицах которых читались многие горести, небольшой горсткой ютились в пещере. Увидев корабли и саму Белую сьеру во главе воинства, люди приободрились. Привычные к суровому климату и постоянным набегам людоедов, северяне не страшились смерти, но предпочитали принять ее не только с оружием в руках, но и забрав с собой побольше врагов. Теперь у них такая возможность появилась.

Близнецы-шамаи взошли на ее корабль в Бероле, и до самого конца путешествия девушка не видела ни одного из братьев. Видела лишь, как орел разгонял широкими крылами хмурые тучи и яростно кидался на громадных рыбин, которые грозили потопить один за другим все драккары. Сейчас, глядя на птицеоборотня в небе, Хани горько улыбнулась. Хватит ли всем им удачи пережить это нашествие шарашей? Людоедов еще не было видно, но густой черный туман стремительно сгущался где-то за линией первых деревьев и выползал, выдавливался ближе к берегу.

Конница стояла позади лучников, готовая вступить в бой, как только смертоносный дождь проредит толпу шарашей. Кони беспокойно пряли ушами, когда донесся первый, еще далекий рык тролля.

«Помнишь, как я убил тролля?» – раздался рядом голос, такой знакомый и такой близкий, точно говоривший стоял позади нее, а не стал пеплом.

Рок.

Хани погладила лошадь между рогами, старясь ничем не выдавать свой страх вперемешку с печалью. И зачем пришел именно сейчас? Сколько дней молчал, сколько часов она провела наедине с паникой – и никто не пришел, никто не подал голоса. А теперь…

«Я встану позади тебя, моя верная файари, – говорил Рок, и Хани могла поклясться, что слышит, как призрачный друг потрясает топором. – Вместе погоним черных тварей туда, где им самое место!»

«Простишь ли ты меня?» – спросила северянка мысленно.

«Я никогда и не гневался, – ответил призрак. – Не зазря помер, на том и весь сказ».

С ней поравнялся Арэн. Чужестранец теперь снова был верхом на своем гнедом мерине и весь закован в доспех.

– Сразимся еще раз плечом к плечу, Белая сьера? – спросил он с улыбкой, но его взгляд остался серьезным.

– Сразимся, Арэн из рода Шаам, – в унисон его словам ответила девушка и тоже улыбнулась, понимая, что дасириец изо всех сил старается ее приободрить.

Неожиданно Хани обуяла злость, накрыла с головой, будто снегопад посреди разгара лета. Неужели она и впрямь выглядит так погано, что всякий норовит пожалеть да приголубить, как дитя малое?

«Хороша же ты, Белая сьера», – мысленно пожурила себя девушка и распрямилась на спине рогатой кобылы. Животное тряхнуло головой, покосилось на хозяйку голубым глазом и потянуло вперед. Даже лошадь жаждала расправиться с шарашами, не боялась и не ждала, когда ее подстегнут.

– Натянуть тетиву! – прокричал впереди Берн. – Кород, старый ворчун, сиди со своими конниками, пока мой рог не протрубит дважды, – приказал Берн здоровому северянину с перевязью на одном глазу.

– Раскомандовался тут, – беззлобно пробурчал в ответ норен, и слова его повеселили воинов. – Буду ждать условленного сигнала, Берн, только ты уж не тяни. Не ради того я перся в морской болячке, чтоб погреть жопой спину своей старой коняги!

– Не быть твоему топору без крови, Кород, – отвечал Берн. – Йоди, Мар, Стад и Лойке – пойдете следом за мной, как только лучники достанут шарашей стрелами. Остальные, кто пеший, – за нами.

Пешие воины громогласно потянули: «За Кельхейм!», в унисон их голосам запели клинки и топоры, кистени и молоты.

Хани подняла лицо к небесам – туда, где в пронзительной голубизне парил орел. Снежный дал свое благословение, покровитель Кельхейма будет со своими детьми в сегодняшнем сражении!

Ее пропускали, расступались с поклонами. Что у них теперь за мысли? Посмеиваются ли над мелкой соплячкой?

– Госпожа, – начал было Берн, когда Хани выехала в самую голову оборонительных рядов.

Она не ответила, даже не посмотрела на него. Взглядом буравила клубящийся черный туман, выискивая в размытых тенях, мелькавших в его чреве, признаки надвигающейся смерти.

– Дай мне рог.

С некоторым промедлением, но в ее ладонь лег тяжелый боевой рог, окованный орнаментальными полосками.

Туман выплюнул первых шарашей.

Берн что-то прокричал, разом натужно заскрипели луки – большие, тугие. Мгновение выжидания, томительного затишья – новый крик и первый залп. Тяжелые стрелы поднялись в воздух и ринулись к врагу.

Хани, как ни готовила себя к предстоящему, почувствовала, как дрожит. Шарашей было слишком много, а их ярость и голод ощущались даже отсюда.

Снова взревел тролль, следом еще один, и еще.

Новый залп стрел совпал с моментом, когда первые достигли цели. До северян докатился гул злобного воя, несколько людоедов рухнули под ноги набегающим собратьям.

Северяне взорвались радостными криками.

Черные твари Шараяны ускорили бег.

Снова залп.

Вот уже из тумана вывалились долговязые фигуры не поспевающих за шарашами троллей. Хани вдруг поняла, что с силой прижимает к груди рог, будто самую большую драгоценность в мире. Ей даже подумалось, что никакое копье или меч не сможет остановить троллей, и чудо случилось лишь однажды, когда на ее зов пришла хранительница Яркии.

Залп.

Воины принялись кричать, подбадривать себя бранью, храбриться и греметь оружием о щиты.

Хани чуть дрожащей рукой поднесла рог к губам, глубоко вздохнула – его звук больше походил на рев морского чудовища.

«Духи-защитники, храните всех нас…»

Она знала только, что должна вести воинов вперед, как велят древние традиции. Плевать, что она не воин. Плевать, что ее и не видать за широкими спинами. Она должна быть тем, кем хотела стать, принимая из рук чужестранца окровавленную корону. Даже если за эту бессмысленную браваду придется поплатиться собственной головой.

Под сотнями ног задрожала земля – того и гляди разверзнется путь в огненные чертоги харстов, поглотив всех без разбору.

Кобыла Хани сорвалась с места, понесла так скоро, что только ветер в ушах зарезвился. Северянка едва успела собраться, чтобы не упасть. Рядом мелькало огромное тело волка-оборотня. Шамаи быстро набрал скорость и выбился вперед, обгоняя основные силы северян. Где-то справа девушка видела Арэна. Сразу за ней мчался Раш.

Расстояние между северянами и людоедами стремительно сокращалось. Хани выхватила короткий меч, закричала, не в силах больше сдерживать разрывающий ее страх.

Ее кобыла грудью опрокинула нескольких тварей Шараяны, прежде чем замедлила бег. Хани ударила мечом – надвое рассекла гнилой череп ближайшего шараша. Воздух наполнился смрадом разложения. Она торопилась. Рубила без оглядки, позабыв о защите, едва не вываливаясь из седла. Кругом рычали и завывали – не поймешь, кто громче. На нее лезли со всех сторон, приходилось изворачиваться и бить, бить, бить.

Один раз Хани видела, как с небес рухнул Талах. Орел-оборотень выставил перед собой огромные лапы, увенчанные длинными когтями, и основательно проредил толпящихся в голодном нетерпении людоедов, еще не успевших добраться до вожделенной добычи. Улетая, шамаи подхватил двоих шарашей, поднялся высоко в воздух и разжал когти.

С пронзительным визгом тощий шараш с кривой мордой и выбитым глазом прыгнул на Хани, крепко вцепился руками в волосы. Его единственный глаз заполнял желтоватый гной, из раззявленной пасти клоками выталкивалась кровавая пена. Хани дернулась, приложила тварь в висок рукоятью меча. Раздался характерный треск, шараш лишь немного ослабил хватку и, не разжимая пальцев, начал заваливаться в сторону, вытягивая девушку за собой. Перед самым лицом мелькнуло кривое ржавое лезвие меча, все в царапинах и засечках. У основания клинка висели куски плоти, и одиноко болталась косица из чьей-то бороды. Хани потянулась для замаха – отчаянная попытка, заранее обреченная на неудачу.

Чья-то сильная рука сцапала ее за шиворот и буквально бросила обратно в седло. Висевший на ней шараш коротко рявкнул и исчез под копытами гнедого боевого мерина.

Хани не видела, кто был ее спасителем, потому что лошади снова понесли. Хруст, визжание, громкое ржание – все смешалось страшным узором, лихорадочной мозаикой воспаленного страха. Кони падали, снося телами подвернувшихся людоедов, а поверх лошадей ложились вечным сном северные воины, скошенные, как колосья пшеницы.

Северянка плохо понимала происходящее. Знала только, что нужно крепче держать меч и рубить всякого подвернувшегося шараша. Сколько прошло времени – не знала. Да и какая разница? Не было сил поднять голову и взглянуть на небо. В гуще сражения казалось, что весь Эзершат спустился в харстово царство и никому не найти из него выхода.

Кровь была везде – на северянах, на шарашах, на земле, и даже в воздухе плыла алая дымка, густо разбавленная вонью гнилой крови людоедов.

На пути вырос тролль. Хани увела лошадь в сторону, но чешуйчатая тварь будто бы нарочно глядела на нее. С когтистых лап стекала кровь. Кто-то бросился наперерез чудищу, но тролль выхватил всадника из седла и, прежде чем тот успел дотянуться до него мечом, переломил надвое, отбросив за спину. Дорогу к Хани перегородили еще двое, но чудище так же жестоко расправилось с ними – один отлетел в сторону, сбитый широким замахом лапы, второй свалился тут же, в землю, и скорчился под копытами лошадей своих же собратьев.

Северянка развернула лошадь, пришпорила и увела чуть дальше, затем спрыгнула прямо на ходу. Тролль не унимался – пер прямо на нее, точно видел в тщедушной девчонке не просто мясо, а нечто большее, достойное особого внимания. Но в этот раз дорогу ему перегородил Арэн. Лицо чужестранца заливала кровь, левая рука беспомощно болталась вдоль тела, но меч уверенно грозил когтистому противнику, будто сами боги вложили в него силу. Дасириец что-то прокричал, Хани смутно поняла, что он просил поторопиться, будто знал, что она задумала.

Она опустилась на колени, едва не угодив под копыта лошадей. Кто-то залаял бранной речью, кто-то напротив – призвал расступиться и оборонить. Девушка отмахнулась от мира, от битвы, закрыла глаза. Она звала духов – всех, кто готов прийти на ее зов.

«Я – Белая сьера, – повторяла, точно заклинание, – услышите мой призыв, не оставьте своих собратьев на погибель черной скверне!»

Тишина. Оглушительная тишина, страшное молчание. Даже Рок, который обещал идти за ее спиной, умолк. Неужели духи тоже не видят ее достойной, чтоб повелевать ими? Не сдаваться, звать снова и снова, пока не будет ответа.

Арэн не чувствовал руки. Немногим раньше его буквально выбили из седла, и он едва не угодил в лапы сразу троих шарашей. Те, обрадованные неожиданным подарком, набросились разом, но умерли раньше, чем успели что-то сообразить. Лишь последнему удалось добраться до человека, но свистнул меч – и протянутые руки отлетели в сторону. А шараш продолжал бежать. Он сбил Арэна с ног. Оба покатились по земле, попали под ближайших к ним северных всадников. Копыто чьей-то лошади припечатала плечо дасирийца, точно в желании оставить на нем вечное клеймо. Арэн взвыл, нутро отозвалось болезненным эхом хрустнувшей кости. Но каким-то чудом он поднялся. Его мерин вернулся, взбешенный от запаха крови, и смерти, и серы.

Харсты бы все побрали, откуда здесь огонь?

В ответ на его мысленный вопрос откуда-то со стороны своих прилетел глиняный шар, грохнулся оземь в паре метрах от него и разлетелся под напором рвущегося изнутри пламени. Шараши, попав в огонь, разражались предсмертным визгом, падали и еще какое-то время продолжали ползти, цепляясь пальцами за землю.

Жрецы Скальда – это про них говорил Раш, припасли что-то горячее. Этим горячим оказались глиняные шары, заполненные зажигательным составом, сходным с тем, какой использовал сам карманник. Теперь же жрецов можно было увидеть тут и там: они сновали среди сражающихся и, выждав удобный момент, запускали свой взрыв-шар. Старались, разумеется, не задеть своих. Но получалось не всегда.

Арэн снова взобрался в седло, тут же раскроил череп людоеду, что кинулся на него, размахивая оторванной человеческой рукой. Орудовать мечом, не держась за поводья, было тяжело, но дасирийца спасали стремена.

Чуть в стороне кто-то завыл, зарычал, а затем в скопление шарашей врезался огромный волк. Его шкура лоснилась от черной крови, бока вздымались. Одним движением шамаи перекусывал тварей Шараяны пополам, одним ударом мощной лапы разбивал им головы, точно гнилые тыквы. На него бросались, пытались дотянуться ржавыми мечами и копьями. И им это удавалось. Но оборотень, казалось, впал в боевой транс и не чувствует ни боли, ни потери крови. Он рвал и метал, кидаясь в самую гущу.

Когда Арэн увидел Хани, девчонка как раз спешилась в самом пекле, а на нее, будто натасканная собака, несся тролль. Дасириец быстро оценил расстояние – верхом не пробраться, слишком густо лежат поверженные шараши и северяне. Спрыгнул – когда ноги ударились оземь, сломанное плечо будто сжали раскаленными клещами. Но боль придала злости.

Он спешил со всех ног, несколько раз на него бросались изувеченные людоеды, намереваясь вцепиться кто куда, но дасириец прокладывал путь клинком. Когда до северянки осталось несколько шагов, он вышел на тролля, почти не веря, что остановит его: когтистые лапы норовили смахнуть с пути всякого, кто путался под ногами. Но как бы там ни было, а Хани (Арэн на краткий миг обернулся на нее) получит чуть больше времени. И может, духи придут ей на помощь. Всем им на помощь.

Девушка, закрыв глаза, стояла на коленях, бледная, перепачканная кровью, хрупкая, как статуя изо льда на горячем солнце. Арэн чувствовал свою немощность и в то же время все сильнее входил в раж.

Чешуйчатое чудовище раскрыло пасть и заревело – во все стороны полетели брызги тягучей слюны и какие-то ошметки, очень похожие на кучки плохо пережеванного мяса. Здоровенный кулак рассек воздух: тролль собирался пришибить мелкого человечишку, но Арэн оказался проворнее. И умнее. Он отшатнулся и, как только кулак припечатал землю, расплющив заодно пару голов покойников, дасириец что есть силы полоснул по когтистой лапе. От встречи клинка с плотной шкурой родились несмелые искры. Дасириец изловчился и полоснул еще раз, теперь по запястью, в том месте, где молодая кожа еще не успела обрасти защитным покровом. На этот раз меч пробил защиту, рассек сухожилия.

Тролль снова заревел, отшатнулся, недоуменно глядя под ноги мутными зелеными глазами. Увидев, что человек еще жив, попробовал сцапать его, но не смог – меч достал даже глубже, чем казалось Арэну, тролль больше не владел пальцами раненой лапы. Дасириец с иронией подумал, что теперь их шансы равны. Вот бы еще провидение сделало чудище вчетверо меньше.

В этот раз тролля понесло на дасирийца будто неудержимый таран. Тварь с остервенением топотала, норовя похоронить человека тут же, заколотив того в землю. Арэн едва успевал отворачиваться от громадных ступней. Попасть под такие означало бы мгновенную смерть. Несколько раз троллю удалось достать противника лапой, но кольчуга сдерживала натиск, хотя вполне могло статься, что не обошлось без сломанных костей. Чудо, что дасириец вообще до сих пор умудрялся подниматься. Правда, с очередным ударом чудища удача изменила воину, и звенья кольчуги лопнули. Длинные зазубренные когти впились в здоровое плечо человека. Арэн закричал от боли, рухнул на колени. Меч валялся тут же – близкий, но бесполезный. Даже не дотянуться.

И когда он уже готовился принять смерть, мысленно попросив богов позаботиться о Бьери, над головою раздался шум крыльев. Громадная птица камнем бросилась на чешуйчатого. Когти сцапали его за загривок и подняли вверх, прежде чем тролль успел сообразить, что происходит. Арэн видел, как тяжело птице тащить громадину, несколько раз тролль чуть не вывалился из лап. Но все же шамаи не сдавался.

В воздухе загудело. Тяжелый гул нарастал, забирался в самую голову. От него даже по телу пошла дрожь, но не такая, как от сильного холода, – иная, будто изнутри. Дасириец подумал было, что это Хани смогла наконец призвать духов, но нет – северянка продолжала стоять на коленях, задирая ладони к небу, окутанная странным свечением, от которого шараши шарахались, как от огня.

Среди них показалась какая-то фигура. Странная, она сразу бросалась в глаза своей нарочитой неторопливостью. Фигура приблизилась, встала в нескольких метрах от дасирийца, не обращая на того никакого внимания. Темные длинные одежды неизвестного колыхались, точно живущие собственной жизнью, руки мягко выуживали что-то темное прямо из пустоты; ладони, тонкие и идеально гладкие, с одним-единственным перстнем, уверенно ткали… магию. Человеку как будто и дела не было до кипящего сражения. Дасириец мог спорить, что глаза, спрятанные под капюшоном, направлены в этот миг прямо на него. Арэн моргнул, подумав было, что видит предвестника смерти, пришедшего за ним, чтобы проводить в мертвое царство.

Человек никуда не исчез. Только поднял голову, выискал глазами орла. Птицеоборотень все еще удерживал тролля.

Одетый в черное поднял сгусток, который буквально на глазах дасирийца стал стремительно менять форму.

Арэн не успел понять, что произошло.

Громадная птица громко закричала, пронзенная разом десятками громадных черных нитей. Она выронила свою ношу, попыталась взлететь, но напрасно. Нити растаяли, будто их и не было, оставив после себя алые борозды по всему белому телу и крыльях.

Орел рухнул, грузно и тяжело провалился в кипящее сражение, и в том месте, где исчезло его оперенное тело, началась яростная возня. Дасириец не мог подняться, он только стоял на коленях и ждал своей участи. Руки отказали ему, голова кружилась. Напротив него как ни в чем не бывало сидел шараш, здоровый и жирный, и глодал человеческую ногу. Арэн плюнул в него, но тот даже не шевельнулся, продолжая угощаться, будто на пиру.

Дасириец только теперь вспомнил про странного человека, повел затуманенным взглядом по сторонам, но тот исчез, будто видение.

А после позади вспыхнул свет. Такой яркий, что Арэн зажмурился, хоть и стоял спиной к происходящему. С большим трудом дасириец повернул голову, облегченно улыбнулся. Призрачный олень стоял первым – огромный и умиротворенный, за ним – статная дева с громадным мечом. А с нею рядом – воин с туманным молотом.

Арэн не успел как следует порадоваться, потому что в тот же миг на него набросился новый шараш, и все вокруг померкло.

Раш вертелся волчком.

Рядом с ним только что пали сразу два воина – слабые недоумки, которым геройства стало лишь на то, чтобы сунуть морды в самую резню. Северяне поочередно свалились с ног и тут же пропали под лапами шарашей.

Карманник не знал покоя. Он накалывал на пламенеющий кинжал, украденный у толстяка-торговца, одного за другим каждого смелого людоеда, тут же отпихивал от себя или добивал вторым кинжалом и снова рвался вперед. Туда, где, как ему казалось, будет спасительный выход из кольца, в которое его взяли шараши.

Сам же недоумок – такой же, как и испустившие дух северяне, разве что чуть более удачливый, чуть более умелый. И чего ради только нелегкая понесла его в самое пекло? Понятно, чего ради – он пытался не отстать от девчонки, но воля яростного сражения быстро разъединила их, разбросала далеко друг от друга.

Рядом зашипела клыкастая морда, брызжа черным гноем из раскроенной груди. Раш отпрыгнул, почуяв позади чью-то спину. Был то друг или враг – гадать не стал. Время торопилось, как взмыленная лошадь. Шараш напирал, теснил широкими размахами молота, явно взятого у кого-то из павших северян. Раш дернулся к нему, змеей выбросил руку, благо шараши не отличались ни смекалкой, ни умением понимать намерения врага, – и засадил кинжал в мутный глаз людоеда. Клинок вошел запросто, по самую рукоять.

За спиной нараспев зазвенел голос Банрута, и на шарашей, в который раз за короткое время, посыпались удары его булавы. Второй рукой жрец орудовал зажженным факелом, горевшим отчего-то необычно ярко. Людоеды, клейменные его огнем, шипели, мешкали, и этого было достаточно, чтобы северные воины их разделывали. Раш оттолкнул повалившегося на него здоровенного северянина с выбитым глазом и повернулся к врачевателю. Банрут как раз бормотал на языке своего народа.

А потом что-то упало в паре шагах от них. Раш инстинктивно закрыл лицо рукой. Даже сквозь закрытые веки он видел яркую вспышку огненного зарева, настолько сильную, что в пылу битвы могло показаться, будто солнце грохнулось с неба. Следом пришла волна крика и визга – шарашей, людей. Совсем рядом громко ржали лошади. Кто-то, завывая, пробежал мимо.

Карманник выругался, пожелав жрецу Скальда, столь «удачно» бросившему взрыв-шар, мучиться поносом следующие сто лет.

– Уходим! – Раш схватил Банрута за рукав и потащил за собою.

Иджалец, хоть был выше и сильнее, почти не сопротивлялся. Пока смятенные огненной вспышкой воины и чудища корчились судорогами и приходили в себя, вокруг образовалось небольшое свободное пространство. Пара мгновений осмотреться и понять, куда двигаться дальше. Раш увидел Хани, зачем-то спрыгнувшую с лошади. И тролля, что направлялся прямо к ней.

– Туда! – бросил он иджальцу.

Банрут охнул, крутанулся на месте. Его булава описала дугу и буквально снесла голову подбежавшему шарашу. Обезглавленное тело еще какое-то время продолжало бежать, затем рухнуло, но продолжило сучить руками и ногами.

– Вот же твари! – выплюнул Раш.

Он уже выискал, как лучше добраться до девчонки.

На пути тролля встал Арэн.

Раш зарычал, бросился на помощь.

– Справа! – Окрик Банрута оповестил его об опасности.

Раш повернулся и как раз вовремя, чтобы не стать куском мяса на длинном копье. Увернувшись в последний момент, он изловчился, зашел за спину, полоснул по шее. Но свободнее после этого не стало. Момент относительного затишья миновал, шараши снова возобновили натиск.

Раш видел, как бегущего жреца Скальда в прыжке срезал людоед. Как оба покатились по земле, а затем раздался взрыв – и всепожирающее пламя выплеснулось на свободу. Он видел, как мимо верхом пронеслась Миара. Кажется, таремка наконец-то получила возможность вдосталь поквитаться за все лишения, что вытерпела где-то в горах, и теперь самозабвенно отдалась схватке. Немногие мужчины все еще оставались в седлах, но Миара носилась по полю, точно дева-воительница из древних легенд.

А потом что-то ярко вспыхнуло. Действительно ярко. Потянуло одновременно обжигающим холодом и ласкающим теплом. Краем глаза Раш увидел, как над сражением поднялись призрачные фигуры – исполины, будто сотканные из тумана. Они встали там, куда он рвался, но так и не смог попасть, – возле Хани. Самой девушки карманник не видел, но присутствие духов позволяло ему верить в то, что Белая сьера жива.

Раш по-звериному ощерился. Он не мог не радоваться, памятуя, какую дикую мощь хранят давно погребенные воины и воительницы Кельхейма. Когда северяне встретили духов-заступников громкими криками, карманник надорвал глотку вместе с ними.

Битва будто сделала новый вдох. Лязг мечей сделался громче, люди обрели новые силы. Духи-защитники бросились в бой, они рвали тела шарашей, сносили им головы призрачными клинками. Громадный воин разбрасывал людоедов молотом, словно те ничего не весили. А когда припечатывал к земле, то слышался отчетливый звук десятков ломающихся костей. От этого звука по спине Раша побежали мурашки.

Когда количество шарашей поуменьшилось, навстречу Рашу и Банруту выпрыгнул шамаи-волк. Его шерсть сочилась кровью, глаза пылали яростью, а в боках торчало несколько обломанных стрел и копий. Оборотень так стремительно налетел на них, что Раш было решил, будто тот хочет задрать своих же. Кто знает, что сталось с человеческим разумом в звериной шкуре? Карманник не сразу заметил на его спине человека. Северянин был красным от крови и едва стонал. Зверь сбросил ношу наземь, низко зарычал.

– Триединые помогите! – Иджалец тут же оказался около человека и нерешительно перевернул его на спину.

Но еще до того, как лицо умирающего явилось их взглядам, в здоровенной фигуре северянина Рашу почудилось что-то знакомое. Один из норенов Хани – он помнил его по жарким спорам о том, что девчонке, даже крови Кромаха, не место на Ледяном троне. А потом этот увалень первым принес клятвы верности и назвался ее нореном, как того требовали обычаи. Раш подумал было предупредить наивную девчонку, что от таких перевертышей лучше избавляться в первую очередь и желательно тихо, быстро и без свидетелей. Но у Хани на этот счет имелось свое мнение, и ему оставалось лишь наблюдать, как северянка учится на собственных шишках.

Раш помнил, что его звали Стармом и что у гада были на редкость паршивые зубы.

От удара толстенным копьём северянина не спас даже нагрудник, и теперь в его груди торчало импровизированное древко, все в шишках от наспех счесанных мелких веток. Норен едва дышал и делал тщетные попытки открыть глаза. Карманник видел, как дрожат пальцы врачевателя, когда тот коснулся обломанного копья. Когда Банрут потянулся за поясом, в котором (Раш это помнил) всегда хранилась пара крохотных склянок на крайний случай, – карманник остановил его, крепко ухватив за плечо. Волк зарычал, низко припал к земле и сделал шаг в их сторону. В ответ на это Раш еще крепче сжал пальцы на плече врачевателя.

– Ему не помочь, – сказал громко – так, чтоб мог слышать Эрик-волк. И хоть у Раша не было случая проверить, действительно ли шамаи, став зверем, понимает людскую речь, он повторял слова снова и снова, каждый раз все громче и громче, пока хищник не отошел.

Старм дернулся, потянулся слабой рукой вверх, будто кто-то из-за облаков протягивал ему ладонь. Рука беспомощно свалилась обратно, тело распласталось. Норен затих.

Волк облизнулся, тяжело задышал и поднял голову к небу. Раш только теперь заметил, что орла там нет. Заметил и Эрик-волк. Он беспокойно потянул носом воздух и бросился обратно в битву, где все чаще слышались победоносные вопли северян.

Раш осмотрелся. Битва отошла на восток, туда, где бушевали духи-защитники. Северяне, почуяв их покровительство, стремились встать ближе к призрачным воителям. Раш и Банрут вместе с телом норена остались далеко позади. Вокруг них лежал мертвецы и уже начавшие гнить туши шарашей. Так много мертвых тел Раш не видел еще никогда. Лица, пустые глаза, оторванные руки и ноги, вывороченные кишки. Банрут осенил себя защитным знаком, неуклюже отвернулся и вывернул содержимое своего желудка.

Карманник не позволил ему в полной мере прийти в себя, потащил следом. Он отлично помнил, что Хани там, в Яркии, когда вызвала духа-защитника, оказалась совершенно беспомощной. Достаточно единственного недобитого шараша, чтобы Север вновь лишился своего сьера. А Раш считал, что слишком часто менять правителей – это полная задница. Поэтому поторопился туда, где последний раз видел девчонку. Там ее и нашел – стоящую на коленях, с закрытыми глазами и бледную, точно мел.

Как только такая малявка может управлять силами, что сейчас сметают людоедов? Одновременная слабая и упрямая, испуганная и твердая в своих решениях. Раш ухмыльнулся – Север еще намучается с ней.

Любой намучается!

Он верно сделал, что вернулся сюда. Последний прорыв шараши все же организовали. Вырвались из ощетинившейся металлом цепи северян и понеслись к той, которая бросила на чаши весов самый большой камень.

– Знаешь, что это? – Банрут толкнул карманника в плечо.

Тот скосил на приятеля взгляд – взрыв-шары. Три штуки в связке.

– Откуда?

– Достопочтимому жрецу они больше не нужны, – иджалец кивнул в сторону распластанного тела, лежащего лицом вниз.

Первые два шара они запустили одновременно, раскрутив их на длинных веревках. Будь на месте шарашей люди, они бы уже знали, что когда в тебя что-то летит, то лучше увернуться. Но эти так и неслись, надеясь задавить численностью. У них бы и вышло, если бы не пламя. Два огненных цветка вспухли на пути, обожгли, заставили корчиться и выть. Не дожидаясь, пока твари опомнятся, Раш зашвырнул им и третий подарок. Пылающими факелами вылетали шараши и валились на землю, пытаясь избавиться от терзающей стихии. Двое чужестранцев с удовольствием помогли им в этом. Один – парой кинжалов, второй – тяжелой булавой.

– Мы выиграли эти битву, – сказал Банрут, когда в живых не осталось ни одного шараша. Иджалец тяжело опустился на колени, отложил в сторону оружие. – Изначальный услышал мои молитвы.

Он закрыл глаза, что-то беззвучно забормотал.

Раш только помотал головой, громко выдохнул. Кабы самого Изначального притащить сюда да макнуть физиономией в вонючие кишки – так и помог бы в следующий раз. Может быть.

От деревьев донесся громогласный рев – победный рев северян.

– Кажется, мы и правда победили, – Раш улыбался, глядя на Хани. – Благодаря тебе, Белая сьера.

Хани едва разлепила веки. С того момента, как закрыла глаза, чтобы призвать в помощь духов-защитников, сделала это впервые. В пустом мире духов было сыро и холодно, что в могиле. И там ее надежно хранила тишина. Не лязгало оружие, не тревожили предсмертные крики, не рычали голодные твари, пришедшие поживиться ее народом.

Но стоило открыть глаза – вакханалия накрыла с головой.

Духи-защитники долго молчали. Хани звала их, просила вступить в битву, но отвечали только звенящий холод и промозглая стужа. Голоса пришли позже, сразу несколько. Они требовали дать им сил, и ей пришлось дать все, что она могла, – себя всю.

Потом мысли покинули ее голову, тело стало безвольным, как сломанная кукла без кукловода. Северянка так и сидела в снегу, тихонько качаясь из стороны в сторону. И плакала сразу за всех матерей и жен. За воинов, чьи сердца уже остановились.

«Прости… Я не смог стать крыльями…»

Хани узнала голос. Узнала бы двже, будь он тише подземного ручья, дальше звезд в небе.

«Талах?» – спросила мысленно, боясь услышать ответ.

«Отвези меня в Берол, Белая сьера, – услышала ответ. Спокойный, неживой, лишенный всяких оттенков, как серое марево, заполонившее тьму вокруг. – Положи под стенами храма Скальда, чтобы я смог стать твоим вечным защитником».

Она открыла глаза.

– Нет, – ответила в полный голос.

И повторяла снова и снова, пока горло не охрипло от крика.

Чьи-то руки подхватили ее, понесли прочь с поля боя. Она не противилась.

Не нашлось в глазах слез, не нашлось в сердце слов, чтобы проститься. Хотелось забыться, закрыть глаза и с раскинутыми руками беззащитно встречать темноту. Так и сделала. Только теперь в темноте стало слишком людно. Крики, стоны, плач, мольбы донести последние слова. Духи умерших сразу набросились на своего единственного проводника. Их голоса слились в единую реку, сошлись неумолимым потоком и накатили, сминая.

– Не трогайте меня, уходите, все, – просила северянка, отчаянно стараясь вырваться из крепких рук того, кто уносил ее все дальше от могильника, в который превратилось место поутихшего сражения.

– Молчи, девочка, во имя богов Эзершата – молчи, – раздалось над головой.

Берн. От него пахло кровью и смертью.

Голоса не умолкали. Они требовали, перекрикивали друг друга, как голодные дети вокруг матери с одним сухарем.

«Я не слышу вас», – как заклинание повторяла Хани.

Почему они не замолкнут навеки, не покинут ее голову?

В стенаниях призраков слова Талаха растворились без остатка. Северянка силилась вспомнить, как пропустила миг, когда он нуждался в помощи. Почему не была рядом, когда смерть заморозила его синие, как морозное небо, глаза?

– Как она? Цела?

Среди шумящих духов звонкий голос Миары показался спасительной нитью, за которую северянка с облегчением ухватилась. Таремская красавица оказалась рядом, стоило Берну опустил Хани на ноги.

– Ты в порядке? – беспокоилась Миара, и северянка поздно поняла, что вся с головы до ног измазана в крови и черной скверне шарашей.

– Наверное. – Она не чувствовала собственного тела, руки и ноги онемели, и в животе свила гнездо тяжелая хладная змея.

– Вот и молодец, – Миара как-то неумело потрепала ее по голове. Она не скрывала, что улыбается из последних сил. – Надеюсь, Белая сьера не рассердится за такую вольность, и мне не отрубят руки по самые плечи.

Хани осмотрелась: рядом топтался врачеватель, весь ссутуленный, будто под тяжкой ношей, позади него, в кругу воинов, слышался голос Арэна – хриплый и надтреснутый. Еще ей показалось, что она видела Раша, но ее новый кетельгард будто нарочно исчез, как только оказался в поле ее зрения.

– Ты обещала показать мне карг, девочка, – напомнила таремка, изящным движением поправила взлохмаченные кудри и, увидев пристальный взгляд, переспросила: – Что такое?

Началась суматоха. Вожди и воины спешили отдать павшим дань уважения и почтить их имена молитвами. Хани отрешенно наблюдала за скорбью, не в силах думать ни о чем, кроме заледенелых рук шамаи. Спасибо Скальду, что дал время рвать глотку в беззвучном крике. Потом, когда придет время предать тела мертвых воинов ритуальному огню, она поднесет факел и поминальной песней проводит защитников Севера в Мертвое царство.

Она не сумела долго лежать. Что-то заставило подняться, даже несмотря на чудовищную усталость. Ей пытались помешать – пара Мудрых, что занимались врачеванием ран воинов, подоспели с увещеваниями оставить попытки подняться. Хани не услышала их слов, отстранилась и молча ушла. Потом долго блуждала на поле брани. Со странной холодностью всматривалась в мертвые лица, разглядывала изувеченные тела молодых и стариков. Небо разродилось колючим холодным дождем. Может, это сам Скальд горюет о своих павших детях?

Она искала шамаи. Бродила, не видя пути и пугая стервятников, уже вовсю пирующих на телах. Только когда наткнулась на низкий злой рык, сморгнула пелену и увидала Эрика. Тот по-прежнему был в зверином обличье, весь лохматый и иссеченный ранами. Хани шагнула к нему, но зверь предупреждающе зарычал, ощетинился. Шерсть на его загривке встала дыбом.

Позади волка лежал Талах. Смотрел ввысь, сложив губы в горькую полуулыбку. Даже после смерти шамаи отчаянно стремился в небо, при жизни ставшее ему вторым домом.

Хани мелко задрожала, шагнула вперед. Волк снова зарычал, теперь злее и тише, припал к земле – того и гляди прыгнет. Она не реагировала, отмела прочь всякий страх. Страх остался там, за спиной, с самым первым шарашем, которому она разрубила голову.

Кажется, волк прыгнул. Северянка не сразу поняла, как оказалась на земле, придавленная чьим-то коленом.

– Так я и знал, что никакой ты не волк, – голос принадлежал Рашу.

Кетельгард тронул ее за плечо, потянул, безмолвно предлагая подняться. В другой его руке Хани заметила лезвие – короткое и волнистое, будто змея. Волк стоял в стороне: широко расставил лапы и скалил зубы, всем видом показывая, что готов разорвать и чужака, и ее саму. Всякого, кому хватит смелости сунуться к телу его брата.

– Пес! И несет от тебя псиной, как от шавки побитой, – продолжал подзадоривать Раш и смачно плюнул в сторону шамаи.

Хани не понимала, зачем чужестранцу дразнить и без того обезумевшего оборотня, но в этой схватке, если ей суждено случиться здесь и сейчас, заняла сторону Раша. Во что бы то ни стало, любой ценой, какую богам будет угодно затребовать, она заполучит Талаха для погребения. Не оставит на поживу птицам и зверью.

– Отойди, – взмолилась Хани, слабо веря, способен ли Эрик на сострадание, – Талах просил забрать его и предать земле под стенами храма Скальда. Дай совершиться его воле.

Не было похоже, чтобы волк собирался отступать. Но и нападать шамаи не спешил. В груди северянки вспыхнула надежда – неужели удалось достучаться до человеческой души под шкурой зверя? Хани шагнула к оборотню, но чужестранец чуть не силой оттолкнул ее себе за спину и, будто играючи, повертел мудреную рукоять кинжала между пальцами, да так ловко, что лезвие завертелось волчком.

Волк распрямился, поднялся на задние лапы – и напал.

Неожиданно, словно нарочно водил их за нос показным спокойствием. Хани отлетела назад, услыхала громкий щелчок, с которым челюсти оборотня, казалось, сошлись на плече ее кетельгарда. Но нет – Раш вовремя отскочил. А когда зверь развернулся к ней, занося для удара сразу обе лапы, Раш ловко прыгнул к нему, целя змеистым лезвием оборотню в бок.

Шамаи громко заскулил – нарочно или нет, но кетельгард попал прямо в то место, откуда уже торчал обломок черной стрелы. Зверь отскочил. На какое-то время в волке будто проснулся человек, в уже человеческом взгляде проступила боль.

– Не стой, как каменная! – прикрикнул Раш.

Он был уже рядом.

«И как только всюду успевает», – зачем-то подумала Хани, наблюдая за страданиями шамаи.

– Он слаб, – проговорила она. – Зверь берет в нем верх.

Раш только поморщился, всем своим видом давая понять, что плевать хотел на проблемы оборотня.

– Прочь, – негромко, но уверенно сказала Хани, глядя в глаза шамаи. А потом, осмелев, выкрикнула: – Пошел вон!

Зверь припадал на переднюю лапу, пятился и поливал кровью мертвецов. А девушка будто обезумела: снова и снова гнала его прочь. Алая дорожка окропила лицо Талаха.

– Забираем твоего покойника и уходим. – Раш грубо тряхнул ее за плечо, дождался, когда повернет взгляд в его сторону. – Ну?! – Он тряс до тех пор, пока Хани не кивнула: мол, поняла.

Когда волк скрылся, Раш, ругаясь и посылая небу проклятия, взвалил на себя мертвого шамаи. Он почти вдвое согнулся под тяжестью его тела, но все же безропотно тащил мертвеца прочь с поля боя. Хани послушно шла следом, отчего-то не смея отвести взгляд от ладони шамаи: его пальцы посинели, потеряли гибкость и стали невероятно хрупкими. Того и гляди обломаются.

Когда кетельгард дотащил Талаха до лагеря, там уже сооружали погребальный помост для павших воинов.

– Хвала богам, – перед ними вырос северянин в одеждах служителя Скальда. – Белая сьера, там много раненых. Их раны глубоки, и в них уже попала черная кровь. Пока не стало совсем худо – хорошо бы поглядеть, кого еще можно спасти.

– Мудрым нужно очистить тело славного шамаи, – ответила Хани, смахнув руку назойливого служителя. – Разыщите их, скажите, что Талах покинул нас… и его тело следует подготовить… к погребению.

Последние слова застряли у нее в горле.

Глаза мужчины округлились, но он рискнул повторить сказанное им громко и настойчиво, вдалбливая в нее пропитанные морозом слова.

– Я и в первый раз толком расслышала, – сухо бросила Хани. Взглядом непрерывно следила, как Талаха обступили воины. Вскоре их стало так много, что мертвый шамаи исчез в людской толпе.

– Но те воины, Белая сьера, – настаивал служитель, морщиня лоб, – они еще могут жить, если поторопиться. Сегодня Кельхейм потерял многих славных воителей, потерял славного вождя, но они сложили головы за нашу победу. Нельзя умножать смерти без нужды, Белая сьера.

Хани будто ото сна очнулась, кивнула.

«Ты молодец, Белая сьера, – подбодрил призрачный шамаи. – Ты справишься. Делай то, что должно».

Сделалось горько.

Прав служитель – нельзя забывать о долге в угоду собственным слабостям.

– Пусть Мудрые занимаются ранеными. Используйте все целебные мази, что мы взяли с собой. Шамаи… он подождет. Сначала – живые. Я помогу Мудрым, я умею.

– Но… – встрял кто-то из норенов, Хани осадила его холодным взглядом.

– Я обучена врачевать и умею выхаживать больных. Служитель верно сказал – мы потеряли слишком многих сегодня, каждая жизнь на счету, а мне не привыкать пачкаться в крови.

– Велика твоя сила и мудрость, Белая сьера, – недоумение служителя сменилось почтением.

– Пусть мертвецам отдают последние почести и складывают погребальные костры. Ночь будет алой от пламени.

Зрелая охота – своего рода посвящение у северян. До двенадцати лет дети охотятся на мелкую добычу, в основном на птиц и пушных зверей, после двенадцати начинают охотиться на крупную – оленей, волков, медведей и т. д.

Кетельгард – телохранитель.

Хоб – порода северных лошадей-тяжеловозов.

Дравены – огромные многовековые деревья, скованные толстой коркой льда. Почитаются северянами как святыня.

Шараши (северное) – буквально «те, кто едят плоть людей».

Ядви – старшие демонические сущности, рожденные от крови Проклятых богов.

Дагфари – младшие демонические сущности.

Нишан (дасирийское) – названый брат/брат на крови. Также употребляется в отношении человека, который стал значительным, благодаря своим высокородным покровителям.

Кундейл – трехгранный кинжал пикообразной формы. Обычно имеет тонкую рукоять.

Холодная – яма, где держат пленников.

Хара – система для отопления помещения горячим воздухом. Обычно наиболее отапливаемыми становятся помещения, прилегающие к той части замка, где располагается хара. Для растопки хары используется уголь. Горячий пар попадает в трубы, расположенные глубоко в стенах.