«– Диван, – упавшим голосом сказал Витька, когда я по молчаливому зову дубля «Корнеев-853» пришел в лабораторию. Сам дубль отстал еще в коридоре, наткнувшись на внеплановый ремонт светильников, и теперь глухо бился об стремянку, которую держали пять джиннов. Шестой, как я успел заметить, вкручивал лампочку против часовой стрелки…»
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
– Диван, – упавшим голосом сказал Витька, когда я по молчаливому зову дубля «Корнеев-853» пришел в лабораторию. Сам дубль отстал еще в коридоре, наткнувшись на внеплановый ремонт светильников, и теперь глухо бился об стремянку, которую держали пять джиннов. Шестой, как я успел заметить, вкручивал лампочку против часовой стрелки.
– Что диван? – осторожно спросил я. Слишком уж свежа в памяти была та катавасия вокруг транслятора, что сопровождала мой первый день в Соловце. И любое упоминание дивана не в научном контексте вызывало у меня безотчетную дрожь и острое желание прикинуться фантомом.
– Его съели… – Эдик утешающим жестом держал руку на корнеевском плече. А может, и не утешающим, а удерживающим – дабы Витька в порыве горя не начал крушить все вокруг. На полу и так валялись осколки чего-то стеклянного, обрывки всякого бумажного и ошметки подозрительно органического. Витька всему отдавался с воодушевлением – будь то созидание или разрушение.
– Кто съел? – осторожно уточнил я. Витька как-то давно не рассказывал о своих опытах с живой водой, и в мою душу закралось страшное подозрение. На всякий случай я мысленно очертил вокруг себя круг. А потом, вспомнив последние достижения психотерапии, воздвиг и мысленную зеркальную стену.
– Откуда я знаю кто? – огрызнулся Корнеев. Подозрение в моей душе окрепло.
– Мы предполагаем, что это не моль, – вежливо сказал Амперян, скромно прикорнувший на углу стола.
– Почему? – подобные уточнения кормили мое подозрение гигантскими порциями.
– Потому что материал его обшивки не относится к числу тех, что ест моль, – терпеливо пояснил Амперян. – Насколько я знаю, моль предпочитает…
– Кстати, а вы знаете, что жрет не сама моль, а ее личинки? – зачем-то брякнул Роман.
Витька издал горестный вздох и схватился за голову.
– И что… – осторожно спросил я. – Все совсем так плохо?
– Как ты считаешь, если три магистра сидят и горюют – это совсем плохо или не совсем плохо? – парировал Роман, отступая в сторону и давая мне взглянуть на пациента, который, по их мнению, был скорее мертв.
Диван являл собой печальное зрелище. Даже, я бы сказал, душераздирающее.
Справедливости ради надо сказать, что он всегда выглядел несколько неопрятно – неудивительно, учитывая, что Витька гонял его и в хвост… то есть и в спинку, и в подлокотник. В комиссионке вряд ли бы дали за него больше десяти рублей. Витька всегда с гордостью говорил, что именно так и должен выглядеть настоящий магический инструмент – а все эти ваши блестящие штучки и прочее пижонство суть бесовское замыливание глаз и увод в сторону от истинной сущности вещи.
Но в этот раз корнеевская печаль была обоснована.
В самом центре дивана зияла обрамленная махрами ткани дыра с неровными драными краями. Словно что-то то ли пыталось забраться в диван – то ли, наоборот, выбраться из него. И ни первый, ни второй варианты мне, прямо скажем, не понравились.
Я поежился и отодвинулся подальше, подумывая, не укрепить ли зеркальную стену кирпичами.
– А починить его, того… никак нельзя? – ощущая, впрочем, всю глупость своего вопроса, поинтересовался я.
Корнеев бросил на меня уничтожающий взгляд. За моей спиной что-то зашипело, и запахло паленой бумагой.
– Нельзя, – тихо сказал Эдик. – Это же старинная работа, теперь уже такое не делают.
– Ну кто мог это быть! – взвыл Корнеев. – Кто? Мальчик-с-пальчик мстит? Но то же была просто шутка! Пространственные черви? Их еще в том году случайно на рыбалку выгуляли! Магический континуум пожрал самое себя?
Я не совсем понимал, о чем говорит Витька – но вот именно эта дыра выглядела как-то подозрительно знакомо. Было у меня такое чувство, что…
– А идею мыши уже рассматривали? – вслух спросил я.
– Мышь? – махнул рукой Эдик. – Но это… ах… так… банально…
– Ну не знаю, диван погрызен весьма материально, – пожал я плечами.
Роман почесал голову, присел на корточки и внимательно вгляделся в дыру. Потом поморщился и осторожно запустил туда руку.
– Смотри, – предупредил его Эдик. – Оно там еще может быть. А конечности у нас отращивают пока только в рамках экспериментальной программы. И не факт, что новая будет соответствовать твоему биологическому виду.
Роман снова поморщился – на этот раз что-то нащупав в глубине дивана.
– Как минимум теперь мы знаем, что оно живое, – мрачно процедил он.
– Почему? – осведомился Амперян.
Роман, продолжая морщиться, вытащил руку и показал нам раскрытую ладонь.
– Вот же скотина! – взвился Корнеев. – Мало того что диван сожрала, так еще и нагадила туда!
Магистры сидели подавленные. Кажется, что банальность мыши убила их не хуже, чем сам поврежденный диван.
Пришедший через полчаса Камноедов подтвердил мою версию про мышь и пустился в пространные воспоминания о том, как во времена Готфрида Бульонского на их обоз напали дикие лесные мыши. Вскоре к обсуждению muridae подключился Киврин, возразивший, что при дворе Ивана Грозного шастали такие мыши, что камноедовских лесных одним ударом хвоста поперешибли бы – а вскоре и Хунта, уточнивший, что самые правильные мыши водятся в Испании, а кто с этим не согласен, тому он докажет в два пополуночи на внутреннем дворе.
Витькина лаборатория начала наполняться людьми. Они скорбно вздыхали, трепали Корнеева по плечу, и мне казалось, что еще чуть-чуть – и начнут возлагать к подножию дивана цветы и венки.
Наконец появился Один.
Он задумчиво осмотрел диван, повздыхал, развел руками и сказал, что да, конечно, он давно уже работает исключительно с техникой… мнэээ… технического плана… и кроме того, в связи с некоторыми моментами… вы же понимаете… но, в общем, у него есть хорошая знакомая швея… так что она поможет залатать. Конечно, он не гарантирует, что производительность дивана останется в полном объеме – сами понимаете, уменьшение его составляющих не позволит поддерживать то же КПД, но тем не менее… мнэээ… лучше, чем ничего.
Витька, мрачнее тучи, согласился, что таки да, лучше, чем ничего.
Теперь оставалась сущая мелочь – решить вопрос с мышью. То есть попросту изгнать ее из Института восвояси.
Во всяком случае, мы так думали – но уже через пару часов поняли, как жестоко ошибались. Надо было сразу сообразить, что даже если мышь, которая позарилась на диван Бен Бецалеля, и была банальной норушкой, то после своей трапезы она таковой никак не могла остаться.
Все маги Института потерпели полный крах.
Мышь словно издевалась над ними – а может, и не словно.
Она просто не ловилась.
Самым активным, конечно же, оказался Выбегалло. Он выдал на-гора кучу идей, которые хотя бы на первый взгляд выглядели полезными. Разумеется, самонакидывающийся на мышей сыр протух через три секунды и был торжественно захоронен на полигоне ненужными дублями, а самонаводящаяся мышеловка поймала семь дублей, двух домовых, шесть магистров и самого Выбегалло – но тем не менее что-то потенциальное в его идеях было.
Молодые магистры во главе с Романом усиленно наводили разнообразные галлюцинации – такой плотности и ядрености, что сами вздрагивали, когда натыкались по углам на гигантских саблезубых котов с горящими глазами.
Мышь не ловилась.
Хунта консультировался с Кощеем на предмет всяческих ловушек. «Молот ведьм» предлагал им механизмы несколько большего, чем то требовалось, размера и несколько иной физиологической направленности. Кощей настаивал на масштабе 10:1, Хунта – памятуя о выбегаллиной мышеловке – не хотел рисковать сотрудниками.
Киврин печально говорил о том, что т-только л-лаской, т-только л-любовью и л-лаской можно уговорить живое существо. Но свирепое лицо Витьки не давало любви и ласке никакого шанса.
Модест Матвеевич рассказал старый анекдот про шкаф, под который нужно загнать мышь и подрубить тому ножки. Витька потребовал срочно выписать ему шкаф. Камноедов с жалостью посмотрел на Витьку и выписал тумбочку.
Мышь не ловилась.
Саваоф Баалович появился лишь раз, печально сообщил, что он не может даже указать пальцем, где та находится, ибо это будет считаться причинением какого-никакого да вреда живому существу – и ушел.
Жиакомо отрядил вместо себя целый отряд гномов. Те воодушевленно и сосредоточенно отодрали все плинтуса по периметру институтских коридоров – и с чувством выполненного долга удалились в неизвестном направлении. Вместе с плинтусами.
Стеллочка с сыром в руках нежно ворковала у каждой мало-мальски похожей на мышиную норку дырки. Периодически пробегавший мимо Корнеев осведомлялся, не поймана ли серая бестия – и в расстройстве от отрицательного ответа сам съедал Стеллочкин сыр.
Мышь не ловилась.
Надежда, что она ушла, тоже не оправдывалась. Всю следующую неделю в столовой то и дело пропадали продукты, а повариха тетя Таня – единственный человек во всем Институте, который наотрез отказывался хоть как-то связываться с магией и признававшая только нормальные, истинные борщи, а не «всякие ваши волшебные штуковины, в глазах густо, в животе пусто» – клялась и божилась, что своими глазами видела мышь, которая, пыхтя и что-то – кажется, даже нецензурное – бормоча, волокла по полу огромный окорок. Услышав истошный визг тети Тани и завидев, как та нащупывает половник поувесистее, мышь укоризненно покачала головой и исчезла. Вместе с окороком.
Дежурные, направленные на кухню для карауленья мыши, уже к вечеру были изгнаны тетей Таней с резолюцией «ироды проклятые, все шкафы опустошили, интеллигенция ненасытная».
Мышь не ловилась.
Мы нервничали и находились буквально на низком старте, готовые в любую минуту броситься на поимку серой бестии.
Так что, когда однажды со стороны столовой донеслось протяжное «Ааааааа!», мы вчетвером махом трансгрессировали туда и, не поделив точку перемещения, столкнулись и попадали на пол.
Нашим взорам предстала небольшая серая – банальнейшая и обычнейшая до кончиков ушей – мышь. В зубах у нее была связка сосисок штук на десять.
– Ага! – торжествующе возопил Корнеев. – Щас мы тебя!
Мышь небрежно повела плечами и с утробным чпоком растворилась в воздухе. Часть сосисочной гирлянды осталась в нашем пространстве и, подергиваясь, начала потихоньку всасываться в небытие.
– Ну уж нет, – решительно сказал Роман и уцепился за конец связки.
Перетягивание длилось пару минут, после чего целлофан лопнул, и в руках у Романа осталось две сосиски. Остальные быстро уползли в никуда.
– Вот так оно все… – неопределенно сказал Роман, рассматривая трофей.
– Да ладно… – робко предложил я. – Пусть уж. Что нам, жалко, что ли?
– А как же диван? – напомнил Витька. – И другие ценные вещи. Провода «Алдана», например?
За нашими спинами материализовался Хунта, скептически посмотрел на сосиски в Романовской руке, сказал: «Так-так-так» – и исчез.
Затем появился Киврин, печально окинул нас взглядом – и исчез тоже.
За пять минут поле битвы посетило около десятка профессоров и магистров – как мы поняли, с тайной надеждой, что мышиная эпопея закончилась – и с явным разочарованием покинули.
– Позорище, – сказал Витька. – Четыре здоровенных лба – попрошу заметить, трое с научными степенями! – не смогли справиться с одним мышонком.
– Мышонком, в котором, весьма вероятно, есть Тезис, – напомнил Эдик.
– Но это не отменяет позорища.
– А то, что с мышонком, в котором, весьма вероятно, есть Белый Тезис, не смогли справиться не только четыре здоровенных лба, но и весь институт – хотя бы облегчает?
Корнеев подумал немного и кивнул.
Мы снова сидели в Витькиной лаборатории.
Роман уныло рассматривал остатки сосиски.
– А где остальные? – спросил я.
– Видимо, она их доедает.
– Я имел в виду – остальные сотрудники.
– Думают, – печально сказал Эдик.
– А может, у Януса спросить, как мы ее поймаем… и поймаем ли?
– У-Янус третий день в командировке.
Я вздохнул.
– Хотя в этом есть некоторая хорошая новость, – добавил Амперян.
– Чего это? – мрачно спросил Витька.
– Ну если Янус перед отъездом не сказал ничего подобного… не знаю… ну не вынес никому благодарность за слаженные оперативные действия… помнишь, Роман, как тебя тогда похвалил, с джинном-то?
– Помню, – кивнул Роман.
– Ну вот. Значит, ничего особого не произойдет.
– Или же у нас не будет никаких слаженных оперативных действий и мы никого не поймаем, – замогильным голосом произнес Витька.
– Я схожу, узнаю, что там мэтры надумали, – сказал Эдик и растворился.
– Может, сварим сосиски? – предложил Роман.
Амперян материализовался обратно.
– Без толку, – покачал головой он. – Там уже строят планы фундаментального огораживания каждого помещения института в отдельности.
– Хорошо… давайте подумаем еще раз, – развел руками Роман. – Все равно ничего больше не остается.
– Ты надеешься, что мышь телепат и от того,
– Отчасти, – уклончиво ответил Роман. – Мне кажется, что все наши неудачи от того, что мы сейчас ведем себя с мышью так, словно она простая мышь.
– А она вовсе не такая… – подхватил Эдик.
– Да-да, – кивнул Ойра-Ойра. – Теперь надо только понять, чем именно она отличается от обычных мышей.
– В ней есть диван Бен Бецалеля, – трагическим голосом сказал Витька.
– И? – спросил Роман.
– То есть диван часть ее – и она… ммм… отчасти часть дивана, – начал понимать Витька.
– И?
– Давайте рассмотрим с точки зрения того, что такое диван Бен Бецалеля, – хлопнул в ладоши Амперян. – Он превращает повседневную реальность в реальность волшебной сказки. Таким образом, сам диван пребывает между миром реальности и миром фольклора…
– Ну да, ну да, – закивал Витька. – Переходное звено. Мост между реальностями. Существует в обоих мирах.
Магистры замолчали, напряженно думая. Я решил тоже помолчать.
– Кот, – вдруг коротко сказал Роман.
– Думаешь? – вздернул голову Виктор.
– Абсолютно. Мышь теперь в некотором роде фольклорный персонаж, так что поймать ее может только такой же фольклорный персонаж. Мы не годимся.
– Почему это? – спросил я.
Витька с жалостью посмотрел на меня и вздохнул.
– Потому что, как бы то ни было и как бы то ни казалось со стороны, но реальный мир и мир фольклора все равно так и не пересекаются, – сказал он.
– Даже тут, – поднял палец вверх Роман.
– Даже тут, – эхом кивнул Витька.
– Но мы же… – недоуменно начал я.
– Это как параллельные железнодорожные пути, – пояснил Ойра-Ойра. – Если поезда идут с одинаковой скоростью и совсем рядом, то ты можешь вытянуть руку в окно и пожать руку тому, кто едет в составе по соседству.
– Это запрещено техникой безопасности, – буркнул я. Я не любил подобный Витькин жалостливый взгляд, коим он продолжал на меня смотреть. – Это раз. А два – так близко рельсы не прокладывают. Тоже из соображений техники безопасности.
– Возможно, – кивнул Роман. – А мы здесь как раз нарушаем подобную технику безопасности в отношении магического мира. Мы и рельсы прокладываем рядом – и удерживаем одинаковую скорость состава.
– И руки суем, – съязвил я.
– Да, и руки суем, – согласился он.
– Но все равно, как бы это ни виделось со стороны – мы всего лишь на параллельных рельсах, – подхватил Амперян. – И можем только пожать руки.
– А обнять может лишь тот, кто едет в этом же поезде, – завершил Роман.
– Потрясающая образность, – согласился я. – А теперь давайте конкретно.
Роман вздохнул.
– Мышь – с частью дивана внутри себя – стала нечто вроде переходного звена между нашим миром и тем.
– Нараскоряку стоит, – пояснил Корнеев.
– Ага, – кивнул Роман.
– Но так мы-то почему не можем с ней справиться? – продолжал не понимать я.
– Не знаю, – пожал плечами Роман. – Видимо, диван слишком силен. Виктору лучше знать.
– А может, подождать, пока она того… выгадит этот диван, – предложил я.
– Александр, – тихо сказал Эдик. – Вы же в курсе, что питательные вещества не… гм… того, а усваиваются организмом?
– В общих чертах да, – буркнул я, чувствуя, что снова сморозил невероятную глупость.
– Ну так вот, диван – чрезвычайно питательное вещество.
Я вздохнул.
– Ясно.
– Так что я предполагаю, что нам может помочь только кот Василий, – резюмировал Роман. – Гипотеза о том, что они с мышью в данный момент находятся в одной реально-магической плоскости, выглядит весьма состоятельной. Сказочно-фольклорный персонаж и… гм… теоретически сказочно-фольклорный персонаж.
– А еще можно Выбегалло позвать помочь, – буркнул Витька.
– Почему это?
– Потому что он сказочный дурак, – с наслаждением сказал Корнеев.
– Василия не пущу, – сухо сказала бабка.
– Но Наина Киевна, он нам нужен, – взмолился я. Магистры отрядили меня вести переговоры с Наиной Киевной – мотивировав это весьма туманно, запутанно и даже слегка подозрительно-угрожающе, как «ты, Саша, в ее вкусе».
– Знаю я ваше «нужен», ироды проклятые, – отмахнулась она. – Горынюшку затаскали на опыты, теперь и за котика принялись? Не отдам.
– Наина Киевна, мы вернем вам Василия в целости и сохранности.
– Не вернете, – с уверенностью ответила она.
– Почему это?
– Потому что я вам его не отдам!
– Ну как это не отдадите!
– Потому что Василий – музейный работник. И неча ему в рабочее время по вашему институту шлындать!
– У меня предписание, – попытался сблефовать я и жестом, скопированным у Выбегалло, сунул руку в нагрудный карман. – С печатью.
Бабка плюнула.
– Договаривайтесь с Василием сами, – проскрипела она.
– Уважаемый… мнэээ… Василий, – начал я.
Кот с опаской воззрился на меня.
– Я прекрасно понимаю всю вашу значимость для Института…
Кот насторожился еще сильнее.
– Прекрасно понимаю, что такой, как вы, специалист является гордостью не только музея, но и института, и тревожить вас подобными мелочными просьбами недостойно меня как сотрудника института…
Я запутался и замолчал.
Кот продолжал на меня смотреть.
– Мышь, – обреченно закончил я.
Кот воззрился на меня как на идиота.
Хотя почему это, собственно, как? Я попытался взглянуть на себя глазами кота. Моему взгляду предстало нечто взъерошенное и несущее какую-то явную ахинею.
М-да.
– У нас мышь, – понимая, что задание провалено, в отчаянии сообщил я. – Сожрала – ну то есть, частично – диван… то есть транслятор… и теперь бродит по институту. И никто не может с ней справиться… неделю уже…
Я беспомощно развел руками.
Кот приосанился и погладил усы.
– Василий, вот клянусь, вообще никто, – кажется, я нащупал верный путь. – Ни я, ни Корнеев, ни Амперян с Ойрой-Ойрой, ни куча выбегалловских лаборантов, ни… – я с опаской глянул на небо. – …ни Хунта с Кивриным… никто… Вот, к тебе и послали. Как к последней надежде.
Кот расплылся в довольной улыбке.
В кошачьем исполнении она выглядела довольно жутко.
Кот сидел в центре Витькиной лаборатории и явно наслаждался вниманием. Его окружал абсолютно весь профессорский состав, второе кольцо составляли магистры, а где-то на периферии дышали в затылки простые лаборанты. Дублей до таинства не допустили.
Кот небрежно повел лапой.
Мы затаили дыхание.
Кот снова – уже настойчиво – повел лапой.
– Предоплата! – потребовал он.
– Ах да, к-конечно! – засуетился Киврин.
Перед котом возникли три блюдечка. Судя по всему, в одном из них было молоко, в другом сметана, а в третьем шевелилось что-то, на что даже Киврин стал поглядывать с подозрением.
Василий брезгливо обнюхал все подношения, а затем с видом императора, снизошедшего до черни, стал сосредоточенно лакать молоко.
Потом сел на хвост и задумчиво прикрыл глаза.
Когда из-под усов донеслось явственное храпение, Хунта не выдержал и потыкал кота тростью.
– Уважаемый, – сухо сказал бывший Великий Инквизитор. – Принято, чтобы между предоплатой и работой был не слишком большой перерыв.
Кот презрительно фыркнул и снова повел лапой.
Мы опять затаили дыхание.
Кот поморщился и тряхнул лапой уже с раздражением.
Роман хлопнул себя по лбу, куда-то нагнулся и протянул Василию гусли.
Кот одобрительно кивнул, поудобнее устроился на хвосте, мечтательно закатил глаза – и вдарил когтями по струнам.
Одна из струн с истошным визгом лопнула. Хунта поморщился, Киврин закрыл уши руками, и даже Модест Матвеевич судорожно дернул головой.
Кот скептически оглядел гусли и протянул в нашу сторону лапу. Тут же в ней материализовалась созданная кем-то струна. Кот глянул на нее, отшвырнул в сторону и снова сделал требовательное движение.
Эдик что-то зашептал Витьке.
– Да я что, разбираюсь, что ли, в ваших ре-бемолях, мю-реболях, – громко буркнул тот. – Сам и делай.
Эдик элегантно повел кистью – и в лапе у кота возникла, по-видимому, нужная струна, поскольку тот, одобрительно кивнув, стал прилаживать ее к гуслям. Затем снова поерзал на хвосте, придал морде одухотворенное выражение – и начал терзать инструмент.
Играл кот, прямо скажем, препаршиво.
Если на открытом пространстве шум природы и акустика – точнее, ее отсутствие – еще как-то сглаживали общую убогость его музицирования, то тут, в помещении, все явилось в своем первозданном, каком-то хтоническом, кошмаре.
Через пару минут где-то в стене зашебуршало, и из дырки с громким бумканьем вывалилась мышь.
Через неделю в штате Института появился некий сотрудник Мыш, приписанный к отделу Универсальных Превращений и негласно назначенный правой рукой Виктора Корнеева.
Вот так-то.