В это лето ни один межпланетный корабль не покидал Землю. По железным дорогам страны ходили обыкновенные поезда без атомных котлов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Марсиане не прилетали. Запись экскурсантов на Луну еще не объявлялась.

Ничего этого не было просто потому, что наш рассказ относится к событиям сегодняшнего дня, который нам дорог не меньше завтрашнего. И пусть читатели простят автора, что он не захотел оторваться от нашего времени и от нашей планеты. Правда, он рассказывает о технике пока еще не созданной, но разве дело в технике? Впрочем, перейдем к рассказу.

Под потолком вздрагивала серебряная птица, силилась оторваться от проволоки и гудела. По столу шагал экскаватор, вдоль стены бегал электровоз. Шумела вода в шлюзах, на плотине вспыхивали фонари. Рядом лента транспортера тащила кирпичи на четвертый этаж строящегося дома. Кирпичи были похожи на ириски, а весь дом размещался на столе. Сейчас над ним склонились две головы: темная, курчавая и светлая, коротко стриженная.

He в первый раз Вадим Багрецов и Тимофей Бабкин рассматривали эту модель на выставке трудовых резервов, и не только маленький дом привлекал их сюда. Буквально все созданное руками учеников ремесленных училищ в той или иной мере интересовало друзей. Пожалуй, только в Политехническом музее они видели столь многообразную технику. Но ведь там модели строили инженеры, а здесь — пятнадцатилетние умельцы.

Несмотря на то, что и у Багрецова и у Бабкина был солидный конструкторский опыт, они завидовали умению и терпению будущих мастеров. Многие модели были так тщательно и любовно оформлены, что Багрецов, не обладающий особым терпением, мог стыдиться некоторых своих моделей, собранных наспех, лишь бы работали. О Бабкине этого сказать нельзя: он был аккуратен, доводил аппараты до блеска, но и он не прочь поучиться, например, токарному мастерству у большинства участников выставки.

Сквозь полупрозрачный сводчатый потолок центрального зала лился мягкий рассеянный свет люминесцентных ламп. А под ними ходила по кругу модель самолета, управляемая по радио. В другом зале плавно катился электрокомбайн. Навстречу ему двигалась хлопкоуборочная машина.

Сегодня на выставке ожидалось много посетителей. Воскресенье. Будут демонстрироваться все модели в действии. Сейчас их проверяли.

Багрецов и Бабкин пришли первыми. Перед отъездом в длительную командировку им хотелось еще раз взглянуть на модель, в которой заложена хоть маленькая, но все же частичка их труда. Радиотехники из института метеорологии выступали на выставке трудовых резервов в роли научных консультантов.

— Консультанты? Придумаешь тоже, — рассердился Бабкин, когда Багрецов сказал об этом. — Вон тот, наверное, консультант настоящий.

Скосив глаза, он посмотрел на человека, склонившегося над стендом. Креме блестящего затылка, обрамленного черным полукольцом волос, Вадим ничего не увидел. Но вот человек оглянулся, и на помятом, надменном его лице можно было прочитать такую скуку, такое недовольство, что казалось непонятным, зачем он пришел на выставку.

— Обыкновенный завистник, — тихонько сказал Багрецов.

Бабкин недоуменно посмотрел на него.

— Кому завидовать? Ребятам?

— А ему все равно. По-моему, он ненавидит людей, которые что-то умеют.

— Физиономист! Может, у человека зубы болят.

— Довольно, Тимка. Он меня вовсе не интересует. Как ты думаешь, сегодня наш трактор покажут в работе?

Ребята одного из московских ремесленных училищ задумали построить модель радиотрактора. Инициатор этого дела жил в общей квартире с Тимофеем Бабкиным и попросил его как опытного специалиста помочь ребятам в проектировании. Ну, а где Бабкин, там и Багрецов. Они неразлучны на работе, вместе бывают в командировках в разных концах страны, да и вообще друзья, хотя и спорят часто. Абсолютное несходство характеров.

Залы постепенно наполнялись. У самой двери несколько человек рассматривали модель грузовика с настоящим бензиновым мотором. Ребята из ремесленного училища торопились в гардеробную, чтобы сдать там свои фуражки и, спускаясь по лестнице, жадными, нетерпеливыми глазами смотрели на модели. Сейчас они будут изучать их во всех подробностях и не без пристрастия. Будущих мастеров не обманешь, скверную работу от них не скроешь.

Но здесь, на выставке, все было самое лучшее, и если уж попадалась модель не очень тщательной отделки, то лишь потому, что в ней скрывалась какая-нибудь занятная выдумка, видна была свежая изобретательская мысль. Мимо нее не пройдешь, не порадовавшись. И радость эту не мог утаить Багрецов, громко выражавший свое восхищение, чем приводил в замешательство и злил спокойного, рассудительного Бабкина.

Не хотелось ссориться, но Тимофей не мог простить Димке его детской восторженности. До чего же это несолидно для взрослого техника! Года через два инженером станет, а все еще удивляется. Конечно, ребята потрудились, видна смекалка. Но ведь Димка сам изобретатель и мог бы быть более серьезным.

Чтобы рассмотреть внутренность строящегося дома, Бабкину приходилось подниматься на цыпочки, а Димка, длинный, как жердь, спокойно взирал и на дом и на Бабкина. Тимофея это раздражало. Не нравились ему и диаграммы на стенах, где цветными столбиками был отмечен рост технического творчества учащихся трудрезервов. Маленький столбик — в прошлом году, а большой — сейчас. Стояли они рядом, как Бабкин и Димка. Действительно, сравнительная диаграмма!

Замолкли моторы, и в наступившей тишине послышались щелчки номеронабирателя.

— Наш! — воскликнул Вадим и, размахивая руками, помчался в соседний зал.

Бабкин заложил пальцы за ремень гимнастерки и, поскрипывая новыми сапогами, недовольно поплелся за товарищем.

Удивительная и непростительная неточность. При чем тут «наш»? Скажите, пожалуйста, какое Димка имеет отношение к модели радиотрактора? Вместе подкорректировали схему да помогли наладить передатчик. И вдруг кричит истошно: «Наш!» Совестно за него, а главное — за ребят обидно. Ведь они же строили эту машину. Их идея, их разработка — и нате вам: нашлись соавторы — взрослые дяди, которым уже за двадцать. Неудобно.

Тимофей не мог упрекать друга в низменных побуждениях. Все, к чему он был привязан, все, чем занимался, что любил, — все это он считал своим, кровным и готов был нести личную ответственность за любые неудачи, если бы они встретились при испытаниях или демонстрации, скажем, того же радиотрактора.

Но модель работала отлично. По огромному столу, обитому серым сукном, шел трактор с антенной и тащил за собой плуг. На краю стола — передатчик с рефлектором. Он излучал радиоэнергию, которая принималась антенной на тракторе, преобразовывалась в приемнике и заставляла работать электромотор. Демонстрировалась передача энергии на расстояние без проводов. Управлялся трактор вспомогательным радиопередатчиком с номеронабирателем.

У трактора зажигались фары, он мог итти по кругу, поворачиваться вправо и влево; у плуга приподнимались лемехи, и все это делалось с помощью диска номеронабирателя, похожего на телефонный.

Вадим с нескрываемым восторгом любовался моделью, а Бабкин, поглаживая ежик волос, с подчеркнутым равнодушием посматривал на часы. Вадим увлекся настолько, что позабыл о встрече с Лидой Михайличенко, а она должна быть здесь с минуты на минуту. Неужели Димке не интересно увидеть друга своего детства? Короткая память. А когда-то Лида ему нравилась. Впрочем, так же как и многие. Легкомыслие.

Неправда. Помнит Вадим, все помнит. Два года Лида ничего не писала. Работала где-то в Орле, училась заочно в Московском технологическом институте, занималась редкими металлами. Багрецов и Тимофей были в очередной командировке, а в это время Лида приехала в Москву сдавать государственные экзамены. Сдала отлично, и ей предложили аспирантуру. Тему, которую она выбрала для диссертации, признали очень интересной. Как потом она говорила Багрецову по телефону, дело касалось новой методики измерений.

По возвращении из командировки Вадим разговаривал с Лидой только по телефону, — никак не удавалось встретиться. Да они и не торопились: впереди целый месяц совместной работы. Лида едет в Узбекистан, в то же место, куда и техники. Задания у них разные: Михайличенко будет проверять свой метод измерений на практике, а Вадим и Тимофей — устанавливать радиометеоприборы на испытательной станции спецлаборатории № 4. Об этой лаборатории наши друзья знали только одно: что ею руководит инженер Курбатов.

Вадим ждал Лиду со смешанным чувством любопытства и сладкого волнения. Была она старше его года на три, худенькая, казалась подростком. Как сейчас она выглядит? Ему всегда нравилось ее тонкое личико, пышные темные волосы, подчеркивавшие белизну ее кожи. Интересно, что с ней будет после среднеазиатского солнца? В последний раз, когда Вадим прощался с Лидой, — а было это очень давно, — он заметил грусть на ее лице, не придал этому значения, но потом частенько задумывался. Впрочем, думы его были легкими — розовое облачко приятных воспоминаний. Ничего серьезного.

Сегодня Лида хотела договориться с техниками о дне выезда. Если она успеет оформить документы, то поедут вместе. Бабкин обещал взять билеты.

Тимофей досадливо озирался. Он не любил бесцельного ожидания. Только Димке могла прийти в голову шальная мысль — назначить свидание на выставке. Хотя Димка ему и ровесник, но с осени прошлого года Тимофей почувствовал, что стал несравненно старше своего беспечного друга.

У семейного человека куда больше забот и ответственности перед обществом. Правда, семья у Бабкина небольшая: он да Стеша, знатный полевод из Девичьей поляны, и живут они пока врозь, но это временно, по причине неповоротливости строительной организации, которая обязалась построить здание филиала института погоды неподалеку от Девичьей поляны. Во время отпуска Бабкин приезжал к Стеше. Чуть ли не каждый день он ходил на строительство, добровольно работал за грузчика или убирал с площадки битые кирпичи. Но дело подвигалось медленно. Впрочем, так казалось Бабкину. Дом института погоды строители обещали сдать в срок, а Тимофею хотелось сократить этот срок раза в два. И не случайно здесь, на выставке, он с завистью смотрел, как быстро поднимаются транспортерами игрушечные кирпичи. Там, на строительстве, они еле-еле ползут.

Димка жалел друга. В самом деле, из-за какого-то пустяка отодвигалось большое человеческое счастье. Стеша ни за что в жизни не уедет из родного колхоза, а Бабкину не хотелось менять любимую специальность, — ведь он специалист по радиометеоприборам, что ему делать в колхозе? Но вышло великолепно. После ряда исследований, в которых принимали участие Багрецов и Бабкин, видные специалисты предложили построить филиал института погоды в районе Девичьей поляны. С ними согласились. Бабкин терпеливо ждал, когда он сможет туда поехать, но Стеше это надоело: в один из приездов в Москву она поставила вопрос ребром — вышла за Тимку замуж и на время отпуска увезла его с собой.

Теперь, конечно, не жизнь, а мучение. Видятся редко. Зимой Стеше посвободнее, она бывает в Москве, недавно приезжала на сельскохозяйственную выставку и — опять домой. А у Тимки нет дома, живет у дальних родственников и, по существу, совсем одинок.

Багрецов считал, что в двадцать два года рановато обзаводиться семьей, но Тимке можно, он ведь совершенно самостоятельный, к тому же любовь трехлетняя, терпеливая — разве это шутка?

Втайне Вадим ему завидовал. Стеша, конечно, хорошая, изумительная девушка, но там же, в Девичьей поляне, нравилась другая — Ольга. Потом она вышла замуж, не поняла, не почувствовала робкой его любви. Да и не любовь это была, а юношеское влечение к чистому, прекрасному, жажда девичьей дружбы. Прошлым летом вновь заныло сердце, будто вошло в него необычное, незнакомое. Может, это и называется любовью? Встречи каждый день, часы и минуты считал до свиданий… И вдруг все как ножом отрезало: понял, что не стоит красивая Надя ни любви, ни дружбы. Ей нравились немое обожание, рыцарская услужливость, горячие слова, над которыми она смеялась, и льстивый шопот друзей. Всех она стремилась поставить на колени, всех покорить. Слишком поздно распознал ее Вадим, хлебнул горя, помучился…

С тех пор, а особенно после своей женитьбы, Бабкин установил над Димкой суровую опеку: критически оценивал каждую девушку, которую видел с ним рядом. Бабкин не ошибется, он человек семейный, один раз выбрал, теперь — на всю жизнь. В этом он был твердо уверен (разве лучше Стеши бывают жены на свете?). Он не допустит, чтобы страдал его лучший друг, за ним глаз да глаз нужен. Хорошо, что Надю раскусил во-время, а то бы совсем пропал малый.

Вот почему Бабкин недружелюбно смотрел сейчас на плотную девушку, обтянутую зеленым платьем. Она стояла у входа в зал. Из-под белой шапочки выбивались темные завитки, они вздрагивали при каждом повороте головы. Девушка кого-то искала. «Определенно это Лида», — решил Тимофей и не ошибся.

Димка метнулся к ней через весь зал и вдруг смущенно остановился.

— Не узнали? — спросила она, протягивая руку. — Честное слово, это я.

В голосе ее слышались странные нотки, словно она оправдывалась перед Вадимом, что из худенькой девушки превратилась в солидную женщину.

Вадим чувствовал себя неловко, скованно. Теперь ее нужно называть Лидия Николаевна, а когда-то дразнил ее, пускал по спине майских жуков. Ползет, ползет до плеча, и над самым ухом — фрр… Лида вскрикивала, а Вадим хохотал. Забавно.

— Жуков помните, Лидия Николаевна?

Лида удивленно подняла брови.

Выручил Тимофей: он поздоровался и тут же опросил, когда она выезжает.

— Никогда, — Лида обиженно заморгала. — Курбатов прислал телеграмму, что не может меня принять. Аспиранты ему не нужны.

Вадим загорячился и, ежеминутно поправляя пестрый галстук, оглядываясь по сторонам, вполголоса стал доказывать, что здесь произошла какая-то ошибка. Ведь, по словам Лиды, Курбатов хотел испытать новую методику измерений. Значит, нужна помощь автора и, насколько Вадим понимает в этом деле, Лидино присутствие там необходимо.

Он говорил с жаром, но малоубедительно. Лида, обмахиваясь платочком, простодушно соглашалась, а Тимофей скептически посматривал на друга, которого знал лучше, чем себя, и думал, что не ему судить о необходимости командировки Михайличенко. Начальству виднее, и зря Димка вмешивается в чужие дела.

— Лидия Николаевна, а вы не встречали в Москве Никифора Карповича? — спросил Тимофей, желая перевести разговор на другую тему.

Но Лида, видимо, не расслышала его вопроса. Бабкин повернулся к Вадиму.

— А помнишь, Димка, когда Лидия Николаевна…

Багрецов недовольно отмахнулся. Он болезненно воспринимал каждую неудачу в продвижении ценного изобретения, нового метода, интересного предложения. Всюду он видел зажимщиков, бюрократов, хотя и часто ошибался: изобретение оказывалось нерентабельным, метод не новым, а предложение мало эффективным. Это не охлаждало Багрецова: он знал немало случаев, когда действительно стоящая изобретательская мысль долгие годы пребывает в забвении. Надо бороться. Добился же он, что в маленьких радиостанциях для альпинистов применяется теперь предложенная им система питания. А Бабкин? Разве не он придумал один из способов телевизионных передач на дальние расстояния? Правда, предложение пришлось заново пересмотреть, но мысль была свежая, оригинальная.

— Надо поговорить с директором института, — стоя спиной к Тимофею, советовал Багрецов. (В этих делах он не ожидал поддержки друга.) — Почему вы не пошли к директору?

Лида смущенно пожала плечами.

— Неудобно. Он академик, а я кто?

— Как кто? Ученый. Новатор.

— Вы, Димочка, смешной, — с грустной улыбкой сказала Лида. — Ученый! Лет через пять, может быть. Оставим этот разговор, и показывайте выставку.

Пропустив вперед Вадима и Лидию Николаевну, Бабкин пошел за ними. Оба высокие, прямо залюбуешься. Димка в еще необмятом светлосером костюме с острой складкой брюк, платочек уголком торчит из кармана. Франт. Но сам Тимофей ни в жизнь бы так не оделся, — несолидно. То ли дело приличная гимнастерка и аккуратные блестящие сапоги. Никогда Бабкин не изменит такому скромному костюму. Галстуки ему не идут, это даже Стеша сказала.

Обращаясь с вопросами к Бабкину, Лидия Николаевна поворачивалась и слегка нагибалась, что даже при ее полноте было изящно, но Тимофею это не нравилось, — она невольно подчеркивала его невысокий рост и вообще свое превосходство. Она уже аспирантка, а Бабкин кто? Всего лишь техник и студент заочного отделения радиоинститута…

Багрецов привычно рассказывал о моделях, выставленных на стендах, приводил цифры, говорил, например, что электровоз собран из четырнадцати тысяч деталей. Наконец остановился возле аппаратов, демонстрирующих работу фотореле. Радужный диск мощного вентилятора пересекался тонким лучом света. Стоило лишь протянуть к нему руку, как вентилятор выключался и раздавался предупреждающий звонок. Примерно такие аппараты применяются в некоторых цехах. Фотореле выключает станок, если рука рабочего окажется в опасности.

Вадим забавлялся, совал руку чуть ли не в самые лопасти вентилятора, но никак ему не удавалось обмануть зоркий глаз фотоэлемента.

Эта забава не нравилась Бабкину: во-первых, мальчишество, а во-вторых, мало ли что может случиться. Иногда даже самая совершенная техника отказывает. Зачем испытывать судьбу?

Кроме того, его раздражали резкие звонки — они привлекали экскурсантов. Вот и получилось, что Димка, Лидия Николаевна, а с ними и Бабкин оказались в тесном кольце любопытных ремесленников. Ребята вставали на цыпочки, чтобы через головы других рассмотреть, как работает уже не «техника безопасности», а «безопасная техника».

Увлеченный разговором с Лидой и своей новой ролью экскурсовода, Багрецов ничего этого не замечал. Тимофей дернул его за рукав. Димка оглянулся и, смутившись, выскользнул из плотного кольца слушателей. Настоящий экскурсовод — пожилая седовласая женщина хоть и привыкла к непосредственности Багрецова, — он бывал здесь часто, — но сейчас поглядывала на него укоризненно. Техник отвлек многих ребят и тем самым нарушил порядок экскурсии.

Фотоэлементы здесь можно было встретить в разных моделях. По полу ходил электротрактор. Его движением управлял луч карманного фонарика. Машина ползла на свет и останавливалась, если свет выключался.

Бабкин поторопился оттащить Димку подальше, а то опять начнет разглагольствовать.

Когда они вместе с Лидой прошли в другой зал, где были выставлены художественные работы, Вадим полюбопытствовал:

— Скажите, Лидочка, — он уже освоился и стал называть ее как прежде, — вы хотите проверить в четвертой лаборатории ту работу, которая была опубликована?

— Нет, зачем же? Я развиваю эту тему, но совершенно по-новому. Мне удалось найти способ определения взаимодействия разных слоев в курбатовских плитах. — Лида посмотрела на вытянутые лица друзей и рассмеялась. — Да что я вам рассказываю, ведь это сплошная химия! Радиотехника тут ни при чем.

Вадим поднял вопрошающие глаза.

— Но ваша химия в какой-то мере связана с электротехникой?

— Говорят, — пряча темную прядь под шапочку, уклончиво ответила Лида. — Вот поедете, узнаете у Курбатова.

Услышав эту фамилию, человек, которого Бабкин определил как консультанта, обернулся. Оказывается, он все время шел за ними вслед. Странно. Что ему нужно? Бабкин заметил, что в прищуренных глазах незнакомца мелькнул живой интерес при упоминании о Курбатове.

Вадим тем временем продолжал расспрашивать Лиду:

— А что вы слыхали насчет Курбатова? Интересный он человек или сухарь? Ученые разные бывают. От иного так холодом и веет. Стоишь рядом, хочешь спросить, посоветоваться и вдруг чувствуешь, как язык примерзает к нёбу. Кругом жара азиатская, а у тебя зуб на зуб не попадает.

Лида посмотрела на Вадима веселыми глазами.

— Боитесь? Конечно, приятного мало, если тобой руководит не человек, а ледышка. Но в институте говорят, что Курбатов не из тех. Простая, добрая душа. Работать с ним интересно, — она сморщила нос и вздохнула: — Жалко, что мне не придется.

— Не отчаивайтесь, Лидочка. Мы с Тимкой постараемся убедить его. Пошлет вам вызов, вот увидите, — говорил Вадим, все более воодушевляясь. — Ведь вы же технолог?

— А Курбатов создатель этой технологии. Сам разберется. — Лида задумчиво потерла лоб. — Правда, я вывела кое-какую формулу. Быстро определяется процентное отношение… Ну что ж, осенью узнает, когда будет опубликована моя статья.

Весь этот разговор был неприятен Бабкину, причем он сам не понимал почему. «Что тут особенного? — успокаивал себя Тимофей. — Разговор как разговор. Секретная тема? Ничего похожего. Лидия Николаевна пишет об этом статьи. Но, может быть, Курбатов занимается секретной темой? Тоже нет. Иначе при выдаче командировок предупредили бы. Совсем другая ответственность».

Единственно, что смущало Бабкина, это поведение уже примелькавшегося ему любопытного посетителя. Он так подробно изучал мозаичный столик, что за время беседы Димки и Лидии Николаевны успел бы пересчитать все кусочки древесных пород, из которых была составлена узорчатая крышка. Бабкин заметил, что незнакомец с напряжением прислушивается к каждому Димкиному слову, к каждому замечанию Лидии Николаевны. Вполне понятно, когда Димка разглагольствовал и демонстрировал фотореле, его окружали ребята, им все это в диковинку. Но что нового может узнать из его слов этот пожилой человек? Вид у него абсолютно интеллигентный, и, надо полагать, не впервые он слышит о статьях, публикуемых в научных журналах. Может быть, тема заинтересовала! Но Лидия Николаевна ее не называла и не рассказывала ничего существенного, что бы могло привлечь внимание специалиста. А если он и в самом деле специалист, то, вероятно, знает не меньше аспирантки. Правда, Димка утверждает, что она талантлива, «как бес», но ведь опыта нет. Поработала бы в лаборатории годика три, как он, Бабкин, или тот же Димка, тогда бы и разговор другой. А пока ничего особенного.

Выйдя на улицу возле метро, Димка долго не отпускал Лиду, а когда она ушла, то, по своему обыкновению, начал восторгаться ее достоинствами.

Бабкин сурово перебил его.

— Болтлива не в меру.

Вадим от неожиданности замедлил шаг.

— Постой, о ком ты говоришь? — удивился он, зная, что из Лиды приходилось с трудом вытягивать слова. Даже сегодня, когда они так долго не виделись, она больше слушала, чем рассказывала о себе, хотя Вадима это всегда интересовало.

— Ну, знаешь ли, — развел он руками, — на сей раз тебя подвела наблюдательность.

— Это ты ничего не видишь. Закрыл глаза, как соловей, и заливаешься. — Тимофей оглянулся и, убедившись, что поблизости никого не было, добавил: — Один тип все время прислушивался к вашим секретам.

Багрецов сморщился, как бы оказавшись в полосе яркого света.

— Ерунду говоришь. Какие там секреты!

— Не знаю. Во всяком случае, можно бы обойтись без фамилий. Ты сдуру спросил насчет связи химии, с электротехникой, а она отослала тебя к Курбатову да еще прибавила, что он создатель какой-то технологии. Адреса только недоставало.

Обмахиваясь шляпой, Вадим заметил небрежно:

— Кому нужно, узнает в институте.

— Вот именно — кому нужно. — Бабкин резко сдвинул кепку на глаза и отвернулся.

Багрецов пожал плечами. Обычная Тимкина мнительность. Конечно, надо быть осторожным, но нельзя же поминутно оглядываться, если нет к этому достаточных оснований.

За последнее время Тимофей стал ужасно нудным. Слова громкого не скажи, не смейся, не маши руками. Люди, мол, оборачиваются. Ну и пусть. У человека хорошее настроение, на него и глядеть радостно.

На тротуарах сверкали лужицы, слепили глаза, как осколки солнца. Осколки? Попробуй скажи Тимофею, что хорошо бы отколупнуть такой кусочек от солнышка, достать хоть бы маленький его осколочек, чтобы узнать, чем оно живет и дышит? Какими глазами посмотрел бы на тебя Тимофей?

Но фантазия уже заработала. В самом деле, вдруг бы на Земле оказался солнечный осколок? Нет, не с поверхности Солнца, а из ядра — плотное, загадочное вещество, в котором происходят сложные, пока еще неизвестные человеку атомные реакции. К такому осколку не подойдешь. А нельзя ли человеческими руками сделать кусок солнца? Все составные его части на Земле есть, температуру в миллионы градусов люди тоже могут получить, скажем, при атомном взрыве. За чем же дело стало?

— Пустая затея, — категорически отрубил Бабкин, когда Вадим начал выкладывать ему идею маленького солнца. — От настоящего хлопот не оберешься. До сих пор приручить не можем.

Багрецов подавил вздох. Так вот всегда. Чуть повыше взлетишь, а он тебя вниз за штаны тянет. И как только такие люди на свете живут?

Командировку в Среднюю Азию Бабкин воспринимал спокойно — дело привычное, а Вадим места себе не находил, нервничал и ждал чего-то необыкновенного.

Большой романтик, страстный любитель Маяковского, — его он знал всего наизусть, — Вадим и сам грешил стихами, но, к счастью для себя и окружающих, понимал, насколько они несовершенны.

Когда ехали в автобусе на аэродром, шел дождь. Вадим по какой-то причине поссорился с Бабкиным и написал следующие вирши:

Эти попытки передать стихами интересующие Димку события Бабкин воспринимал болезненно. Баловство, неумное чудачество. У Тимофея другие заботы: Стеше не нравилось, что он много летает. Но даже при всей любви к ней нельзя было отказаться от самого быстрого средства транспорта, тем более на дальние расстояния.

Чуть ли не каждую поездку с друзьями что-нибудь случалось. Да это и понятно, — ездили они не на курорты, а в дикие, необжитые места. И теперь, отправляясь в пустынный край Узбекистана, Вадим не сомневался, что приключения неизбежны.

Бабкин подсмеивался:

— Ну как же без них? Помнишь прошлый год? Все виды транспорта испробовал. Летал, плавал, мчался по горным дорогам. Ничего не случалось, а пешком пошел — попал под велосипед…

Приключения ждали друзей. Самолет, в котором летели Бабкин и Багрецов, задержался на промежуточном аэродроме — на трассе бушевала пыльная буря, и техники попали в город лишь на другой день. Тимофей сразу же телеграфировал Стеше, что долетел благополучно, Вадим послал такую же телеграмму матери.

Но путешествие еще не закончилось. Испытательная станция Курбатова находилась в пустыне, где не было ни дорог, ни тропинок. По песку или такыру — окаменевшему глинистому грунту, — можно было проехать на автомобиле-вездеходе. Такой автомобиль высылали вчера с испытательной станции. Но Бабкин с Багрецовым опоздали, и машина ушла обратно. Как быть? Техники пошли в геологическое управление, и тут их пристроили на почтовый самолет, обслуживающий изыскательские партии. Как раз сегодня он летел в лагерь экспедиции, расположенный километрах в семидесяти от испытательной станции Курбатова.

Багрецов поежился, будто ему за воротник песку насыпали.

— А там как же? Пешком?

Ему вовсе не улыбалась эта перспектива. В пустыне он был впервые. Барханы. Пески зыбучие. Фаланги. Скорпионы. Довольно подозрительная экзотика.

Летчик рассмеялся.

— Кто же вас пустит пешком? Пустыня не место для прогулок. У Курбатова идеальный аэродром, садиться одно удовольствие. Доставлю прямо на место, как говорится, в целости и сохранности.

Серожелтые барханы дымились — ветер сдувал с них песок. Самолет часто подбрасывало. В эти минуты Вадим инстинктивно сжимал поручни, а Бабкин делал вид, что не замечает никакой болтанки. Старый воздушный волк.

Под крылом самолета проплывали застывшие песчаные волны, редкие заросли саксаула и гладкие, как асфальт, такыры. Были они розовато-бурыми, потрескавшимися, точно крытые цветным, рвущимся лаком, таким же, каким покрыты приборы, спрятанные в Димкином чемодане. Вспомнилось, как их красили, потом нагревали в печи, чтобы лак растрескался. Получалась красивая узорчатая поверхность с прожилками.

Иногда встречались шоры — солончаки, похожие на снежные острова в грязножелтом море. Мимо них плыли верблюды, будто старинные корабли, с изогнутыми лебедиными шеями.

Тени от барханов становились шире и чернее. Летчик недовольно поглядывал на часы. Надо приземлиться засветло. Сегодня у Курбатова его не ждут — почту доставил третьего дня.

Багрецов чувствовал, как к горлу подступает тошнота, но держался мужественно. Стиснув зубы, посмотрел вниз. Вдали виднелось искусственное озеро. Огромный блестящий квадрат золотисто-соломенного цвета, обсаженный деревьями. Озеро выглядело зеркалом в темнозеленой раме. На одной его стороне белели три маленькие точки.

Самолет пошел на снижение. Точки постепенно росли, пока не превратились в дома под черепичными крышами. Место Вадиму понравилось. Зелень, озеро — что еще нужно! Настоящий оазис в пустыне.

— Покупаемся? — прокричал он на ухо Тимофею.

Но тот не ответил, подозрительно оглядывая местность. Он не видел никакого аэродрома. Больше того — посадка казалась невозможной. Кругом высокие барханы, котловины, и всюду песок, песок. Приземлившись, самолет неизбежно скапотирует — ведь колеса завязнут сразу же! Самолет явно шел на посадку. Все быстрее и быстрее бежали под крылом гребни барханов, промелькнули верблюжья тропа, чахлый кустарник…

Крутой поворот, падение на крыло. Похоже на то, что самолет спускается прямо на воду. Вадим невольно посмотрел на бегущую тень — нет ли у самолета поплавков, хотя точно знал, что нет.

Самолет перемахнул над крышей здания, над деревьями, и вот уже его тень скользит по воде.

Такой спокойной и яркой блестящей воды Вадим никогда не видал. Ветер гнал песок с барханов, раскачивал ветви, а на воде ни волны, ни ряби, полная тишина, как в уснувшем пруду.

Но цвет, цвет воды, — такого в природе не бывает. Озеро кажется золотым, точно высыпали на него сто мешков бронзовой пыли.

Самолет, летит совсем низко, вот-вот коснется колесами воды, ударится крыльями, и мотор потянет на дно. Вадим пугается, вскакивает и, больно ударившись головой о прозрачный фонарь кабины, закрывает глаза.

Летчик не оборачивается. Бабкин предупреждающе протягивает руку, но в это мгновение чувствует толчок, и колеса скользят по твердой поверхности.

Потирая ушибленный затылок, Вадим смотрит под крыло и ничего не понимает. Внизу бежит золотая вода. Самолет умеряет свой бег, мелькают какие-то темные линии. Еще минута, и уже различаются шестиугольники, как на бетонной дорожке аэродрома.

— Выходите скорее, — торопит летчик, приподнимая колпак. — Мне еще полчаса лету. Не хочу в темноте садиться.

Растерянные Бабкин и Багрецов вылезают из кабины. Летчик торопливо подает им чемоданы.

— Не серчайте, ребятки, подруливать я уж не буду. — Он указывает на противоположный конец аэродрома, где виднеются три домика. — Туда шагайте… От винта! — командует он, и техники отходят в сторону.

Когда самолет взлетел, Вадим рассеянно присел на уголок чемодана, снял шляпу и стал рассматривать плиты аэродрома. Неизвестно, из чего они сделаны — из пластмассы или, пожалуй, из стекла, покрытого изнутри золотистой фольгой. Примерно так облицован шпиль Московского университета. Несомненно, здесь это не для красоты. Кому же нужен «золотой аэродром»?

Бабкин тоже интересовался странным паркетом. В первую минуту ему показалось, что он нашел разгадку. Ясное дело — плиты работают как собиратели солнечного тепла: внутри вода, она нагревается и идет по трубкам для разных бытовых нужд, например в баню. Потом, окинув взглядом весь аэродром, Тимофей начисто отмел свою нелепую догадку. Здесь уложено несколько квадратных километров стекла или пластмассы. Неужели для бани? Конечно, солнечным теплом можно превращать воду в пар, а потом использовать его в паровой машине, но для этого нужно концентрировать лучи огромными зеркальными параболоидами…

«А что, если нагретая под плитами вода работает в каких-нибудь особых машинах?» Но и эту мысль отбросил Тимофей. Плиты должны быть черными, а не золотыми. Ведь надо собирать солнечные лучи, а не отражать их.

Он нетерпеливо опустился на колени, чтобы рассмотреть плиту подробней (ну, как же, — исследовательская душа!). Бабкин терпеть не мог непонятного, а кроме того, здесь примешивался и спортивный интерес — кто скорее отгадает загадку, он или Димка.

Прежде всего Бабкин определил, что шестиугольники сделаны из пластмассы. Стекло бы сразу потеряло свою прозрачность от царапин; ведь песчинки острые! А пластмасса легко полируется, во всяком случае, легче стекла.

Внутри пластмассы он рассмотрел ячейки, похожие на золоченые соты. В каждой ячейке — черная точка, как личинка. Никогда не видел он ничего подобного, хотя не первый год работает в исследовательском институте.

Но посмотрели бы вы на Димку! Вот уж кто был действительно изумлен так изумлен! Ерзая коленками по зеркальным плитам, он сдувал с них тонкую песчаную пыль, гладил ладонями, прижимался щекой, используя чуть ли не все органы чувств, чтобы найти разгадку. Он хотел услышать журчание струй. Но плита молчала. Щека ощущала ее тепло, пальцы — гладкую поверхность, а нос ничего не чувствовал. Надо бы попробовать языком — возможно, плита соленая? Кроме того, необходимо еще поцарапать, чтобы узнать твердость плиты.

Вадим вынул из кармана отвертку, но вдруг заметил случайную трещинку, тронул ее чуть-чуть, и кусок откололся. Пришлось сунуть его в карман, чтобы потом рассмотреть на досуге.

Рядком на зеркальном поле стоят чемоданы, в них уложены маленькие радиоприборы, придуманные и сделанные в институте метеорологии. Они могут передавать на расстояние температуру воздуха и почвы, влажность, давление и другие показатели, необходимые для прогноза погоды. Чаше всего эти аппараты используются в сельском хозяйстве. Техники уже испытывали их на колхозных полях — дело обыкновенное. А на зеркальном поле куда их пристроить? Зачем прислали сюда радистов, занимающихся погодой?

Темнота на юге наступает мгновенно. Золотые ячейки потускнели, стали красновато-медными. Багрецов огляделся. Солнце укатилось за острый выступ сразу потемневшего бархана.

— Пошли, — сказал Тимофей, потянувшись за чемоданом.

Вадим поднялся, стряхнул песок с колен и сразу же почувствовал ледяной холод. Лишь ногам было тепло, как на изразцовой лежанке. Перекинув через руку светлый плащ, он молча нахлобучил шляпу и взял второй чемодан.

— Погоди, — как бы вслух проверяя неожиданную мысль, сказал он. — Вдруг нас не там выкинули?

Бабкин не удостоил его ответом. Нелепое предположение. Но Димка не мог успокоиться. Что за летчик попался? Может, заблудился, перепутал аэродромы? Здесь и граница недалеко. Чем чорт не шутит? Впереди тускло мерцали огоньки. До них дойдешь не скоро. Тимофей посоветовал свернуть в сторону, — нет ли там тропинки, — ведь неудобно шагать по зеркалу в сапогах. Но Димка воспротивился. Не нравился ему темный кустарник вокруг поля. Колючий, наверное. Впрочем, дело не в этом. Димку смущала вполне возможная встреча с некоторыми представителями здешнего животного мира. Каковы их повадки? К примеру, что делает гюрза после захода солнца? За кем охотится? Стоит ли испытывать судьбу?

И вдруг потускнели огни. Всходила луна, малиново-красная, огромная, как гора. Купол ее поднялся над деревьями, стал расти, пухнуть. Засветилась зеркальная гладь, будто море преградило дорогу. Вадим замедлил шаг. Прежде чем ступить, нога инстинктивно повисает в воздухе — кажется, что шагнешь, и прямо в воду. А вдруг здесь «с ручками», как подшучивал Тимофей, зная, что Димка не умеет плавать.

Под луной все преобразилось. Зеркало как бы потрескалось, стали видны линии шестиугольников. Теперь уже Вадим представлял себе, что идет по льду. По золотому. Трещины всюду — вот-вот провалишься. Хочется ступать медленно, осторожно, пробуя лед.

Так и шагал Вадим. Бабкин не торопил его — осторожность никогда не помешает. Он был далек от Димкиных домыслов. Разве ему могло почудиться, будто под ногами вода или потрескивающий лед? Ерунда. Опасность может быть вполне реальной — попадешь в открытый люк или в канаву. Мало ли какой встретится сюрприз! Всякое бывало. Как-то вместе с Димкой он приехал в самую обыкновенную деревню и в первый же вечер встретился с чудесами не хуже, чем здесь. Потом все выяснилось, но поломать голову пришлось. Наука — твердый орешек, сразу не раскусишь.

Поминутно оглядываясь, Тимофей шел впереди и часто останавливался, пока пугливый Димка с ним не поравняется.

Мать Багрецова, по специальности детский врач, объясняла его боязливость сильным нервным потрясением, оставшимся с детства. А в остальном он — самый «обыкновенный мальчик», пожалуй только чересчур впечатлительный.

Бабкин многое прощал другу. И вспыльчивость, и эту самую «впечатлительность», и неорганизованность, и частую необдуманность поступков, подсказанных сердцем, а не умом. Все прощал, кроме трусости.

А у Димки она выражалась довольно странно. Боялся он лягушек, ужей, темноты; на кладбище ни за что не пошел бы ночью. Но все утверждали, что Димка смелый. Он всегда отстаивал свою правоту, мог прямо в глаза высказать человеку все, что о нем думает. Выступая на комсомольском собрании, уже заранее знал, сколько у него появится недоброжелателей. Мог в открытую сцепиться с любым — упрямый, задиристый.

Короче говоря, Димка не боялся людей, хоть и не раз получал тумаки от тех, кто посильнее. Секретарь комсомольского бюро Костя Пирожников — заносчивый малый с чиновными замашками (и откуда они взялись у юнца — уму непостижимо!) — страшно не любил Багрецова. Уж больно с ним много хлопот. Все идет, как нужно: тихо, спокойно, и вдруг на очередном собрании взрывается фугаска Багрецова.

— Леность и застой творческой мысли! — потрясает он кулаками. — Молодежь не растет… В отделе за целый год ни одного рационализаторского предложения… Комсомольское бюро самоустранилось от главнейшей своей задачи — помощи производству. В лабораториях нет жизни! Тихая заводь. Болото!

Дело доходит до комитета, потом до райкома. «Всыпают» обоим: и секретарю Пирожникову за развал работы и Багрецову за «болото». Повежливее надо выбирать слова, старшие обижаются, а кроме того, незачем обобщать…

«Беда с ним, да и только», — оглядываясь на друга, думает Бабкин. Но тут же вспоминает, что многие любят Багрецова. Если бы не частые командировки, то его непременно выбрали бы в бюро. Димкина смелость и прямота многим нравились. Лишь Пирожников называл его «индивидуалистом» и «задавакой». Чепуха явная. Димка общительный, по-детски восторженный. Он всюду ищет новых знакомых.

И в то же время не было у него настоящих друзей, кроме Бабкина. Слишком многое он вкладывал в понятие «друг», не разбрасывался привязанностями. Ведь тысяча друзей — значит ни одного! Этого же принципа придерживался и Бабкин, но лишь потому, что считал себя человеком малоинтересным. К таким в друзья не напрашиваются. Взять хотя бы внешность. Самая заурядная, ни красы в ней, ни радости. Это, конечно, полбеды, в артисты он итти не собирался, а для техника или инженера смазливость абсолютно ни к чему. Взять Димку. Он идет спокойненько, а девчонки оглядываются, шушукаются. Прямо не знаешь, куда глаза девать. (Чего же тут приятного? Чему же тут завидовать?

Бабкина удручало иное. Вот если бы ему Димкин язык. А то ведь совсем говорить не умеет. На собраниях отмалчивается. С места, куда ни шло, еще может пикнуть, а на трибуну вылезти — ноги отнимаются. Стеша и то подсмеивается (от нее он ничего не скрывал).

Как-то давно на собрании пришлось рассказывать свою биографию. Выдвигали его кандидатуру в состав комсомольского комитета. Ребята тогда еще плохо знали Бабкина и захотели познакомиться. Знакомство не состоялось. Выйдя на трибуну, он начал бормотать что-то невнятное, краснел, бледнел до тех пор, пока, сжалившись, кто-то не крикнул:

— Ясно!

И другие поддержали:

— Понятно!

Хорошо, что Димка выступил с отводом — в командировках, мол, вместе бываем, когда же Бабкин будет работать, а мертвые души нам не нужны. Если бы не этот довод, остался бы в списке, и в конце концов — два голоса «за», остальные против. Позор.

Несмотря на разность характеров, дружба Багрецова и Бабкина была крепкой, выдержала немало испытаний. С нею считался даже начальник отдела, стараясь посылать техников в командировки всегда вместе. В этом случае они как бы дополняли друг друга, и работа шла успешнее.

Иной раз Бабкин подтрунивал над Димкой: трусишка! «А ты? А ты? — наскакивал на него Димка. — Своих же ребят боишься!»

Бабкин замолкал, не желая распространяться на эту тему. Неужели Димка не понимает, что здесь не трусость, а смущение?

Сейчас, шагая по странному зеркальному полю, он с горечью и скрытым раздражением смотрел, как Димка — здоровый, долговязый парень — пугливо озирается, еле-еле переступает ногами, будто вот-вот провалится под лед. И надо же было так случиться, что не в дремучей тайге, не в пустынных степях, даже не в здешних песках, а на зеркальном поле, созданном руками человека, вдруг оказалось длиннохвостое чудовище, точно оно вынырнуло из глубины веков.

Димка ойкнул и присел. Даже Бабкин застыл с раскрытым ртом.

Быстро перебирая лапами, по зеркалу скользила двухметровая ящерица, рыжая, с темными полосами на спине. Видно, она попала сюда неожиданно. Перепуганная, заметив людей, заметалась, не зная, в какую сторону бежать. Кинулась на Димку. Бабкин бросился вперед. Ящерица метнулась в сторону, но поскользнулась и, видя, что враг приближается, раскрыла зубастую пасть.

«Крокодил!» — мелькнуло в сознании Димки. Он почувствовал, как у него отнимаются руки и ноги, — сейчас упадет.

А «крокодил», приподнимаясь на передних лапах, бил хвостом и шипел угрожающе.

Бабкин не растерялся и выставил вперед чемодан. Ящерица вцепилась в него зубами — не оторвешь. Тимофей резко дернул чемодан и потащил. Ящерица отскочила и со злобным шипением кинулась в сторону, к кустам.

Тимофей осмотрел чемодан — угол его слегка ободран, — повернулся к Димке, сказал с раздражением:

— Водятся тут всякие… — и замолк.

Димка смотрел остекленевшими глазами в одну точку, будто неживой. Пришлось усадить его на чемодан, чтобы отдышался. Опасливо поглядывая в темноту, Димка пробормотал, что лучше всего здесь подождать утра.

Бабкин возмутился: что за глупости! Он любил порядок, теплую постель и определенность в жизни. Кто они сейчас с Димкой? Командировочные. А если так, то могут находиться либо в пути, либо на месте назначения. Никакого отступления от правил.

Немного успокоившись, Вадим почувствовал к себе жалость. Бывают же храбрецы, им и сам чорт не брат. А он трус. Надо вещи называть своими именами. Если это болезнь, то болезнь противная и, кто ее знает, видно, хроническая.

Он вытащил из кармана платок, вытер потные, липкие руки.

— Твоя правда, — и сказал приподнимаясь: — Пошли.

Бабкин решительно завладел Димкиным чемоданом. Вадим не сопротивлялся. Ноги еле двигались, шел он неуверенно, как на ходулях. Шелковый пыльник, висевший на руке, казался тяжелым, как намокший брезент. Непонятное, гадкое ощущение — страх. Почему-то он испытывал его по всяким ничтожным поводам. Надо лечиться. Наверное, существуют какие-нибудь лекарства…

Шли молча. Вадиму было не по себе, а Бабкин не мог найти нужных слов, боялся хоть чем-то напомнить Димке о пережитом.

Впереди, как светлячки, рассыпанные в траве, светились огни лаборатории. К их сочетаниям — шесть внизу и семь повыше — Бабкин уже привык. Хотелось как можно скорее туда добраться и в спокойной обстановке, за стаканом чаю поговорить с Димкой начистоту. Надоело с ним нянчиться. Кстати, надо расспросить, живут ли в пустыне крокодилы? Может, из зверинца сбежал? Бабкин разозлился на свою нелепую догадку. Абсолютная ерунда.

В темных зарослях, где-то у границы зеркального поля, вспыхнули еще два огня. Вначале Тимофей подумал, что это засветились окна в соседнем корпусе, но огни двигались, приближались. Бабкин кивнул головой Димке: дескать, иди за мной поторапливайся и, покачивая чемоданами, пошел навстречу огням.

Это была грузовая машина. Свет ее фар отражался в зеркале, как огни парохода в воде. Бабкин прибавил шагу. Машина, конечно, принадлежит здешней испытательной станции, а если так, то можно спросить, как найти Курбатова и даже проехать к нему на этой машине. Откровенно говоря, Бабкину надоело таскаться с чемоданами по зеркальному полю. Уж больно скользко. Чувствуешь себя, как жук на тарелке.

Устали, затекли руки. Бабкин поставил чемоданы, чтобы передохнуть минутку, а Вадим, поглощенный своими мыслями, ничего не замечая, шел вперед. Теперь ему не страшно — вряд ли возле машины он опять встретится с крокодилом.

Вдруг ноги его неожиданно разъехались, и он больно ударился о скользкий паркет. Стараясь приподняться, Вадим искал точку опоры, но пальцы его скользили по гладкой поверхности, точно покрытой слоем жидкого мыла.

Багрецов не перепугался, ему даже не изменило чувство юмора. Вот теперь он почувствовал, сколь неприятно быть черепахой, перевернутой на спину.

Заметив, что Димка упал, Тимофей поспешил к нему, но не успел сделать и пяти шагов, как оказался в таком же беспомощном положении. Чемоданы вырвались из его рук и помчались, будто куски мыла по мокрому полу. Догоняй их, лови.

Терпеть не мог таких шуток Тимофей. Он представлял себе, что все было подстроено заранее. Сейчас выскочат из темноты неумные весельчаки и начнут потешаться. Но, кроме Димки, смеяться было некому, а он действительно хохотал до колик в животе. Удивительная непосредственность, ржет, как в цирке!

— Неуместный… смех, — пробурчал Тимофей.

Лежа на спине, он сучил ногами, как младенец, хотел приподняться, не поворачиваясь на бок, чтобы окончательно не измазать костюм. Наконец ему удалось сесть. Он подал руку Димке, тот уцепился, но неудачно — уехал вперед. Приподнявшись на одно колено, Тимофей совсем было встал на ноги, но они его не послушались и, как ножки развинченного циркуля, разбежались в разные стороны. Бабкин пытался свести их вместе, но снова поскользнулся и, рухнув, покатился вслед за чемоданами.

Двигаться по этому намыленному зеркалу казалось невозможно. Совершенно отсутствовало трение: полированная поверхность, великолепная смазка — все это никак не походило на обычный лед, по которому можно скользить на коньках и даже гулять в обыкновенных ботинках.

Между шестиугольниками были стыки — тонкие бороздки. Бабкин старался зацепиться за них ногтями, но ничего не получалось: ногти короткие, а стенки бороздок гладкие. И если Бабкин катался «как сыр в масле», то чувствовал он себя невесело, вроде карася на сковородке.

Машина прошла мимо и, дойдя до края опытного поля, повернула обратно. Ближе, ближе… Вот уже можно рассмотреть, как сбоку ее из дырчатой трубы льется на зеркало пенистая жидкость.

Точный глаз Бабкина определил: машина идет посуху и разбрызгивает пену. Видно, ходит она, как челнок, взад и вперед, полосами опрыскивая зеркальное поле. По бокам машины находились полировочные круги. Ясное дело, для полировки она и создана. Пройдет машина по полю, смочит его полировочной жидкостью, а потом, когда чуть подсохнет, поедет еще раз, завертятся круги, наводя на зеркало блеск. Ничего особенного тут нет. Примерно такие же машины чистят асфальт, только у них вместо полировочных кругов крутятся проволочные щетки-метлы.

Ужасно неприятно показаться перед людьми в столь унизительном, смешном положении. Вот бы Стеша узнала! Эта мысль придала сил Бабкину. Позабыв, что не хотелось пачкать костюм, Тимофей перевернулся на живот и ползком, кое-как выбрался на сухое место. Его примеру последовал Димка. Вот они лежат рядком, освещенные лучами фар.

— Это еще что за жуки? — послышался чей-то густой, спокойный голос, и из окна кабинки грузовика высунулся плотный человек в белом костюме.

Вопрос Бабкину не понравился. Странная манера оскорблять людей при первой же встрече! Жуками называют пройдох, жуликов, а честные граждане при исполнении служебных обязанностей могли бы этого избежать. Правда, Бабкин с большой натяжкой определял свое настоящее положение как выполнение «служебных обязанностей», но, во всяком случае, техники института метеорологии уже прибыли к месту командировки и могут приступить к выполнению задания. Они не виноваты, что здешнее начальство не позаботилось насчет предупреждающих знаков.

Между тем человек, к которому относились претензии Бабкина, что-то сказал водителю, вышел из машины и стал осматривать плиты. Низко наклонившись, он ощупывал их, изредка поглядывая на двух нарушителей запретной зоны.

Собственно говоря, по мнению техников, никакой запретной зоны здесь не было и быть не могло — ведь поле никем не охранялось! Но если бы они вышли поближе к деревьям, то могли бы заметить невысокую изгородь, защищающую зеркальный паркет от любопытных путешественников. Самолетам, когда они привозили почту, разрешалось садиться на этом прекрасном аэродроме, выбрасывать пакеты и улетать — так было условлено. По этой причине появление самолета на опытном поле не вызвало у сотрудников лаборатории особого интереса. Дело привычное. Этим и объяснялось, что самолет никем не был встречен. В случае нужды он подруливал к главному зданию.

Но чем объяснить, что лишь через полтора часа после того, как улетел самолет, начальник четвертой лаборатории Павел Иванович Курбатов обнаружил на опытном поле двух неизвестных? Трудно было поверить, что они так долго шли. Полировочная машина начала работать десять минут назад, поэтому неизвестные не могли оправдываться тем, что было невозможно итти. Чем же занимались они остальное время?

Примерно так мог думать Курбатов. Да и не только он, а и все здешние обитатели. Так же думал и Бабкин, хотя ему многое было неизвестно. Он догадывался, что перед ним кто-нибудь из начальства, — если не сам Курбатов, то, в крайнем случае, его заместитель. Вид у незнакомца был вполне солидный. Чесучовый свободный костюм, шелковая синяя рубашка с расстегнутым воротником. Все нараспашку: пиджак, воротник и, кто его знает, возможно, душа. Лицо простое: широкий нос, добродушные губы, на месте бровей — скупые, выгоревшие кустики. Русые, обыкновенные волосы, открывающие высокий лоб. Весь его облик не очень запоминающийся, не яркий, но приятный. Чем-то он был похож на самого Бабкина.

Курбатов — а это был именно он — вышел из полосы света, оглядел гостей, которые уже поднялись на ноги и без тени смущения покорно ждали приказаний.

Неподалеку стояли два чемодана, за ними валялись кепка и шляпа.

— Как вы сюда попали? — закуривая, спросил Курбатов.

— Самолетом, — ответил Бабкин. — Прибыли на испытательную станцию четвертой лаборатории.

— Почему сразу не явились?

Молчание. Бабкин понимал, что в данной ситуации невыгодно признаваться в любопытстве. Действительно, сколько они времени потеряли, исследуя тайну зеркальных плит? Димкина трусость — тоже слабое оправдание.

Но тут заговорил Димка:

— Нельзя было пройти… Вы, конечно, не поверите, но у нас была очень неприятная встреча… Может, он ручной?

— Кто?

— Не знаю. Похож на крокодила.

Курбатов недоверчиво посмотрел на техника и, убедившись, что тот не шутит, спросил:

— Вы когда-нибудь варана видали?

Багрецов покраснел. В самом деле, — как же он не догадался? — ведь это безобидная ящерица, какую он видел в зоопарке. Правда, там они были поменьше.

— Странно, очень странно, — будто про себя сказал Курбатов.

— Нам тоже, — отозвался Багрецов. — Чем мы провинились?

— Потом разберемся. Командировки есть?

Димка болезненно воспринимал всякую несправедливость, особенно если затрагивалась его честь. Что, в самом деле, он привязался? Диверсантов поймал? Даже подумать смешно.

Сразу же появились два милиционера в белых кителях и вежливо проводили друзей в главное здание испытательной станции.

Несмотря на то, что Вадим чувствовал себя кристально чистым, — никакой вины за ним не было, — все же он испытывал досадное беспокойство. Крошечный осколок, который он сунул в карман, казалось, прожжет подкладку и упадет на ковер, как раскаленный уголек.

Поздно ночью, когда уже давно ушли техники метеоинститута, Курбатов все еще сидел в кабинете и, рассматривая осколок пластмассы, думал о непонятном поступке одного из командированных, Багрецова, и о том, можно ли ему верить. Вначале он держался крайне независимо и несколько заносчиво, но потом обстоятельства сложились не в его пользу.

Техников привели в кабинет, Курбатов спросил документы, и Багрецов начал рыться во всех карманах. При этом он побледнел, растерялся, видно забыл, куда сунул паспорт с командировкой.

Перетряхивая содержимое карманов, он вынул плоскогубцы, отвертку, платок, а вместе с платком выскользнул и упал на пол осколок хорошо знакомой Курбатову пластмассы. Милиционер поднял его и как «вещественное доказательство» положил на стол.

Курбатов видел, что техник очень смутился этим обстоятельством и тотчас начал оправдываться, — что кусочек этот отвалился от плиты сам, что подобрал он его из любопытства и так далее. Курбатов слушал и скептически улыбался. Твердый и стойкий материал, которым было покрыто опытное поле, никогда не давал трещин, а кроме того, на куске, который якобы «отвалился сам», были видны свежие следы ударов чем-то острым, например зубилом…

— Уж не этим ли инструментом вы пользовались? — спросил Курбатов, указывая на отвертку.

Багрецов часто заморгал и сознался, что действительно «дотронулся» до плиты отверткой, но что там уже была трещина…

Вот и думай что хочешь. Документы у ребят в порядке; оба — комсомольцы. Но факты! Факты настораживают. Бывает очень вредное любопытство, которым пользуются враги. Почему не предположить, что какой-нибудь знакомый или друг попросил недальновидного паренька отколупнуть кусочек металлизированной пластмассы. Начальник четвертой лаборатории знал, что государственных секретов на его поле нет ни в рецептуре материала, ни в конструкции рабочих плит; но технология изготовления плит пока секретна. Можно ли разгадать технологию по осколку пластмассы? Едва ли. Но все-таки любопытно, кому это он понадобился?

Павел Иванович повертел осколок в руках и бросил на стол. Молча, тяжело приподнялся, прошел к распахнутому окну. Только ночью и можно дышать. Вот уже год, как он живет здесь, а все еще не привык к проклятой жаре. Удивительно, до чего тут щедрое солнце! Сколько энергии тратится попусту!

Перед ним расстилалось зеркальное поле. Как по воде, тянулась лунная дорога.

Жизнь прожить — не поле перейти, а жизнь Курбатова вся была в этом поле. Он его создал, и, пока не будет построено новое, ему отсюда никуда не уйти. В Москве осталась прекрасная лаборатория, десятки людей, а здесь, на испытательной станции, почти никого. Но здесь его творение, здесь все, что нужно для осуществления давнишних и пока еще неясных замыслов.

Снимите зеркальный слой с этого поля, поскребите позолоту, под ней скрыты матовые рабочие слои металлов, окислов, спаянные вместе полупроводники из редких сплавов, распределительные шины — техника, встречающаяся в лабораториях и на электростанциях. Создана она была Курбатовым и десятками его друзей в институтах и на заводах.

Отойдя от окна, Курбатов возвратился к столу, нашел брошенную им в пепельницу прозрачную бусинку и, рассеянно подкидывая ее на ладони, рассматривал карту зеркального поля — этой огромной солнечной машины, совсем не похожей на существующие.

Много лет назад, когда Курбатов был чуть помоложе Багрецова и Бабкина и тоже, как они, работал техником в радиолаборатории, его заинтересовали солнечные машины. Он знал, что существуют гигантские рефлекторы с паровыми котлами, видел на картинках обыкновенные тепловые ящики, собирающие лучи под стеклом, где нагревается, а потом по трубам идет в бани и души вода. Читал о машинах с ртутными котлами, о передвижных солнечных нагревателях, похожих на чемоданы с рефлекторами и трубками. Но это всего лишь кипятильники. Особенно они удобны для экспедиций.

При всей практической пользе таких машин и конструкций Курбатов не видел в них будущего. В конце концов это те же самые примитивные паровые машины, только с солнечным подогревом. А так как на смену пару давно уже пришло электричество, то нельзя ли и в солнечных машинах обойтись без пара? Нельзя ли превращать солнечные лучи прямо в электроэнергию?

Мечты молодости. До чего же он был тогда наивен! Беспокойная мысль о солнечно-электрической машине многие годы не покидала Курбатова. «Подумать только! — часто восклицал он про себя. — С каждого квадратного метра голодной пустыни можно снять немыслимый «урожай» — целый киловатт электроэнергии!»

Мысль его работала дальше, и он уже представлял себе выставленный на солнце большой метровый поднос; к нему присоединены не один, а два электрических чайника. Вода в них кипит, брызжет. Вот сколько энергии!

Но как ее получить? Какое бы сказочное зеркальце придумать, чтобы оно собирало солнечные лучи и превращало их в электричество?

Такое «зеркальце» — тусклое и совсем не блестящее — существовало давно. Это фотоэлемент. Придумал его много десятков лет назад русский ученый Столетов. «Но почему же, — вопрошал себя юный исследователь Паша Курбатов, — до сих пор не строят солнечно-электрические машины, а используют открытие Столетова лишь в кино, телевидении, счетчиках консервных банок на конвейере, в автоблокировке? Разве все это можно сравнить с энергетикой!»

Паша Курбатов начал фантазировать. Если с одного квадратного метра можно получить киловатт, то с километра — миллион киловатт! Да ведь это гораздо больше, чем дает Днепрогэс!

Цифры его потрясли. Неужели никто до этого не додумался? Да на месте инженеров-энергетиков он бы только этим и занимался. Даровая энергия. Никаких турбин и машин, ничто не крутится, не вертится. По всей стране надо строить зеркальные поля и получать от них готовый постоянный ток.

Хотелось ощутить этот ток собственными руками, почувствовать хоть слабенький его толчок. Он выпросил в одной лаборатории селеновый фотоэлемент и выставил его на солнце. Конечно, Паша понимал, что с маленькой пластинки (не больше блюдца размером) киловатта не получишь. Ток она даст ничтожный. Если взяться за контакты мокрыми пальцами, то даже и не почувствуешь его. Но у юных радиолюбителей есть точный вольтметр, которым они проверяют напряжение карманных батареек, — это язык. Прикоснувшись к контактам языком, ощущаешь покалывание и кислоту.

У Паши не было под руками подходящего вольтметра, и он воспользовался этим испытанным методом. Но язык ничего не ощутил — ни покалывания, ни кислоты. Стало быть, солнечные лучи не превращались в ток? Превращались, но установить это Паше удалось лишь потом очень чувствительным прибором.

Да, действительно на квадратный метр земной поверхности падает киловатт солнечной энергии. Но фотоэлемент не может превратить ее всю в электричество. У фотоэлемента, как узнал с огорчением Паша, ничтожный коэффициент полезного действия. И воображение померкло: зеркальные поля потемнели, как будто их засыпало пеплом… Селеновый фотоэлемент Паша вернул в лабораторию и долго потом не вспоминал своего детского увлечения.

Но однажды товарищи из лаборатории сами напомнили Курбатову о его мечте. Они приспосабливали фотоэлементы для автоматического включения фонарей речных бакенов. Конструкторам хотелось запрессовать селеновые пластинки в прозрачную пластмассу, которая тогда была редкостью.

Инженер, специалист по фотоэлементам, случайно обратился к Паше, не знает ли «уважаемый радист» какой-нибудь подходящей пластмассы, которая выдерживала бы жар, холод, сырость, была бы хорошим изолятором и не старилась от времени.

Курбатов работал тогда техником по монтажу радиоприборов, а потому в его столе хранились всевозможные образцы изоляционных материалов: карболит, эбонит, текстолит и, наконец, новый материал, так называемый полистирол. Он был сравнительно прозрачен, желтый, как янтарь. Правда, попадались некоторые образцы посветлее, но редко. Самое главное достоинство полистирола заключалось в его электрических свойствах. Из полистирола получались прекрасные радиодетали. Но они трескались от жары и мороза, а как потом выяснилось, и от других тогда еще неизвестных причин.

Инженеры-химики, которые разрабатывали полистирол, были в отчаянии, радиотехники присылали безрадостные протоколы испытаний, где откровенно писали все, что думали о новом материале.

Паша чистосердечно рассказал об этом инженеру по фотоэлементам. Тот долго рассматривал кусок прозрачного полистирола и, вздохнув, признался:

— Скоро будут новые фотоэлементы, с повышенным коэффициентом полезного действия. Но как быть с пластмассой? Если бы найти подходящую, то можно сделать очень интересные и полезные вещи. Все упирается в технологию.

С этих пор мечта о фотоэлектрических полях вновь овладела Пашей. Он был уверен, что не хрупкое стекло, а прозрачная, дешевая пластмасса, в толще которой будет находиться светочувствительный слой, должна послужить основой осуществления его идеи.

Но такая пластмасса нужна была не только ему. Много лет подряд свойства полистирола и других материалов исследовались в Ленинграде. На заводах и в институтах ученые испытывали новые пластмассы, добиваясь их прочности, независимости от температуры, простоты технологии и дешевизны.

Этими же поисками пришлось заняться и Паше Курбатову, но несколько необычным способом.

Сам он никогда не собирался заниматься химией. Отец работал электромонтером в Орле, научил Пашу перематывать обмотки вентиляторных моторов, чинить тракторные генераторы. Дальше — больше, Паша увлекся этим делом, учился в техникуме, потом его послали в один московский исследовательский институт техником. Так началась его «научная карьера».

Сейчас, когда ему уже перевалило за сорок, он глядел на созданное им зеркальное поле из пластмассы, прочной, как сталь, надежной, теплостойкой и дешевой, вспоминал забавный эпизод своей молодости, когда он, сам того не ожидая, вдруг стал разведчиком. И кто знает, не потому ли вспомнилось, что на ладони Павла Ивановича лежала найденная на опытном поле прозрачная бусинка, сделанная из полистирола?

Много лет назад юный Курбатов занимался поисками человека, потерявшего пуговицу. Совсем как в старых детективных романах.

Однажды на полу лаборатории, в которой работал Паша, оказалась пуговица. Ничего в этом особенного не было, но сама пуговица для того времени оказалась несколько необычной: прозрачная, но не из стекла, не из целлулоида, а из какой-то новой пластмассы, напоминающей полистирол.

Паша отнес эту пуговицу инженеру. Тот взял лупу, пинцет и занялся предварительными исследованиями. Материал оказался прочным, не ломался, при легких ударах трещины не появлялись. К тому же он не был похож на так называемый галалит — пластмассу, которая делается из казеина — специально обработанного творога.

Пуговица, помещенная в термокамеру, выдерживала довольно высокую температуру. Она не размягчалась и не плавилась. Несчастную пуговицу царапали ножом, сверлили, стучали по ней, затем поместили в камеру холода. Пуговица выдержала и эти испытания, после испытаний в камере она не дала ни одной трещинки.

Неужели в лаборатории появился новый материал, которого так долго ждали радисты? Пусть это только крохотный кусочек — пуговица от платья, но самое главное заключалось в том, что материал этот где-нибудь делают. Не может же быть, что во всей стране существует лишь одна такая пуговица! Значит, какая-нибудь фабрика или артель выпускает в массовом количестве эти пуговицы.

Радисты не знали химического состава нового материала и передали таинственную пуговицу химикам. Надо было во что бы то ни стало найти фабрику, где эти пуговицы изготовляются, и заказать там детали радиоаппаратов. Почем знать, может быть, совместные усилия инженеров с фабрики пуговиц и ученых-химиков дадут именно тот материал, который так нужен радиопромышленности?

— Паша, есть для тебя особое задание, — сказал ему инженер. — Надо узнать, откуда к нам попала эта пуговица. Я уже звонил в некоторые организации, в Центросоюз, в разные места. Никто ничего не знает об этих пуговицах. Скорей всего их производит какая-нибудь маленькая артель… Надежда, Паша, только на тебя. Надо отыскать сначала человека, который потерял эту пуговицу, а потом и артель…

Не будем подробно описывать Пашину «разведку», — она была очень наивной, — но хозяйку потерянной пуговицы он все-таки нашел. Это была работница фабрики сухого льда Люба Карпова, приезжавшая в лабораторию по делу, где и потеряла пуговицу…

При встрече Паша узнал Любу сразу же, хоть никогда прежде и не видал ее: на белой кофточке девушки блестели желанные пуговицы… Таких не было ни у кого.

— Где вы… где достали? — дрожащим голосом спросил Паша, показывая на них.

К сожалению, Люба не могла ответить на этот волнующий науку вопрос. Покупала пуговицы мама, а мамы сейчас нет в Москве. Она работает проводником в поезде «Москва — Симферополь», будет дома лишь через несколько дней. Паша вздохнул и тут же назначил девушке свидание возле кино в будущее воскресенье, когда вернется из поездки ее мать. Но этого мало. На всякий случай нужно завладеть теми пуговицами, которые оставались на кофточке Любы. И Паша со страхом и неуверенностью за исход задуманного предприятия попросил девушку обменять ее пуговицы на самые-самые наилучшие, какие только могут быть, — хрустальные или даже золоченые!

Но Люба, проникшись высокими интересами науки, с гордостью отказалась от золоченой компенсации и отдала Паше пуговицы бесплатно. При этом она уверяла, что они очень дешево стоят. Мама не могла купить дорогие.

Время до воскресенья тянулось ужасно медленно. Но все же этот день настал. Для Паши это было чисто деловое свидание. А для Любы… Но об этом потом.

Паша, конечно, пришел первым и задолго до назначенного времени. Его одолевало нетерпение. И вот снова неудача. Мама ничего не могла сказать утешительного. Пуговицы она купила в галантерейном киоске на какой-то станции между Москвой и Симферополем, а на какой именно, не может вспомнить. Был серенький дождливый день. Выбегая из вагона, мама попала в лужу и промочила ноги. Вот, собственно, и все подробности, которые мог узнать Паша.

…Подаренные Любой в пользу науки пуговицы продолжали испытываться в лаборатории. Одну из них долго мучили химики. Они травили ее кислотами и щелочами, наконец совсем растворили в какой-то летучей жидкости и, после анализа заявили, что пластмасса, из которой сделан исследуемый образец, заслуживает самого серьезного внимания. Химиков особенно заинтересовала производственная технология. Но в ней-то и была загвоздка!

Опытный завод института закончил изготовление всех деталей для нового аппарата. Сборку и монтаж должен был делать Паша Курбатов. Он никак не мог примириться с мыслью, что вместо катушек и панелей из новой пластмассы в аппарат будут снова поставлены катушки из эбонита или текстолита.

— Это же сущий позор, абсолютное отставание от передовой науки! — возмущался Паша. — Где-то пуговицы делают из драгоценной пластмассы, а для серьезных, аппаратов ее нет.

Пуговицы снились ему ночами. То он видел их пришитыми на картоне, то ползущими на конвейере, то пляшущими в хороводе. Вдруг из них склеивались радиокатушки, звенящие, как стекло, панели и ребристые изоляторы… Во сне Паша бил их молотком, пробовал пилить, но на блестящей поверхности нового материала не оставалось ни трещин, ни царапин.

Паша добился знакомства с матерью Любы. Она подтвердила, что купила пуговицы днем. Значит, можно позабыть о тех станциях, которые поезд проходил ночью. Изучая расписание, Паша определил, что киоск, где продавались таинственные пуговицы, мог находиться на участке пути примерно от Белгорода до Лозовой.

Но и этот участок пути очень большой: станций здесь не мало. Надо еще узнать, когда открываются и закрываются торговые точки на перронах, когда закрываются на обед. Паша выяснил и это. Затем принялся было разматывать еще одну ниточку — ведь известно, что на станции в тот день шел дождь, — но оказалось, что дожди в ту пору шли по всей Харьковской области…

Что же еще можно было сделать?

Мать Любы, сочувственно относившаяся к его поискам, долго вспоминала тот день, когда покупала пуговицы, стараясь найти в нем хоть маленькую отличительную подробность, и, наконец, вспомнила:

— Физкультурники высадились на той станции! Можно сказать, из-за них я тогда и в лужу-то влезла. Загляделась… Ребята, как один, высокие, статные, в пестрых майках.

К майкам Паша и прицепился. Какие же все-таки они пестрые? Сколько примерно было физкультурников? Девушек не видели? Нет?

Наверное, это были футболисты и приехали для участия в календарном матче. Приехали не местным поездом — значит, издалека. На станции их встречали. Выходит, что это не обычный приезд, а заранее подготовленный…

Окрыленный такими догадками, Паша начал лихорадочно ворошить комплекты спортивных газет и журналов. Он искал планы календарных игр на первенство страны, республики, областей. Не найдя ничего в центральных изданиях, Паша принялся за местные газеты, потом начал писать в районные физкультурные организации…

Через две недели настойчивый техник мог точно сказать, на какой из станций в дождливый июльский день высадились для участия в матче футболисты такого-то спортивного общества. Цвет маек футболистов полностью совпадал с описанным проводницей вагона.

Пашу Курбатова отправили в командировку. Теперь ему известно, где куплены пуговицы! А через два дня он прислал телеграмму:

«Пуговицы нашел тчк ищу производство».

Потом почти целую неделю Паша молчал. Наконец появился сам, счастливый, улыбающийся. Несмотря на жадное нетерпение всех сотрудников лаборатории, он медленно разворачивал сверток, освобождая его от бечевок и вороха бумаги… Открылась крышка коробки, и все увидели стопку прозрачных пластмассовых кружков.

Потом Паша рассказал, как рылся в пачках накладных у продавщицы галантерейного киоска, как много раз бегал на какую-то торговую базу, как ездил в Харьков, а оттуда в районный городок, где и нашел в полуподвале очень маленькое кустарное производство, которым ведал старый мастер.

Однажды вместе с другим сырьем он получил несколько килограммов неизвестного ему белого порошка. Что за материал? Что из него можно изготовить? Долго бился старый мастер. Пробовал прессовать — ничего не выходит. Пуговицы из нового порошка либо рассыпались, как печенье, либо выходили грязными, мутными. Наконец после многих опытов мастер нашел нужную температуру, давление, весь режим подогрева и охлаждения, то-есть разработал технологию прессовки изделий из новой пластмассы, — то, чего не хватало исследовательским лабораториям.

Пашу премировали за находчивость и инициативу. Но пуговица, с которой все началось, не принесла ему счастья. Встречи с Любой участились. Вскоре она стала невестой техника Курбатова, затем женой. А сейчас он одинок, потому что… Впрочем, об этом Курбатов не любил вспоминать.

Все свои помыслы, всю энергию он отдал осуществлению давней, казавшейся призрачной, мечты — заставить работать солнечный свет. В первое время ему казалось, что если найдена подходящая пластмасса, то идею фотоэлектрического поля можно считать реальностью. Действительно, инженеры из лаборатории фотоэлементов воспользовались пластмассой для своих конструкций. Но это был лишь крохотный шажок к далекой мечте Курбатова.

Через несколько лет он вплотную занялся фотоэлементами, и ему посчастливилось открыть новый способ изготовления фотоэлектрического слоя с довольно высоким коэффициентом полезного действия. Трудный каменистый путь. Каждый шаг, каждый процент добывался ценою мучительного напряжения воли и ума в борьбе с неподатливыми силами природы.

Победило упорство. И вот совсем недавно, в прошлом году, Курбатову разрешили построить экспериментальное опытное поле. Он придумал и сконструировал такую энергетическую систему, в которой одновременно использовалась световая и тепловая энергия солнца. Под прозрачным слоем пластмассы расположены ячейки фотоэлементов, похожие на вогнутые, крошечные зеркала. Их поверхность, покрытая специальным составом, превращает свет в электричество, а кроме того, в фокусе каждого «зеркальца» находятся термоэлементы, которые преобразовывают в электроэнергию солнечное тепло.

Таким образом Курбатов снимает со своего поля двойной «урожай». Свет и тепло без всяких машин — генераторов, превращенные в электроэнергию, бегут по проводам.

Казалось бы, в принципе все просто. Давно существуют и фотоэлементы и термоэлементы — проволочки из разных металлов, спаянные между собой. Если подогревать место спайки, то в проволочках возникнет ток. Существуют еще термоэлементы из полупроводников. Все просто, все давно изобретено. Но лишь сейчас впервые в истории человечества построена настоящая солнечная электростанция, впервые появляется новое понятие — «фотоэнергетика». Наука, которой раньше не существовало. Одним из зачинателей ее можно считать Курбатова. Ведь со времени открытия Столетова еще никто не использовал фотоэлементы для создания мощных электростанций.

А кто же такой Курбатов? Всего-навсего инженер-практик. Не так давно он был заочником, с трудом получил диплом. Многого ему не хватало: и высокой культуры ученого и образованности. Он не читал Шекспира, плохо знал Франса, не слыхал об Уитмене. Словом, он не знал того, что известно любому интеллигенту.

Это его удручало. Правда, не он один был таким. Некоторые инженеры даже бравировали тем, что не читали Шекспира (о нем не упоминается в кандидатском минимуме). Курбатова коробил такой практицизм, но он чувствовал, что и сам недалеко ушел от этих инженеров. Как еще много надо знать! Учился в рабочем поселке, писал диктанты с ошибками. До сих пор не в ладах с запятыми и с мягким знаком в середине слова. Да и речь его не блистала точностью выражений.

И все-таки он был настоящим ученым.

Если он преобразовывает чуть ли не тридцать процентов солнечной энергии в электричество, то это уже полный переворот в технике.

А сколько было неудач! Наружный слой пластмассы должен быть теплопроводным, а нижний — под курбатовским слоем — теплоизолятором. С помощью видных специалистов, в том числе инженера Омегина, автора особо стойкой и дешевой пластмассы, были созданы два типа пластмасс, послуживших основой зеркального поля. Они прекрасно уживались с курбатовским слоем и пока не давали никаких оснований для беспокойства, что могут потемнеть, потрескаться, вспучиться или еще как-то подвести изобретателя зеркального поля.

В его кабинете находился контрольный щит. Висел он прямо над письменным столом и показывал напряжения на отдельных участках поля. Даже сейчас, без солнца, лишь от света луны, курбатовские ячейки продолжали работать. Замирали охлажденные пластинки термоэлементов, но светочувствительный слой, как ему и полагалось, превращал лунные холодные лучи в электроэнергию. В этом была заслуга изобретателя. Его ячейки честно работали при слепящих лучах солнца, а ночью также добросовестно впитывали мертвый свет луны. Световая энергия луны была очень слаба, но в какой-то мере она подзаряжала аккумуляторы, в которых слишком много терялось энергии, запасенной в дневные часы.

— До каких же пор мы будем терпеть? — частенько возмущался Курбатов. — Почему электрохимики не сделают приличных аккумуляторов, чтобы в них держалась энергия по-настоящему, не то что вода в решете?

На испытательной станции проверялись аккумуляторы Ярцева. При малых размерах в них запасалась довольно большая мощность, но всего лишь на несколько часов. Пока это не смущало Курбатова. Утром всходило солнце, и фотоэлементы вновь подзаряжали аккумуляторы. Основная же энергия зеркального поля использовалась на хлопкоочистительном заводе. До него было сравнительно далеко — тридцать километров. В ближайшие дни начнутся испытания механических аккумуляторов новой конструкции. Но, откровенно говоря, Курбатов в них не очень верил.

Не случайно испытательную станцию построили в глубине пустыни. Проектировщики дальновидны. Неподалеку от тех мест, где сейчас находится курбатовское поле, геологами открыты огромные запасы медной руды. Там намечается строительство медного комбината в расчете на электроэнергию, которую можно получить от солнца.

Конечно, все надо еще и еще рассчитать и проверить. И проверяли долго. Даже линию электропередачи на хлопкоочистительный завод протянули лишь через полгода после того, как сделали опытное поле. Нельзя же начинать новое строительство, если не будет абсолютной убежденности, что курбатовское (уже не опытное, а проверенное и во много раз увеличенное) поле сможет обеспечить энергией целый комбинат. А кроме того, строительство такого поля обойдется гораздо дороже, чем мощной тепловой электростанции.

Курбатов спорил с представителями министерства, доказывал свою правоту. Пока дорого, нерентабельно, но ведь и атомная электростанция стоит немалых денег. Надо же в будущее смотреть. Во всяком случае, он считает, что нужно закладывать медный комбинат и нечего терять драгоценное время.

С ним не согласились. Опытное поле пока остается опытным, мало ли еще какие могут быть неприятности — комбинат строится не на один год, а как поведет себя курбатовский слой при долговременной эксплуатации? Может быть, его придется часто заменять или строить несколько полей? Ведь энергия должна подаваться бесперебойно!

Пока все шло хорошо. В скором времени приедет государственная комиссия и решит вопрос о строительстве комбината. А потом? Потом Павел Иванович будет добиваться организации новой лаборатории, где займется самым главным — проверкой и доработкой особых плит. Восьмой сектор уже замощен ими, и они больше всего интересовали изобретателя.

Павел Иванович умиротворенно вздохнул, — его не пугала встреча с комиссией, — потянулся, поднял отяжелевшие веки и в последний раз перед сном посмотрел на приборы. Стрелки показывали нормальное напряжение. Как всегда, в это время шестой сектор дает меньше — мешает тень от деревьев. Скоро луна поднимется выше, и все участки зеркального поля будут работать одинаково. И так каждую ночь, каждый день. Пусть приезжает комиссия…

Послышался осторожный стук в дверь. Курбатов подавил зевок и спросил с раздражением:

— Кто там?

— Это я, Бабкин. Можно?

Он вошел бесшумно, чуть поскрипывая сапогами, издали протягивая Курбатову руку.

— Вот еще осколочек, — сказал Бабкин, несмело подойдя к столу. — Остался у Багрецова в кармане. Случайно, конечно, — и пояснил, что Багрецов подобрал один кусок, а в кармане он разломился надвое.

Сон с Курбатова как рукой сняло. Вот так когда-то давно лопалась пластмасса, рассыпалась в порошок. Неужели и эта начинает стариться?

— А почему он сам не пришел? — спросил инженер, рассматривая осколок. — Специального приглашения ждет?

— Не знаю. Молчит.

— С чего бы такая гордость?

Бабкин тяжело вздохнул, будто не дышал до этого, ощупал стриженую голову.

— Кому же приятно, когда тебе не верят.

— В чем?

— Да так… вообще. Он ведь сказал, как было, дело, а вы не поверили.

Курбатов не слышал ответа, задавал вопросы машинально, и не Багрецов его интересовал, а осколок под лупой. Края потускнели, лишь в одном месте блестел свежий излом. Вполне возможно, что кусок этот лежал на солнце несколько дней. Внутри темнела извилистая трещина, от которой разветвлялись трещинки помельче.

Лицо инженера сразу посерело, будто покрылось пылью. В руке задрожала лупа, осколок расплылся в мутное пятно. Что же случилось? Или пластмасса начинает стареть, или она лопнула от удара? Но расколоть ее трудно, почти невозможно. Разве только геологическим молотком, зубилом. Если кому понадобился кусок, то, во всяком случае, откалывал он его не сегодня. Под лупой виден был выветрившийся по краям фотослой, грязный, потемневший. Нет, это случилось не сегодня.

— Можете указать место, где найден осколок? — положив лупу в карман, спросил Курбатов, с шумом отодвигая кресло.

Бабкин в нерешительности почесал затылок.

— Я-то не находил. Багрецов покажет. Сбегать за ним?

— Пожалуйста.

Вадим притворился спящим. Не хотелось ни с кем разговаривать. Какие тут разговоры, когда тебя считают подозрительным элементом. Доказывай, что не верблюд.

Молча, чувствуя себя незаслуженно оскорбленным, Вадим сел в аккумуляторную тележку рядом с Бабкиным. Курбатов включил мотор, и они бесшумно на мягких баллонах покатились по уже высохшему и отполированному зеркалу.

Конечно, хотелось бы узнать, за какой надобностью построено это странное поле, но Вадиму сейчас не до этого. Уважаемый начальник подумает, что «подозрительному элементу» нужны секретные сведения. Глупо и наивно. Нет, уж лучше помолчать.

Багрецов сразу нашел восьмой сектор, где вынул осколок из плиты. Опустившись на колени, Курбатов примерил два куска. Они точно пришлись к краю плиты.

— А где третий? — спросил он у Вадима.

Быстро присев на корточки, Вадим увидел: не хватало самого большого осколка. Но вопрос так и остался без ответа.

Новый день принес Багрецову лишь одни огорчения. Да и Тимофей чувствовал себя скверно, так как история с пропавшим осколком ложилась черной тенью и на него.

Начальник четвертой лаборатории Курбатов будто забыл об этом. В самом деле, какое у него право подозревать техников в излишнем любопытстве или в чем-нибудь более серьезном? Но они понимали, что так просто оставить дело нельзя. Найдутся люди, которым положено этим заниматься. Вероятно, начальник уже позвонил в город.

Утром Курбатов вызвал Багрецова и Бабкина, подробно познакомился с их аппаратами и, поглаживая виски ладонями, неторопливо рассказал, зачем ему нужны новые контрольные аппараты.

Только со слов Курбатова техникам стало известно назначение зеркального поля. Потом он проводил их к месту установки приборов, которые должны передавать в центральную аппаратную разные показания, и детально разобрал устройство фотоэнергетических плит, с тем чтобы техники знали, как к ним присоединять приборы. Во время объяснения он сказал между прочим:

— Если бы такими плитами замостить пустынные пространства Узбекской и Туркменской республик с Кара-Кумами, то мы бы получили энергии больше, чем сейчас вырабатывается во всем мире.

Поразительно! Вадим чуть не задохнулся от волнения. Площадь этих двух республик сравнительно невелика. А если сюда прибавить огромные пространства Южного Казахстана, где тоже Кара-Кумы и Голодная степь, то энергии будет во много раз больше. Теперь, глядя на это золотое зеркало, окаймленное зеленью, Вадиму подумалось, что это и есть осколок солнца, вправленный людьми в достойную оправу. Он тих и спокоен, покорен человеку, который заставил его работать. Так почему же не разбросать по стране тысячи таких осколков, чтобы давали они свет и тепло, чтобы их энергия двигала машины, поднимала целину, строила дома? Что мешает этому? Почему не развивается фотоэнергетика? Спросить бы, узнать. Но если Бабкин задавал осторожные вопросы, касающиеся техники контроля и эксплуатации приборов, то Багрецов, напуганный ночной историей, был нем. Больше того, когда Курбатов уже в лаборатории показывал ему и Тимофею метровую шестиугольную плиту, на которой все соединения были нанесены фотографическим путем, что удобно в массовом производстве, Вадим смотрел на нее издали, даже не наклоняясь, хотя схема представляла собой тончайшее переплетение серебряных узоров.

Курбатов заметил нарочитость в поведении Багрецова. Вновь закралось смутное недовольство. «К чему это неумное актерство? — думал он, наблюдая за курчавым техником. — То ли он разыгрывает оскорбленного, то ли старается показать, что его здесь ничто не интересует, а потому зря придираются к случайно подобранному на поле осколку?»

Это настораживало. А кроме того, Багрецов казался чересчур высокомерным, что вовсе не нравилось Курбатову. Интересно все же, зачем этому парню образец плиты? Допустим, взял он его из любопытства. Бабкин принес еще один кусок. А где третий? Почему, Багрецов пожимает плечами? Не знает? Но кто же тогда знает? Коллектив испытательной станции маленький: семь человек, охрана, шофер. Вот и все. Люди проверенные.

Если предположить, что кто-нибудь из посторонних перелез через забор и ночью отколол кусок от плиты? Невероятно. Лаборатория находится вдали от селений. Кто же решится бродить по пустыне, где нет ни людей, ни дорог? К тому же зеркальное поле окружено фотоэлектрической блокировкой. Никто не может проникнуть за нее — в караульном помещении зазвенят звонки. Летчик, который высадил техников, поднялся в воздух моментально. Кроме того, не мог же он на глазах у посторонних колоть зеркальные плиты!

Вновь, как и в юности, Курбатов встретился с загадкой, опять, как и тогда, она уводила его далеко от лабораторного стола. Сейчас надо узнать причину трещины на зеркальном поле. Что это? Старение материала? Или дело рук человеческих?

Когда-то по кусочку прозрачной пластмассы — по пуговице — Курбатов искал создателя новой технологии, а теперь он должен найти человека, заинтересованного в других, далеко не таких благородных делах, или признаться, что строительство медного комбината следует отложить, так как даже одна лопнувшая плита, на каком бы секторе ее ни нашли, — очень серьезный сигнал.

Шагая из угла в угол по кабинету, Курбатов косился на образцы плит, которые он сегодня показывал техникам, и ждал невольно: вот-вот побегут по ним глубокие извилистые трещины.

— Нет, чепуха, конечно, — вслух успокаивал он себя. — Виноват человек. Но кто? Где искать его?

Подошел к столу. На чернильном приборе лежала прозрачная бусинка, найденная вчера. Видно, потеряла ее одна из девушек-аккумуляторщиц. Они даже танцуют на зеркальном поле. Разве это улика?

Прежде чем вызвать к себе техников, Павел Иванович исследовал осколок, взятый у Багрецова. Никаких отступлений от норм, принятых для плит «К-8»; химический состав пластмассы тот же, фотоэлектрический слой не изменился. Но положение остается тревожным. Еще раз Курбатов осмотрел восьмой сектор. В одном месте треснувшей плиты заметны следы удара чем-то острым, но неизвестно, когда это сделано — может быть, случайно при ее укладке год назад.

Курбатов колебался. Нужно ли сейчас ехать в город или постараться все выяснить самому? Неудобно без особых оснований тревожить людей. Лучше выждать. На всякий случай он предупредил техников — пусть не болтают.

В сегодняшних исследованиях осколка ему встретились некоторые трудности. Пришлось пожалеть о недавно допущенной ошибке. Зря он отказался принять аспирантку Михайличенко. Просматривая журналы, где искал статью о новом методе исследования соединений редких металлов, он убедился, что эта работа принадлежит Л. Н. Михайличенко. Руководить работой аспирантки — дело сложное, да и неподходящее ему. Какой он руководитель без ученой степени, к тому же многое перезабывший.

— Лучше уж пришлите студента-практиканта. Найду для него время. Это полегче.

На испытательную станцию прислали дипломника Кучинского. У него хорошие рекомендации. Парень простой, веселый и услужливый. Узнал, что некому получить в Ташкенте лабораторное оборудование, вызвался это сделать сам, хотя должен заниматься дипломной практикой. Что из него получится, пока еще неизвестно.

Сейчас, как никогда, Михайличенко была бы здесь полезна. У Курбатова возникло сомнение: нет ли связи между химическим составом фотоэлектрического слоя и строением пластмассы? В работе Михайличенко приведены случаи воздействия соединений таллия на органические вещества. Она нашла способ, как быстро это обнаружить, и, конечно, помогла бы Курбатову решить вопрос о причине появления трещин на плите зеркального поля.

«Надо дать телеграмму, — подумал он, чувствуя, что это вызовет ироническую усмешку директора института. — Действительно, странная непоследовательность. Но что поделаешь? Такую работу Кучинскому не поручишь, хотя он скоро станет инженером-технологом по фотоэлементам. Сам выбрал специальность, говорит, что любит ее, а работает без души. Нет, не сумеет он разобраться в методе Михайличенко».

Конечно, Курбатов мог бы сам заняться этими исследованиями, но тогда нужно все забросить, а ведь столько еще нерешенных вопросов! Кроме того, к приезду государственной комиссии должен быть готов подробный отчет о годичной эксплуатации фотоэнергетического поля.

Опять и опять мысли инженера возвращались к трещине на плите. Он перебирал всех своих сотрудников, вспоминал людей, которые посещали опытное поле за последние дни. Загадка оставалась неразрешимой. Здесь он хорошо знал всех, кроме Кучинского и техников, вчера прилетевших из Москвы. Остальные сотрудники работали у Курбатова целый год. У них было сколько угодно возможностей еще раньше отколоть кусок плиты. Но поле оставалось целым, без единой трещинки. Кучинского здесь не было целую неделю. Он должен приехать только сегодня. А трещина в плите могла появиться лишь за последние четыре дня, потому что до этого Курбатов подробно осматривал восьмой сектор. Значит, не Кучинский. А кто же? Большинство улик против Багрецова. Возможно, и друг его не безгрешен.

«Нет, надо вызвать Михайличенко», — решил, наконец, Курбатов. И в ту же минуту невольно подумал: пусть бы она лучше доказала старение курбатовских плит, чем вину человека. Перед глазами встало бледное, растерянное лицо Багрецова и взгляд его, полный горечи и обиды.

На Димку сильно подействовала ночная история. После того как вместе с Бабкиным он получил задание и проверил аппараты, он вдруг почувствовал себя скверно и слег. Поднялась температура, кружилась голова, ничего не хотелось есть. Вообще с Димкой творилось что-то непонятное. Бабкин объяснял его болезнь ночной простудой. К тому же солнце нажгло голову, ведь Димка все утро ходил без шляпы. А солнце в этих краях серьезное, с ним надо вести себя умеючи.

Техникам отвели маленькую комнатенку, где стояли три кровати, — одна из них была уже занята практикантом, — стол, стулья. Собственно говоря, больше ничего и не требовалось.

Бабкин уложил друга в постель, достал градусник и приказал каждые два часа измерять температуру. Кто его знает, может, у Димки какая-нибудь тропическая малярия. Хотел было Тимофей доложить «по начальству», что тут один больной объявился, но Димка категорически запротестовал:

— Ты что? С ума сошел? Курбатов подумает — притворяюсь. Разжалобить его хочу.

Пришлось согласиться. «Эх, Стеши здесь нет, — с сожалением подумал Тимофей. — Она бы живо его на ноги поставила». Тимофей, как многие влюбленные, верил в необыкновенные возможности своей подруги, — никаких врачей не надо. Он неловко поправил у Димки простыню и, пробормотав несколько ободряющих слов, ушел. Необходимо было срочно оборудовать монтажный стол, который техникам выделили в общей измерительной лаборатории.

Оставшись один, Багрецов сбросил простыню, открыл окно. Сразу же пахнуло жаром, будто из печного отдушника. До этого в комнате было прохладно — работала холодильная установка. Электроэнергии много, куда ее девать.

Вадим снова лег на кровать, стараясь ни о чем не думать, и даже задремал.

— Привет болящему соседу, — послышался веселый голос за окном.

— Кто там? — спросил Вадим, вынимая градусник.

— Бледнолицый брат твой.

— Кучинский?

— А кто же? Собственной персоной. Лежи, лежи, старик. — Кучинский предупредил его движение, заметив, что Вадим хочет приподняться. — Приду сейчас. Потреплемся. Как там в Москве? — И, не дожидаясь ответа, исчез.

Откровенно говоря, Багрецова не радовала эта встреча. Он знал, что в комнате живет какой-то практикант, но фамилии его не называли. И вдруг — Жора Кучинский! Его-то Вадим знал хорошо. Жили в одном доме, квартиры — через площадку.

— Будь здоров, старик, — открывая дверь, воскликнул Жора, бросил чемодан на кровать и направился к Вадиму, раскрыв объятья. — Рад, старик, тебя видеть.

Багрецов увернулся.

— Не тронь меня, — грипп.

— Эк тебя не во-время угораздило! Слыхал, слыхал о твоих подвигах. Костюмчик-то здорово пострадал? — озабоченно спросил Жора присаживаясь.

— Как будто бы, — нехотя ответил Вадим. — В Москве отдам в чистку.

— Зачем в Москве? Ведь я только что из Ташкента. Павел Иванович просил получить кое-какое оборудование. Семь ящиков привез. Скоро опять погулять отпрошусь. Могу, старик, и костюмчик твой захватить. Да не беспокойся, мне это раз плюнуть. В химчистке знакомая девочка.

— Ей сколько лет? Пять?

Кучинский рассмеялся, показав золотой зуб.

— Шутишь, старик. Двадцать с хвостиком.

— Значит, девушка, а не девочка. И потом, какой я старик? Не люблю я… пошлого жаргона.

Язвительно хмыкнув, Кучинский обиделся:

— Куда уж нам! Не то воспитание.

Багрецов смотрел на этого самодовольного розовощекого парня, который ездил по делам в длиннополом зеленом пиджаке, в брюках сиреневого цвета, в узорчатых туфлях, сплетенных из тонких ремешков, видел весь его подчеркнуто «светский лоск», который он умело скрывал от товарищей по институту (зачем гусей дразнить? «Стиляги» сейчас не в моде), смотрел на гладкую его прическу с пышным чубом, который тщательно зализывался, едва Жора переступал порог института, и в душе Вадима поднималось еле сдерживаемое раздражение.

— Скоро опять поедешь? — спросил Вадим, силясь подавить это неприязненное чувство.

— Спрашиваешь! Через пару недель. Все отдыхают, а я что, рыжий? Тоже надо проветриться.

— Устал?

Кучинский аккуратно подтянул узенькие брюки, выставив напоказ пестрые носки.

— Нечего подкалывать, старик. Право на отдых. Не придерешься. Ты, конечно, презираешь общество, а я…

— Погоди, о каком обществе ты говоришь? — перебил его Вадим.

— Наше, институтское. Помнишь, я тебя знакомил? Ты же знаешь Мишу Вольского, Майю, Элю, Витюшу…

— Ах, вот ты о ком. Тогда продолжай.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного. Просто ни ты и ни Эля, даже ни Витюша для меня не являются примером, — равнодушно ответил Вадим и перевел разговор на другую тему. — Тебе нравится Ташкент?

— Не совсем. Но я хочу досконально узнать, как там люди живут.

— Из любознательности?

Усмешка искривила пухлые губы Кучинского.

— Тебе хорошо говорить. В Москве зацепился. А я нарочно с дипломом затянул, чтобы в дураках не остаться. Ушлют к чорту на рога, ну и будь здоров.

— Не вижу разницы, где работать.

— Это для кого как, — раздраженно воскликнул Кучинский. — Тебе и, скажем, твоим друзьям вроде Бабкина все равно, где пыхтеть. Разве вы что-нибудь понимаете в жизни! А у меня другие потребности. Помню, я одну книжку прочел…

— Скажите, пожалуйста! — Вадим уже начал задираться. — Кучинский интересуется книгами! Чудеса. Это какой же том в твоей жизни? Второй или третий?

— Брось, Вадимище. Поговорим, как мужчина с мужчиной, — вкрадчиво сказал Кучинский, дотрагиваясь до его плеча. — Я для тебя, старик, многое могу устроить.

— Не нуждаюсь. — Багрецов нетерпеливо дернул плечом и еще плотнее придвинулся к стене.

— Напрасно. Так вот, я начал про книжку. — Кучинский высоко закинул ногу на ногу и приготовился к обстоятельному рассказу. — Ты, конечно, ее читал, увлекательный такой роман, про Гулливера. Автора не помню… — он выжидательно помолчал, надеясь, что Вадим подскажет фамилию, но тот решил не поддерживать разговора. — Ну, да ладно! Всех писателей не упомнишь. Память скверная. Номера телефонов даже забываю…

Кучинский присел к столу и, рассматривая в увеличительном зеркале прыщик на подбородке, продолжал.

— Не помню, старик, почему, но Гулливер оказался выброшенным на берег. Проснулся и увидел, что каждый его волосок прикручен к колышку. Веселенькое дело! Он даже головы не мог приподнять… Вот так и я, старик, привязан к своей жизни в Москве. Каждый колышек… как бы это сказать, ну… полезный родственник, знакомый, какой-нибудь приятный дом, где я часто бываю, водная станция, Дом кино, скамейка в «Эрмитаже». Ну, конечно, наша квартира, свои ребята, девочки… — говорил он, как бы выцеживая слова. — Вот и посуди, старик, могу ли я уехать из Москвы? Приподниму голову — больно, да и волосы можно оборвать, то-есть я хочу сказать — все самые необходимые связи. Понял теперь, в чем дело?

— Тут и понимать нечего — быть тебе лысым. Будут развеваться на колышках волосики Кучинского.

— Думаешь, пошлют?

— Так же, как и всех. — Вадим передернул плечами. — Даже папа не поможет.

Это верно. Еще в прошлом году, предпринимая кое-какие меры, чтоб устроиться в Институт электроники и телевидения, Жора втянул в это дело родителей, но безуспешно. Теперь будет еще труднее. В пустыне скоро начнут строить медный комбинат, о котором рассказывал Курбатов, раскинутся повсюду зеркальные поля, потребуются десятки инженеров-«фотоэнергетиков». Это редкая специальность. Хорошо, если удастся устроиться в Ташкенте в какой-нибудь «фотоэнергетический трест», а если нет? Придется работать сменным инженером солнечной электростанции. Удовольствие среднее. Нет, Жора, это не для тебя.

— Может, мне здоровье не позволяет? — пробормотал он неуверенно. — Пустыня не для всех.

— Святая наивность, «старик»!

Последнее слово Вадим сказал с подчеркнутой насмешкой.

Кучинский озадаченно посмотрел на него и склонил голову набок, будто к чему-то прислушиваясь.

— А я уже медицинские связи налаживал. Был один врач на примете.

— Скажи: за каким чортом ты посвящаешь меня в свои грязные дела? — рассердился Багрецов. — Удивительный цинизм.

— Я ведь не на собрании выступаю, — примирительно сказал Кучинский и поморщился. — Обыкновенный дружеский разговор. Может, я за советом пришел? Ты передовой комсомолец? Передовой. Обязан ты заниматься воспитательной работой среди рядовых комсомольцев вроде Кучинского? Обязан. Вот я непонимающий товарищ, серый. Разъясни ошибки, перевоспитай меня.

— Видно, этим делом займутся твои товарищи по институту.

— Подумаешь, пригрозил, — процедил Кучинский. — Я откровенный человек и святого из себя не строю. У меня вполне естественное желание остаться в том городе, где живу. Могу я этого добиваться или нет?

— Но какими средствами?

— Неважно, старик. Все так делают.

— Кто все? Миша, Майя, Эля?

— Не только. Я тебе говорю: все!

— Не клевещи! — Вадим вскочил с кровати. — Я знаю всех наших ребят. Какой ты комсомолец — карьерист грязный!

— Тоже мне чистенький! — глаза Кучинского сердито выкатились. — Учить порядочных людей захотел, а сам… Знаю, на кого ты заглядываешься… Конечно, красивая девуля, но известно ли тебе…

— Еще одно слово, и я… я тебя убью!

Багрецов проговорил это совсем тихо, со сжатыми кулаками подходя к Кучинскому. Никто и никогда не видел Вадима в таком состоянии. Он готов был броситься на Жорку и выкинуть его в окно.

Отодвинув зеркало, Кучинский на всякий случай поднялся.

— Что ты глаза вытаращил? Все говорят. Ее видели…

— Уйди! — Багрецов схватил Кучинского за плечи и, распахнув дверь, вытолкнул в коридор.

Стараясь успокоиться, Вадим вышагивал по комнате восемь шагов от окна до двери. Он был глубоко оскорблен. Всем своим существом ненавидел он хвастливые разговоры о девушках, когда знакомые ребята обсуждают их достоинства и недостатки.

В окне снова показался Кучинский.

— Брось дуться, старик, — он опасливо положил руки на подоконник. — Откуда я знал, что у тебя с ней по-серьезному.

Багрецов молча задвинул решетчатые жалюзи.

«Опять этот негодяй ничего не понял», — возмущался Вадим, зная, что поступил бы так же, защищая честь любой девушки — знакомой или незнакомой.

Как-то однажды в притихшей палате подмосковного дома отдыха, когда перед сном люди делятся впечатлениями прошедшего дня, один нагловатый студент из старшекурсников начал хвастаться своими успехами у девушек, причем говорил о них грубо, пренебрежительно, не щадя самолюбия товарищей. Да, именно самолюбия! Вадим вздрагивал при каждом слове пошляка, как от удара хлыста, будто его, Багрецова, хлестали по лицу, а он молчит и слушает.

Произошла неприятная сцена. Вадим встал и, натыкаясь на стулья с одеждой, повернул выключатель.

— Смотрите, товарищи, на эту свинью! — указал он на хвастуна. — Может, покраснеет.

Жмурясь от яркого света, парень вскочил с кровати и, развернув могучие плечи, угрожающе направился к Багрецову. Но в позе Вадима было столько уверенности и правоты, что противник невольно попятился. Худощавый малый спокойно глядел на него, подтягивая трусики.

За Вадима вступились товарищи по комнате. Им было немного совестно за себя. Но что поделаешь, не каждый решится на ссору с соседом, и, главное, по такому поводу. Ведь дело же не касается тебя непосредственно!

Прислушиваясь к торопливому биению сердца, Багрецов никак не мог успокоиться. «Бывает же так, — думал он, — поздороваешься с человеком, а потом два дня руку моешь, кажется она грязной, липкой. Ну и тип этот Кучинский!» Он старался быть объективным, хотел уяснить, откуда у комсомольца Багрецова появилось столь неприязненное отношение к своему сверстнику? Он расспрашивал ребят, близко знавших Кучинского. Те не видели ничего особенного в характере этого веселого и «компанейского парня» и приписывали ему многие хорошие качества: Жорка настоящий товарищ, всегда выручит в трудную минуту, широкая натура, не скуп, любит повеселиться с друзьями…

— Едет на тройках? Но не у всех же одинаковые способности.

— Не участвует в общественной жизни? Неверно: выступает на всех собраниях, пишет в стенгазету, теннисный кружок организовал. Что еще нужно?

С этим Вадим соглашался, но не мог же он доказать, — да и смешно кричать об этом, — что Кучинский человек с низкими моральными качествами, блюдолиз, пошляк, карьерист, самодовольный, невежественный. В этом были уверены сам Вадим, возможно, еще два-три человека, но для всех однокурсников, которые знали Жорку, он оставался хорошим товарищем, правда, с недостатками. Но кто же безгрешен?

Вероятно, зная благородство Багрецова — парень этот «не продаст» и не воспользуется искренностью товарища, — Жорка раскрыл перед ним свои планы на будущее.

Вошел Бабкин, поднес к глазам градусник, которым Вадим только что мерил температуру, и облегченно вздохнул.

— Ничего, терпимо. Может быть, посидишь на воздухе в тени?

— Не хочу. Меня не очень радует встреча с Жоркой. Видеть не могу эту самодовольную рожу. А сюда он до вечера не придет.

— И здесь поцапались? — удивился Бабкин. — Неужели ты не понимаешь, что у каждого взрослого человека есть свои убеждения? Кучинский живет так, как ему нравится. Недовольные могут подавать в суд. Вот и Стеша говорит…

— Напрасно споришь, Тимка, — устало махнув рукой, остановил его Вадим. — В прошлом году я встретился с Жоркой на пароходе. Как всегда, поговорили «по душам». Выбежал я на палубу и вижу в рамочке под стеклом «Правила поведения пассажиров»! Правила давно устаревшие, но все же висят. Там сказано, что пассажиры не должны приходить в салон в нижнем белье и калошах, что означенные калоши нельзя мыть в умывальниках, нельзя пользоваться примусом в каюте, лежать в сапогах на диванах, водить собак в столовую. Кучинский свято выполнял все эти пункты. Идеальный пассажир! Кому же придет в голову разгуливать в нижнем белье?

— Преувеличиваешь. В правилах не могло быть такого пункта.

— Как сейчас помню — пункт «б». Глупо и неуважительно к советскому человеку, но это так, — устало ероша волосы, продолжал Вадим, недовольный тем, что его перебили. — Однако я не о том хочу сказать. Правила — далеко не полные. В них не указывалось, что пассажиру запрещается выбрасывать другого пассажира за борт. А я чуть не выкинул тогда Кучинского. Помнишь, рассказывал?

— Но что он тебе сделал?

— Мне? Ничего. Просто неуважительно и подло говорил о другом человеке. Вот и сегодня тоже.

— Наживешь ты себе врагов, Димка.

— Обязательно наживу, — вяло согласился Багрецов. — Один уже есть — Костя Пирожников, другой наклевывается. Так и должно быть.

А вечером, перед тем как ложиться спать, уже не думая о Жорке Кучинском, Вадим распахнул окно, и, указывая на небо, вполголоса продекламировал:

Не счел бы

лучший казначей

Звезды

тропических ночей…

— Помнишь, Тимка, у Маяковского?

Но друг не разделил его поэтического восторга.

— До тропиков отсюда далеко, — сказал он зевая.

В этом был весь Бабкин.

Случилось то, чего особенно боялся Багрецов. Болезнь его затянулась, и, несмотря на свидетельство врача, что это действительно болезнь, а не симуляция, Вадим чувствовал себя последним человеком, негодяем и притворщиком. В самом деле, как это назвать? Приехал в командировку, и когда, по несчастному стечению обстоятельств, ему пришлось туго, он не нашел ничего более остроумного, как заболеть. Конечно, температура, припухшие гланды (опять эта проклятая детская болезнь), но можно было бы работать и виду не подавать, что тебе нездоровится. Во всем виноват Тимофей. Это он попросил вызвать врача, это он запирает Вадима на ключ, боясь, как бы тот не нарушил прописанного режима, это он следит за регулярным приемом лекарств.

Лежит Вадим, подтянув простыню к подбородку, скучает, мучается. А там, за окном, жизнь. Виден кусок ослепительно синего неба и два рыжих бархана, похожих на горбы верблюда. Слышен крик осла. Неизвестно, зачем он сюда попал.

— Движимое имущество испытательной станции, — с грустной улыбкой говорил Вадим.

Димка целыми днями не видит Бабкина — тот устанавливает контрольные приборы в разных секторах зеркального поля. Говорит, что дела идут хорошо, но это так, для успокоения. Не ладится у Тимофея. Надо переделывать датчики на питание от местных плит, а сигналы подавать по силовым проводам. Сложные изменения в аппаратуре. Хотел он посоветоваться с другом, но волнения больному противопоказаны.

Однакож все это пустяки — не сегодня, так через неделю приборы будут установлены. Куда серьезнее, когда тебе не верят. Это как едкое несмываемое пятно: моешь, скоблишь, чистишь, а оно не исчезает. Есть только один выход: найти истинного виновника. Багрецов ничего не знал о технологии курбатовских плит: могут они потрескаться или нет. Он знал, что один осколок пропал, это его и волновало.

В маленьком коллективе испытательной станции Багрецов еще не успел ни с кем познакомиться. Видел Курбатова, дважды говорил с ним, но не распознал, не понял еще человека. Зато очень хорошо понимал Кучинского. Других здешних обитателей в глаза не видел, но и при этих условиях, если бы спросили Вадима: кто мог совершить дурной поступок, то он, не задумываясь, назвал бы Кучинского.

Это наивно, глупо, ни на чем не основано — ведь нельзя же подозревать человека в грязных делах только потому, что он носит галстуки с сиамскими слонами! Но сердце Вадима жгло это неприятное чувство, подчас готовое вспыхнуть и пламенем вырваться наружу.

Нет, никогда Вадим не решится сказать об этом. Никогда. Он догадывался, что в мелкой душонке Кучинского таится надежда, что опыт Курбатова так и останется опытом, что никаких комбинатов здесь не построят и фотоэнергетики сюда посылаться не будут…

Но все-таки он прогадал, когда выбирал специальность. Разве мог он предполагать, что фотоэлементы, которые до сих пор применялись лишь в кино и разных лабораторных приборах, вдруг найдут место в энергетике? Никогда Кучинский не думал о пустынях Средней Азии. Что ему там делать? И вот, по милости товарища Курбатова, этакий неожиданный камуфлет!

Багрецов искренне верил в успех курбатовских ячеек, и если бы его сюда назначили, остался бы здесь навсегда. Немного смущала так называемая фауна пустыни — запомнилась встреча с вараном, но ведь фауна эта в конце концов переведется. Что ей делать возле людей? Здесь будут города и заводы, пески закроются зеркальными полями, между ними вырастут сады, пройдут каналы. Все это будет. А пока Вадим, прежде чем спустить ноги с кровати, осматривал коврик, стучал возле себя палкой, чтобы — избави бог — не подполз к нему хвостатый скорпион или мохноногая фаланга.

Между Багрецовым и Кучинским вот уже несколько лет существовала глубокая неприязнь. Жорка прикрывал ее ласковыми улыбочками и дипломатией, а Вадим говорил прямо в глаза все, что он о нем думает. Конечно, это не очень вежливо, надо снисходить к людским недостаткам. Но к Жорке Вадим не мог относиться иначе, хотя тот и старался втереться к нему в доверие. Резкая прямолинейность Багрецова не терпела дипломатических уверток.

Кучинский часто ему жаловался:

— Эх, Вадимище, не по-соседски действуешь! Ну чего ты выпендриваешься? Лучше всех хочешь быть? Не выйдет. Донкихотство сейчас не в моде, старик.

Родители Жоры души в нем не чаяли, и делали все, чтобы сын ни о чем не думал, кроме учения. Но Жора думал о другом. Зачем тратить драгоценное время и к тому же здоровье на познание человеческой премудрости? Жору удовлетворяли скромные тройки в зачетной книжке — они надежно перетаскивали его с курса на курс, а без стипендии он как-нибудь обойдется. Не всегда бывало гладко, подчас и стопорило, если объявлялась неожиданная двойка, скажем по электротехнике, но тут вступалась мама и устраивала папе сцену. Он кому-то звонил и, проклиная свою мягкотелость, смущенно и слезно просил за сына. Жоре разрешали экзамен пересдать, после чего он вновь обретал покой и самоуверенность до будущего года. Правда, к последнему курсу Жора стал благоразумнее. Несчастная двойка, а сколько хлопот! Выручали друзья, их конспекты, иногда хитроумная шпаргалка, насчет которой он не будет хвастаться даже самому близкому товарищу. Дело тонкое, щекотливое.

У Кучинского был свой круг интересов и знакомств. Многие из его товарищей работали в студенческом научном обществе, долгими вечерами проверяли новые схемы, занимались изобретательством, готовя себя к большой творческой жизни. Нет, не этим интересовался Жора Кучинский. Он слишком ценил преимущества молодости, чтобы, как он выражался, «похоронить» ее в скучных лабораториях, измерять какие-то милливольты, обжигать себе пальцы паяльником. Разве он не может найти себе более веселого занятия?

Кучинский стал постоянным посетителем водных станций, теннисных кортов, гимнастических залов. Его вовсе не увлекали ни плаванье, ни гребля, ни гимнастика. Он стремился завязывать новые знакомства, иногда полезные и нужные, как он сам в этом признавался, но чаще всего «романтические». В теннис он играл потому, что на теннисных кортах можно было встретить видных людей. Вежливый и предупредительный юноша умел завоевать искреннее расположение какого-либо писателя или артиста, чем при случае и пользовался.

«Однажды играем мы с Михаилом Григорьевичем», — рассказывал Кучинский в компании. «С каким Михаилом Григорьевичем?» — спрашивали его. «Ну, как же, не знаешь?» — и Жора называл известную фамилию.

Окруженный пустыми, как и он сам, друзьями, бездумными существами вроде девиц с синими наклеенными ресницами, Кучинский часто использовал знакомство с Михаилом Григорьевичем или Николаем Павловичем, являясь постоянным посетителем писательского клуба, Дома кино, премьер и просмотров.

«Деятельность» Кучинского искренне возмущала Багрецова. Он понимал, что пронырливого студента влечет в эти места не любовь к искусству и литературе. Стремление щегольнуть знакомством, именем известного человека заставляло Кучинского клянчить пропуска на открытие разных выставок: живописи, книжной графики, охотничьих собак или фарфора. Ему все равно, что бы ни выставлялось, но «там будет вся Москва» — часто хвастался Кучинский, показывая друзьям пригласительный билет с золотым тиснением. Друзья знали его слабость, считали не очень умным, но простым и общительным парнем. Он умел ладить со всеми, иной раз жертвуя и самолюбием и совестью.

За все это Вадим не любил Жорку, болезненно морщился, слыша его пошлые липкие слова: «хорошо посидеть», «убили времечко», «гульнули». Казалось, не было у студента Кучинского других интересов, другой жизни.

Через пять дней у Багрецова спала температура, и он решил выйти на воздух. День был воскресный. У забора в тени деревьев, над самым зеркальным полем, Вадим заметил беседку и чуть подальше — несколько скамеек. Белый переплет беседки, увитой диким виноградом, отражался в зеркале, как в воде. Неподалеку — фонтан. Оказывается, здесь очень красиво. И, может быть, впервые за все время своей злополучной командировки Вадим испытал радостное чувство, свойственное ему вообще, так как по натуре он оптимист, редко хандрит и видит мир в розовом свете. На этот раз мир действительно посветлел. Вчера прилетела Лида Михайличенко, и сейчас она здесь в беседке.

Радость этой встречи он связывал с торжеством справедливости. Вадим был убежден, что Михайличенко неправильно обошли, неправильно отказали в командировке. Теперь все разрешилось к взаимному удовольствию. Еще вчера Лида сказала, что вызвана телеграммой Курбатова.

Это было поздно вечером. Лида устала с дороги, хотела спать, и Вадим не успел ее даже рассмотреть. А сейчас, по-московски беленькая, — загорать было некогда, — в синем шелковом костюме и тонкой войлочной шляпе с бахромой, она стояла, облокотившись на перила, и радостно, изумленно смотрела на зеркальное поле. Перед ней вился Кучинский с фотоаппаратом. Лида не позировала и даже, кажется, не замечала Кучинского. Интересно, что будет делать Жорка? Вадим сидел на скамейке, среди кустов, откуда его не было видно.

Нарочито позевывая, Жорка начал чистить ногти. Но его неотразимая внешность и небрежная картинная поза не производили на Лиду никакого впечатления. Она смерила его холодным взглядом и тоже зевнула. Вадим был удовлетворен.

Явное ее равнодушие заметно обескуражило Кучинского. Он привык к постоянному вниманию. Редкая девушка не провожала его удивленно-любопытным взглядом. Еще бы, ни у кого не было такой эффектной внешности, такого умения держаться в обществе и таких оригинальных галстуков. Сегодня он надел самый умопомрачительный, уже известный Вадиму, с белыми сиамскими слонами.

Кстати, этого он никогда не позволял себе в институте. Ходил в свитере, громил «стиляг», передразнивал их походку, издевался над студентками, имевшими неосторожность прийти на лекцию с сережками в ушах. Но вечерами преображался: перстень, трубка в презрительно опущенном углу рта, брюки дудочкой, пиджак чуть ли не до колен. Здесь, в пустыне, этот наряд ни к чему, но сегодня выходной, к тому же на здешнем безрадостном фоне появилась довольно миленькая девица.

Постепенно, шаг за шагом приближаясь к Лиде, Жорка нацелился аппаратом. Она этого не заметила. Щелкнул затвор. Лида обернулась и гневно взглянула на фотографа.

— Я не просила!

— Извините… я думал… Еще раз извините, — прижимая аппарат к сердцу, оправдывался Жорка. — Но я не мог… Такой чудесный вид, и вы… — Он не закончил фразы, закрыл глаза, будто не мог овладеть собой от переполнявшего его восторга.

Даже самые суровые девушки нередко поддаются лести, в чем с горечью убедился Багрецов. Он видел, как на губах Лиды промелькнула улыбка. Кучинский на лету поймал ее. Прощение получено. Теперь надо закрепить успех.

— Изумительные краски, — восторженно заговорил он вполголоса, указывая на дальние барханы в ослепительно синем небе. — Я снимаю на цветную пленку… Но что такое пейзаж без человека? Увидел зеркальный отблеск на вашем лице и не мог удержаться.

Он снял зеленую модную шляпу и, покорно склонив взбитый хохолок, показал безукоризненно гладкий затылок, словно покрытый черным лаком. Жорка давно отбросил тарзанью прическу, считая ее уже немодной. Сейчас носят кок. Правда, он похож на хлестаковский, но об этом Жора старался не думать.

Лида молчала. Молчание становилось все более красноречивым, и Кучинский, не ожидая развязки начатого разговора, быстро взбежал по ступенькам беседки.

— Будем знакомы. Георгий, — он протянул руку. Лида нехотя подала свою. — Здесь друг от друга никуда не денешься. Я уже все о вас знаю. Вы сюда самолетом? Великолепный транспорт.

— Часто летаете? — спросила Лида, продолжая смотреть на зеркальное поле.

Кучинский низко склонился и развел руками. Лида, как показалось Вадиму, приняла это за молчаливый скромный ответ.

— Вам не приходилось подниматься на реактивном самолете? — спросил Кучинский, вероятно, заметив, что Лиду хоть немного, но все же интересует авиационная тема.

Лида отрицательно качнула головой и тоже поинтересовалась:

— А вам?

Кучинский хотел было снова развести руками, но чутье подсказало ему, что собеседницу это едва ли удовлетворит. Ее интерес к реактивным самолетам требовал вполне конкретного и развернутого ответа. Так, по крайней мере, представлял себе Вадим, внимательно прислушиваясь к разговору.

— Ужасный шум, — небрежно ответил Жорка, рассматривая свои холеные ногти. — Разговаривать абсолютно невозможно.

«Наверное, он вспомнил реактивные самолеты на воздушном празднике», — подумал Вадим, а Лида удивленно посмотрела на собеседника.

— Где нельзя разговаривать? На земле?

— Нет, зачем же? — покровительственно заметил Жорка, как бы опасаясь, что Лида сможет выведать у него тайну знакомства с реактивными самолетами. — Летишь быстрее звука. Рев ужасающий. С летчиком приходится объясняться знаками.

— Вы это сами испытали?

— Да, знаете ли, неприятное ощущение.

— Странно, — у Лиды насмешливо дрогнули губы. — В кабине реактивного самолета должно быть сравнительно тихо.

— Откуда вам знать? — заносчиво спросил Кучинский. — Летали разве?

— Самой не приходилось, но мой брат…

Наступило неловкое молчание. Вадим торжествовал. «Да, не только Лидиному брату, но и каждому школьнику известно, что в кабине самолета, летящего быстрее звука, должно быть тихо, — думал он, искоса поглядывая на Жорку. — Шипение газов, вылетающих из сопла, остается далеко позади».

Вадима интересовало, как Жорка будет выкручиваться. Тот вынул из кармана трубку и стал выколачивать ее о подошву.

— Вы, пожалуй, правы, — заговорил он вкрадчиво. — Когда я сел в самолет и запустили двигатель, то я буквально оглох. Потом уже на большой высоте мне все еще слышался какой-то грохот, шипение, — он печально потупился и вздохнул. — Так я ничего и не понял в этой технике.

Лиде, видно, не нравилась надоедливость Кучинского, и потому она сухо заметила:

— Не только техника, но и люди бывают непонятными.

— Таинственными? — спросил он многозначительно, уминая в трубке табак.

По губам Лиды пробежала улыбка.

— Не совсем. Иной раз думаешь над неизвестным словом в кроссворде. Скажем, что означает соцветие растения из такого-то семейства, ценное сырье, применяется в парфюмерии? Ломаешь, ломаешь голову, наконец догадаешься: ничего особенного — репей. Так и с непонятными людьми.

Вадим не выдержал и громко прыснул. Действительно, Жорка — репей!

Неизвестно, как воспринял это Кучинский, может быть, намек и не дошел до его сознания, но Димкин смех чувствительно уколол и разозлил его. Еще бы! Сидит себе на лавочке и исподтишка издевается. Помалкивал бы лучше, трусишка несчастный!

— Ты здесь, старик? — с деланой радостью воскликнул Кучинский. Сунув трубку в карман и придерживая фото аппарат, он быстро сбежал по ступенькам беседки. — Чего прячешься?

Он вытащил Димку из кустов на зеркальное поле и закричал испуганно:

— Берегись!

У Вадима потемнело в глазах. Прямо на него катился серый клубок. «Наверное, фаланга!» — мелькнула страшная мысль. Он бросился в сторону, поскользнулся и больно ударился затылком о твердую плиту.

Жорка мигом подтянул к себе нитку, на которой болтался комочек шерсти с растрепанными шнурками, похожими на мохнатые ноги страшного паука, и захохотал.

— Извини, старик, я не знал, что ты такой нервный… — Повернувшись к Лиде, он добавил: — Ничего, привыкнет.

— А вы чего радуетесь? — Лида смотрела на Жорку с нескрываемым презрением.

Он не ожидал такого оборота и процедил сквозь зубы:

— Все понятно. Ну что ж, старик, действуй, — и, заложив руки в карманы, мурлыкая, удалился.

Проводив его гневным взглядом, Лида круто повернулась к Вадиму.

— Вы не очень разборчивы в выборе друзей.

— Да я его терпеть не могу.

— Расскажите. Меня он интересует.

— Недавно я сдавал аппараты в малярный цех, — задумчиво проговорил Багрецов. — Там их красят нитролаком. Лак разбрызгивают пульверизатором. Я смотрел на это дело и вспомнил Жорку. Он разбрызгивает вокруг себя пошлые слова. Иной раз кажется, что слова эти — сладковатое облачко лести — оседают на мне вроде пахучего нитролака. Я это вижу, а другие не замечают, как обволакивает их непроходимая пошлость.

— Что же вы можете ему предъявить?

— Не смейтесь, — Вадим нервно застучал пальцами по скамье. — Таких людей нужно остерегаться.

— А по-моему, — сказала Лида, — он какой-то дуракоподобный. Виден насквозь.

Глаза Вадима сердито заискрились.

— Не скажите. Это его личина. Она многим нравится. Каждому приятно чувствовать, что он умнее этого шута.

За каменным забором послышался смех. Вадиму он был неприятен, как дребезжание разбитого колокольчика.

В воротах показались две девушки, за ними важно шествовал Кучинский. Девушки были одеты в одинаковые платья, одинаковые туфли, даже носки у той и у другой с одинаковыми голубыми полосочками.

Вадим подумал, что это сестры. Но они ничуть не похожи друг на друга ни фигурой, ни лицом, ни цветом глаз. Правда, прически у них были похожи — завитые локоны спадали почти до самых плеч. Весь внешний облик этих девушек не нравился Багрецову. Все, начинай от туфель, где по капризу моды были отрезаны носки, до обесцвеченных перекисью мертвых волос. Одинаковые сумки, напоминающие огромные кисеты с кольцами, розовые, будто сделанные из мыла так называемые клипсы, брошки пластмассовые с именами — вероятно затем, чтобы отличать девушек друг от друга, — дополняли их туалет. Подруги подошли ближе, и Вадим разобрал имена на брошках.

— Можно даже не знакомиться, — шепнул он Лиде. — Видите, одна из них Нюра, а другая Маша… Бедные, мне их жалко.

И действительно, странное чувство сожаления испытывал Вадим, глядя на этих наивных девушек, не умеющих отличать красоту от подделки и пошлости.

А Лиду это нисколько не удивляло. Не в первый раз ей приходилось видеть одинаково одетых подруг. Раздражал Кучинский. Лида хмурилась при каждой его выходке. А он, нарочито подчеркивая свое пренебрежение к заносчивой аспирантке, вился ужом перед смущенными подругами.

— «Позвольте предложить, прелестная, вам руку», — отчаянно фальшивя, напевал он, вероятно, единственно знакомые ему слова из «Фауста» — Я, Марусенька, буду вашим Мефистофелем.

Опустив глаза, Марусенька милостиво приняла руку веселого кавалера.

— Вот уж не похожи. Вы совсем как этот… Ну как его? Тоже студент. Он поет… «Расскажите вы ей…» — и она робко запела тонким, прерывающимся голоском.

Кучинский закрыл глаза от восторга.

— Вот где таланты скрываются! Учиться надо, Марусенька. Приедете в Москву, поведу к профессору. Недавно с ним познакомился. Быть вам певицей, Марусенька!

— Скажете тоже, — она спряталась за спину подруги.

Другая — Нюра, или Нюрочка, как льстиво обращался к ней Кучинский, — была молчалива, иногда смеялась над шутками студента, но, видно, по привычке или из вежливости.

Вадим этого не заметил. Обе девицы казались ему одинаковыми даже по характеру.

А Кучинский словно попал в родную стихию, держался развязно и независимо.

— Не боги горшки обжигают. У меня была одна знакомая девочка, и что же вы думаете? Колоратура открылась! Поучилась немножко, и сразу в Большой театр.

Из ворот вышел Бабкин и подозрительно покосился на Димку: нет ли намека на новое увлечение? Но тот сидел рядом с Лидой и весьма неодобрительно посматривал на одинаковых девиц. Беспокоиться нечего.

Лида подозвала Тимофея и спросила, что это за девушки.

— Да так, — отмахнулся тот. — В аккумуляторной работают.

А Жорка щелкал аппаратом и разглагольствовал:

— Получитесь в натуральных цветах. Пришлю фото — несите прямо хоть в Третьяковскую галерею. Картиночка!

— А цветочки на платье выйдут? — кокетливо спросила Маруся.

— Спрашиваете! Не только цветочки, даже ягодки! — И, притопывая на ходу, запел: — «Про меня все люди скажут, сердцем чист и неспесив. Или я в масштабах ва-а-ших недостаточно красив».

Он поднял фотоаппарат, прищурился и указал на скамейку:

— Сюда, сюда, девочки, на солнышко… Сделайте умное лицо.

Подруги рассмеялись. «Еще бы! Услышали привычную остроту. Веселый мальчик Жора Кучинский, с ним приятно провести время, — подумал Вадим, искоса наблюдая за вихляющимся фотографом. — Сейчас щелкнет и скажет: «Спасибо, испортил»… Опять девицы захихикают. Остроумный мальчик Жора Кучинский».

А тот чувствовал себя любимцем общества. Девочки смеялись, видно было — довольны, а Маруся, та просто с восхищением смотрела на симпатичного «мальчика», — какой он ловкий и умный!

Из громкоговорителя понеслась музыка вальса. Маруся закружилась на зеркальном поле. Видно, не смогла удержаться, услышала вальс и пошла танцевать. А почему бы и нет? Чудесный день, молодость, веселые друзья, а впереди еще много таких дней.

Кучинский с видом знатока следил за девушкой, и когда она, смутившись, подбежала к подруге, зааплодировал.

— Красота! Вот это я понимаю… Оторвала девочка. Прямо Уланова!

Лида переглянулась с Вадимом. Он прочел в ее глазах гнев и растерянность. Мелочь. Кто же не сравнивал в шутку своих друзей с настоящими талантами!

Сейчас в устах Жоры Кучинского каждое его слово как бы подчеркивало тупость и нелепость подобных аналогий. «Если бы записать Жоркину речь, — представил себе Вадим, прислушиваясь к его развязной болтовне, — а потом жирным красным карандашом подчеркнуть все пошлые словечки, глупые остроты, сравнения, то, пожалуй, глядя на этот мусор, сделается стыдно и самому. Ведь мы к нему привыкли, не замечаем».

— Жора, почему вы сами не сниметесь? — спрашивает Маруся. — Поучите меня, я сниму.

— Синьорита, невозможно, — кривляется он, кланяясь и размахивая шляпой у самой земли. — От моей физиономии пленка треснет.

— Жора, который час?

— Клянусь аллахом, не знаю. Часы забыл дома на рояле…

Опять смех, по привычке.

— Девочки, составим живописную группу, — распоряжается Кучинский, усаживая их на скамью. — Черноглазая, поближе, поближе… Ах, эта черноглазая с ума меня свела.

И Вадиму, и Тимофею, и Лиде было ясно, что в своей студенческой компании, где любая девушка, даже не обладающая острым язычком, может сразу осадить Жорку, он воздержался бы от подобной болтовни. Но здесь совсем другое. Жорка понимает, что перед этими девушками он может резвиться как хочет. Не стоит труда искать свежие остроты. Он и так неотразим.

— «Никто в нашем крае Маруси не знает», — напевал он сладким голоском. — Вы на меня не сердитесь? Скушайте конфетку… Потанцуйте еще… Раз, два, начали! Два притопа, три прихлопа… Спой, светик, не стыдись… Ну, прямо Любовь Орлова!

— Скажете тоже…

— Потом поблагодарите. У меня опытный глаз. Будьте уверочки. — Кучинский щелкнул пальцами. — Приеду в Москву, к одному знакомому режиссеру заскочу. Пришлю телеграмму. — Он оглянулся на беседку и, выщелкивая подошвами чечетку, запел: — «Ни о чем меня не спрашивай, не выпытывай… ничего…» Замрите, снимаю.

Девушки застыли в напряженных позах. Кучинский нажал кнопку и взглянул на счетчик отснятых кадров.

— Ах, я рассеянный с улицы Бассейной! Пленка кончилась. Пока! До скорого! — и скрылся за углом главного здания.

Девушки наклонились друг к другу, стали шептаться, изредка поглядывая на гостей в беседке.

— Ваше мнение, наблюдатели? — спросил негромко Вадим.

Бабкин безапелляционно заявил:

— Девчонки, конечно, пустые. А Жорку переделать невозможно. Да и что ты от него хочешь?

— Значит, тебе все равно? Пусть эти девушки, наверное никогда не видавшие московских студентов, будут считать Жорку образцом культуры и судить по нему о всех наших ребятах. Так?

Бабкин замахал на него руками. Жесткий комок застрял в горле, невозможно вымолвить слова. Высокое звание студента-заочника далось ему не легко. Он был на экзаменах в институте, где все казалось диковинным и чудесным, встречался с учеными, популярные статьи и книги которых читал еще в детстве. Эти люди, известные всему миру, проходили по коридору обыкновенными мелкими или размашистыми, крупными шагами. Бабкин долго смотрел им вслед и гордился тем, что уже давно хорошо знал их по книгам и журналам. А ребята? Нет, как можно допустить, чтобы о студентах судили по поведению Жорки Кучинского! Хотелось сейчас же подойти к этим девушкам и сказать, что таких, как Жорка, в Москве совсем немного и что ему, Тимофею Бабкину, технику и студенту-заочнику, стыдно за своего товарища… Не поймут глупые девчонки, и не найдется у Тимофея слов таких, чтобы высмеять Кучинского, показать, насколько он ограничен и как плоски его шуточки. Настоящие студенты на него не похожи, они умеют веселиться, но у них и разговор другой и интересы другие…

Бабкин понимал, что Димка прав, но уж очень не хочется связываться с Кучинским.

— Итак, Лидочка, у вас появились две подруги, — вздохнув, сказал Вадим. — А нам с Тимкой не повезло: один товарищ, да и тот Жорка. Теперь я понимаю, что значит пустыня.

Лида подняла полные руки и небрежно поправила на затылке пучок.

— Подруг я сама выбираю.

— По какому принципу?

— На это трудно ответить. Но, во всяком случае, необходима общность интересов.

— Вы думаете, что в данном случае они разные? — спросил Вадим, вглядываясь в лицо Лиды.

— Не обижайте меня, Вадим. Я же не сравниваю вас с Кучинским.

— И правильно делаете. Он бездельник, а девушки эти работают. — Багрецов запустил пальцы в свою курчавую шевелюру. — Я одного не пойму, Лидочка, откуда в вас столько высокомерия? Высшее образование и научная деятельность абсолютно не дают вам права презрительно относиться к работницам. Они ничего не знают о химических соединениях таллия и цезия, не умеют со вкусом одеваться, но разве это унижает их? «Не обижайте меня», — передразнил ее Вадим. — А откуда вы знаете их души? Возможно, они богаче и человечнее любого из нас, любого из тех, кто в уме решает уравнения и доотказа напичкан формулами. Возможно, у них в душах золотые россыпи, как писал Маяковский…

Багрецов говорил, все больше распаляясь от гнева. Его всегда возмущало подчеркивание своего превосходства, если дело касалось образования. Никакого подвига нет в том, что ты получил его. Благодари тех, кто за тебя в это время работал, пахал, сеял хлеб и строил дома.

Лида сердилась, хотела перебить Вадима. Мальчишка, и вдруг отчитывает ее ни за что ни про что. Но стоило ей покопаться в памяти, как многое из того, что говорил Вадим, стало подтверждаться довольно ясными примерами из Лидиной собственной жизни. Это уже совсем нехорошо. Было немножко стыдно и, главное, обидно — ведь услышала она об этом от мальчишки! Неужели сама за собой не замечала?

Лида Михайличенко не совсем понимала, почему Павел Иванович, как руководитель ее практики (на что он в конце концов согласился), резко изменил представленный ею план исследований. Его прежде всего интересовали возможные взаимодействия фотоэлектрического слоя и пластмассы.

— Потам вернемся к другим вопросам, — сказал он, утверждая новый план.

На лабораторном столе Лиды появилась шестиугольная плита с выщербленным краем и два осколка. Надо было выяснить причины ее растрескивания. В своем задании Курбатов исключал возможность механического повреждения, хотя Лида и высказала эту мысль.

— Нет, нет, — с раздражением подчеркнул он, — занимайтесь химией, механика здесь ни при чем.

Багрецов и Бабкин, работавшие за соседним столом, удивленно переглянулись, но промолчали. Вероятно, Павел Иванович после зрелых размышлений решил, что его подозрения неосновательны — плита треснула сама.

«Найдется третий осколок, и все будет в порядке. Димка может спать спокойно», — подумал Тимофей, но ошибся. Багрецов не мог и мысли допустить, что смелый опыт Курбатова потерпит неудачу. Не может этого быть. Надо искать виновника, а не объективные причины. Но руки у Димки были связаны, оставалось лишь страдать и сочувствовать.

В первый же день своей работы Михайличенко обнаружила повышенное содержание щелочи в осколке пластмассы, но как это могло повлиять на растрескивание, она пока еще не определила.

Вечером, когда стемнело, сотрудники испытательной станции вновь собрались вместе — куда же деваться? За каменной стеной — пустыня, а здесь, на зеркальном поле, яркий свет фонарей, радиола с пластинками, а в беседке — газеты и журналы, правда не очень свежие.

Вадим и Тимофей набросились на газеты. Лида лениво перелистывала уже читанный «Огонек», а девушки из аккумуляторной устроили танцы.

Жорка раздобыл в Ташкенте любимые фокстроты и теперь наслаждался ими. Нюра танцевала редко — скучная она какая-то. Вот Марусенька — дело другое: бабочкой летает по зеркалу, смешлива и весела.

Недавно приехавшие москвичи пока еще не познакомились с девушками из аккумуляторной, и их вниманием всецело завладел Кучинский. Жалея «несчастных девочек», он часто повторял:

— Эх, пустыня, пустыня, а женихи-то где?

Сейчас, уставши от танцев, он сел между девушками и, не обращая внимания на москвичей, с увлечением начал рассказывать о жизни в столице. Говорил, захлебываясь, о премьерах, просмотрах новых фильмов, о ресторанах и вечеринках. Московская жизнь — это сплошной праздник, гулянья и развлечения. Там девочки не торчат в каких-нибудь аккумуляторных, а в основном веселятся.

— Слыхали про «Дом моделей», где девочки получают зарплату, знаете, за что? Разные платья демонстрируют. Переодеваются каждые десять минут. Вот это жизнь!

Лиде было противно его слушать, обидно за себя и за девушек, которые все это могут принять за чистую монету, и ей вдруг захотелось поговорить с ними, доказать пустоту и ограниченность Кучинского.

Вот Жорка побежал в здание, должно быть, за новыми пластинками. Нюра и Маша остались одни. Лида поспешно спустилась к ним и для завязки разговора попросила маникюрные ножницы — ноготь сломался. Девушки смотрели на нее и удивлялись: как это такая симпатичная, красивая не следит за собой — ходит в каком-то темном, старушечьем платье; низкие каблуки, волосы не завиты, губы не крашены. Вообще странная.

Завязался разговор сначала о мелочах, потом о работе, и в первые же пятнадцать минут Лида знала почти все о своих новых знакомых.

Худенькую невысокую девушку, у которой по-детски неопределенное печальное лицо (хотя она и старалась веселиться), звали Нюрой Мингалевой. Она говорила, что жила до войны под Сталинградом.

— Так вы сталинградка? — спросила Лида.

— Нет, камышинка.

И Лиде подумалось, что действительно Нюра словно камышинка — тоненькая, стройная, подует ветер, и она наклонится низко-низко, до земли.

Никого не осталось у Нюры, кроме тетки, у которой она жила в маленьком районном городке. Сначала училась в ремесленном, потом бросила и по чьему-то совету пошла на «чистую работу» — поступила нарядчицей в строительную контору. Ничего ее видела, сидела в комнатушке где-то на отлете, все равно, что здесь, в пустыне. Там же в конторе работала счетоводом и черноглазая Маша. Вместе отправились на курсы электриков, поучились немножко и оказались здесь, на испытательной станции. Думали, что с людьми интересными встретятся. Большой коллектив, весело. Нет, опять одни. Что поделаешь? Зарплата хорошая, можно и в пустыне работать, только от тоски деваться некуда.

— Но ведь здесь очень много книг, — заметила Лида. — Я так обрадовалась…

Нюра потупила глаза, а Маша призналась чистосердечно:

— Не приучены мы. Там было некогда: придешь с работы — погулять хочется, а здесь без привычки не читается…

Никто по-дружески не предостерег девушек, что в мелких заботах о модных платьях и вычурных прическах, в каждодневных танцах и пошлой болтовне Кучинских гибнут и большие мечты и благородные стремления.

Даже близкой подруге трудно сказать, что она безвкусно и кричаще одета — кровное оскорбление! А Лида отчитывала почти незнакомых девиц — и за одинаковые платья, и за брошки, и за аляповатые клипсы, и за мертвые волосы, и за синие ресницы — за весь этот стандартный комплекс глупейшей мещанской моды. Лида знала, что именно эти нелепые мелочи приведут ее к разговору о Кучинском. А это главное.

Кучинский несколько раз появлялся в дверях общежития, но боялся даже приблизиться к девушкам, так как с ними была Михайличенко. Вадим удивился, что девушки настолько были увлечены разговором с Лидой, что не обратили никакого внимания на Жорку.

Прищелкивая подошвами на зеркальной танцплощадке и напевая, Кучинский ждал, что его окликнут. Но девчонки смотрели как будто сквозь него. А тут еще паршивец Димка подсматривает. Рад, наверное. Жорка хотел бы показать девушкам фокус с фалангой — пусть вдоволь посмеются, но опять вспомнил о злой аспирантке…

Просматривая газеты, Вадим никак не мог сосредоточиться. При первом разговоре с Курбатовым он вел себя ужасно глупо. Неужели нельзя разорвать цепь случайных недомолвок? Обидно за человека, если он не умеет отличать правду от лжи. И это Курбатов, покоривший Вадима дерзкой мечтой! Лишь однажды Багрецову посчастливилось встретиться с таким же человеком. Это был профессор Набатников. Силой атома он ворочал горы. Открытие Курбатова не меньшей значимости. И талант его не меньше. Но Набатников умел распознавать людей, а Курбатов, видимо, не обладал этим даром.

Поднявшись в беседку, Лида потащила Вадима за рукав знакомиться с девушками. Бабкин предусмотрительно закрылся газетой.

— Идемте скорее, — сбегая по ступенькам, говорила Лида, — а то опять Кучинский привяжется.

Трудно было состязаться с Жоркой. Он мнит себя «душой общества» и нередко достигает успеха. Девушки смеются, время летит незаметно. Чего же еще желать?

Официальное знакомство состоялось. Лида убежала к Бабкину, а Вадим, беспокойно оглядываясь, не идет ли Жорка, придумывал тему для легкой болтовни. О чем же с ними говорить?

— Вы не танцуете? — пришла ему на помощь Маша.

— Нет, почему же? Но не здесь… — Когда девушки подняли на него недоуменные глаза, он заговорил горячо и проникновенно, чтобы до самого сердца дошло: — Я смотрю на это золотое зеркало, как на осколок солнца, упавший с неба. Человек взял его и переделал по-своему, чтобы счастье вошло к нему в дом. Пока он один, этот маленький осколок, лежит в песках, где раньше чуть теплилась жизнь. А сейчас поглядите вокруг! — Вадим широко развел руками, как бы распахивая двери в неведомый мир. — В окнах горит свет, по трубам бежит вода, журчит фонтан, всюду зелень, цветы… Теперь представьте себе: если сотни таких солнечных осколков разбросать в песках, лучи, превращенные в энергию, заменят миллионы человеческих рук, электробуры проникнут вглубь земли, вода пойдет по каналам, на месте унылых песков зазеленеют поля, вырастут сады, города, заводы. Вы же знаете, что медный комбинат будет работать на энергии солнца. Поймите, какое это богатство! И только сейчас мы начинаем его использовать по-настоящему. О, если бы человек смог добыть электроэнергии, сколько он захочет! Только бы исчезли многие трудности и беды.

Девушкам из маленького городка, особенно Нюре, пришлось немало испытать этих бед, вот почему картина, нарисованная Багрецовым, была близка им и понятна. Конечно, они знали, что плиты дают электроэнергию, но попросту не представляли себе будущее курбатовского открытия.

Вадим, чуточку смутившись молчанием девушек, присел на скамейку и проговорил:

— Теперь вы понимаете, что прыгать и плясать на этом поле я не могу. Совестно.

Кучинский слышал, что Димка произносит какие-то выспренные тирады, видел замерших перед ним девиц, но прерывать его не хотел. Он был уверен, что. Димка скоро им наскучит и они опять пойдут танцевать. Но девушки его не звали, и Кучинский разозлился. Не привык он к такому отношению. В институте самые красивые и, как ему казалось, неглупые студентки добивались его внимания, а тут — подумаешь, невидаль, курносые красавицы из аккумуляторной!

Неподалеку от главного здания испытательной станции виднелся огромный белый цилиндр с конусообразной крышей. Оттуда доносилось прерывистое гудение.

— Павел Иванович новые аккумуляторы пробует, — вздохнув, сказала Маша. — Наверное, скоро нам переучиваться придется.

Багрецов кое-что слыхал от Павла Ивановича насчет механического аккумулятора. Приезжали инженеры, установили его, но к испытаниям пока не приступали: что-то не ладилось в конструкции. Решили заменить мотор. А пока Павел Иванович пробовал старый. Основой всей этой системы служил гигантский маховик, вращающийся в безвоздушном пространстве. Днем его раскручивают электромотором, ночью он должен отдавать накопленную энергию. По словам Курбатова, инженерам удалось найти остроумное решение конструкции этого механического аккумулятора, и если они сумеют устранить некоторые его недостатки, то лучшего и желать нельзя.

Вадиму хотелось рассказать об этом Маше, проверить, можно ли с ней разговаривать серьезно, или ей по вкусу лишь болтовня в стиле Кучинского.

— Представьте себе огромный маховик, — начал Вадим, широко разводя руками. — И вот…

Жорка вовсе не чувствовал себя побежденным. Он закурил трубку, небрежно повесил ее в угол рта, всем своим видом показывая полное презрение к «сухарям» и «начетчикам». Они портят жизнь девочкам, после работы даже отдохнуть не дают.

— Страшно интересно, — ядовито усмехнувшись, прервал Жорка Вадима. — Потерпите немножко, Марусенька, и он расскажет вам о косинусе фи.

Вадим отпарировал:

— Тебя должен особенно интересовать этот косинус — ведь это из-за него у тебя были разногласия с профессором? Кажется, они закончились двойкой?

Жорка быстро вынул трубку изо рта, хотел ответить обидчику зло, но опомнился. Не стоит ворошить столь неприятную тему.

— Эх, друзья, — вздохнув, сказал он примирительно, — и скучно и грустно… Мура все это. Подумаешь, какой веселый разговор завели.

Никто его не поддержал, а Маша — все же она электрик! — заинтересовалась техническими особенностями нового аккумулятора и стала расспрашивать Вадима: зачем выкачивали воздух из кожуха, как устроены подшипники…

Кучинского все это абсолютно не интересовало, но он ревниво следил за Димкиным успехом. Слушает девчонка, ничего не скажешь! И он приберег свой последний решающий козырь, которым не раз пользовался, чтобы поразить воображение слушателей и тем отвлечь их внимание на себя.

— Верно, все верно, — перебил он Димку. — Но к чему тут рассусоливать, когда через год-два никаких аккумуляторов не потребуется — ни механических, ни электрических. А из этих плиток, — он постучал носком по той плите, на которой стоил, — гребешков наделают…

Вадим снисходительно взглянул на Жорку.

— Вот именно гребешков — предел твоих мечтаний.

— Это ты носом землю роешь. А сейчас уже атомный век. Ты разве ничего не слыхал об атомной батарее? Она сто лет может работать. И солнца для нее не требуется. Положил в карман целую электростанцию и пошел.

— Но ведь у нее ничтожная мощность! Какая уж там электростанция!

— Ничего, скоро сделают такую, что будь здоров! Приземленный ты человек, бескрылый. То ли дело, взял щепоточку атомного горючего… И привет, старик, я уже на Луне. Вот о чем нужно думать, а все остальное — скукота и отсталость. Надо, товарищ Багрецов, итти в ногу с передовыми идеями. Отсталых, как тебе известно, бьют.

Не хотелось спорить. Жорка все равно останется при своем мнении. Ссориться с ним в присутствии девушек тоже неудобно. Эх, сказал бы ему, Вадим, что, несмотря на всякие пышные слова насчет атомного века и космонавтики, Жорка не только отстал, но и тянет за собой других. Это о нем писал Маяковский, что много разных ракушек налипает нам на бока. А Жорка готов присосаться даже к космическому кораблю.

Чувствуя свою «победу», Кучинский решил ее закрепить и воспользоваться всем арсеналом имеющихся у него средств, чтобы вконец загипнотизировать девушек мечтой о самом необыкновенном.

Кстати говоря, жажда «красивой жизни», мечта о тепленьком местечке и пренебрежение к труду у молодых людей типа Кучинского всегда сочетается с увлечением экзотикой, далекой от великих дел, которыми занят наш народ.

Что интересует, что поражает Кучинского, к чему он стремится?

— Послушайте, девочки, — говорил он, оттирая плечом Багрецова. — Разве он умеет мечтать? Ну, скажем, вы про Атлантиду слыхали? Оказывается, существует на дне океана город и там живут люди. Вот это жизнь! Все девушки ходят в золотых туниках! А над ними стеклянный купол… Или вот еще: говорят, что в каком-то море рыбаки видели морскую змею длиной в тысячу метров… Или я как-то читал заграничную книжку про путешествие в Галактику. Там этих космических кораблей тьма-тьмущая. Снуют взад-вперед. Хочешь, привезут тебя на Юпитер, хочешь — на Сатурн… Девочка там мне одна понравилась, главная героиня. Говорит: «я простая звездная девчонка». Каково, а? И все это атомная энергия. Да вы знаете, что скоро хлеб не будут сеять, а обыкновенным образом добывать из воздуха?

— Не может быть! — всплеснула руками Маша.

— Ничего особенного. Атомная энергия. Нажал кнопку, и булка падает прямо тебе в руки.

— Манна небесная, — съязвил Багрецов. — Вот лентяев-то разведется!

Кучинский презрительно хмыкнул.

— А как же ты думаешь! Ишачить не будем. Ох, и жизнь, девочки, настанет, будь здоров! — Он оглянулся и, заметив, что из дверей главного здания вышел Курбатов, заторопился. — Ну, мы еще поговорим. А пока — дела, миленькие, дела…

Сегодня Кучинский получил замечание за излишнюю веселость в лаборатории. Надо выбрать подходящий момент и во время вечерней прогулки начальника оправдаться перед ним.

«Собственно говоря, ничего особенного не произошло, — успокаивал себя Кучинский. — Стоит ли обращать внимание на мелкие придирки. На всякий чих не наздравствуешься. У стариков (а для него Курбатов таким и был) своя психология, свои взгляды. Во все времена и у всех народов они завидовали молодости. Их раздражает смех — пикнуть при них нельзя. Ходи по струнке, не смей возражать, покорно сноси капризы, а главное, почтительно выслушивай нравоучения и нотации. Ужасный народ старики!

Вытирая руки платком, Курбатов спустился по ступенькам. Издали, улыбнулся Лидии Николаевне и, устало склонив голову, пошел по краю зеркального поля.

Жора ходил неподалеку. Может, старик сам его позовет?

Павел Иванович не думал о старости. Он был в том цветущем возрасте, когда вместе с сединой приходит творческий опыт, без которого не рождается настоящая наука. До заката еще, ой, как далеко, а сколько уже сделано! Разве станет инженер Курбатов завидовать юности, ее робким шагам, синякам на коленках, когда еще не выбран настоящий путь! Не будет завидовать потому, что не захочет расстаться с опытом беспокойной интересной жизни, которую он выбрал правильно. Прожитые годы неповторимы. Были они разные: и хмурые и солнечные, но всегда дорогие.

Сколько ошибок он сделал, сколько необдуманных поступков! Учился в Энергетическом институте, на вечернем факультете, добрался до четвертого курса и бросил. Кто виноват? Она — страшная неистребимая жажда деятельности, чтоб поскорее увидеть тобой созданную вещь, конструкцию, чтоб жила она, чтоб работала на человека.

Тогда еще очень молодым техником Курбатов показал незаурядные способности, изобретал всякую всячину с применением фотоэлементов, то какую-то особую автоблокировку, то крохотное фотореле. О Курбатове писали в технических журналах, его снимали в кинохронике. К двадцати годам у него уже было несколько авторских свидетельств, премии и благодарности.

Юного специалиста пригласили в одну производственную организацию руководить установкой изобретенных им приборов. Отказаться не мог, к тому же Люба настаивала, — дело было выгодным, а ей хотелось похвастаться перед подругами новой шубкой. Не бросая основной работы в лаборатории, Курбатов согласился на совместительство, но всего этого не сумел совместить с зачетами и экзаменами в институте, позабыл про него и с тех пор на анкетный вопрос насчет образования долгое время писал: «н/з высшее», то-есть незаконченное высшее.

Опомнился, но было уже поздно, — увлекся фотоэнергетикой. Она стала целью всей его жизни, и на слушание лекций в институте времени совсем не оставалось. Разве могли его интересовать паровые котлы и генераторы, когда он работал над тем, чтобы заменить их фотоэнергетикой.

Он шел трудной дорогой, не искал обходных тропинок. Не хватало систематических знаний, мучительно давалась математика; иной раз ее приходилось заменять экспериментом, долгим, мучительным. Инженеры и ученые, искушенные в высшей алгебре, с закрытыми глазами умеющие написать сложнейшую формулу, мягко вышучивали Курбатова за его пристрастие к эксперименту, когда есть путь более легкий и простой. Но среди них находились и недруги, коим успехи молодого самоучки были не по нутру. Ведь он получал премии, с ним считались не меньше, чем с доктором наук. Его работы высоко оценивались крупнейшими академиками. А завистник этого не прощает.

Война надолго прервала его работу. В первые же дни он пошел добровольцем, служил в инженерных частях, после демобилизации вернулся в институт и занял скромное место в той же лаборатории, где работал раньше.

Не щадя себя, не зная роздыха, Курбатов стремился наверстать упущенное. Жил отшельником, потерял жену и, наконец, точно проснувшись, увидел, что его давнюю мечту можно потрогать рукой. Нужна специальная лаборатория. Кто же должен руководить ею? Здравый смысл подсказывал: сам изобретатель. Однако в министерстве нашлись товарищи, придерживающиеся иной точки зрения.

Директор института Чичагин, старый опытный инженер, человек в высшей степени прямолинейный, а подчас и резкий, привез в главк проект приказа о назначении Курбатова руководителем лаборатории фотоэнергетики. Начальник главка, сухой болезненный человек с землистым цветом лица, честный служака, просидевший на одном стуле десяток штанов, просмотрел «личное дело Курбатова П. И.» и, глотнув какую-то таблетку, заявил:

— Вряд ли министр утвердит. Помилуйте, у человека не только степени, но и диплома нет!

— Зато у него есть куда более редкая ценность — талант. Не все члены нашего ученого совета могут его вам на стол выложить. К тому же Курбатов блестящий исследователь, великолепный конструктор и технолог.

— Неудобно, знаете ли, — начальник главка взял список сотрудников лаборатории и подчеркнул ногтем строчку рядом с фамилией Курбатова. — Что здесь написано? Инженер-практик. А дальше его подчиненные: кандидат физико-математических наук, кандидат технических наук. На должностях младших научных сотрудников у вас проставлены фамилии аспирантов, сдавших кандидатский минимум.

— Минимум, минимум, — взорвался раздосадованный директор. — Мне максимум подавай! Талант мне нужен, и по самому большому счету. Какой он, к чорту, творец, ученый, ежели у него за душой, кроме этого минимума, ни шиша!

— Откуда вы знаете, как себя покажут аспиранты?

— В том-то и дело, что не знаю. Кота в мешке дают, а я подписываю. Ты дальше читай, — Чичагин перевернул страницу. — Старший техник Сапожков, первый рационализатор отдела, драгоценная башка, золотые руки. Инженер-технолог Зисман. Еле вытащил с завода, не отпускали. Или вот еще Захаров — мастер специальной оптики. Или модельщик Санько, гений стеклодув Бархатов. Все себя показали, дел сколько переделали, в них есть огонек, беспокойство и, главное, собственная мысль. Понимаешь, собственная! Вот они-то и есть кандидаты в большую науку. Сам Курбатов их выбирал, а ему виднее, на кого можно положиться, работал вместе.

— Странная у вас позиция, товарищ Чичагин, — кисло улыбнулся начальник. — Вы что же, отрицаете необходимость степеней и знаний? А сами?

— Что сам? Я минимумов не сдавал. Не за школярство я степень доктора получил, а за труды, за дела. Понимаешь, дела. Ими ценен человек, а не тем, сколько лет он нагружал свою башку. У иного там чистое серебро, а попробуй достать, чтобы возвратить народу, ни черта не выходит. Трясешь его, трясешь, а мыслишек и нет. — Чичагин безнадежно махнул рукой.

Не договорившись с начальником главка, он обратился к министру и получил поддержку. Лишь тогда Курбатову предложили руководство лабораторией. Вскоре он получил диплом инженера, сдав экзамены экстерном. Прошло еще немного времени, и была организована испытательная станция, где Павел Иванович проводил большую часть своего времени.

Но разве это самое главное? Сейчас рассматривается проект создания филиала в местах менее солнечных, куда особенно влекло Курбатова. Он надеялся, что там будет совсем немного людей и можно будет спокойно работать за лабораторным столом. Не надо сидеть в президиумах, выступать на юбилеях, писать резолюции на заявлениях…

В московской лаборатории ему было трудно. Народу много, не всех узнаешь. По ночам мучился — может, повременить с выговором? Не забыл ли кого в первомайском приказе? Надо бы Санько отметить. Но тогда Захаров обидится. Думаешь о Захарове и упорно отгоняешь мысль о том, что сегодня опять не проверил новую рецептуру фотослоя, а это очень важно, — задерживается разработка технологии… Все нужно, все важно. Есть помощники, но на них не всегда можно надеяться. Настоящие руководители умеют сочетать науку с организационными делами, с будничными заботами. Тулупы и валенки для сторожей, кипятильник для буфета и рядом — перспективный план работ на десяток лет. Другие умеют, а у него не выходит.

Здесь, на зеркальном поле, полегче. Сотрудников — раз два и обчелся, можно приглядеться к каждому. Беспокоили приезжие, их тоже надо знать. Вот хоть бы эти техники. Ребята вроде толковые, но что значит эта история с осколком? И вообще непонятны некоторые поступки Багрецова. Сегодня после работы Кучинский попросил Курбатова зайти в лабораторию посмотреть, правильно ли он начал измерения. Пошли вместе с Кучинским. Входят в лабораторию, и Жора глазами показывает на Багрецова. Тот отпиливал кусок плиты…

Конечно, ничего в этом не было предосудительного — может быть, техник хотел проверить какой-то новый способ контроля или схему присоединения приборов… В конце концов он мог заинтересоваться и структурой ячеек и термоэлементов. Но тогда нечего смущаться. А Багрецов вздрогнул и покраснел, точно его застали на месте преступления.

Кучинский загадочно улыбнулся.

— Мы тебе не помешали, Вадим?

Подойдя к столу, Курбатов заметил, что из плиты уже выпилен довольно большой квадрат.

— Зачем это вам? — пришлось спросить Багрецова.

Тот не мог скрыть замешательства.

— Хотел попробовать… — Багрецов не знал, куда девать руки, и нервно перекладывал с места на место ножовку. Весь его облик выражал крайнее смущение. — Лидия Николаевна разрешила…

— Что разрешила?

— Отпилить…

Больше ничего Курбатов не смог от него добиться. А тут еще Кучинский со своей всепонимающей улыбочкой.

Поди разберись что к чему.

…Павел Иванович дошел почти до конца зеркального поля и повернулся, Жора вынырнул из темноты.

— Простите, Павел Иванович, что я к вам с делами в нерабочее время…

— Срочные дела?

— Да как вам сказать? Трудно работать, Павел Иванович. Я очень уважаю нашу аспирантку. Человек она знающий, но зачем же проявлять административный восторг? Хотел взять вторую плиту, а Лидия Николаевна запретила. Одной, говорит, обойдетесь. А какому-то технику для личных надобностей разрешила. Вы же сами видели.

— Почему для личных? Не понимаю.

— Да ведь это радиолюбители. Они все в дом тащат.

— А вы не радиолюбитель? — усмехнувшись, спросил Курбатов.

— Избави бог! Мне не до баловства.

Курбатову не очень понравился этот ответ, но спорить не хотелось, и он спросил, лишь бы замять неловкость:

— Кстати, где вы хотите работать — на заводе или в лаборатории?

— Везде интересно, Павел Иванович, — слукавил Жора, еще не понимая, к чему тот клонит.

— Я бы советовал на завод, в цех. Посмотрели бы, кто сейчас за вас, студентов, трудится.

— Как это за нас? Мы тоже работаем, и не меньше других. Мы не нахлебники. В нашем государстве все равны.

Вежливая предупредительность, с какой Жора начал разговор, исчезла, показалось плохо скрытое самодовольство.

Павел Иванович с минуту молчал, разглядывая студента. Интересно, что у него за душой?

— Насчет равенства вы правы, — согласился он после паузы. — У нас все работают. Только глубокие старики да инвалиды живут за счет государства. Но есть молодые, здоровые люди, которые готовятся к делу. Это студенты. На них работает народ. И потому они в неоплатном долгу перед страной. Но далеко не все это чувствуют. — Павел Иванович вскинул глаза и строго посмотрел на Кучинского. — Вы как будто бы морщитесь?

— Но ведь у большинства студентов есть родители, — обидчиво возразил Жора. — Они дают нам возможность учиться и не работать. Я, например, не получаю стипендии.

Курбатов удивленно взглянул на него.

— Вы, значит, считаете, что народ тут ни при чем, если папа вас кормит, одевает и обувает? А кто строит для вас дворцы науки с лабораториями, библиотеками, спортивными площадками и даже с бассейнами? Кто содержит профессуру, ассистентов, лаборантов, счетоводов, дворников, уборщиц — целую армию людей, которые работают на вас? Многие десятки тысяч тратит государство на каждого студента за время его обучения.

— Вкладывает как в сберкассу. Потом отработаем.

— Вы уверены? — Курбатов иронически прищурился и, не получив ответа, сказал: — Даже из отличника не всегда получается хороший работник. А бывают и пустоцветы. Хорошо бы их распознавать раньше, еще до поступления в вуз.

Кучинский обозлился:

— При чем тут пустоцвет? Не всякий же может быть изобретателем. Есть такие, что звезд с неба не хватают, а устраиваются — дай бог каждому. Один мой приятель кончил институт, и его сразу же взяли в министерство. Да не как-нибудь, а заместителем начальника отдела. Повезло товарищу…

— Бедный малый, — искренне посочувствовал Курбатов. — С этих лет да в кабинет! Но не сможете ли вы сказать, зачем молодому инженеру министерство, коли он еще не работал на производстве?

Тут Кучинский сообразил, что ему не следует спорить с Курбатовым — невыгодно. Он вежливо поддакнул, а для себя решил: неисправимый чудак этот Курбатов! С луны он, что ли, свалился? Даже странно, как ему доверяют руководство лабораторией. Неужели он до конца своих дней останется наивным ребенком? Очень нужно производство! Пошлют в пустыню инженером на строительство нового фотоэнергетического поля, — сохни там от жары. Удовольствие маленькое.

Жора Кучинский был твердо убежден, что попасть «с этих лет в кабинет» — высшее счастье для молодого специалиста. По настоянию матери отец уже «провентилировал вопрос» насчет устройства сына в министерстве, но надежда была слабая. Младший Кучинский решил действовать сам. На худой конец можно согласиться на лабораторию в каком-нибудь столичном научно-исследовательском институте. Шут с ней, с фотоэнергетикой. Можно испытывать фотоэлементы для кино…

— У меня к вам, Павел Иванович, просьба, — Кучинский скорчил слащавую мину. — Нельзя ли с ближайшей оказией посылочку матери отправить? Сухофрукты здесь замечательные. Курага, как янтарь, а персики… — он поцеловал кончики пальцев.

— Что же вы из Ташкента не отослали?

— Закрутился, Павел Иванович. В самый последний момент вспомнил. Пришлось сюда везти. Прошу извинить, но я и на вашу долю захватил.

— Напрасно.

— Пустяки, Павел Иванович, — Кучинский показал в улыбке золотой зуб. — Вам некогда, а я это сделал заодно. И не вижу ничего дурного в том, если мы, молодые, пусть хоть в мелочах, будем внимательны к старшим. Тем более, что работать я у вас не собираюсь. Через месяц расстанемся, как в море корабли.

— Ну это как сказать. Если здесь построят медный комбинат, понадобятся и специалисты нашего дела. Ведь это первый выпуск.

— Да, конечно, — Кучинский вздохнул и снял шляпу. Ему стало жарко. — Гора с горой не сходятся… Простите, я должен выключить термокамеру, уже время, — и, обмахиваясь шляпой, он исчез.

Курбатов пошел дальше по краю светящегося поля, думая об этом студенте, о техниках, с которыми он еще не установил нужного контакта. Невольно вспомнилось сегодняшнее смущение Багрецова. Да, странно, очень странно. А многозначительный взгляд Кучинского?… Хотелось бы лучше думать о людях. Мелочь, все это мелочь. Но поди ж ты, не выходит из головы! И этот разговор с Кучинским. Не взять ли его на работу? Человек он исполнительный. Что же касается науки, то она сама заставит себя полюбить. Ведь Кучинский еще очень молод. Однако трудные каменистые дороги под палящим солнцем, в дождь и ненастье ему, кажется, не по нутру. Видимо, он ищет тайную тенистую аллейку, по которой бы можно пробежать к успеху, засесть в кабинет и не думать о том, что дороги в науку бесконечно длинны и нет им ни конца, ни края…

В зеркальном поле горела луна. Мерцали крупные южные звезды. Ничего этого Курбатов не замечал. Перед его глазами возникали давно покинутые родные места.

Хоть и привык он к здешнему щедрому солнцу, к вечной зелени на берегах озер и каналов, нравились ему и рощи саксаула — скупого, жестколистого; богаты ташкентские сады и виноградники; нет ароматнее и слаще чарджуйских дынь; земля здесь может родить по три раза в год. Пусть пески окружают эти благословенные места, но и пески отступают перед упорством и разумом человека. Прекрасный край, где солнце трудится вовсю.

Курбатов знал, сколько оно дает тепла. Аппараты, привезенные техниками из института метеорологии, передавали на центральный пульт и температуру, и силу света, и спектральные данные. Он мог узнать, много ли днем падает на землю ультрафиолетовых лучей, сколько вечером — инфракрасных…

А там, в родных местах, на полях Орловщины, совсем иное солнце — скупое, негорячее. Зимой его не допросишься, а летом часто видишь только сквозь облака. Стрелки фотометров отклоняются еле-еле, а термометры-самописцы вычерчивают спокойные кривые, редко поднимающиеся выше двадцати градусов. Разве это работа?

Во всех областях средней России земля получает от солнца сиротскую долю тепла — во много раз меньше, чем на юге. Если бы где-нибудь неподалеку от Орла или Смоленска построить зеркальное поле, такое же, как в Узбекистане, то оно бы себя не оправдало. Солнце выдавало бы свой жесткий паек, да и то летом. А зимой редкие холодные лучи, процеженные сквозь густое сито облаков, могут лишь заставить почернеть фотопластинку, а чтобы дать солидную энергию для моторов и освещения — это почти безнадежно.

И все же Курбатов надеялся. Он чувствовал себя, должником перед родным краем. Земли там бедные, сколько труда приходится вкладывать, чтобы удобрить их, задержать талые воды, сохранить посевы! Это не жирные земли Кубани, не солнечная Грузия, где палку в огороде воткнешь и она растет. Скромны дары родной земли.

Много ездил Курбатов по стране, бывал на прославленных курортах, жарился на евпаторийском песке, купался в Гурзуфе, смотрел восходы солнца на Ай-Петри, бродил под пальмами Гагры и Сухуми, переплывал Каспий, гулял в садах Алма-Аты. И всюду солнце, сплошное солнце. Он хотел его заставить работать везде и с полной нагрузкой, чтоб не было чересчур обласканных мест или совсем позабытых, как Заполярье, где полгода торчит на небосклоне холодное декоративное светило.

Этот холодный свет Курбатов когда-нибудь тоже заставит работать. Вот где простор для зеркальных полей! Но займется он этим во вторую очередь. Прежде всего надо проверить, что может получится в родных местах.

Он шел по зеркальному полю в среднеазиатской пустыне, а думал о среднерусских полях. Будто потянуло запахом свежескошенного сена и дымком от костра. На предутреннем розовом небе жидкие белесые облака, в пойме реки, темнеют стога. Они, как шапки, расставлены по полю. Речушка маленькая, заросшая камышом, очень слабенькая речушка, турбины тут не поставить — ни света, ни тепла.

Годы и годы Павел Иванович занимался повышением коэффициента полезного действия фотоэлементов, которые можно бы применить не только на Юге. Наконец ему удалось создать новый фотоэлектрический слой. В «ячейке Курбатова» он преобразовывал даже слабые солнечные лучи в достаточно ощутимую электроэнергию. После всесторонней проверки новых плит и в Москве и здесь, на испытательной станции, директор института Чичагин согласился организовать филиал курбатовской лаборатории где-либо в средней полосе России. Павел Иванович высказался за Орловскую область. Составили проект и передали на утверждение в министерство.

Курбатов с нетерпением ждал ответа. Конечно, сразу он отсюда не уедет — надо все подготовить для строительства медного комбината: расширить поле, обучить молодых инженеров и техников, а потом домой, домой…

Курбатов не стыдился этого властного чувства. Тоска по родным местам часто не давала покоя. Он жаждал новой деятельности там, где, ему казалось, это было важнее всего.

Совместными усилиями московских инженеров, Узбекской Академии наук и ташкентских строителей была создана испытательная станция. Все понимали, какое исключительное значение для республики могут иметь зеркальные поля Курбатова. Такого инженера нельзя отпускать из Узбекистана. Разве ему здесь плохо? Он заслужил и любовь и уважение.

Но Павел Иванович не мог здесь оставаться. Выходил вечером в пески и, смотря на закатное солнце, думал: «А у нас уже коров подоили…» В прошлом году он проводил свой отпуск на родине. Жил у сестры неподалеку от совхоза, где она работала зоотехником. Никогда бы не расставался с родными местами, лугами, перелесками, сырыми прохладными оврагами, где слышится песня ручья. Тянет туда, тянет.

Однажды он признался в этом своему шоферу Алимджану. Тот вежливо намекнул, что в родной стране всюду хорошо. Работал он в Баку, Свердловске, где-то возле Липецка, сейчас вернулся домой. Тоже недурно.

— Тогда поедем со мной в новую лабораторию, — предложил Курбатов. — Гараж там побольше будет, не то что здесь… Поедешь?

— Нет, дорогой, не проси. Не могу. Очень жалко расставаться. Такого начальника где найдешь? Но я уж лучше на комбинате буду работать. Здесь тоже нужно.

И Курбатов понимал его. Вот Лидия Николаевна поедет, она орловская, ей там нравится. Он показывал ей проект строительства. Уже и место выбрано — неподалеку от деревни Высоково. Открытое, ровное, раньше здесь картошку сажали.

Вставали тысячи вопросов. Может быть, картошка выгоднее? Стоит ли занимать землю зеркальными полями — ведь это колоссальные затраты, а каков экономический эффект? Зимой поля покроются снегом, свет будет еле-еле проникать сквозь его толщу.

Все было продумано Курбатовым — и защитные насаждения вокруг энергетических полей и мощные воздуходувки, которые сметают снег на больших пространствах. Предусмотрена защита от гололеда, ливней, всех враждебных стихий. Там, в Высоково, впервые будет использован комплексный метод аккумулирования электроэнергии. Все взвешено и подкреплено бесчисленными колонками формул и цифр.

Одно время у Курбатова был проект подавать энергию из солнечных районов страны по проводам. В Узбекистане можно построить зеркальные поля, а где-нибудь в Орловской области пользоваться их энергией. Оказалось невыгодно — слишком дороги линии электропередачи. Лучше получать энергию на месте, пусть даже и в меньшем количестве.

Все решали расчеты. Он придумал и доказал выгодность постройки под зеркальным полем парников и оранжерей, которые будут отапливаться электроэнергией, полученной от курбатовских плит. Тогда, как и здесь в Узбекистане, можно будет снимать по три урожая в год. На столе орловцев или рязанцев даже зимой появятся свои фрукты, ягоды, свежие овощи, только что снятые с грядки. Трудно представить себе, что может дать изобилие почти даровой электроэнергии. Ведь зеркальное поле — самая простая и самая совершенная электростанция. Одного человека достаточно для ее обслуживания. Правда, не сейчас, а через несколько лет, когда будут решены многие пока еще неясные вопросы.

Каждый настоящий ученый должен быть мечтателем, должен уметь заглядывать вперед. Таким был и Курбатов. Он уже видел сотни и тысячи зеркальных полей в разных концах страны.

Далеко не все восторгались работами Курбатова. Некоторые считали его прожектером. В самом деле, еще и года не прошло, как построено опытное поле в Узбекистане, еще не проверено, как поведут себя курбатовские плиты в долговременной эксплуатации, а он уже настаивает на организации новой лаборатории под Орлом. Неужели Курбатов не понимает, что даже в случае успеха строительство фотоэнергетических полей в Средней России никогда себя не оправдает. Ведь есть куда более совершенные способы получения электроэнергии.

Совсем недавно Курбатов летал в Москву узнавать насчет судьбы своего проекта.

— Езжайте сами в министерство, — посоветовал Чичагин. — Я уже там порядком надоел.

Начальника управления, который занимался проектом, Павел Иванович не застал, пришлось разговаривать с помощником, остроносеньким мальчиком в огромных круглых очках.

— Чибисов, — представился тот, откладывая газету.

Курбатов назвал себя и грубовато заметил:

— Что-то я вас здесь не встречал.

— Я тоже, — с некоторой заносчивостью отпарировал молодой инженер. — Но с вашими работами встречался. Кстати, мне пришлось докладывать о вашем последнем предложении.

— Ну и что же? Есть решение?

— Будет, — уклончиво ответил Чибисов. — Простите, вы не видели пятого номера нашего журнала? Наверное, почта приходит нерегулярно?

— Есть такой грех. А что там, статья по фотоэнергетике?

— Нет, насчет других дел, поважнее.

И Чибисов протянул Курбатову журнал, который открывался статьей о новой атомной электростанция и перспективах развития атомной энергетики.

— Да, этим можно гордиться, — проговорил Курбатов, быстро перелистывая страницы. — Так, так… Принцип интересный, но об этом я уже знал.

Посматривая на него сквозь очки, Чибисов чего-то выжидал, наконец спросил осторожно.

— А не думаете ли вы, Павел Иванович, что нам придется пересмотреть планы на будущее?

— Обязательно. В практическом решении вопроса атомщики оставили нас далеко позади. Помню, когда я услышал по радио об их успехах, то для меня это было вроде как звук трубы. Он зовет нас…

— Куда, Павел Иванович? — с подчеркнутой безнадежностью перебил его Чибисов. — У них беспредельные возможности, а мы чем занимаемся? Ну, что стоит ваше опытное поле, с жалкой тысячей киловатт, когда у них уже сотни тысяч?

Курбатов вздохнул. Как скоро этот мальчик сделался ограниченным чиновником, который дальше своего носа ничего не видит. Оперирует цифрами, а они для него сухие, неодушевленные. Мощность первой атомной электростанции всего лишь пять тысяч киловатт, а Куйбышевская ГЭС рассчитана на два миллиона. Разве в мощности дело? Стране нужна дешевая энергия, добытая любыми путями: с помощью атомного котла, силы падающей воды, ветра, солнца. И через сотню лет будут работать гидростанции, ветряки, фотоэнергетические поля. Все останется, кроме тепловых электростанций, где сжигаются уголь и нефть.

Задумчивость Курбатова Чибисов расценил по-своему: конечно, неприятно, когда тебе перебегают дорогу. В самом деле, кому сейчас нужны курбатовские плиты?

Он важно откинулся в кресле и, похлопывая себя по коленям, цедил снисходительно:

— Ничего еще не известно, Павел Иванович. Проект находится у министра. Он вас, наверное, вызовет. Но в крайнем случае мы найдем применение вашим новым плитам. Не пропадут. Нас уже запрашивали из Туркмении — строится консервный завод. Потом еще нужны походные бани для изыскательских партий. А на-днях мы получили письмо из Главного управления госцирков…

Курбатов резко повернулся и, ни слова не сказав, вышел.

Что спросить с мальчишки Чибисова? Неумен и бестактен. Но он осторожен и не стал бы высказываться столь резко о постройке нового опытного поля, если бы не знал точки зрения своего начальства. Спасибо за предупреждение. И Курбатов, минуя все промежуточные инстанции, попросил доложить о себе министру.

Министр, еще молодой человек с голубыми глазами, в безукоризненно сшитом яркосинем костюме, вышел из-за стола и направился к изобретателю.

— Я хотел бы знать, стоит ли мне рассчитывать на постройку нового опытного поля? — спросил напрямик Курбатов, усаживаясь в предложенное кресло.

— Рассчитывать вы должны, — сказал министр, садясь напротив. — Но приготовьте надежное оружие. Противники у вас серьезные.

— И много?

Министр засмеялся.

— На ваш век хватит, — и заговорил уже другим тоном. — Поймите, Павел Иванович, что фотоэнергетика уже перешагнула ведомственные рамки нашего министерства. Приходится оглядываться на соседей, советоваться с ними. Вот почему мы еще пока не решили вопрос о новом строительстве. Место для него очень неподходящее.

— Почему же неподходящее? У меня полные расчеты.

— Полные? А вот знающие люди утверждают, что вы недостаточно проверили возможную усталость фотослоя и что неизвестно, как поведут себя плиты «К-8» при сорокаградусных морозах. Кроме того, специалисты указывают на неоднородность ячеек, ссылаются на значительный обратный ток.

— Неправда. В последних образцах обратный ток уменьшен…

— Вот именно, что в образцах. А что будет при серийном выпуске? Но я не хочу вас пугать. — Министр придвинулся ближе к Курбатову и понизил голос. — Кроме того, не всем специалистам, критикующим ваш проект, можно верить. Есть еще такие, которые более всего заботятся о чести мундира. Как это, мол, нас не спросили и вдруг придумали какую-то фотоэнергетику? Но в основном вашим проектом занимаются люди, искренне заботящиеся о судьбах советской науки. Вы же понимаете, Павел Иванович, что новая лаборатория обойдется в миллионы рублей. Приходится быть осторожным.

Кто же с этим не согласится? Курбатов еще и еще раз проверит новые плиты. Можно здесь в лаборатории, на заводе. Пусть проверка будет самой жестокой. Надоели мелочные придирки противников. Министр не знает, а жаловаться неудобно. Понимает ли он позицию руководителя лаборатории солнечных термогенераторов? Почему он категорически возражает против объединения термоэлементов и фотоэлементов в одной ячейке? Очень просто: это грозит слиянием двух лабораторий в одну, и неизвестно еще, кто там будет начальником…

Разумеется, сей начальник тщательно (и очень умело!) скрывает истинную причину своего недовольства проектом Курбатова, находит в нем десятки мелких погрешностей, раздувает их в непреодолимые пороки. А так как в этой технике понимают пока немногие, то очень трудно уличить его в передержке. И с мнением его тоже считаются. Авторитет.

Прощаясь с министром, Курбатов остановился в дверях.

— Я еще раз проверю наиболее уязвимые места в проекте, проведу новые испытания. Но палок в колесах не избежать.

— Не бойтесь. Палки ломаются.

Плиты восьмого сектора служили верой и правдой уже не один месяц, но Курбатов заставил себя позабыть об этом и начал испытания заново. В лаборатории стояли белые герметически закрытые шкафы. В одном из них была создана тропическая жара, в другом — арктический холод, в третьем разводилась сырость. Внутри по стенкам текла и испарялась вода.

В эти шкафы Курбатов закладывал испытываемые плиты, потом через несколько суток вынимал их и проверял в работе. Он создавал для них невыносимые условия: сразу же из холода перебрасывал в жар, потом поливал искусственным дождем и вновь замораживал. Такого климата на земном шаре не существует, но Курбатов с ожесточением мучил свои ячейки, чтобы никто не мог спросить: «А скажите, Павел Иванович, вы пробовали их на пятидесятиградусном морозе? Ведь в среднерусской полосе такая температура вполне вероятна». И Курбатов спускал температуру в камере холода до семидесяти градусов. Ячейки работали нормально.

В этих испытаниях ему помогала Лидия Николаевна. Сегодня после работы она поздравила Курбатова.

— Все хорошо, Павел Иванович. Придраться абсолютно не к чему. Пошлете протоколы в Москву, и сразу же начнется строительство.

Курбатов был настроен весьма благодушно, шутил, улыбался. Испытания закончены, теперь уже никто не посмеет сомневаться, называть тебя прожектером и ставить палки в колеса. Колесница мчится на полном ходу.

— Лидия Николаевна, а какие у вас планы на будущее? Не хотели бы поработать в родных местах? А?

— Там видно будет, Павел Иванович.

Вечером его опять потянуло в лабораторию. Он ходил вдоль столов, присаживался то за один, то за другой и чувствовал себя как-то странно. Новую работу начинать не хотелось, а старая закончена. Огромный черный глаз смотрел на него со стены. Это мощный фотоэлемент, который испытывался в летающей лаборатории. Тогда он показал себя хорошо, но потом, когда его привезли сюда и стали проверять под действием света угольной дуги, то обнаружилась усталость фотослоя, чего не наблюдалось в плитах зеркального поля.

Захотелось еще раз проверить плиту «К-8», уже побывавшую на поле: каков процент ее усталости? Он не должен быть более пяти, то-есть напряжение, которое плита даст после часового облучения, остается почти неизменным. Плита эта уже испытывалась, с нее был снят нижний слой пластмассы.

Павел Иванович подтащил плиту к проекционному фонарю с объективом, направленным вниз, как у фотоувеличителя, надел защитные очки и щелкнул выключателем. Зашипела дуга. Розоволиловый ослепительный кружок остановился на одной из ячеек плиты, провода от которой Курбатов присоединил к вольтметрам. Делал он все это спокойно, привычно и терпеливо.

Но что это? Он вздрогнул, будто кто-то толкнул его в спину. Стрелка одного из вольтметров скользнула к нулю, а через секунду вновь показывала требуемое напряжение.

Курбатов проверил проводнички. Они шли к контактам освещенной ячейки. Возможно, плохой контакт? Нет, все в порядке, провода закреплены наглухо. Он переместил световое пятно на другую ячейку. Опять прыгает стрелка. Холодный пот выступил на лбу. Что же это получается? Значит, от времени перерождается слой? Значит, в нем происходят какие-то непонятные явления? Вот опять ползет стрелка. Невозможно поверить. Вдруг это случится не в одной-двух ячейках, а в десятке, в сотне? Выйдет из строя половина плиты. В следующей тоже. Зеркальное поле будет давать все меньше и меньше энергии, пока не погибнет окончательно. Тогда всему конец. Здешнюю лабораторию приспособят под дом отдыха — танцплощадка уже готова. Перед глазами скачет. Кучинский, две аккумуляторщицы с ним. Они часто танцевали.

Курбатов сбросил пиджак, хотел повесить на спинку стула, но некогда, кинул на стол.

Шипят угли. Ослепительный, будто добела раскаленный пятачок бегает по ячейкам плиты, ощетинившейся пестрыми, цветными проводами.

Но, может, это случайность? Попались испорченные ячейки. Зачем отчаиваться раньше времени? Дрожащими руками Курбатов присоединяет концы проводов к вольтметрам. Застыли стрелки. Почти каждая из них показывает одинаковое напряжение. Ячейки работают нормально.

Сбросив защитные очки, Курбатов впивается глазами в неподвижные стрелки, страшась, что вот опять какая-нибудь вздрогнет и пугливо упадет к нулю. Проходят минуты, мечутся огненные пятна на белых блюдцах вольтметров. Нет, стрелки не шевелятся.

Мучат сомнения. Видно, нельзя безнаказанно повышать чувствительность фотослоя — яркий свет ему вреден. Значит, на восьмом секторе есть немало погибших ячеек. Но как найти их? Нельзя же от каждой ячейки выводить провода. Ведь их тысячи! Испытать одну-две плиты? Но что это даст? А вдруг в соседних окажутся десятки пробитых ячеек?

Стрелки замерли в неподвижности. Курбатов перевел дух. Не так страшно, предполагал самое худшее. Так и нужно, в этом особенность творческой мысли, чтоб предвидеть любую неожиданность, — пусть на первый взгляд и маловероятную, — чтоб не застала врасплох.

Все сливается в одно болезненно яркое пятно. Курбатов ищет очки и не видит, а скорее чувствует, как стрелка крайнего, вольтметра падает вниз и застывает черной итоговой чертой. Под ней нуль — цена всей его работы.

Курбатовские ячейки умирают. Вот еще одна стрелка шевелится. В ячейке теплится жизнь, но скоро угаснет. Она слепнет, и падающая стрелка говорит о конце.

Рванул на себе воротник. Душно. Пуговица запрыгала на полу. А дуга горит, зловеще потрескивая. Своим мертвящим светом она готова выжечь глаза всех ячеек, чтоб погасла в них жизнь, чтоб остановился ток в проводах, чтоб не могли они служить человеку. Курбатов переживал смерть каждой ячейки, как гибель живого существа. Хотел выключить дугу, но не мог прекратить страшного опыта. Стиснув зубы, чтоб не закричать от боли, он механически пересоединял вольтметры на другие ячейки и ждал, какая из них умрет скорее.

В заводской лаборатории эти испытания проводились не раз. Брали несколько плит из очередной серии и также в свете ослепительной дуги проверяли, не уменьшится ли через определенное время общее напряжение, получаемое от ячеек. Результаты оказывались неизменными: стрелка вольтметра часами стояла на одной и той же отметке.

Но почему же сейчас гибнут ячейки? Плита проверена на заводе. Вот в уголке выбит штамп ОТК. Технический контроль.

Разгадка была простой и страшной. Эта плита после пяти месяцев работы взята с восьмого сектора. Задумав ее испытать, Курбатов с ювелирной тонкостью сам припаивал выводные проводнички к серебряным полоскам, нанесенным на пластмассу. Лишь сейчас он пожалел, что не заказал этих выводов на заводе. Пусть хотя бы на нескольких плитах сделали, иначе невозможно проверить каждую ячейку. Для опытов он получал их в коробочках, отдельно. «Так вот оно в чем дело! — Курбатов провел по лбу мокрым платком. — Значит, когда я раньше наблюдал уменьшение напряжения на отдельных плитах восьмого сектора, это объяснялось не усталостью фотослоя, а выходом из строя отдельных ячеек. Но сколько их? Какой процент? И причина? Главное — найти причину».

Он машинально вытер плиту и перевернул ее. Конечно, измеряя напряжение каждой из них, можно узнать, в какой больше всего испорченных элементов. Ведь до установки плит на восьмом секторе было известно, сколько вольт они дают. Но это будет не точно. А вдруг в самом деле появилась усталость слоя или другая не менее страшная болезнь? Теперь ни за что нельзя ручаться. Для чистоты эксперимента, для полной уверенности, что ты не ошибся, надо измерить напряжение на тысячах ячеек восьмого сектора. Но как к ним добраться? Спиливать нижний слой пластмассы, как он сделал это на одной плите? Ужасно долгая и трудная работа. А потом что? Подпаивать тончайшие выводные проводнички ко всем ячейкам? Нужны месяцы и десятки людей, чтобы это осуществить.

Сразу перед глазами его возникло развороченное поле, плиты, уложенные штабелями, и Чибисов, приехавший в составе комиссии, чтобы сделать кое-какие организационные выводы. В самом деле, разве человек, у которого нет ученой степени, может возглавлять лабораторию? Вот вам результат налицо.

«А не послать ли телеграмму, чтоб мои сотрудники проверили? Потом еще на завод… Невозможно. И Чибисов и тот, другой, из лаборатории термогенераторов воспользуются моей неудачей, раструбят по всему институту… Нет, нет… — Курбатов бросился к шкафу и взял оттуда еще одну плиту «К-8». — Я сам ничего не знаю…»

Он долго распиливал ее, чтобы вскрыть выводы от ячеек. Затем, задыхающийся от нервного и физического напряжения, положил плиту на лабораторный стол.

Ячейки слепли.

Курбатов выключил дугу. В лаборатории сразу стало темно, хотя и горел верхний свет. Глядя сквозь синее окошечко на остывающие угли, он сидел, бездумно отдыхая. Наконец боль в глазах утихла, можно было различить на столе и плиту, и приборы, и лабораторный журнал, в который он по привычке записал номера испорченных ячеек.

Чуть скрипнула дверь. Вошла Лидия Николаевна. Платье ее было зеленое, но сейчас после яркого света казалось розовым. Остановившись у порога, она спросила:

— Можно, Павел Иванович?

— Да. — Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Лида помедлила, неслышно прошла к столу, рассеянно с места на место переставила пробирки.

— Анализ готов.

— Какой анализ? Ах, этот…

Чувствуя неловкость, Лида хотела было уйти, но Курбатов ее остановил.

— Анализ нужен другой. Садитесь. — Он подвинул ей стул. — Здесь у меня отмечены номера испорченных ячеек, — равнодушно сказал он, водя пальцем по строчкам. — Почти короткое замыкание…

— Отчего?

— Если бы я знал, не утруждал бы вас. Прежде всего необходим полный химический анализ. Затем…

И Курбатов спокойно, собранно, как в давние времена больших невзгод, говорил ей о сущности явления, которое он обнаружил, о том, как можно вынуть из плиты запресованные в них ячейки, тут же написал на листке программу исследований, положил перо и с горечью признался:

— Но выводов мы никаких не сделаем. Материала недостаточно.

Лида поняла, что сейчас беспокоит Курбатова. Положение угрожающее, и только массовым исследованием ячеек можно найти пути борьбы с их болезнью. Это как в медицине, где требуется огромный опыт и массовая проверка лечебных средств.

— Если нужно, исследуем сотни, тысячи ячеек, — говорила Лида. — Возьмем, для начала первые плиты сектора.

Молча Курбатов перевернул тяжелую плиту, и она, как показалось Лиде, тут же превратилась в дикобраза с мягкими проволочными иглами.

— Видите? Пришлось распилить. Провода я целый день припаивал. А много ли сделал? Трудно. Слой серебра очень тонкий. Ничего не выйдет, Лидия Николаевна. — Он пожелал ей спокойной ночи, попросил запереть лабораторию и, понурившись, пошел к двери. — Кстати, — сказал он, обернувшись у порога. — Наш разговор о новой лаборатории считайте несостоявшимся. Простите за легкомыслие.

В другое время Лида бы не удержалась от насмешки. Какой же он ученый, если в себя не верит? А еще мужчина! Разнюнился — проводнички не припаиваются! Но сейчас промолчала, понимая, что дело не в проводничках, а в чем-то гораздо более сложном. Мечта о многих зеркальных полях становилась призрачной, эфемерной. Для Курбатова это было полной неожиданностью и крушением всех надежд. С какой радостью и юношеским задором говорил он Лиде, что в московской лаборатории уже работают над новым применением его фотоэнергетического слоя…

— Представьте себе, Лидия Николаевна, — рассказывал он, прикалывая к чертежной доске бумажный лист и рисуя на нем толстым синим карандашом. — Это вот вагончик трактористов. Видали, наверное, такие? Трактористы привезли с собой большой рулон специально обработанной ткани или пленки, на которой напечатаны — да, да, напечатаны! — фотоэнергетические ячейки со всеми необходимыми соединениями. Рулон этот разматывается прямо на земле и — пожалуйста, походная электростанция готова к работе! Она заряжает аккумуляторы, питает радиостанцию, электроприборы, все что хотите. Такую пленку можно расстелить возле избушки лесника, бакенщика, высокогорной обсерватории, у зимовщиков Арктики, где угодно. Из этой ткани можно шить палатки. Вот она, свернутая, за плечами альпиниста… Поймите, что это значит, когда мы получим миллионы метров фотоэнергетической ткани? В магазинах ее будут резать ножницами, как простую клеенку. Заплатили за десять метров — и у вас уже собственная электростанция, без всяких бензиновых движков и генераторов. Разве это не чудо?

Конечно, чудо. И Курбатов рисовал уже не на бумаге, а взволнованно восторженными словами близкую возможность создания такой пленки. Правда, трудности огромны: пока еще не удается получить прочный фотослой, чтобы он не ломался при свертывании рулона; потом придется повысить полезную отдачу его, — ведь в ячейках не будет термоэлементов, как в плитах «К-8». Но все это не принципиально. Еще два-три года работы, и первые десятки метров фотоэнергетической ткани можно будет послать на дрейфующую льдину для практических испытаний.

— А пока займемся ими на снежных полях возле Высокова. Вас это интересует? — спросил он у Лиды в заключение разговора.

Потрясенная оригинальностью и смелостью его идеи, Лида тогда пробормотала что-то невнятное и весь день ходила под впечатлением курбатовского изобретения. Удивительный он человек! Все ему мало, все он торопится. Ну, подождал бы, пока не решится судьба здешнего зеркального поля. Так нет, он уже загорелся мыслью о северных полях, и пока рассматривается проект высоковской лаборатории, мечтает о рулонах фотоэнергетической пленки. Кто знает, что у него еще в голове?

Сейчас Лиде казалось, что стоит лишь открыть загадку испорченных ячеек, как все мечты Павла Ивановича превратятся в реальную действительность.

Тишина. Все окна закрыты. Уже давно выключена холодильная установка. Жарко. Лида ходила тяжелыми шагами. Тоненько позвякивали пробирки на столе. Подошла к другому, где лежала плита с ослепшими ячейками и, рассматривая тонкий серебряный узор, подумала: «Неужели все зависит от какой-то чепухи, от проволочек, которые не припаиваются. Надо попробовать».

Она поискала в шкафу осколок испорченной плиты, включила самый маленький паяльник и, когда он нагрелся, притронулась залуженным концом к канифоли. Голубоватая струйка дыма заметалась над столом. Подцепив крохотный кусочек олова, Лида попыталась связать его с серебряной полоской на плите, но сколько ни водила паяльником, так ничего и не добилась. Серебряный слой протерся, пластмасса под ним вспучилась, а капелька олова упрямо не хотела прилипать.

С присущим ей упрямством, высунув кончик языка, будто так легче работать, Лида пробовала сначала расплавлять канифоль на серебре, потом класть на него крупинку олова и, лишь чуть тронув паяльником, сразу же отдергивать руку. Ничего не получалось. Олово отскакивало. А если чуть перегреешь, тонкая полоска моментально прогорала. Лида выключила паяльник, подождала, чтобы он немного остыл, и начала снова. Но пайка не получалась.

Только дьявольское терпение, воспитанное на сложных и очень тонких лабораторных анализах, удерживало Лиду за столом. Она во что бы то ни стало хотела изучить незнакомую ей технологию припайки выводов к тончайшему металлизированному слою, чтобы найти новый способ, который бы дал возможность быстро и надежно припаять тысячи проводников. Иначе загадка умирающих ячеек никогда не будет разгадана.

Чего только Лида не делала! Это было настоящее планомерное исследование. Мешала повышенная нервозность. За окном уже светлело, скоро начнется трудовой день, когда Лида должна заниматься своими прямыми делами. Возиться с паяльником никто ей не поручит. Но сейчас это было нужно. Очень нужно.

Легкая, пока еще неуверенная радость закралась в сердце. Уже получается, уже успех: капелька прочно держится на серебряной полоске. Теперь к ней нужно припаять тонкую проволочку. Новая беда — слишком тонкий проводничок обламывается, а возьмешь чуть потолще — отрывается вместе с полоской.

С холодным ожесточением Лида продолжала поиски. Наконец нашла и лишь тогда убедилась, что если бы она захотела вывести проводнички от всех ячеек только одной плиты, ей пришлось бы потратить целый рабочий день. Но даже не в этом дело. При всей ее аккуратности не меньше одной трети соединительных полосок, которые идут к выводным шинкам, безнадежно портились.

Надо придумать что-то другое.

Лида распрямила уставшую спину, погасила свет и лишь тогда заметила, что утро уже наступило.

На испытательной станции работала самая несчастная девушка в мире. Такой считала себя Нюра Мингалева. И к этому у нее были все основания.

Странности любви встречаются в жизни нередко, однако Нюре от этого не легче. Почему бы, скажем, двадцатидвухлетней Нюре, девушке, если не очень красивой, то довольно привлекательной, не обратить благосклонного своего внимания на симпатичного веселого студента Жору Кучинского или на восторженного Багрецова? На испытательной станции были и другие мужчины. Как бы ни подсмеивался Жора Кучинский, что женихов в пустыне не сыщешь, он все же преувеличивал. Прекрасный парень шофер Алимджан: человек с образованием — окончил техникум, — мастер на все руки, умен, красив и вечерами появляется в белой крепдешиновой рубашке, перетянутой лакированным ремнем. И Нюра замечала, что Алимджан вздыхает по ней.

А Нюра… Нет, никому бы она не выдала своего секрета. Однако Маша его разгадала.

— Ты мне брось эти штучки, — сказала она однажды. — В щепку превратилась. Да разве он тебе пара?

Нюра попробовала схитрить:

— Нужен мне твой Кучинский!

— Я не про Кучинского, — отрезала Маша. — На начальника нечего глаза пялить. Совесть потеряла. Ведь он ученый, а ты кто? Дура и есть дура. У него, поди, в Москве жена профессор или артистка.

Закрыв лицо руками, Нюра прошептала:

— Никого у него нет. Жора рассказывал, он все знает…

— Все равно нечего сохнуть. Не ровня. Ему за сорок, а ты девчонка. Руби дерево по себе.

Нюра промолчала. Да разве она виновата? Ведь не старое время, когда графини только за графов выходили. Необразованная, это верно. Ну и что ж? Учиться будет, книжки читать. Она уже начала заниматься. Лишь бы он не уехал отсюда, тогда ей не жить. Но почему на ее долю выпала самая трудная в мире любовь? Знала бы раньше, поостереглась, не стала бы глаз на него поднимать, уши заткнула бы ватой, чтоб голоса его не слышать.

Поздно. Притаившись за окном, ждала, когда он пройдет на зеркальное поле, прислушивалась, не принесет ли ветер тихое его словечко. Ночью прижимала к губам руку, которую он держал, когда здоровался.

Недавно она почувствовала что-то вроде ненависти к нему. Зачем он ходит в аккумуляторную? Зачем тревожит, мучает? Но когда ему случалось по нескольку дней не отходить от лабораторного стола и Нюра его не видела, было еще страшней. Пусть приходит, пусть все останется попрежнему. Пытаясь разобраться в своих чувствах, Нюра спрашивала себя, чем же покорил ее Павел Иванович? Конечно, таких людей она еще не встречала. В Запольске ученых не было. Но разве в этом дело? Не все ли равно, кто он — ученый, инженер, землекоп. Он просто Павел Иванович, молчаливый, душевный, ласковый. При самой первой встрече, когда Нюра пришла к нему с направлением на работу, он долго расспрашивал ее, журил, что училась мало, дал список книг, которые советовал прочесть. А глаза у него открытые, чистые, — такие глаза никогда не лгут. Он выходил из лаборатории, и Нюра, спрятавшись в кустах, следила за ним любящим, преданным взглядом, поворачиваясь туда, куда он шел, как ромашка к солнцу.

Ей казалось, что любовь может сделать все. Но не сразу. Она боялась разлуки. Ведь Павел Иванович сам говорил, что тут будет строиться медный комбинат, где обойдутся без всяких аккумуляторных: поставят волчки, вроде того, какой здесь испытывается, — и Нюра с Машей не нужны. С ненавистью прислушивалась Нюра к тонкому гудению распроклятого волчка — этот непонятный бессердечный автомат может разлучить ее с Павлом Ивановичем.

А Курбатов ничего не замечал. Для него Нюра была одной из сотрудниц — и только. Правда, за последнее время Нюра ему чаще попадалась на глаза, но какое это имеет значение для человека, у которого столько забот?

Ничего не зная о новой лаборатории, Нюра боялась лишь одного: приедет комиссия, примет опытное поле, и Павел Иванович уедет на другое строительство. Только бы выиграть время. Любовь делает чудеса. Узнает о ней Павел Иванович, узнает! Ну, а там уж пусть будет что будет!

И вот, несмотря на разные причины, желания Нюры и Кучинского совпадали: надо оттянуть время строительства и пуска медного комбината. Пусть фотоэнергетическое поле испытывается подольше, скажем, еще с годик. За это время Кучинский устроится в Москве, и уж тогда его оттуда никакими калачами не выманишь.

Перед отъездом на практику Кучинский зашел в главк к своему другу инженеру Чибисову, которому очень завидовал.

— Прощай, старик, не поминай лихом. Поеду рыть себе могилу. И чорт меня дернул пойти на это отделение!

То и дело поправляя большие очки, молодой инженер говорил сдобным, солидным голосом:

— Ничего, поможем. Нажмем. Курбатов уже носится с новым проектом. А мы думаем — рановато. Нужна длительная проверка. Есть опасения, что слой его стареет.

— Но ведь с ним уже целый год ничего не делается.

— Откуда мы знаем? По отчетам?

— Не только. Вы ведь посылали своих представителей, и завод тоже посылал.

— Мы не верим их методике измерений.

— Кто не верит?

— Понимающие люди. — Чибисов снял очки и спрятал их в боковой карман. — Тут есть одно серьезное дело. — Он оглянулся на дверь. — Как ни странно, но сами мы его не сможем разрешить. Вот если бы… — Чибисов не договорил и отвернулся.

— О чем разговор, старик?

— А не подведешь? Мы бы, конечно, своему поручили, но тебе удобнее, ты пока еще не в штате. — В этом «пока еще» был ясный намек, что дело не за горами. — Ты вроде как посторонний, это нам и нужно. Курбатов человек уважаемый, талантливый, но обидчивый до крайности. Попробуй ему скажи, что мы передали образцы плит «К-8» для проверки в другой институт, — такую истерику закатит, что только держись.

Кучинский высказал сомнение: ведь это же обычная практика, и никто никогда не обижается.

— Тут есть еще одна тонкость, — голос инженера снизился до топота. — В другом институте работает вроде как бы его конкурент. Не поладили они в свое время. Так вот, тот утверждает, что курбатовский слой стареет и что он может доказать это совершенно новым способом, отличным от обычной методики измерений. Дело большое, государственное. — Чибисов вздернул свое остренькое личико. — Надо поиспытать. Но тот человек не пойдет против Курбатова в открытую. Да ему никто и не поверит, — скажут, из зависти подкапывается. Сам понимаешь, тут дипломатия нужна. Мы, конечно, могли бы запросить Курбатова официально, пусть пришлет образцы ячеек, которые работали на восьмом секторе, но кто знает, какие он пришлет? Вынет из ящика стола — и все тут.

— А что, такие случаи бывали?

— Нет, не скажу. Но ведь нас учат доверять и проверять. Так-то, друг Жора, — Чибисов похлопал его по колену. — Надеемся на тебя и ждем. Восьмой сектор не маленький, отколи кусочек и пришли. Услуга пустяковая, но уговор — не болтать. Способ пересылки выбери любой. Только, сам понимаешь, адресовать в главк не стоит. Мы бережно относимся к нашим работникам, тем более к Курбатову.

Что-то в этом поручении не нравилось Кучинскому. О начальнике четвертой лаборатории он слыхал много хорошего. Ребята, проходившие у него производственную практику, отзывались о нем великолепно. Знакомая девочка, лаборантка, души в нем не чаяла. Говорила, какой он справедливый, честный, как он дело свое любит. Тогда к чему же эта тайная проверка? Но, во-первых, задание исходило от заместителя начальника отдела, так сказать, сверху, а, во-вторых, он знает этого заместителя «как облупленного». Встретились на курорте, подружились, потом встречались на вечеринках, ухаживали за одними и теми же девочками. Короче говоря, друг проверенный. Такой не выдаст.

Намек на возможность устроиться в главке пришелся Кучинскому по вкусу. Да ради этого он душу дьяволу продаст, а не только выполнит пустяковую просьбу! Кроме того, Кучинский утешал себя мыслью, что дело это «большое, государственное». Может, действительно Курбатов ошибается: изобретатели особый народ, они настолько влюблены в свое детище, что не замечают в нем никаких недостатков. Приедет комиссия, формально, по старому методу проверит результаты годичной эксплуатации курбатовских ячеек и вынесет решение строить огромное фотоэнергетическое поле для будущего комбината. Ясное дело — миллионы полетят в трубу.

Нет, Кучинский этого не допустит. Он выполнит задание Чибисова. Несомненно, проверка в другом институте даст отрицательные результаты. Курбатовский слой стареет. Надо отложить строительство комбината. В награду за услугу Жора Кучинский будет назначен вторым заместителем начальника отдела. А это уже предел мечтаний.

Нехорошо, конечно, желать несчастья другому. Да и медный комбинат нужен не Курбатову, а стране. Разве Кучинский не хочет, чтобы советские люди овладели энергией солнца, чтобы преобразовалась пустыня, появились бы там заводы, города, сады? Очень хочет. К тому же он комсомолец, и ему должны быть чужды шкурные интересы. «Но разве нельзя подождать один год? — успокаивал себя Жора. — Конечно, можно».

И вот он прилетел на практику. Среди песков лежало золотистое зеркало. Сверху очень красиво, а внизу ничего особенного. Практиканту поручили малоинтересную работу по исследованию схем соединений в курбатовской плите. Работа велась в лаборатории, а на поле ему делать было нечего. Лишь изредка в перерыв, если на поле задерживались другие работники, появлялся там и Кучинский. Это не доставляло ему удовольствия — от солнца никуда не спрячешься, разве только в тени огромной Димкиной шляпы, которую тот достал у сторожа, а потом технически усовершенствовал.

Однажды, когда Бабкин изнывал от жары, на зеркальном поле появился торжествующий Димка, сбросил с Тимофея кепку и вместо нее нахлобучил на друга по самые уши свою неказистую шляпу.

— Носи сам это воронье гнездо! — отмахивался Бабкин.

Но Димка не дал ему сдернуть шляпу, стукнул слегка по макушке, и Бабкин услыхал, как что-то зажужжало, подул ледяной ветерок. Он обдувает потное Тимофеево лицо, забирается за шиворот и гонит оттуда испарину.

— Каково? — заглядывает Димка под шляпу. — Арктика в пустыне! Смотри не замерзни.

Бабкин догадался, что в шляпе моторчик от лентопротяжного механизма, — привезли с собой запасной, думали, не потребуется, да вот пригодился для фокусов.

— Ну, догадался? — спрашивает Багрецов.

Тимофею пока еще не все ясно, он медлит. Ага, значит, так: на самой макушке круг, вырезанный из курбатовской плиты (вот зачем он выпросил его у Лидии Николаевны), посредине кнопка, — кстати, место не очень удачное, — Димка нажимает ее, и включается моторчик. Выходит, что моторчик работает от солнца. Крутится вентиляторная вертушка и гонит воздух по резиновым трубочкам прямо под шляпу. Вот и все.

— Нет, не все, — возражает Димка, — а откуда же холод?

Димке приятно мучить Тимофея загадками. Под самым его носом он машет шляпой, а внутрь заглянуть на дает.

— Подумаешь, удивил! — наконец догадался Бабкин. — Тебе зачем сухой лед понадобился?

В самом деле, зачем? Димкино охлаждающее устройство было примитивным, но не лишенным остроумия. Вентилятор засасывает воздух, гонит его по змеевичку, — Димка запрятал его в коробку из-под зубного порошка. Туда же положил и сухой лед. Коробка, конечно, ледяная. Чтобы не застудить голову, коробка обмотана войлоком. Конструкция работала просто и надежно. От змеевичка расходились резиновые трубки, они обдували холодом лицо, шею, плечи. Из чисто эстетических соображений, чтоб не сияла плита, как лысина, Димка прикрыл ее марлей.

Охлаждающая шляпа пользовалась успехом у всех, кроме Бабкина. Он не надевал ее потому, что при своем маленьком росте делался похож на мухомора. Как-то он предложил шляпу Кучинскому.

— Неплохо, старик, — сказал Жора, чувствуя освежающую прохладу. — А как насчет сквозняка? Радикулитов всяких?

Тимофей ответил уклончиво:

— Не знаю. Но Димка почему-то кашляет.

— Спасибочки, — и Кучинский сбросил шляпу. — Пусть ее медведь носит.

Осторожность всегда сопутствовала успехам Кучинского. Не стоило и здесь пренебрегать ею. Еще до приезда Багрецова и Бабкина все пути — как добыть осколок плиты — были тщательно исследованы. Из окна лаборатории и, главное, из кабинета Курбатова поле видно было как на ладони. Если по нему шел человек, то издали он казался мухой, ползущей по зеркалу. Никуда не спрячешься. Это днем. А когда стемнеет, зажигаются фонари и тут же в безоблачном небе восходит луна. Света хоть отбавляй. Одному ходить вдоль поля как-то неудобно, можно вызвать нежелательные подозрения. При луне хорошо бродить вдвоем, что вполне естественно. Ничего не скажешь — влюбленные. Потом можно выбрать подходящую минутку и, пользуясь тем, что к тебе уже привыкли на лунном поле, выполнить задание Чибисова…

Для вечерних прогулок Кучинский выбрал Нюру. Она показалась ему более интересной, чем Маша. Но после того как он сообщил ей, что Курбатов может скоро уехать на новое строительство, девушку словно подменили. Она ходила как в воду опущенная, а на другой день и вовсе отказалась от прогулки.

Это обстоятельство не укрылось от хитрого глаза Кучинского. Кто-кто, а он-то разбирается в девичьей грусти. Причина может быть одна. Улучив момент, когда Нюрина подруга ушла, — а было это в один из вечеров, еще до отъезда Кучинского за оборудованием, — он решил вызвать Нюру на откровенность. В уме его уже созрел новый план.

— Не торопитесь, Нюрочка? — спросил он, присаживаясь рядом. — Хотелось бы посоветоваться.

Нюра нервно теребила бусы и с удивлением слушала непривычные для нее излияния Кучинского. Прежде всего он начал расхваливать Павла Ивановича. Говорил о чуткости и красоте его души, о принципиальности, честности, о том, что он несчастен в личной жизни, а потому замкнут, нелюдим, чувствует себя обиженным и не хочет слушать дружеских советов.

Нюру интересовало самое что ни на есть личное в жизни Павла Ивановича. Насчет дружеских советов она пропустила мимо ушей, но зато постаралась узнать о несчастье. Что же случилось с Павлом Ивановичем?

— Обыкновенная история, — небрежно, с кривенькой усмешкой ответил Кучинский. — Как говорится, не сошлись характерами. Она, конечно, мещанка, но он до сих пор переживает…

Кучинский вращался в обществе таких же беззаботных попрыгунчиков, как и он сам, где между танцами обсуждались любимые «вкусные сплетни». Все знал Кучинский — семейные неурядицы профессоров, что сказал один ответственный товарищ по поводу новой пьесы, сколько получает заместитель министра и сколько поэтам платят за строчку. Как же он мог не знать о несчастье Павла Ивановича! Весь институт знал, а Кучинский в первую очередь.

— Павла Ивановича многие жалели, — рассказывал Жора. — Но говорят, что жена его, Любовь Степановна, была ограниченной, сварливой бабой. Не понимала она Павла Ивановича.

— Почему была? А где же она сейчас?

— Не знаю. Вышла замуж за какого-то боксера.

Заметив, что это известие обрадовало Нюру, — чего она по простоте душевной не сумела скрыть, — Жора вздохнул и взял ее за руку.

— Если бы вы знали, Нюрочка, как я люблю этого человека! Боюсь за него. Он и не подозревает, какие неприятности его ждут.

Нюра по-детски всхлипнула, скомканный платок поднесла к глазам, но тут же опомнилась.

— Зачем вы мне это говорите?

— А кому же? Кто его может понять? Вы знаете, Нюрочка, Павел Иванович не должен переезжать на новое строительство.

И Кучинский раскрыл перед ней довольно ясную перспективу, к чему может привести ошибка изобретателя. Он настаивает на строительстве медного комбината, но слишком преждевременно.

— Убухают люди миллионы, а потом выяснится, что зря. За такое дело по головке не погладят. Надо бы предупредить Павла Ивановича…

— Пойду скажу, — Нюра решительно поднялась со скамейки. Кучинский мысленно выругался и удержал ее за платье.

— Куда вы? Все испортите.

Она покорно села, выслушала сначала нотацию, а потом подробный рассказ чуткого Жоры, почти так же, как и она, влюбленного в своего начальника. Под страшным секретом он сообщил ей, что в главке известно о старении зеркальных плит, что ему поручено их проверить и тогда будет вынесено решение продлить еще на год испытания фотоэнергетического поля. Тут же Кучинский предложил Нюре отколоть небольшой кусочек на каком-нибудь дальнем секторе, лучше всего на восьмом.

— Вам это удобнее, Нюрочка. Меня Павел Иванович сразу увидит. Обидится еще, что не в свои дела вмешиваюсь… А вы на поле каждый день. — Заметив ее колебания, Кучинский сказал равнодушно: — Если вам трудно, я попрошу Марусю.

Хоть бы кто подсказал Нюре, посоветовал, как тут быть? Как поступить? Ей так хотелось самой что-нибудь сделать для Павла Ивановича! При чем тут Маруся, когда она, Нюра, замирает от страха, — а вдруг уедет, а вдруг навсегда? Жора так ласково говорит, он ученый, он знает, что грозит Павлу Ивановичу.

В то же время в душе ее возникало другое, противоречивое чувство: неужели Павел Иванович знает меньше, чем этот студент? Неужели Жора может помочь такому знаменитому специалисту? Нет, что-то здесь не так. А если обман? Неверно, не может этого быть. Ведь Кучинский работает в лаборатории, там множество разных плит. Нюра сама видела. Значит, студенту доверяют. Какое же она имеет право сомневаться в нем?

После мучительных колебаний Нюра согласилась и сказала, что достанет осколок завтра.

— Это не обязательно, девочка, не к спеху. Я на недельку уеду в Ташкент. Сделайте, когда вам удобнее.

Все предусмотрел Кучинский. Дело, конечно, пустяковое, однако на всякий случай пусть колупают без него. В случае чего легко будет доказать свое алиби. Впрочем, о каком преступлении идет речь? Не выдумывай, Жора, ты получил секретное задание главка.

Однако в Ташкенте после телефонного разговора со своим другом Чибисовым Жора приуныл. Вначале все шло прекрасно.

— Здорово, старик! — кричал Жора в трубку. — Сушеные персики любишь? На-днях высылаю. Маман позвонит, зайдешь к ней. Не стоит благодарности, старик. Свои люди, сочтемся.

Чибисов игриво предупредил, что на-днях Жора встретится с аспиранткой. Скучать не придется, да и вообще знакомство полезное.

— Говорят, девица талантливая, знающая. Лентяям вроде тебя следовало бы у нее поучиться. Кстати, насчет персиков. Интересно, как их там сушат — на солнце или в печах?

Из этого разговора Кучинский понял, что инженер интересуется не только персиками — курбатовскими ячейками, — но и технологией. Иначе, как он намекнул позже, в другом институте невозможны измерения. Новый метод, ничего не поделаешь.

Недаром Кучинский заканчивал институт, недаром проходил практику на заводе в цехе курбатовских плит. Кое-что он знал, а об остальном догадывался. Знал он, что технология изготовления фотоэлектрического слоя засекречена, но по требованию главка ее можно получить. Значит, Чибисова интересует не технология, а изменения в составе курбатовского слоя после годичной эксплуатации. Этими исследованиями будет, видимо, заниматься аспирантка, от которой и желательно получить некоторые материалы. Но какие?

Будто читая мысли Кучинского, инженер подсказал:

— Ты мне персики с косточками послал? Нет? Вот и хорошо. Боюсь синильной кислоты.

— Это, старик, в вишнях.

— Откуда я знаю. Тут один чудак вишневую настойку выдерживал три года. Выпил, поел вишен и заскучал. Чуть не отравился. Кислота, она и через год скажется. Неизвестно, сколько ее там процентов.

Все было ясно Кучинскому: надо узнать изменение химического состава курбатовского слоя. Вероятно, от времени в нем появляются вредные кислоты. Чибисов интересуется, каков их процент и что они из себя представляют. Нелегкая задача! Настроение Кучинского явно испортилось. Но когда Чибисов намекнул насчет расширения штатов отдела, Жора повеселел.

К сожалению, первое знакомство с аспиранткой не предвещало ничего хорошего. Жора хитрил, обращался к ней подчеркнуто подобострастно, но это еще больше ее раздражало.

— Эх, Лидия Николаевна, — сочувственно говорил Жора. — При вашем таланте надо бы атомом заниматься. По крайней мере, будущее. А здесь что? Артель «напрасный труд». Вот, помяните меня, как построят у нас десяточек атомных станций, так вся эта мура, — он взглядом показал на плиты, — на пуговицы пойдет.

Багрецов сидел за своим лабораторным столом и дрожал от негодования. Какой неприкрытый цинизм!

— Опять ты за свое.

— А что я сказал? Какая бы мода ни была, а без пуговицы, старик, не обойдешься.

— Ну да, это про тебя писал Маяковский: «В моде, в каждой так положено, что нельзя без пуговицы, а без головы можно».

В эту минуту дверь открылась и на пороге показался Курбатов.

— Чем это вы развлекаетесь?

Неудачи последних дней сделали его суровым и раздражительным. Он посмотрел на Багрецова.

— Ну, что же вы молчите? Какая связь между пуговицами и целью вашей командировки?

Вадим понимал, что нельзя повторять глупые бредни Кучинского, — это обидит и оскорбит Павла Ивановича, но в то же время нельзя и лгать. Молчанием воспользовался Жора.

— Пустяки, Павел Иванович. Обсуждалось рационализаторское предложение насчет изготовления пуговиц из испорченных плит.

Знал бы Кучинский, как эти слова острейшей болью, пронзили сердце Курбатова, ранили его и застряли в груди тысячами мельчайших осколков! Держась за притолоку двери, он перевел дыхание и хрипло сказал:

— Эта рационализация не входит в план вашей работы, Багрецов. Можете послать предложение на завод… В установленном порядке… В цех ширпотреба. Пожалуйста. — И, круто повернувшись, вышел из лаборатории.

Вадим изумленно посмотрел ему вслед, хотел бежать за ним, оправдываться, но подумал, что еще больше обидит Павла Ивановича.

— Какой же ты паршивец! — пробормотал Вадим, обернувшись к Жорке. — Слов не нахожу!

— А что я сказал? — нагло задирался Кучинский. — Я тебя за «паршивца» еще выведу на чистую воду, ты у меня еще попляшешь!

Лида до боли стискивала виски, стараясь понять, что случилось с Павлом Ивановичем. Ведь гибель ячеек — это еще не самое страшное, ученый должен быть готов к любым неприятностям. И можно ли так волноваться из-за пустой реплики Кучинского?

Можно. Мало того, что Курбатов измучен бессонными ночами в лаборатории, что нервы его были напряжены до крайности, это еще не все. С пуговицами у него были связаны глубокие личные переживания. И как ни странно, пуговица для Курбатова осталась символом всего самого мелкого, ничтожного, что путается в ногах или тянет назад в трясину грязненького мещанского счастья. Он прошел в кабинет, бросился на диван и, проклиная себя за бессилие, стал ворошить в памяти то, что страстно хотелось позабыть. К событиям тех далеких дней он относился как к больному зубу, — трогал его постоянно, проверяя, не утихла ли боль, и когда ее не было, нажимал посильнее, чтобы знать, не прячется ли она в глубине.

Детскими, полными радостного света, вставали дни тех наивных поисков, когда по одной пуговице он старался узнать, где эти пуговицы делаются, чтобы прозрачная пластмасса послужила науке. Случайность привела его к Любе. Был ли он счастлив с ней? Был. Возможно, потому, что молодость неопытна, всепрощающа и полна надежд, что все изменится.

Суровые военные дни изменили целый мир, но Люба осталась прежней. Не виделись долгие годы. А когда фронтовик Курбатов вернулся домой, бросил свой вещевой мешок у порога и огляделся, то в первую минуту подумал, что ошибся дверью. На окнах, на полу, на письменном столе, где когда-то лежали книги и чертежи, где были впервые сделаны эскизы будущих зеркальных полей, на полках и на стульях нагло блестели пуговицы. Каких только пуговиц здесь не было! Круглые и квадратные, с бронзовыми ободками и блестками, зеленые шарики, похожие на незрелые вишни, красная полупрозрачная смородина и бирюза, в оправе. Пуговицы под перламутр, под коралл, пуговицы лакированные, раскрашенные, точеные, деревянные и пластмассовые; пуговицы из эбонита и текстолита, с узорами и гладкие; пуговицы, похожие на кошачий глаз, на тигровый, на голубиное яйцо; пуговицы с крапинками, с кружочками, с чем угодно…

Это было царство пуговиц. Возможно, Люба стала коллекционеркой? Нет. Всюду стояли бутылочки с лаком, банки с красками. Пахло скипидаром, грушевой эссенцией и керосином. В банке из-под варенья отмокали кисти, в корзинке у окна лежали, как орехи, пуговичные заготовки.

Когда Павел Иванович вошел в комнату, Люба была на кухне. Но вот она вернулась, увидев мужа, всплеснула руками и бросилась к нему на шею.

— Зачем это? — спросил Курбатов, показывая на пуговицы. — Кому это нужно?

— Как кому? От заказчиц отбоя нету! — И, заметив, что муж нахмурился, приласкалась: — Дурачок, разве бы я на твой аттестат прожила! Посмотри, что я себе накупила!

Ловко обходя разложенные на газетах пуговицы, она побежала к комоду и, открывая ящики один за другим, хвасталась своими обновками.

Потом пошло все хуже и хуже. Люба категорически отказалась расстаться с пуговицами, хотя трудное время и кончилось. Ей нравился этот легкий заработок. В конце концов она только тем и занималась, что заказывала кустарям заготовки, а сама наводила окончательный лоск на почти готовые изделия.

Модные портнихи частенько заходили в «мастерскую» Любы, торговались и, пряча в муфтах сверточки, оглядывались. Как-никак это все-таки частный промысел, спекулятивная торговля. Среди своих заказчиц Люба слыла «королевой пуговиц», и это льстило ей.

Курбатов, занятый в лаборатории, старался как можно реже бывать дома и часто ночевал на жестком диванчике в своем кабинете. Пуговицы не давали ему жить. Не раз, увлеченный какой-нибудь идеей, он бросался к столу, а там, выстроившись в ряд, на него насмешливо смотрели пуговицы.

— Люба, брось, — упрашивал ее Курбатов. — Неужели ты не найдешь себе другого занятия? Или уж иди на пуговичную фабрику.

— Нашел дуру!

— Ну, не ходи. Так проживем.

— На твои полторы тысячи? Да я больше тебя зарабатываю!

Многого не знал Курбатов. Он не знал, что у Любы каждый день бывают «надомницы», что они работают для Любы, а числятся в артелях, что какие-то материалы для своих пуговиц Люба достает через них и что все это грязное, плутовское занятие происходит за его спиной.

«Королева пуговиц» любила общество… Ее не раз приглашала к себе одна из главных заказчиц, Ирина Григорьевна, и вместе с ее дорогими духами Люба впитывала сладкую отраву громких имен, минутных знаменитостей футбольного поля, теннисного корта или ринга. Все они были частыми гостями Ирины Григорьевны, которая не пропускала ни одного спортивного состязания и таскала за собой Любу. Больше всего им нравилось смотреть, как юные заморыши сверхлегчайшего веса уже к концу второго раунда, измотанные и мокроносые, повисали друг у друга на шее, чтобы не упасть и как-нибудь выиграть бой по очкам.

И странно было, что Люба, когда-то работавшая на фабрике, стала презирать честный труд, перестала ценить близкого ей человека, талантливого и самоотверженного, потому что квартиры ему не дают, машины у него нет, денег тоже. Хоть бы слава была, как у чемпиона, так и ее нет. Скучно с ним жить.

Люба приходила из ресторана — праздновали победу то одного, то другого чемпиона спортивного общества, — от нее пахло вином, табачным дымом. И когда она с упоением рассказывала о всяких «сайдстепах», «гуках», «нокаутах», об очках и призерах, Курбатов закрывал глаза и думал, что жизнь надо как-то перестроить. Ему было очень стыдно.

Занятый лишь увлекательным трудом, Курбатов откладывал все, что прямо не связано с его делами: и диплом, и хлопоты о квартире, и решительный разговор с Любой. Конечно, все это важно, но успеется, подождет.

Так и шло.

Он просыпался по ночам. Нужно бы разбудить Любу, поговорить с ней. Но при этой мысли его охватывала тоска и снова он откладывал неприятный разговор. Проклятые пуговицы!

С тех пор как Павел Иванович убедился, что на восьмом секторе далеко не все благополучно, что по неизвестной причине гибнут отдельные ячейки, Лида не выходила из лаборатории.

Павел Иванович не нашел в ячейках ни механических повреждений, ни каких-либо других особенностей, которые бы могли дать ключ к разгадке. Микроскопический анализ тоже ничего не дал. Возможно, химический анализ фотослоя нескольких ячеек что-нибудь подскажет? Нет ли в нем посторонних примесей или отступлений от рецептуры, нет ли технологических ошибок.

Лида все это исследовала, но никаких выводов сделать не смогла. Да, действительно состав фотослоя в отдельных ячейках неоднороден, есть кое-какие посторонние примеси, однако нельзя сказать, что именно они повлияли на гибель ячеек, — материала недостаточно. Вот если бы у Лиды на столе лежало их несколько десятков, тогда иной разговор, после проверки картина сразу бы сделалась ясной.

Неизвестно как, но Багрецов догадался, что с плитами восьмого сектора дело обстоит неважно. Лида взволнована, раздражена, Курбатов постоянно торчит в лаборатории, каждую минуту подходит к ее столу и заглядывает через плечо в тетрадь.

После неприятной истории с осколком Димка боялся хоть чем-то выдать свое любопытство, а потому делал вид, что интересуется лишь своим заданием, а там хоть трава не расти.

Кучинский ничего не знал и не догадывался. Он никогда не задерживался в лаборатории, и по его шляпе на вешалке в коридоре можно было проверять часы. Шляпы нет, значит пора кончать работу.

Однажды, когда Кучинский уже ушел мыть руки, Лида сказала:

— Разрешите и мне уйти, Павел Иванович?

— Кто же вас удерживает? Ваше право.

Лида досадливо махнула рукой.

— Я не о том. Простите меня, но я целую неделю занималась бесцельной работой. Дайте мне сотню пробитых ячеек.

Курбатов подошел к ее столу.

— Откуда я их возьму? Вы же знаете.

— И вы знаете, — холодно заявила Лида. — На восьмом секторе.

— Это невозможно.

Не считая нужным таиться от ребят, Павел Иванович доказывал, что ничего не получится. Лида не соглашалась, говорила, что вскрывать плиты необходимо.

— Но как? Как найти? — раздражался Курбатов. — Припаивать к ним тысячи проводов? Ведь вы же пробовали. Этак мы испортим половину плит.

Димка слушал и холодел от страха. Значит, на восьмом секторе появилась новая болезнь, куда более грозная, чем трещинки в пластмассе. Что такое оболочка курбатовских ячеек, когда болезнь проникла в самое их существо, в самое сердце. Но неужели нельзя ее точно определить? Рак и то диагностируют, а здесь самая обыкновенная техника, поддающаяся расчетам и экспериментам.

Хотел было Димка вмешаться в разговор, сказать, что если нужна его помощь, то он готов дни и ночи ворочать плиты, паять, сверлить что угодно, лишь бы спасти тысячи зеркальных полей, которые чудились ему по ночам. Хотел, но не мог. Не поймет его Павел Иванович, тем более сейчас, когда к нему и притронуться страшно — раскален, взвинчен, даже с Лидой говорит невежливо. Не раз повторяются слова: «пробой», «пробивается запирающий слой», и Димке кажется, что речь идет о пробоинах в корабле. Его изрешетили вражеские снаряды, закрыть пробоины невозможно, и корабль медленно идет ко дну…

Разговор Павла Ивановича и Михайличенко был небезинтересен и Бабкину, но он воспринимал его гораздо спокойнее, чем Димка. В самом деле, до чего же нервный ребенок этот Багрецов! Бледнеет, краснеет, чуть вольтметр не пережег — не туда подсоединил концы. А дело выеденного яйца не стоит. Подумаешь, выводные проводнички, сложность какая! Надо только приноровиться.

Бабкин был столь великим искусником по части монтажа и пайки, что в институте о нем ходили легенды. Если тульский Левша мог подковать блоху, то Бабкин сумел бы припаять ей сломавшийся усик. Однажды ему поручили собрать уникальный сверхлегкий радиозонд, где весь монтаж пришлось вести проводом волосяной толщины и припаивать его к десяткам булавочных контактиков на гребенке, по которой ходил ползунок. Это был труд, достойный сказочных мастеров, а Бабкину — нипочем, все пайки он сделал, как говорится, шутя и играючи.

Спорить с начальством Бабкин не пожелал, к тому же по непонятной причине ему не нравилось оказаться на стороне женщины. Мальчишество, конечно, но если бы Курбатов согласился с ней, то Бабкин с искренним удовольствием возглавил бы небольшую бригаду по припайке выводных концов к плитам восьмого сектора. Правда, трудно добраться к ячейкам, но можно сверлышком. Бабкин уже знает, как это сделать.

Кстати, почему именно он должен быть бригадиром? А кому же еще? Лидия Николаевна — химик, ей бы только успеть проверять испорченные ячейки, Димка организатор никудышный, а к тому же при смекалистой, золотой голове руки его хоть оторви да брось. Паять абсолютно не умеет. Ясно, что к тонкой работе Димка не приспособлен, научить этому делу никого не сможет, а потому какой же он бригадир? Авторитет нужен.

Кучинского Бабкин ни в грош не ставил, о нем и речи быть не могло, ему и простой работы нельзя доверить, а не то что бригадой руководить. Впрочем, все от начальства зависит. Жорка почти инженер. Не его ли назначит Павел Иванович?

Курбатов казался Бабкину волевым, настойчивым, талантливым инженером, но посредственным организатором. Впрочем, что с него взять, — к сорока годам даже семьи приличной не создал. Кучинский сплетничал, что жена от Курбатова сбежала. Правда, это было в молодости. А кто же сейчас мешает ему исправить ошибку? Присматриваясь к Лидии Николаевне, Бабкин, человек семейный (что его сильно возвышало в собственных глазах), подумывал: вот тут бы Павел Иванович не ошибся. Но разве в таких делах советуют?

Бабкин равнодушно поглядывал на Павла Ивановича, на Лиду, которая протягивала ему кусок плиты с припаянными проводами, — разве это пайка! — и ждал, чем закончится спор.

Оказывается, женщины бывают настойчивы (Тимофей знал это по опыту). Павел Иванович спорил, спорил, потом по мягкости характера начал постепенно сдавать позиции. Лида сейчас же этим воспользовалась:

— Хорошо, Павел Иванович. Можете вы мне разрешить испортить несколько плит на восьмом секторе?

— А что это вам даст?

— Во всяком случае, первое приближение к решению вопроса. Кто знает, не обойдемся ли мы десятком испорченных ячеек, чтобы сделать нужные выводы?

— Но одна вы все равно не справитесь. Я сам мог бы, но меня вызывают в Ташкент по поводу строительства комбината.

— Почему одна? Я думаю, товарищи не откажутся, — Лида вопросительно посмотрела на Багрецова и Бабкина, сидящих за соседним столом.

Для них это было столь неожиданно, что оба промолчали. Димка все еще боялся истории с осколком, а Бабкин не уяснил себе окончательного мнения начальства. Молчание затянулось, и Курбатов, чтоб не попасть в неловкое положение человека, которому отказывают, проговорил:

— У техников свое задание, и мы не вправе загружать их посторонними делами.

Лидия Николаевна хотела было возразить; порывались к этому и Бабкин с Багрецовым. Но Курбатов уже сел за свой стол, надел наушники от измерительного генератора и выключился из окружающего.

Переглянувшись с ребятами, Лида вышла вместе с ними.

— Какой тут может быть разговор, — покосившись на дверь, сказал Бабкин вполголоса. — Завтра же и начнем.

А Багрецов поддакнул обиженно:

— Конечно, хоть сегодня. Подумать только, «посторонние дела»! Не ожидал я этого от Павла Ивановича. Разве мы для формы, для отчета работаем?

— Спрячьте свою обиду в карман, — перебила его Лида. — У человека земля под ногами горит, а вы тут с претензиями.

Она решительно взяла ребят под руки и потянула их к беседке, где им никто не помешает обсудить, как быстрее исследовать плиты с восьмого сектора. Что же касается основной работы, которую техники должны были выполнить за время командировки, то, по словам Бабкина, она ничуть не пострадает. В сутках двадцать четыре часа!

Спускался вечер. Зеркало синело. Лишь его дальняя кромка горела золотым позументом. Но вот и он исчез, будто потянули за конец и утащили в кусты.

Дотошный Бабкин подсчитал, сколько нужно времени, чтобы на десятке плит высверлить против каждой ячейки дырки, нарезать и залудить тысячу проводничков, припаять их к распределительным гребенкам (припайку он брал на себя), сколько нужно сделать нумерованных бирок, чтоб провода не перепутать, в какой последовательности подключать их к вольтметрам и самописцам.

Багрецов предложил подвести провода от ячеек к лампочкам карманного фонаря. Наверное, на складе их сотни. Если в ячейке обнаружится пробой, то лампочка сразу погаснет.

Хоть и не нравилось Бабкину подобное кустарничество (то ли дело вольтметр, по нему напряжение определяется точно), но выхода не было, пришлось согласиться с Димкой.

Потом подсчитали вместе, сколько нужно рабочих рук, чтобы вся проверка заняла не больше недели,, и убедились, что их маловато, втроем не управиться.

— А Кучинский? — вспомнила Лида.

Вадим кисло поморщился.

— Обойдемся. Лучше попросим Нюру и Машу. Они не откажутся.

В самом деле, не отказались. Все равно после работы делать нечего, а тут хоть чему-нибудь полезному научишься. По вечерам в беседке они разматывали катушки с тонким проводом, резали его на куски, зачищали и облуживали концы.

Нюра знала, что все это нужно для проверки поля, хотела своими маленькими руками защитить Павла Ивановича от грозящей ему неприятности и в то же время думала, что, может быть, своими руками она приближает его отъезд, рушит свое счастье.

За работой время летело незаметно.

Иногда, чтобы девушки не скучали, Вадим на память читал им стихи Маяковского. Лицо его при этом то темнело, то вновь озарялось яркой внутренней вспышкой.

Нравилось ему открывать в людях все новые и новые качества. Бывают люди сложные, с непонятными характерами. Таких разгадаешь не сразу. Две подруги вначале казались Вадиму ясными, одинаковыми, как страницы чистой тетради. Белые страницы, пустые. Что в них интересного? Теперь ему было радостно сознавать свою ошибку. С каждым часом он открывал в незаметных девушках многое из самого лучшего, что есть в человеке. Согретые животворной теплотой, точно написанные невидимыми чернилами, на белых страницах постепенно проступали мысли, мечты, характеры вот уж совсем не одинаковых подруг.

Они охотно рассказывали о себе, и Вадим не оставался в долгу, желая, чтобы от встречи москвичей с «девицами из Чухломы», как презрительно отзывался о них Кучинский, у Нюры и Маши остались самые теплые, дружеские воспоминания. Лиде тоже хотелось этого. Она перебралась к подругам в комнату, — скучно жить одной.

Многое было неизвестно девушкам из маленького городка Запольска. Ни картинных галерей, ни музеев там не было. Кино? Радио? Но ведь этого мало. Еле-еле подруги дотянули до седьмого класса и пошли работать. Комсомол ими почти не занимался, — уж очень они были незаметными, робкими.

Так прошло их детство и уже проходит юность. Здесь, в пустыне, они понемногу начали читать. Но многих книг осилить не смогли — скучными казались, непонятными. Разглядывали фотографии в «Огоньке». Больше всего интересовались последней страницей, где иногда попадались «Моды сезона». Пошивочные мастерские, ателье и просто портнихи находились в сотнях километров от испытательной станции, но это не смущало подруг, они сами умели шить и даже купили швейную машинку.

До приезда москвичей им не перед кем было хвастаться своим искусством — разве только Алимджан мог по достоинству оценить их наряды. Шили они платья к каждому празднику: к Октябрю, Маю, Новому году, Восьмому марта, а потом даже и ко Дню физкультурника.

Павел Иванович — единственный коммунист в здешнем маленьком коллективе — не раз задумывался над судьбой аккумуляторщиц, советовал им, что читать, рассказывал о последних событиях, изредка вызывал из города кинопередвижку. Но все это делалось урывками.

Самое страшное, что на этих «чистых страницах» могут отпечататься как высшее проявление культуры пошлые мысли Кучинского. Разве можно такое допустить? Ни за что!

И по молчаливому сговору трое друзей — Лида, Димка и Тимофей — ни на час не оставляли Жорку одного с Нюрой и Машей. Девушки тоже не очень искали его общества. С новыми друзьями им было интереснее. Димка рассказывал начало какой-нибудь увлекательной книги и обрывал на самом волнующем месте, Ясно, что после этого хотелось книгу прочесть. Совместно приохотились слушать по радио оперу. Лида, хорошо знавшая многие оперы, подробно описывала девушкам, что делается на сцене, декорации и т. д.

Странная метаморфоза происходила с Бабкиным. Всегда и всюду он по-мальчишески снисходительно разговаривал с девушками, никогда не искал их общества, сторонился их, думая, что Стеша это оценит. Ведь, кроме нее, для Тимофея никого не существовало. Но здесь произошло другое.

Подготавливаясь к проверке курбатовских плит, работали до вечера, а перед наступлением темноты опять все собирались в беседке или бродили по краю зеркального поля. Почему бы Тимофею, человеку, которого никогда не интересовало женское общество, не пойти к себе в комнату, не взять занимательный роман да не почитать перед сном?

Нет, он тоже оставался в беседке, и никакая сила не могла загнать его домой.

Димка подсмеивался.

— Ну погоди, все будет Стеше известно. Думаешь, я ничего не замечаю?

Кучинский был недоволен. Деятельность «святой троицы», как мысленно называл он друзей, затрудняла выполнение задания Чибисова. Если однажды Нюра решилась достать осколок, то с новой просьбой к ней не подступишься. Девчонка будто сразу поумнела и, как казалось Жорке, сожалела о том, что для него сделала. А вдруг разболтает? Но он сразу отбросил эту мысль. «Будет молчать как миленькая! Ведь не я же колупал плиту, а она».

Не дождавшись удобного случая, чтобы выполнить второе поручение своего друга, Кучинский при первой же оказии, самолетом, отправил в Москву посылку. В ящике с сушеными персиками лежал осколок курбатовской плиты. На вложенной в ящик бумажке был написан телефон, по которому мать должна позвонить.

Лабораторный стол Кучинского стоял у окна, а стол Михайличенко — в глубине комнаты. Здесь же работали оба техника. Кучинский заметил, что результаты своих исследований Лидия Николаевна заносит в тетрадь с нумерованными страницами. Хоть бы краем глаза посмотреть ту страничку, где записаны проценты разных кислот!

Преодолевая муки уязвленного самолюбия, он нередко обращался к аспирантке с техническими вопросами. А так как придумать что-либо серьезное ленился, то вопросы его были наивными, и на них вместо Лиды отвечал, как правило, Бабкин. А Багрецов при этом острил:

— Слыхали, Лидочка? Одного студента спросили на экзамене: что такое Лейденская банка? Он подумал и ответил: поршень от динамомашины. Вы такого умника не знаете?

Лида прыскала со смеху, а Кучинский, стоя возле ее стола, жалко улыбался.

— А вот еще случай, — не унимался Димка. — Был у меня один, так сказать, друг, Толь Толич Медоваров. В прошлом году я от этого бюрократа немало натерпелся. Но правда восторжествовала, — Бабкин эту историю хорошо знает, — выгнали Толь Толича из института, где он был заместителем директора по хозяйственной части и, как говорится, «бросили на производство» — в промкооперацию. У Толь Толича высшее образование, но он все перезабыл. Зачем ему техника, он начальник! Приезжает однажды на фабрику, идет со своей свитой в машинный зал. Чистота, порядок. Но глаз у начальника острый: видит, стоит у машины ведро — явная бесхозяйственность! Подзывает дежурную, а она техник и понимает что к чему. Ошибка, конечно, произошла, ведро уборщица забыла. Как выкрутиться? Ну и пошутила: «Ведро это, товарищ директор, для отработанных амплитуд». Толь Толич глубокомысленно сдвинул брови вроде Кучинского и спросил: «А куда же вы их потом деваете?» — это в том смысле, не пропадет ли добро. Девица бойко ответила: «Мы ими аккумуляторы заряжаем, товарищ директор».

Лида громко смеялась, а Кучинский презрительно улыбался. Придумал тоже — «отработанные амплитуды». И ничего здесь нет смешного.

Однажды ему удалось заметить, что проценты кислотности были записаны аспиранткой на тридцать второй странице. Но сколько раз он ни подходил к столу, Михайличенко этой страницы не открывала.

Он наивно спрашивал у нее о технологии нанесения серебра на пластмассу, хотя, занимаясь печатными схемами, должен был знать это сам. Лида поднимала его на смех и говорила, что с такими знаниями Жора никогда не будет инженером.

Иногда она выходила из лаборатории, оставляя тетрадь на столе, но приблизиться к заветной тетради было невозможно — проклятые техники глядели во все глаза.

После окончания работы тетрадь запиралась в стол, но чаще всего Михайличенко брала ее с собой в комнату, где поздними вечерами обдумывала результаты дневных исследований.

Кучинский решил опять обратиться за помощью к Нюре, — другого выхода не было. Так как после работы ему не удавалось остаться с Нюрой наедине, он выбрал момент и зашел к ней в аккумуляторную.

— Вы зачем? — спросила Нюра.

— А если я по вас соскучился?

Нюра стояла перед ним хрупкая, маленькая, в синем халате с дырками от щелочи. Она как-то вся поблекла. Совсем другая стала Нюра, слезла с нее крашеная скорлупа.

Втайне она надеялась, что проверка плит на восьмом секторе и того осколка приведут к длительной отсрочке отъезда Павла Ивановича, и потому спросила:

— Ну как, проверили?

— Не могу, Нюрочка, — кисло улыбнувшись, признался Кучинский. — Данных не хватает.

— Каких таких данных?

— Ну что я вам буду объяснять, все равно не поймете. Я бы, конечно, их достал, но ваша новая подружка…

— Лидия Николаевна?

— Угадали. Так вот, эта милая особа выписала в тетрадку нужные мне цифры. Ей в институте их передали, а она вместо того, чтобы помочь товарищу, сидит на тетрадке, как собака на сене. Боится, чтобы я не украл эти данные для своего диплома. Безобразие! А еще комсомолка.

— Ничего она не боится, у нее и в мыслях такого нету.

— Вы бы мысли эти как следует почитали, девочка. Там есть кое-что интересное. Вас касается.

— Меня? — изумилась Нюра.

Жора с нежностью потрогал свой пышный хохолок и дерзко улыбнулся.

— Вас, красавица. Лиде хочется здесь подольше остаться. И вы помогаете ей в этом. Затеяла все поле перевернуть, тогда как я мог бы сразу сделать проверку. Ну и привет Лидочке. Поезжай в Москву.

— Какой же ей интерес тут засиживаться?

— Ах, Нюрочка, святая простота! Ничего-то вы не видите. Павел Иванович каждый вечер галстуки меняет, два раза в день бреется. Уж не думаете ли, что для вас?

Нюра хотела что-то сказать, но так и застыла с полуоткрытым ртом. Потом резко отвернулась и стала собирать на столе аккумуляторные пробки. Руки ее бегали угловато, порывисто. Тяжелые металлические пробки падали на стол, с громким стуком.

Подойдя к ней ближе, Кучинский животом уперся в край стола.

— Н-да, — протянул он. — История с географией. Ведь я же помнил эти цифры. Они у нее на тридцать второй странице записаны. Только бы взглянуть… И через неделю Лидия Николаевна убралась бы в Москву.

— Уйди, дьявол! — Нюра не сдержалась и горсть пробок бросила ему в лицо.

Схватившись за голову, Кучинский выскочил за дверь. Вдогонку ему неслись горячие, гневные слова, но он их уже не слыхал.

Кучинский взбешен. Какая-то паршивая девчонка, которая всю жизнь будет завинчивать аккумуляторные пробки — на большее она не способна, — посмела его оскорбить! Бросать пробки в физиономию — ведь это же хулиганство на производстве! Уголовное преступление. Можно возбудить судебное дело.

Он хотел бежать к начальнику лаборатории нажаловаться, потребовать, чтобы тот привлек аккумуляторщицу к ответу. Правда, свидетелей не было, но вряд ли она откажется. К тому же, не прибегая к медицинской экспертизе, можно установить и следы преступления — на лбу Кучинского вздулась солидная шишка. Безобразие! Зачем делают такие массивные пробки. Металл не экономят.

И все же Кучинский не пошел к начальнику. Ощупав лоб, вынул из кармана зеркальце, вытер грязь на щеке и вернулся в лабораторию.

Сидя спиной к техникам и Михайличенко, он делал вид, что поглощен исследованиями, а сам кипел в бессильном гневе. Планы мести, один коварнее другого, рождались в его голове, но осуществить их он не мог. «За что вы, Нюрочка, — спросит Курбатов, — попортили красоту нашего гостя? Вероятно, у вас были основательные причины?» Конечно, она признается.

Надо молчать, будто ничего не случилось. Кучинский страдал не только от оскорбления и шишки на лбу, которая его беспокоила, — больно, нельзя дотронуться, — но и оттого, что рухнули все надежды.

Он привык к мысли, что нет на свете бескорыстных друзей, — а таких у него и на самом деле не было, — что все делается по принципу «рука руку моет», «услуга за услугу». Зачем, спрашивается, инженеру из главка стараться для Жоры, если он не смог выполнить пустякового поручения. Ведь посылка с сушеными персиками не помогает делу.

Выписку с тридцать второй страницы Кучинский не получит. Это он хорошо понимал, — сам выписывать не решится, а с Нюрой все кончено. Оставалась слабая надежда на Марусю, но Кучинский чувствовал, что и в ее глазах он не много стоит. А кто виноват? Конечно, «святая троица»: мальчишки и аспирантка. И чего Нюрка нашла в них интересного? Дура.

В гневе своем Кучинский забыл, что уже настал обеденный перерыв, он барабанил пальцами по стеклу лежащего рядом прибора, и стрелка его недовольно вздрагивала.

— Ребятки, интересная новость! — воскликнула Михайличенко, входя в комнату. — Павел Иванович получил телеграмму, что новая лаборатория будет организована. Возможно, меня туда направят.

Кроме того, она сказала, что если все обойдется благополучно с плитами «К-8» и проверка их не очень задержит здесь Павла Ивановича, то он скоро выедет в Москву подбирать себе людей для новой лаборатории.

— Вот бы нам вместе работать! — мечтательно сказала Лида.

Насчет лаборатории Кучинский краем уха уже слыхал от Чибисова, но что Курбатов может быть ее начальником, для Жоры было приятной новостью. В самом деле, как бы Павел Иванович ни восхвалял прелести здешней работы, как бы ни подсмеивался над Жорой, которому хотелось назначения в министерство, все же потянуло и его обратно в столицу.

Новость эту Кучинский считал приятной, так как через Павла Ивановича можно будет попытаться устроиться в Москве. А почему бы и нет? Работа у него идет хорошо, Павел Иванович это видит; молодые инженеры Курбатову нужны, а кроме того, почему бы Павлу Ивановичу не угодить своему знакомому, то-есть отцу Жоры?

Не откладывая дела в долгий ящик, Жора начал осторожно пробовать под ногами почву. Она казалась ему зыбкой, как на болоте, но если перепрыгивать с кочки на кочку, то, пожалуй, доберешься и до цели. Ну что ж, надо действовать.

Продумав вопросы к своему руководителю, Кучинский взял чертежи, тетрадь с записями и постучал в дверь кабинета.

Павел Иванович в вышитой украинской рубашке сидел за столом, рассматривал осколок зеркальной плиты и перелистывал страницы тетради, которая показалась Жоре знакомой. Екнуло сердце. Нет, не потому, что он узнал тетрадь, напомнившую о сегодняшней неприятности. Он подумал, не случилось ли чего с посылкой? Возможно, ее задержали? Нюра призналась? «Нет, слава богу, пронесло. — Жора облегченно вздохнул, — Тот кусок поменьше».

— Это еще что за украшение? — спросил Павел Иванович здороваясь. — Случайность или дело рук человеческих?

Для Курбатова вопрос этот был вполне естественным. Он рассматривал осколок и думал: случаен он или нет? Михайличенко своим анализом точно установила, что никаких признаков старения плиты не оказалось, влияния фотослоя на пластмассу тоже не замечено. Значит, можно допустить случайность. Как всегда, при встрече с неясными явлениями, после многих бесплодных попыток определить их сущность Курбатов искал другие пути, которые помогли бы раскрыть загадку, в данном случае загадку гибели ячеек. Он связывал это с осколком, хотя понимал, что связь случайная, ничем не оправданная. Но что поделаешь, приходится перебирать сотни разных догадок, когда впереди сплошной туман.

Кроме основной беды, сюда еще примешивается и старая история с третьим осколком. Куда он исчез? Кто его взял? Надо бы посоветоваться в городе с опытными людьми, но прежде чем это сделать, Курбатов решил еще немного подождать. Кто знает, не появятся ли другие факты? Его не беспокоило, что осколок может попасть в чужие руки. Надо обладать полной технологией курбатовского слоя, чтобы воспроизвести его. Опасения преждевременны. Но это первый звонок…

Однако что с Кучинским? Бедный малый, угораздило же его так здорово стукнуться. Синебагровая шишка!

— Нельзя ли полегче плиты делать, Павел Иванович, — шутил между тем Кучинский. — Хотел поддержать, а она меня по лбу. Прямо ребром…

Отшутившись, Кучинский стал рассказывать о своей работе. Кое-что он уже сделал: исследовал историю создания электрических печатных схем в радиоприборах, проанализировал их достоинства и недостатки, перекинул мостик к современности… Началом его работы Курбатов был удовлетворен. Практикант хоть и не блещет талантом, но умеет пользоваться литературой и способен делать кое-какие обобщения.

Кучинский видел одобрительное покачивание головой — начальник соглашался с ним, пояснял непонятное и даже был приятно удивлен, когда Кучинский привел малоизвестную формулу, которую откопал в старом журнале.

Свертывая чертеж, практикант робко заметил:

— Не знаю, как и быть, Павел Иванович. Уж очень не хочется работать на эксплуатации. Пошлют на завод сменным инженером, закиснешь. Я мечтаю об исследовательской работе…

Павел Иванович чиркнул спичкой, закурил. «Высоковскую лабораторию разрешили, — думал он, глядя на конец папиросы. — Неужели ничего не выяснится до того, как дело это закрутится всерьез?»

— Что вы сказали? Исследовательская работа? Но почему же не на заводе? И там есть лаборатории. Делаются новые образцы, совершенствуется продукция…

— Все это не то. Мне бы хотелось в научный институт.

— Вы уверены в своих способностях? Можете сделать что-то свое, новое? В студенческом научном обществе работали?

Вздохнув, Кучинский ответил отрицательно.

— Мне очень неловко обращаться к вам с просьбой, — опустив глаза, промямлил Кучинский. — Но если бы я мог работать в вашей новой лаборатории… Отец мечтал, чтобы я занялся серьезной научной работой.

— Знаю. Он мне говорил об этом. — Павел Иванович сосредоточенно гладил чисто выбритый подбородок.

Затаив дыхание, Кучинский следил за каждым его движением.

— Отец был бы так благодарен…

— А он тут при чем? — резко оборвал его Курбатов. — Вы самостоятельный человек, и нечего выглядывать из-за папашиной спины. — Он подумал, что новой лаборатории еще нет, и предложил: — Здесь не хотите остаться? Дело большое, интересное.

Жора робко пробормотал:

— Меня увлекает теоретическая физика.

Павел Иванович вынул из кармана записную книжку и не спеша перелистал страницы.

— Ничего определенного сказать не могу. Новая лаборатория у нас пока еще на бумаге. Но думаю, рано или поздно она будет организована. Тогда отдел кадров сможет оформить на вас заявку. Нам обычно не отказывают. К сожалению, фотоэнергетиков пока еще мало.

— А нельзя ли поскорее? — вырвалось у Жоры.

— Все выяснится в ближайшие дни. После этого пошлю телеграмму.

На испытательной станции рабочий день начинался рано, чтобы до наступления жарких часов сделать возможно больше. У Лидии Николаевны и ее добровольных помощников трудовой день продолжался до вечера.

Кучинский после рабочего дня испытывал горькое, томительное одиночество и бесцельно слонялся по территории. Книги его не интересовали, радио надоело, развлечений не было, все кроссворды в старых номерах «Огонька» он уже решил.

Наконец Жора не выдержал и пошел к ребятам с поклоном.

— Примите в свою компанию. Скукота смертная. Дайте хоть провода разматывать.

Но не только скука привела его сюда. Надо показать Курбатову, что он не гнушается физического труда, кое-что может делать и руками.

В первое время Жорка суетился, начальственным баском покрикивал на девчат, но Лида недвусмысленно намекнула, что этого тут не требуется.

— За подготовку к испытаниям отвечает Бабкин, — холодно заявила она. — Будьте добры слушать его указания. А кроме того, вам поручена конкретная работа.

…Ну и работа — вырезать из картона кружочки, бирки для отметки проводов! Ножницы оказались тупыми, картон толстый, сразу же на пальце мозоль. Удовольствие маленькое. Жорка забинтовал палец, сказал, что обрезал его, и счастливо «выбыл из игры».

Его место занял Димка, который тут же применил рационализацию: отпилил кусок водопроводной трубы, заточил ее, закалил и стал этим примитивным пуансоном вырубать кружки. Стук-стук молоточком — любо-дорого глядеть. Жорка был уязвлен. Впрочем, стоит ли голову ломать над такой чепуховой рационализацией? Пионерские забавы. Поручили ему зачищать концы проводников. Опять ничего хорошего не получилось. И все же надо стараться: смотрите, мол, Павел Иванович, какой я трудолюбивый, никто не заставляет, а я из кожи лезу вон, дай только поработать всласть.

А Курбатову было не до Кучинского. Он ничего не знал и не видел, какую солидную подготовку к массовым испытаниям ячеек организовала Лида. До отъезда в Ташкент оставалось совсем немного времени, хотелось проверить, как ведут себя ячейки при концентрированном солнечном свете, то-есть в самых тяжелых условиях. Возможно, здесь кроется разгадка?

Вогнутыми зеркалами и специальными линзами Курбатов направлял на испытываемые плиты горячий солнечный свет и ждал, когда выбудет из строя хоть одна ячейка. Все работали добросовестно. Все идет будто бы великолепно. Так в чем же дело?

Он перетащил свой лабораторный стол в кабинет, чтобы не мешать другим, чтобы не чувствовать соболезнующих взглядов Лидии Николаевны, которая понимала, что он, Курбатов, делает совсем не то, что его последние опыты вызваны скорее отчаянием, чем необходимостью.

По молчаливому сговору начальник лаборатории не вмешивался в дела аспирантки. Ей дана полная свобода, пусть занимается чем хочет. Целыми днями Курбатов не захаживал в лабораторию, и это никого не удивляло. Лишь Жора, стараясь выяснить свою судьбу, подкарауливал Павла Ивановича, ему хотелось, чтобы начальник видел, как он старается, — иначе никакого интереса нет. Но начальство, кажется, не видело, и Жора решил напомнить о себе.

— Войдите, — отозвался Павел Иванович на стук в дверь.

Кучинский шагнул через порог и тут же попятился.

— Простите, Павел Иванович, я не знал, что вы кушаете. Я потом зайду.

— Потом некогда. Выкладывайте, что у вас.

Если бы не тетя Глаша, уборщица, которая следила и за лабораторией и за самим Павлом Ивановичем, то он мог бы и не вспомнить, что человеку нужна пища. Бывают вот такие сумасшедшие дни. Ведь он науку делает, а не гребешки.

Откинувшись на спинку кресла, Павел Иванович спросил:

— Вы с такой штукой встречались? — взглядом он указал на экран спектрографа новой конструкции.

— Что вы, Павел Иванович, откуда! — и Кучинский тонко перевел разговор на интересующую его тему. — А в новой лаборатории как насчет оборудования?

— Думаю, что будет не хуже. Там будет экспериментальный цех и великолепная техническая библиотека… Ну, а что касается оплаты вашего пока еще весьма несовершенного труда, то ваш приятель в министерстве может вам позавидовать.

Будущий исследователь мысленно прикинул, сколько же это будет, и закрыл глаза от удовольствия. Таких денег ему отец не давал. Представлялись радужные картины веселой, беззаботной жизни. Он молод, здоров, обеспечен, что еще нужно для полного счастья? Работа его интересовала только как средство материального благополучия. О, нет, он человек сознательный, понимает, как много значит для государства самоотверженность в труде, понимает, во имя чего трудится советский народ, и ему, комсомольцу, сыну уважаемого коммуниста, не надо доказывать азбучных истин. Смешно. Отец приходит с работы, пообедает — и опять в кабинет. Роется в справочниках, занимается какими-то вычислениями… А что ему еще делать? Молодость давно прошла. Но Жора не будет надрываться, как папаша. Он ценит свои молодые годы, свое здоровье и свою свободу. Не беспокойтесь, придет время, к старости и он, Жора, будет «ишачить». А пока жизнь и без того интересна…

Павел Иванович задал ему несколько вопросов, потом спросил о здоровье.

Жора испугался.

— Значит, работа вредная?

— Не бойтесь. Как в санатории.

У Кучинского отлегло от сердца.

— Санаторий мне не нужен, я пока еще ничем не болел и с врачами не знаюсь. Чемпион института по теннису. Лыжник-перворазрядник.

— Совсем хорошо. У вас будут большие возможности совершенствоваться в лыжном спорте. Местность там подходящая: равнина, холмы, овраги. Высоково этим славится.

У Жоры вытянулось лицо.

— Какое Высоково?

— Деревня в Орловской области, место вашей будущей работы. — Павел Иванович устало закрыл глаза. — Если бы вы знали, как мне хочется туда поехать!

— Простите, но куда? — все еще ничего не понимая, спросил Жора. — Ведь институт в Москве?

— Да, конечно, но испытательная станция здесь, а новая лаборатория будет в Высокове.

У Кучинского задрожал подбородок.

— Но позвольте… Отец не хотел со мной расставаться…

— При чем тут отец? — Курбатов резко отодвинул кресло и, подойдя к лабораторному столу, выключил все приборы. — А с вашим отцом у меня особый разговор. Нет ничего страшнее слепой родительской любви. Сколько морально искалеченных людей видел я на своем веку! Птенцы выкармливаются в гнезде, пока у них не отрастают крылья. Представьте себе невероятный случай в птичьем мире, когда чересчур заботливые родители не выпускают из гнезда уже взрослых, крылатых детей. Зажиревшие птицы никогда не научатся летать. Первая буря, и они выпадут из гнезда. Станут добычей кошек.

Он говорил резко, отрывисто, зло. Что за молодежь пошла? Вот перед ним студент, комсомолец. Он один из немногих знает фотоэнергетику. Так почему же его не интересует дело, начатое Курбатовым? Дело очень важное и увлекательное.

Павел Иванович подвел Кучинского к окну и, указывая на золотистое зеркало, спросил сдержанно:

— Видите? Пока одно. В пустыне нужно построить еще несколько таких. Будем пробовать и там, на Орловщине. Или хотите, как Багрецов, пуговицы делать? Почему не желаете мне помогать?

— Очень хочу, Павел Иванович, — страдальчески морщась, выдавливал слова Кучинский. — Но мать… она очень привязана ко мне. Она не переживет такого удара.

— Приятно видеть заботливого сына. Но, сколько я знаю, ваша мать далеко еще не стара. Может быть, она тяжело больна?

Жора вздохнул. Да, действительно ей всего лишь сорок пять лет и на здоровье она не жалуется… Но тут другой вопрос: почему при распределении молодых специалистов не принимаются во внимание материнские чувства? В нашей стране к матери относятся с огромной любовью и уважением и вдруг бессердечно отнимают у нее самое дорогое.

— Чепуха! — Павел Иванович рассердился. — Кто отнимает?

Кучинский развел руками.

— Не знаю. Кому положено.

— И вам не совестно? Государство требует от вас выполнения долга, а вы считаете, что этим оно обижает вашу мать. Миллионы советских матерей на смерть сыновей провожали, а сейчас разговор идет о перемене квартиры.

— Во время войны была особая необходимость. А теперь?

— Вы хотите, чтобы все молодые специалисты осели в городах, где учились? — спросил Курбатов. — Так я понимаю?

— При чем тут все? Бывают же исключения!

— Я хочу вас понять, Кучинский, — уже без возбуждения, спокойно заговорил Курбатов. — Родителей своих я потерял давно. Высшего образования в юности получить не мог — слишком много работал. Вы же стремитесь получить диплом, чтобы поменьше работать. Вы хотите легкой жизни и надеетесь на родителей. А они часто заблуждаются. Вот, например…

И Курбатов рассказал о том, как однажды пришел к своему другу в Министерство высшего образования. Еле ворочая языком от усталости, тот жаловался: только что пришлось выдержать атаку энергичной мамаши. «Бедная девочка совсем не приспособлена к самостоятельной жизни, — плакалась она. — Ребенок погибнет в чужом городе!» А «ребенок» — солидная девица двадцати шести лет, инженер-экономист, сидела рядом. Ее назначили на работу куда-то в Рязань или в Курск. Всю жизнь за нее разговаривала мама. Ходила к директору школы с жалобами на якобы несправедливые двойки, хлопотала за дочку при поступлении в институт, организовывала справки о мнимой болезни, когда ленивая девица пропускала лекции. Мама ограждала ее от всех житейских забот и неприятностей. За каждым шагом взрослого дитяти был организован строжайший надзор. Маме выбирала ей подруг, приглашала «полезных» знакомых. За всю жизнь послушное дитя ни разу не попало под дождь и ни разу не промочило ног.

С точки зрения Павла Ивановича последнее обстоятельство как нельзя лучше характеризовало систему воспитания будущего инженера-экономиста.

— Вы поняли, что получилось? — спрашивал Курбатов Жору. — Это «дитя» сидело как в сумке кенгуру. Но и сумчатые носят детей не всю жизнь.

Кучинского заинтересовала судьба инженера-экономиста: чем же все-таки кончились мамашины хлопоты?

— Победой здравого смысла, — с живостью ответил Курбатов. — Человека спасли. Открыли перед ним дверь в широкий мир и выпустили без зонтика и калош.

Жора представил себя на ее месте. Стоит он на пороге своего обжитого теплого дома, перед ним бескрайное поле, в небе грозовые тучи. Холодно, неуютно, страшно.

А Курбатов доказывает, что поле это надо перейти. Никто тебя не понесет на руках — кончилось детство.

— Дама осталась недовольной решением моего друга, — продолжал Павел Иванович. — Обещала дойти до самого министра. Она милостиво признавала право государства требовать от молодого специалиста выполнения своего долга. Но, по ее мнению, это можно было делать и «по месту постоянной прописки». И сколько ни пытались ей растолковать, что лишь на свободе отрастают и крепнут крылья, она крепко стояла на своем.

Жора не возражал против этого, а сам думал: «На кой чорт мне этот свободный полет из теплого гнезда?» Но разве об этом скажешь? И Жора, извинившись, вышел из кабинета.

Павел Иванович опять занялся опытами. Включил приборы, надел защитные очки, чтобы лучше следить за Перемещением солнечного луча, проверил на плите несколько ячеек. Но работа не двигалась.

Мысль его снова и снова возвращалась к разговору с Кучинским. Понял ли он что-нибудь? Неужели его отец, Петр Данилович, человек высокой моральной чистоты и непримиримой принципиальности, не смог внушить своему сыну чувства долга перед страной, любви к труду? И тут ему вспомнился один недавний эпизод. Отец Жоры Кучинского, Петр Данилович, рассказывал о своем друге:

— Расчудесная советская семья! Отец генерал, прекраснейший, чуткий и добрый человек. Вместе с ним живут его взрослые дети. Один — инженер, другой — врач, дочка — химик. Большая квартира, замечательная дача. Почему же им не жить вместе? Тем более, если отец говорит: «Хочу, чтобы дети и внуки сидели со мной за одним столом». Имеет он на это право или нет?

Курбатов ответил решительно: нет. Тут уже не любовь, а чистейший эгоизм.

Прошлым летом Павел Иванович гостил у друзей, и случайно ему пришлось познакомиться с этим генералом. Действительно, человек он был прекрасный — добрый, чуткий. Одного только не понимал добряк, что его мощная фигура как бы отгораживала взрослых детей от беспокойного мира, где часто дуют холодные ветры, проносятся грозы и далеко не всегда светит солнце. Дети привыкли к мысли, что, даже приподнявшись на носки, они не достанут до папиных золотых погон. Ну, а раз так, то не стоит к этому и стремиться…

Прошло время, и генерал пожаловался Курбатову: старший сын недавно женился, прожил в доме отца немного и вместе с женой решил уехать. Куда? Зачем? Разве отец плохо к нему относился? Разве не любил, как родную дочь, невестку? Нет, сын и его жена всем довольны и, однако, уезжают на Урал. «Может быть, на работе неприятности? — допытывался несчастный отец. — Плюнь, мало, ли в Москве заводов, найдем место и получше!»

И тогда сын признался: «Нет, работой я доволен, но сам хочу делать жизнь…»

Павел Иванович утешал генерала, шутливо доказывая, что методы холодного воспитания телят, основанные на законах мичуринской науки, следует иной раз применять и к изнеженным человеческим особям. В преодолении трудностей закаляется характер человека. Кроме того, самолеты, поезда, почта, телеграф, радио успешно сокращают расстояние между родителями и детьми.

Генерал так и не понял этого. Может быть, этого не понимает и отец Кучинского?

Подойдя к окну, Курбатов заметил Жору. Он метался взад и вперед вдоль ограды, как волчонок в клетке, и в сердце Павла Ивановича шевельнулось что-то вроде неясного сожаления.

Принесли почту. Сестра писала, что умер Сережка, ее семилетний единственный сын. Счастье, радость, жизнь, — все, что давал ей этот ребенок, — покинули дом. Письмо было отчаянное, пропитанное слезами и безнадежностью.

Самое страшное, что Сережки не стало в три дня. Пожаловался: «Мама, болит голова», измерили температуру, отвезли в Высоковскую больницу. Лечили от одной болезни, а потом выяснилось, что у ребенка была другая, какая-то вирусная. А вирусы можно разглядеть только под электронным микроскопом. Конечно, в сельской больнице его не было хотя бы потому, что не было и электричества, без которого такой микроскоп работать не может. Даже хирургические операции там делают при керосиновых лампах.

У Павла Ивановича детей не было. Всю свою любовь к детям он отдал Сережке. Часто привозил его в Москву, ходил с ним в зоопарк, в цирк, радовался и смеялся вместе с ним. Великолепна жизнь, когда рядом слышишь детский смех. А теперь он умолк. Можно ли искать виновных в смерти ребенка? Конечно, нет. Но в сердце затаилась глубокая боль: не ты ли виноват? Почему не сумел ты раньше построить зеркальное поле возле Высокова? Будь там свет, электричество, возможно, и привезли бы туда электронный микроскоп. Побольше бы всюду зеркальных полей, электростанций, и главное — поскорее бы…

В дверь кабинета постучали.

— Там какой-то представитель приехал, — сказала уборщица, вытирая руки о фартук. — Вас требует.

Курбатов никого не ждал. Видно, дело срочное, если человек преодолел сотни километров в такую жару.

Отдуваясь, вытирая голову мокрым от пота платком, перед Курбатовым сидел добродушный толстячок в шелковой рубашке, доходящей чуть ли не до колен. От самого верха стоячего воротника до живота шли серебряные пуговицы.

— Прошу прощения, Павел Иванович, — и гость расстегнул воротник, отчего пуговицы зазвенели, как бубенчики. — Ну и климат тут проклятущий! Северянам совсем житья нет. А в вашем кабинете, Павел Иванович, прямо рай земной — так и веет прохладой. До чего же наука дошла — из жары лед делает!

Говоря все это, толстячок прихлебывал из бокала боржом, который достал Курбатов из холодильника. Маленькие усики, как два чернильных пятнышка, забавно шевелились при разговоре.

— Трудное наше дело… То производственных площадей не хватает, то сырья. С рабочей силой туговато. Многие обратно в колхозы уехали. Нет, конечно, я не против. Сельское хозяйство надо развивать, но, как говорится, не единым хлебом жив человек. Кто же в промышленности останется? Я, как директор предприятия, отвечаю за план. С меня же, Павел Иванович, спрашивают!

Курбатов слушал директора, а думал о смерти Сережки. Что написать сестре? Как ее утешить?

— Вы говорите, план? Спрашивают? — перехватил Павел Иванович последнюю фразу гостя. И недоуменно посмотрел на толстячка, точно увидел его лишь сейчас. — Я не могу помочь. Не здесь надо вербовать рабочую силу.

— Что вы, золотко? Кто к нам пойдет из научного учреждения? Я когда-то сам работал в исследовательском институте заместителем директора. Нет, дорогой Павел Иванович, ваши кадры нас не интересуют. Сырьеца бы нам подкинули. Страдаем… Фонды не спустили, — прямо хоть производство закрывай.

Ничего не понимая, Курбатов вновь потянулся за письмом и спросил:

— Какое же у нас сырье?

— Не прибедняйтесь, Павел Иванович. На складе я у вас не был, но ведь поле-то огромное. Плиты заменять приходится? Приходится. Нам не нужны новые, нас устроят бэу, то-есть бывшие в употреблении…

— Я что-то не слыхал насчет вашего производства. Конечно, наши плиты могут найти применение в строительной технике. Из них можно делать крыши железнодорожных будок, в местах, где нет электротока, крыши консервных заводов… Или, скажем, в степи, на целине…

Увлекшись, Курбатов уже видел тысячи разных способов применения фотоэнергетических плит и был очень рад, что нашлись инициативные производственники, которые, не дожидаясь решения Москвы, сами уже думают о массовом использовании фотоэнергетики.

— Или, что особенно важно, для сельских больниц. Пока ведь не везде есть электричество… У вас есть какие-нибудь чертежи, проекты?

— Зачем чертежи? Образцы готовой продукции. Но из другого сырья. Прозрачности такой нету. Да и расцветка оставляет желать лучшего. Сами понимаете, как трудно удовлетворять возросшие эстетические потребности покупателя. Мы, конечно, изучаем спрос, ведем статистику. Все самим приходится делать, главным образом потому, что в горисполкомах сидят бюрократы. Даже на письма не отвечают.

— Вы все-таки расскажите, о чем идет речь. О каких образцах?

Директор нагнулся и поднял маленький чемоданчик, стоявший у его ног.

— Вот извольте видеть, — он вынул из чемоданчика пластмассовую брошку. — Это один образец. Тут написано: «Люба». Но мы выпускаем разные имена. Обратите внимание на оформление. Над женским именем два голубя. Расположены они на известном расстоянии друг от друга, а то бы художественный совет ни за что не утвердил. Окажут, целуются. Нездоровые эмоции, то, другое, третье. К чему мне эта морока, я стреляный воробей. Но помощи никакой. Недавно пришлось штампы менять, поизносились, — у нас же массовая продукция! А как узнать, нужно, ли в первую очередь выпускать брошку «Лена» или «Аня»? Кстати, «Аня» лучше идет в сбыт, чем «Нюра». Пришлось писать в разные города, где наша продукция пользуется большим спросом: назовите, мол, наиболее распространенные женские имена. Штамп, или в данном случае прессформа, ведь денег стоит. Ну и что же? Ни ответа, ни привета. У нас большой ассортимент пластмассовых изделий. — И гость выложил на стол целую горсть безделушек. — Вот извольте видеть. С вкраплением золотистого металла, как у ваших плит… Отработанных, отработанных, — поспешил он пояснить, заметив гневный взгляд Курбатова. — Мы сможем удовлетворить законные требования покупателя. Но главная наша специальность — дамские пуговицы.

— Пуговицы? — переспросил Курбатов.

Во рту стало опаляюще сухо. Так вот к чему сводится весь его труд! Начал с поисков пуговицы, потом Люба стала «пуговичной королевой». Чорт знает, какая чепуха! И в конце концов его поле, обещающее людям счастье, растащат по кусочкам на пуговицы, на брошки, на побрякушки.

— Пуговицы? — раздельно выговорил он вставая. — Брошечки «Люба», «Аня», «Маня»! Жучки, паучки, бабочки. Да как вам не стыдно! Мы солнце хотим на землю спустить, работать его хотим заставить, чтобы лучше жилось человеку, чтобы никогда не знал он военных ночей, чтоб никогда не умирали дети. Да разве этот осколок солнца, — Курбатов протянул гостю кусок плиты, — я отдам вам на чепуху? В этом осколке труд многих поколений! В нем кровь и пот. В нем мечта, дорогой товарищ… Вы знаете, как пахнет мечта?

Директор производства жучков и паучков, или, точнее, председатель промартели, смотрел на расходившегося изобретателя с кривой улыбкой. Ну и чудак! Настолько заизобретался, что уже спрашивает, как пахнет мечта!

— Успокойтесь, Павел Иванович, — мягко уговаривал его гость. — Мы запросим главк, вам самому не придется решать. А пока хотелось бы получить образец. Вот и бумажка…

Неизвестно, как бы в данную минуту ответил Курбатов, но в кабинет вошел Багрецов.

— Я стучал, Павел Иванович, а вы, наверное… — Вадим не договорил. — Товарищ Медоваров?

Пришлось поздороваться.

— Не ожидал вас здесь встретить, — хмуро процедил Багрецов.

— Я тоже не ожидал, золотко, — в тон ему ответил Толь Толич, было видно, что и он нисколько не рад этой встрече.

После того как по милости Толь Толича изобретатель карманной радиостанции Багрецов чуть не оскандалился, они не встречались. В отношении Багрецова Толь Толич допустил маленькую оплошность и с треском вылетел из института. Произошло это, как говорил Толь Толич, из-за «недооценки роли общественности». Своим приходом Багрецов напомнил об этом Медоварову.

— Так как же насчет образца, Павел Иванович? — льстиво спросил Толь Толич. — Что мне доложить руководству?

— Никаких образцов!

С обиженной миной Толь Толич стал собирать брошки, клипсы, пластмассовые браслетки и складывать обратно в чемоданчик.

— Однобоко смотрите, Павел Иванович. Энергетика дело, конечно, важное, тяжелая промышленность — основа основ, но кто же будет удовлетворять возросшие эстетические потребности народа? Без этого не проживешь. — Толь Толич подкинул на ладони горсть брошек. — Каждому свое, Павел Иванович. Ну, а что касается образцов сырья, то уж как-нибудь добудем. Вы не представляете, сколько можно сделать пуговиц из одной отработанной плиты! Экономика тоже кое-что значит.

Чтобы не вспылить, Курбатов повернулся к Багрецову.

— Я вас слушаю. — Но, раздраженный наглостью Медоварова, ничего не понял из того, что говорил Багрецов. — Вы с ним знакомы? — спросил он, когда Медоваров скрылся за дверью.

— Встречался в Москве. Потом в экспедиции.

Получив разъяснения по некоторым техническим вопросам, Багрецов ушел, а Курбатова вновь охватили сомнения. Не этому ли деятелю промкооперации был передан третий осколок? Багрецов знает его хорошо, и неловкость, которую он никак не мог скрыть при встрече в кабинете, подчеркнутая сухость в обращении — не маскировка ли все это? Ведь пуговичной артели для опыта нужен порядочный кусок плиты. Не тем ли озабочен Багрецов? Курбатов хорошо помнит, как тот смутился в лаборатории, когда его застали за распиливанием плиты. Все, все вертятся вокруг зеркального ноля, все ждут, когда ослепнут ячейки. Неужели придет это страшное время? Неужели плиты будут годны только на пуговицы?

Ночи становились холоднее. От зеркального поля, нагретого за день, струилась приятная теплота.

Сегодня Нюра, сославшись на нездоровье, осталась в комнате. За окном слышался смех, оживленные голоса, а Нюре было очень грустно. Она ругала себя за глупую выходку, с болью вспоминала искаженное страхом лицо Кучинского, хотела просить у него прощения, но не решалась.

До разговора с ним она не думала, что Павел Иванович заинтересован аспиранткой, но потом, сопоставив некоторые факты, убедилась в правоте Кучинского и сделала еще один вывод: Лидии Николаевне Курбатов небезразличен, — она ищет его общества, поздними вечерами подолгу сидит у него в кабинете, а перед тем тщательно причесывается перед зеркалом. Конечно, это мелочи, но если места себе не находишь, если сердце обливается кровью при одной мысли, чем это дело может кончиться, то каждый пустяк болезненно ранит. Сколько месяцев страдала Нюра, боясь хоть чем-то выказать свою робкую любовь, а тут прилетела чужая женщина, ученая, образованная, умеет обо всем разговаривать… Прошла неделя, и Павел Иванович только на нее и смотрит!

Все понимала Нюра. И то, что она не такая красивая и не такая умная, как Лидия Николаевна, и то, что платья у нее самодельные, с ватными плечами, каких теперь уже не носят, и то, что слишком далек от нее Павел Иванович, что он особенный, как говорил Багрецов, «с осколком солнца в груди».

Но разве будет счастлив Павел Иванович с этой москвичкой? Резкая, упрямая, она возьмет его в руки, станет командовать им. Ведь он очень добрый, сероглазенький, все видно в его глазах: и горе и радость. Никогда он не прячет глаз от людей. Ему труднее жить, чем Лидии Николаевне, — хитрости нет. Кто защитит его в тяжелую минуту, кто морщинки его разгладит, кто ходить за ним будет? Ведь он же большой ребенок, ничего не умеет сделать сам — ни поесть вовремя, ни пуговицу пришить. Рукав у костюма обтрепался, галстуки мятые… Неухоженный он, никто о нем не заботится.

— А ты думаешь, Лидия Николаевна за ним смотреть будет? — как-то однажды поделилась Нюра своими сомнениями с подругой. — Нет, Маша, у нее своя жизнь, ей самой до себя.

— Ну и правильно. Она же не меньше его зарабатывает, чего же ей в няньки-то итти? А ты как была дома нянькой, такой и останешься.

— Да разве я о том? Работала бы, училась, но жила бы только для него. Ведь людей таких мало на свете. Беречь его надо, пылинки с него сдувать, чтобы покоен был, чтобы работе его ничто не мешало. А Лидия Николаевна никогда этого не поймет. Даже сейчас, пока незамужняя, спорит с ним, сердится и, чтобы на своем поставить, тащит его ночью в лабораторию. Другая бы пожалела, а она не станет жалеть его, коли себя не ниже считает.

— Да это уж как водится, — согласилась Маша, — будет он у нее по струнке ходить.

Нюра больше не откровенничала, а сегодня, вспомнив об этом разговоре, особенно остро почувствовала, сколь справедливы Машины слова. Как защитить счастье Павла Ивановича, как уберечь его от женщины, которая идет по жизни твердыми мужскими шагами? Скоро она будет кандидатом наук, потом, вероятно, доктором, и никогда Павел Иванович не узнает, что есть на свете настоящая женская преданность и самопожертвование во имя его ни с чем несравнимых дел, во имя его прекрасной души. Ведь сам-то он не сможет себя оценить…

А для Лидии Николаевны и без того дорога к счастью не заказана. У нее талант, красота и тысячи друзей в Москве.

«Зачем тебе нужен Павел Иванович? — уткнувшись носом в подушку, мысленно ее спрашивала Нюра. — Неужто за ним ты прилетела в пустыню?» Она не верила, что та могла полюбить его сразу. Значит, просто блажь. Но потом, потом всякое может случиться. Месяца два поживет здесь Лидия Николаевна, и тогда уже будет поздно. Если б не знала, не слышала, что сказал Кучинский, смотрела бы также в ее глаза, а сейчас не может без ненависти и боли. О, как она ее ненавидит!

Послышались легкие шаги. Это она.

Вспыхнул яркий свет. Нюра зажмурилась, и на ресницах ее выступили слезы.

— Что с тобой, Анечка? Ты плакала?

Она не отвечала. Лидия Николаевна положила на стол тетрадь, села к Нюре на кровать, погладила ее по волосам.

— Нельзя ли горю помочь?

«Да, — чуть не вырвалось у нее, — только ты можешь это сделать. Уезжай, уезжай поскорей». Но вместо этого Нюра сказала первое, что пришло в голову: получила письмо от тетки. Она болеет, ей трудно с ребятишками, и Нюра не знает, как быть.

Письмо от тетки Нюра действительно получила, и тетка в самом деле жаловалась на какие-то недуги, но сейчас Нюра думала не об этом.

Лидия Николаевна посоветовала взять отпуск, поехать в Запольск и все разузнать на месте. Тогда можно что-нибудь придумать.

— Если хочешь, я сама поговорю с Павлом Ивановичем.

Только этого недоставало Нюре! Ее отправят, а сердобольная Лидия Николаевна останется здесь. Нет уж, лучше наоборот. Не хотелось Нюре хитрить, да и вообще разговаривать, но пришлось.

— Тогда я вас уже не застану.

— Нет, Анечка, увидимся. Работы еще много.

Откуда Нюре знать, что Лидия Николаевна уже давно закончила проверку, о которой говорил Кучинский, и что после испытаний плит на восьмом секторе она займется диссертацией! В голове у Нюры крепко засела мысль, будто Лидия Николаевна остается здесь ради этой проверки. Она нарочно ее затягивает.

Ненавидящими глазами Нюра следила за каждым ее движением. Вот подошла к зеркалу, поправила волосы; не желал красить губы, слегка покусала их, чтоб покраснели, перевернула флакон духов и влажной пробкой провела за ушами; щеточкой пригладила брови и, улыбнувшись своему отражению, повернулась к Нюре.

— Если все будет хорошо, то откроется новая лаборатория. Поедете с нами, Анечка?

— С кем это? — прошептала она побелевшими губами.

— С Павлом Ивановичем и со мной. Машу тоже возьмем. Кучинский напросился, хотя это не тот человек, который нам нужен. — Лидия Николаевна взглянула на часы, открыла ящик стола, сунула в него тетрадь и снова села возле Нюры. — Там все будет по-другому. Аккумуляторная…

— Лидия Николаевна, — послышался за окном голос Курбатова, — я жду.

— Потом расскажу, Анечка, — заторопилась она. — Бросьте кукситься, все обойдется. Наверное, ничего страшного. На Жору тоже хандра напала, бродит как неприкаянный, — и Лидия Николаевна выбежала из комнаты.

Нюра упала на подушку с глухими рыданиями. Все кончено. Поедут вместе, а ее из вежливости приглашают. Вроде как домработницу? Обед готовить, белье стирать… Нет, еще не все потеряно. Куда, они пошли?

Она спрыгнула с кровати, босой ногой отшвырнула лакированные туфли и потушила свет. Отдернув занавеску, выглянула из окна. Никого не было. Вдали светилась беседка, откуда слышался негромкий голос Багрецова.

На нижней ступеньке главного здания под фонарем сидел Кучинский. Нюра его окликнула.

В первую минуту он испугался, вздрогнул, потом усмехнулся и, похлопывая прутиком по ноге, направился к окну.

— Добрый вечер, сеньора. Чем могу служить?

— Простите меня, Жора, я тогда случайно…

— Когда в тебя кидаются тяжелыми предметами, то, поверьте опыту, это не бывает случайно. — Он снял шляпу. — Полюбуйтесь, сеньора, на свою работу.

Нюра всхлипнула и, дотронувшись до синяка, по-детски спросила:

— Больно?

— Ничего себе, но я вас прощаю, Нюрочка, потому как сочувствую. Сейчас только и разговоров, что о новой лаборатории. Некоторые ею особенно интересуются. А мне это дело — нож острый. Обидно смотреть, как другие ловчат. Работы на три дня, а они ее растягивают… Новую еще придумали, — Кучинский опасливо посмотрел на заплаканное лицо Нюры. Сейчас она уже не гневалась, как в аккумуляторной, и это его ободрило. — Я же для вас стараюсь, Нюрочка. Решайте, пока не поздно.

— А если Павел Иванович узнает? — у Нюры пугливо дрогнули ресницы.

— Откуда? Да и вообще вы все усложняете. Подумаешь, секреты! Я не могу достать этот журнал, номера не помню, а то бы выписал из Москвы. Ну, да ладно, — Жора приподнял шляпу, пожелал покойной ночи, но не уходил.

Отвернувшись, Нюра до боли стиснула зубы и, помолчав, спросила:

— Какая страница?

Кучинский ответил шопотом:

— Тридцать вторая, — потом замурлыкал: — Ради счастья, ради нашего… ни о чем меня не спрашивай, не выпытывай ничего…

Бессильно опустившись на кровать, Нюра долго сидела в темноте, рассеянно перебирая бусы.

Сквозь кружева занавески светила луна. Черные узоры лежали на чисто вымытом полу, на белом покрывале постели Лидии Николаевны, на ее столе, на страницах книги. Ящик стола был без ключа и слегка выдвинут.

Закрыв глаза от жгучего стыда, ощупью, как слепая, Нюра подошла к столу, скользнула пальцами по ящику, потянула его к себе, взяла тетрадь и прижала ее к груди.

В глазах стало все красным. Испуганно приподняла веки. С потолка лился ослепительный свет.

— Это еще что за новости? — услышала она голос Маши. — Ты в своем уме али нет?

Нюра стояла у открытого ящика, обнявшись с тетрадью. Страх и стыд она почувствовала не сразу, но потом, будто обжегшись, выронила тетрадь и, ступая неверными шагами, пошла к постели.

Маша подняла тетрадь и положила на место. Сурово глядела она на подругу. Девчонка совсем обалдела от ревности. Ясно, что искала какие-нибудь письма от Павла Ивановича, может быть подарки.

«Но почему она держала тетрадь? — подумала Маша и тут же догадалась: — Хотела прочесть дневник! Многие девчата пишут про любовь. — Она допускала мысль, что и Лидия Николаевна могла обнаружить эту слабость. — Значит, Нюрка пронюхала насчет дневника».

Но как она решилась? Маша считала это бесстыдством, позором. Если бы не видела своими глазами, никогда бы не поверила, что подруга ее способна на такую низость.

У Маши и в мыслях не было, что дневник этот технический. «Может, там стихи переписаны?» — мелькнуло предположение. Но совесть не позволила заглянуть в чужую тетрадь. Она подошла к Нюре, положила руку на вздрагивающее от рыданий плечо.

— Что в тетрадке? Стихи?

Нюра отрицательно мотнула головой и еще громче заплакала. Ей было горько, стыдно перед подругой, которая всегда считала ее честной. К тому же обидно: испытавши позор, она ничего не добилась.

— Реви, реви, бесстыжая, все равно не пожалею. — Маша ходила по комнате, ожесточенно двигая стульями. — Расскажу Павлу Ивановичу, тогда будешь знать, как по чужим ящикам лазить.

— Не скажешь! — Нюра повернула к подруге мокрое от слез лицо. — В пески убегу. Смерти моей хочешь?

Маша презрительно дернула плечом.

— Нужна ты мне очень. Живи, — она повязала косынку и решительно направилась к двери.

— Куда?

— Куда хочу. Отчета давать не собираюсь.

Хлопнув дверью, Маша остановилась. Действительно, куда? Ни за что на свете она бы не сказала Павлу Ивановичу о Нюркиной ошибке. Девчонка гордая, обидчивая. Разве она здесь останется, если Павел Иванович все узнает? Надо молчать. Но такие вещи не прощаются. А потом, можно ли поручиться за эту сумасшедшую, что она не выкинет какую-нибудь штуку похлестче?

«Лидия Николаевна тоже хороша, — думала Маша, выходя из общежития. — Прятать надо свои любовные дневники, коли видишь, что девчонка мучается. Нет, наверно, она не догадывается».

Новая забота: как бы предупредить Лидию Николаевну. Пусть прячет дневник. Кому же приятно, если посторонние люди тебе в душу залезают. Мало ли что может писать Лидия Николаевна? Ой, как нехорошо все складывается! Надо с ней посоветоваться. Намекнуть бы ей, что Нюрка страдает, тогда Лидия Николаевна будет запирать ящик.

Маша походила возле главного здания, заглянула в лабораторию, но нигде не нашла Лидии Николаевны. «Видать, у начальника», — подумала она и решила дождаться ее в беседке, где после сегодняшнего утомительного дня отдыхали Димка и Бабкин.

— Маша, — обратился к ней Вадим, — насчет моей шляпы ничего не слыхали? Может быть, нашел кто?

— В песках разве найдешь.

— Да ведь она сразу же у ограды упала. Тяжела, далеко не могла улететь.

— За такие игрушки ноги надо вырывать, — пробурчал Тимофей. — Теперь ищи ветра в поле. Мало ли в какие руки попадет кусок этой плиты! Дело, конечно, не секретное, но все же…

Не повезло Димке Багрецову. Как говорятся, неудачный эксперимент. Захотелось изобретателю облегчить свою шляпу-холодильник, снял он с плиты лишний слой пластмассы, коробку с сухим льдом запрятал в карман и решил к вентиляторному моторчику пристроить крылья побольше, не пряча их внутрь шляпы. Надел сооружение на голову, нажал кнопку, и шляпа взвилась, точно вертолет. Вадим ясно видел, что над оградой вертушка отскочила, а шляпа с плитой опустилась за деревьями. Но пока он выбежал за ворота, пока добрался до того места, где должна быть шляпа, прошло немало времени, и ее кто-то взял. Неприятная история, но можно и позабыть о ней, когда успешно идут дела на восьмом секторе.

— А здорово мы сегодня поработали, Машенька, — с удовлетворением сказал Вадим. — Спину не разогнешь.

— Это вам в охотку, — ответила она, напряженно вглядываясь в окна курбатовокого кабинета. — Я-то привычная и вообще…

Сегодня Маша свивала провода и припаивала к ним контрольные лампочки. Все это делалось на месте, то-есть возле восьмого сектора, где не было ни столов, ни скамеек, приходилось сидеть на корточках или становиться на колени, что было довольно утомительно. Но сейчас даже приятно — спина сладко ноет и по всем твоим жилочкам разливается спокойная усталость.

Багрецов и Бабкин завели какой-то непонятный технический спор. Маша в ожидании Лидии Николаевны забилась в темный уголок и чуточку подремывала. Измеряя напряжение на серебряных шинках, Багрецов случайно прикоснулся к одной из них тонким проводничком, соединенным с другим полюсом. Проскочила бисерно-крохотная искорка, и проводничок прилип к шинке. Вадим осторожно подергал его, но тот держался крепко. Пробуя десятки проволочек разной толщины, Багрецов нашел наивыгоднейшую, подобрал нужный ток, и задача надежного и быстрого присоединения выводов к ячейкам была решена. Но что делать с Бабкиным? Он типичный консерватор, противится всему новому, зажимает ценные изобретения.

— Ретроград, — выпалил Димка в пылу спора и даже сам удивился, откуда у него в языке появилось столь древнее слово. — Зажимщик. Эх, знал бы Павел Иванович!

Бабкин скользнул насмешливым взглядом по лицу Димки.

— Ну что ж, поди посоветуйся. Предложи ему свою гениальную идею, как искрой насквозь прожигать соединительные полоски. Он тебе покажет ретрограда.

Несомненно, Димка добьется своего, полоски останутся целыми, и сварка окажется надежным способом соединения. Но ведь для этого надо время! А кроме того, зачем рисковать? Пайка — дело проверенное. Так думал Бабкин.

Было и еще одно обстоятельство, почему Тимофей по примеру отъявленных бюрократов мог замариновать Димкино предложение. Совестно, конечно, коли про это узнают, — приклеят тогда Бабкину кличку эгоиста, а ведь он, если разобраться по-человечески, не виноват ни в чем. Что такое сварка по Димкиному способу? Ткнул проводничок — и готово. А пайка — искусство, тончайшее мастерство. Сегодня Бабкину дали одну плиту. Если бы вы знали, с каким наслаждением он зачищал красно-медное жало им самим сделанного тонюсенького паяльника, как, приблизив его к щеке, чувствовал зарождающееся в нем тепло, как жадно вдыхал дымок канифоли! Да что там говорить! Бабкин, прищурив глаз, любовался каждой пайкой, радовался, если оловянная бусинка блестела, как слеза, хмурился, коли она тускнела.

Потом новая задача: положить перед собой часы и стремиться к тому, чтобы с каждым новым десятком паек все больше и больше сокращать время, потребное для этой операции. К концу четвертого часа Бабкин стал работать вдвое быстрее. Он чувствовал себя точно в едином заводском потоке, когда твой труд нераздельно связан с другими.

Димка, конечно, этого никогда не почувствует. К тому же его предложение в корне убивает искусство. А еще говорят, что у него поэтическая душа!

Маше надоело слушать технические споры, — все равно она в них ничего не поймет, а кроме того, она боялась пропустить Лидию Николаевну. Заснешь еще, пожалуй, — разговоры больно мудреные. Вот стихи, это дело другое.

Маша встала и, прихрамывая, — ногу отсидела — пошла к главному зданию. Как раз во-время: по лестнице спускалась Лидия Николаевна. «Сколько же у нее платьев? — с легкой завистью подумала Маша. — Что ни день, то новое. А ведь как приехала, из одного платьишка не вылезала. Нюрке с ней не тягаться. Вот дуреха!»

Лида смотрела себе под ноги и никого не замечала. Только что она беседовала с Павлом Ивановичем. Он опять заинтересовался результатами химического исследования осколка пластмассы, переданного Лиде. В прошлый раз, объясняя задание, он потребовал определить химический состав пластмассы в местах излома. Лида брала пробы с разных участков осколка и, к своему удивлению, обнаружила следы едкого калия, которого никак не могло быть в пластмассе. Вот об этой странности и состоялся разговор. Лида ничего не знала о причинах, побудивших Курбатова предлагать ей подобный метод анализа, не знала и о том, что этот осколок выпал из кармана Багрецова. Техники, предупрежденные Курбатовым, не могли ей рассказать об этом, а у начальника лаборатории были свои основания не открывать раньше времени цель исследований.

— Лидия Николаевна, — окликнула ее Маша. — Можно, я с вами поговорю?

Она нервно подсовывала под косынку выбившиеся волосы. Лида заметила ее тревожное состояние.

— Пожалуйста, Машенька. Ты не знаешь, что случилось с Нюрой? Захожу, а она плачет, говорит, тетка больна. Но нельзя же так убиваться. — Лида обняла Машу и повлекла за собой. — Пойдем, расскажешь.

Прошли мимо беседки, где спорили Багрецов и Бабкин. Димка хотел было увязаться за девушками, но зоркий друг его считал, что благоразумнее Димку не отпускать — опять начнет вздыхать, как в прошлом году.

— Сиди. Не видишь, что ли? — Девушки направлялись к самой дальней скамейке. — Пусть посекретничают.

Маша села, вытряхнула песок из туфли и, снова надевая ее на босую ногу, сказала:

— Вообще это все глупости. Он на нее и смотреть не хочет, а Нюрка из себя выходит, думает, что другая виновата.

— Кто он? Кто другая? — удивилась Лида. — Ничего не понимаю.

— Тут и понимать нечего, а только я вас очень прошу насчет писем или вообще дневников… Держите их подальше. Нюрка, как бешеная, рыщет всюду… Вам же будет неприятно. — Маша замолкла, испугавшись, что сказала лишнее.

— Спасибо, Машенька. Но у меня нет ни писем, ни дневников.

— А клеенчатая тетрадь?

— Там только лабораторные записи. Вряд ли они заинтересуют Нюру.

Маша облегченно вздохнула. Разве она могла предполагать, что именно эти записи нужны Нюре? Если бы кто намекнул ей об этом, рассмеялась бы: совсем обалдел человек! Нюрка Мингалева, ее закадычная подруга, и — вот нате вам! — подозрительная личность, вроде шпиона! Да Маша горло за нее перегрызет. Глупость какую придумали!

Помолчав, Лида спросила:

— А почему, Машенька, вы сказали о тетради? Она была у меня в ящике. Разве Нюра доставала ее?

— По ошибке. Но раз там ничего нет такого…

— Как ничего? Результаты исследований, формулы.

— Это ей ни к чему, она про любовь искала, Лидия Николаевна, — Маша порывисто сжала ее руку. — Простите эту дуру. Избави бог, если Павел Иванович узнает. Я уж надеюсь на вас. А то Нюрка от стыда сгорит. В пески убежит.

Она встала, оправила складки платья и уже на ходу сказала:

— Пойти валерьянки ей накапать. Ревмя ревет.

Оставшись одна, Лида попыталась собраться с мыслями. Значит, Нюра, или, как она ее называет, Анечка, любит Павла Ивановича. В этом Лида не находила ничего удивительного — сердцу не прикажешь. Человек он интересный, умный, и душа у него чистая. Есть за что полюбить. Но при всех этих великолепных качествах Лида не видела в нем человека, с которым бы могла связать свою судьбу. К тому были особые причины. Но почему Нюра рылась в чужом ящике? Как она могла подумать, что в техническом дневнике, который Лида приносила из лаборатории, записывались любовные переживания? Лида терялась в догадках, Она не сомневалась, что Нюра мучительно переживает невысказанную любовь, но что она искала в дневнике? Если какие-нибудь технические данные, то ей самой они не нужны, — в химии она безграмотна; если хотела передать другому, то должна бы понимать, что этим она принесет вред не только Лиде, но и любимому человеку. Значит, и эта догадка не подходит. История, по меньшей мере, странная.

Как бы должен поступить любой честный советский человек на месте Лиды? Прежде всего признаться в своей ошибке: нельзя хранить лабораторные записи в незапертом ящике. Затем сообщить руководителю о совершившемся факте, — записями интересовался посторонний человек. Да, посторонний, так как никакого отношения к ее работам Нюра не имела.

Но Лида колебалась. Во-первых, она не сама обнаружила этот факт, а узнала от Маши, которая просила ничего не говорить Павлу Ивановичу. Во-вторых, Лиде очень не хотелось выдавать девичью тайну. Ведь Анечкина любовь — дело сугубо личное. Кроме того, не подумает ли она, что Лида с нею соперничает, а потому и пользуется ее ошибкой, которую Павел Иванович никогда не простит.

Но самое главное, что удерживало Лиду от необходимого шага, это вера в человека. Уж очень несовместимыми в ее глазах были поступок Нюры и она сама — простая рабочая девушка, наивная, робкая. Разве она могла на это решиться? Никогда. Здесь какая-то ошибка.

— Скучаете, Лидочка? — спросил Багрецов, усаживаясь рядом и поднимая воротник светлого плаща. — Разрешите? Или Кучинского прислать для развлечения?

— Покою он вам не дает, только о нем и думаете.

— Не могу иначе. Жорка мне даже во сне снится. Закрою глаза, а он уж тут как тут: «Здорово, старик, как поживаешь?» — Вадим откинулся на спинку и уныло добавил: — Раньше детям домовые снились. Счастливые были ребята.

Лида давно знала Багрецова, в детстве дружила с ним, делилась горестями и радостями. Почему бы сейчас не посоветоваться? Он никогда не воспользуется ее откровенностью для каких-нибудь своих целей. Болтать тоже не будет.

— Тимка спать пошел, — зажмурив глаза, лениво бормотал Вадим. — Любит он это занятие, и снится ему Стеша, а не Жорка.

— Послушайте, Вадим. Хоть на пять минут можете вы Кучинского позабыть?

— Постараюсь.

Лида спрятала руки в рукава и поежилась.

— Прохладно. Не знаю, как быть… Очень странная история… Но если я попрошу, вы никому не скажете?

— Даже Тимке?

— Да.

Вадим нерешительно ответил, что это ему будет трудно, — от Тимки ой ничего не скрывает, — но если Лида требует, значит так нужно.

Лида передала Багрецову разговор с Машей, свои наблюдения и, наконец, спросила, что он об этом думает. То-есть могла ли Нюра интересоваться техническим дневником или она действительно искала в нем что-либо похожее на интимные записки?

Запустив пальцы в свою курчавую шевелюру, Вадим молчал. Ему так же, как и Лиде, не верилось, что Нюра осмелилась рыться в чужих тетрадях, но вряд ли Маша это выдумала.

— Кучинский! — Вадим решительно тряхнул головой и, заметив удивление Лиды, пояснил: — Нюру не могли интересовать лабораторные записи. А Жорку? Почему бы и нет?

— Ну, знаете ли, — Лида всплеснула руками и собралась уходить. — Ваша ненависть к Кучинскому заходит слишком далеко. Это нечестно. И на вашем месте я бы поостереглась от подобных обвинений.

— Почему на моем месте?

— Потому, что все знают, как вы к нему относитесь. Да если бы Кучинскому нужны были технические сведения, записанные в моей тетради, он получил бы их без тайных посредников. Чего проще обратиться к Павлу Ивановичу. Потом, не забудьте, химией он не занимается. Она его не интересует.

— Значит, интересует кого-то другого, — спокойно заметил Вадим. — Жорка на все способен. Я видел, как он вертелся у Нюры под окном. Серенады ей пел. А она и уши развесила.

— Вот так логика! Смешно назвать ее женской. Детская логика! Вам же известно, что Нюра влюблена в Павла Ивановича, а не в Кучинского. При чем же тут серенады?

Вадим не нашелся с ответом, но чувствовал, что здесь есть какая-то связь. А вдруг у Жорки и Нюры нашлись общие интересы? Конечно, это лишь подозрения, неясные, беспочвенные, на них ничего не построишь, но и отмахнуться нельзя.

Лида резко поднялась и протянула ему руку.

— До завтра. Одумайтесь, Вадим. Сейчас я жалею, что проговорилась. Теперь вы совсем загрызете бедного Жору.

Крепко пожимая ей руку, Вадим подавил вздох.

— Лидочка, простите, но, может быть, вы никогда больше не протянете мне руки.

— Стоит ли на вас сердиться?

— Пока нет, но завтра вы меня будете избегать.

— Почему завтра?

Багрецов посмотрел на освещенные окна кабинета Курбатова.

— Я должен предупредить его, пока не поздно. Значит, кто-то серьезно интересуется здешними работами. Надо остерегаться. Сегодня им понадобилась ваша тетрадь, завтра что-нибудь другое…

— Вы смешны, Багрецов. И мне вас жалко. Хотите оклеветать Кучинского? Но вы этого не сделаете, потому что я не хочу. Я вам доверилась и выдала чужую личную тайну.

— Нет, Лидочка. Она не может быть личной. Это серьезное дело.

— А вы подумали о Нюре? Ведь я знаю, что в записях у меня нет ничего секретного, а девочка может пострадать.

— Уверен, что Нюра почти не виновата. Ее обманули.

— Кучинский, конечно?

Вадим кивнул головой.

Лида круто повернулась и сказала зло:

— Идите. Торопитесь показать свою бдительность. Выслуживайтесь!

Ни минуты она не могла оставаться с ним рядом. Неужели он не понимает, что его поступок потянет за собой множество неприятностей? Хочет насолить Кучинскому, а пострадает Нюра. Нашел, с кем бороться! Пострадает и она, Лида, за то, что оставляла тетрадь в общежитии. Павел Иванович сделает ей внушение. Кроме того, она навсегда потеряет доверие Маши и Нюры. Бедные девушки, как им приходится расплачиваться — одной за искренность, другой за любовь.

Лида ушла, а Багрецов, перебирая пальцами шевелюру, согнувшись, еще долго сидел на скамье. Он не раскаивался в своем решении и знал, что его ждет. Лида не простит. Девушкам тоже все будет известно — она постарается оправдаться и укажет на истинного виновника их бед. Поговорить бы с Тимкой, но Вадим не мог нарушить своего обещания.

Но далеко не все предвидел Багрецов.

Немного спустя он уже сидел в кабинете Курбатова и рассказывал:

— Поймите, Павел Иванович, что каких-нибудь конкретных данных против Кучинского у меня нет. Но я много думал эти дни. Он хотел завоевать доверие девушек, прививал им легкое отношение к жизни, к труду, говорил, что здесь им не место…

Свет лампы под абажуром падал на лицо Курбатова и делил его на две части. Вадим видел лишь сжатые губы и выпуклый подбородок. Нельзя было понять, как инженер воспринимает его нечеткую, сбивчивую речь.

— Они не так наивны, как вы думаете, — оказал Курбатов и поискал под газетами спички. — Не поверят.

— Жорка хитрый. Любым шантажом, наконец подлостью добьется, чего нужно, — вспылил Вадим, чувствуя, как в нем разгорается гнев. — Он боится, что его не оставят в Москве. Юлит, подлизывается. Ради карьеры способен на все…

Вадим чувствовал, что говорит совсем не то, но уже не мог удержаться. Слова, ранее облюбованные им, куда-то разлетелись, а вырывались другие — ненужные и пустые.

Говорил он, что знает Жорку давно, что в Москве живут они в одном доме, что Жорка попал под дурное влияние, а сейчас и сам источник заразы. Говорил необдуманно, высказывал подозрения, что третий кусок зеркальной плиты наверняка подобрал Жорка и что он, Багрецов, в этом уверен, так как больше некому.

Павел Иванович торопливо закурил и знаком остановил Вадима.

— Мне думается, вы пришли сюда из лучших побуждений. Завтра я вызову Мингалеву и узнаю насчет тетради. Но при чем тут Кучинский? Не знаю, что вы с ним не поделили, меня это не касается. Однако я не хочу потворствовать крайне ненормальным взаимоотношениям, сложившимся в лаборатории. Они мешают работе. И если так будет продолжаться, придется вас откомандировать в Москву.

Вадим широко раскрыл рот, будто задохнувшись:

— А Кучинский останется?

— Несомненно. В отношении вас он ведет себя вполне достойно. А вы над ним издеваетесь даже в лаборатории. Место, прямо скажу, неподходящее для сведения личных счетов.

Лицо Вадима налилось кровью.

— Не могу я хорошо к нему относиться. — Багрецов неосторожно повернулся, уронил со стола вазочку с карандашами. — Простите, сейчас подберу, — и, ползая по ковру, говорил хрипло: — Не могу улыбаться ему, руку жать, когда знаю, что он за тип. А еще комсомольский билет в кармане!

— Вот и докажите, что Кучинский его недостоин. На то есть комсомольская организация. Поговорите с товарищами.

Вадим собрал карандаши и поставил вазочку на стол.

— Что же я могу сделать? Особых преступлений за ним не числится.

— А вам хочется их найти? — Курбатов ткнул недокуренную папиросу в пепельницу. — Стараетесь, но неумно. Человек был за сотни километров отсюда, а вы подозреваете его, что в это время он раскалывал плиты. Мингалева брала тетрадь, а виноват тот же Кучинский. Все это дурно пахнет, молодой человек.

— Что вы хотите сказать?

Курбатов развернул газету, как бы давая этим понять, что Багрецова он не задерживает.

— Примите мой дружеский совет: позабудьте, что ваши личные враги обязательно должны быть врагами общества. Я тоже постараюсь забыть о вашей ошибке.

— А если я не ошибаюсь?

— Дорогой мой, вы плохо знаете жизнь. — Курбатов поднял неулыбчивые глаза. — Трудно поверить, что всего лишь за несколько дней Мингалева воспылала такой огромной любовью к Кучинскому, что ради него могла пойти чуть ли не на преступление. Надо лучше думать о людях.

— Дело не в Кучинском, — вырвалось у Вадима. — Ведь она не его любит.

— А кого же?

Ответь на этот вопрос Багрецов, и все бы обернулось иначе. Павел Иванович осмыслил бы его подозрения в новом свете, кое-что показалось бы ему справедливым, заслуживающим внимания. Но Вадим не ответил и тем самым разрушил и без того шаткие, ничем не укрепленные позиции. Уж если он решился итти к Курбатову с серьезным подозрением против своего недруга, то надо было отбросить лишнюю деликатность и говорить все. Порой ничтожная ложь, как иногда называют ее «ложь во спасение», оборачивается против тебя и становится непреодолимым препятствием на пути к доверию, которое ты хотел бы завоевать.

Так получилось и сейчас. Если Курбатов вначале не сомневался в искренности подозрений Багрецова, — парень вспыльчивый, дал волю чувствам, все ему кажется непонятным в поведении Кучинского, — то теперь Курбатов уже ничему не верил. Злая клевета, мстительность. Ну и характерец созрел у юного товарища! Что же будет с возрастом?

Одна ошибка влечет за собой другую. Знал бы Вадим, что сейчас думает о нем Курбатов, постарался бы избежать случайных поступков, выдающих его с головой.

— Мне понятна ваша деликатность, — с холодной вежливостью сказал Курбатов. — Вам доверили личную тайну, ну и держите ее при себе. Если нужно, я узнаю другим путем.

Вадим вскочил, будто его подбросили пружины.

— Только у Нюры не спрашивайте! — Он умоляюще прижал руки к груди. — Очень вас прошу. Я не знаю, что с ней будет! В пески убежит!

— С вами, что ли? — грубо спросил Курбатов. Эта комедия начала ему надоедать. — И здесь Кучинский мешает?

Вадим лишь жалко улыбнулся. Пусть думает что хочет, только бы не выдать Нюрину любовь, к ней надо относиться бережно — она первая. Лида тоже не будет в претензии: что мог, то скрыл, а насчет Кучинского предупредил.

— Не торопитесь, — оказал Курбатов, когда Вадим, пожелав ему покойной ночи, пошел к двери. — Я вас задержу на минутку.

Открыв дверцу шкафа, инженер вынул оттуда соломенную шляпу («вот она где!» — мелькнуло в сознании Багрецова), развязал марлю и, указывая на блестящий круг пластмассы, спросил:

— Ваша идея?

Опять, как и в прошлый раз, когда Курбатов застал его за выпиливанием этого круга, Вадим покраснел и лишь кивком головы сознался, что не только идея, но и шляпа его.

— Зачем вы перебросили ее через изгородь, кому?

— Я не перебрасывал.

Курбатов еле сдерживался, чтобы не вспылить. Да ведь в караульном помещении все звонки звонили, когда переброшенная через живую изгородь шляпа пересекла невидимый луч фотоблокировки. Тут же, возле стены, ее и нашли. Сначала удивились — кому это пришло в голову так развлекаться? Но потом, когда сняли марлю, дело обернулось иначе. Остроумный способ маскировки! Загадка осложнялась еще и тем, что вскоре выбежал техник Багрецов, искал то ли шляпу, то ли еще кого. Проследили. Однако до самого вечера к стене никто не подходил.

— Как эта штука оказалась за оградой? — спрашивал теперь Курбатов.

— Улетела и… все.

— Без ветра?

Ну что мог ответить Багрецов? Ему отвратителен был этот допрос, а еще противнее показать себя мальчишкой, увлеченным всякой чепухой вроде холодильных шляп, когда решается судьба зеркальных полей, когда песок под ногами горит. Разве можно признаться в этом? Оскорбительно для всех курбатовских дел.

Курбатов медлил, ждал ответа, наконец бросил шляпу на стол и сказал:

— Уходите, Багрецов. Мне неприятно вас видеть.

Стиснув зубы, чтобы не сорвалось резкое слово, Вадим выбежал из кабинета. До чего же люди несправедливы! Он чуть не плакал от досады. Ничему не верит Павел Иванович. Скажи ему, что шляпа была с мотором, разозлится еще пуще. Да что с него взять, не каждый поверит в такую чепуху. Главное, уж очень тошно оправдываться, чувствуешь себя идиотом.

Но не это мучило Димку, а то, что пока еще рано признаваться, что он не игрушками занят. Нельзя. Ведь может воспротивиться Павел Иванович. «Кто разрешил загружать техников посторонними делами?» — спросит он, и рухнет вся затея. А что делать с Нюрой?

Ничего хорошего Вадим не ждал.

Перед началом работы Курбатов вызвал Нюру и спросил, что она искала в тетради Михайличенко. Нюра молчала. Она не могла поднять глаз на Павла Ивановича, а потом, когда он намекнул ей, что, вероятно, здесь замешаны сердечные дела, Нюра разрыдалась и выбежала из кабинета.

Павел Иванович не стал ее больше тревожить, предполагая, что девушка не виновата, нужны ей были не формулы, а что-либо другое. Может быть, она искала записки, скажем, от того же Багрецова? Недаром вчера он так смутился, когда Курбатов попробовал разгадать, кем увлечена Нюра Мингалева.

Нюра не могла скрыть от подруги, что ее вызывал Павел Иванович.

— Кто ему наябедничал? Откуда он узнал о тетрадке?

Конечно, от Маши — больше ведь никто не видел, что Нюра брала эту злосчастную тетрадь. Полный разрыв. Так подруги не поступают. Как теперь жить, если самые близкие люди тебя предают? И, главное, в чем? В самых сокровенных делах. Никому нельзя признаваться, что любишь. Нечуткие люди, поиздеваются, засмеют. Куда от них скрыться? Бежать, бежать в пески.

Маша покорно выслушала все эти гневные упреки, прерываемые слезами, и молча согласилась с подругой. Действительно, никому нельзя доверять. Люди завистливы, злы. Как не совестно Лидии Николаевне! Умная, образованная, казалась доброй, а взяла и надругалась над Нюркиной глупой любовью — пошла рассказала Павлу Ивановичу, хотя Маша просила, умоляла ее не делать этого. Пообещала и обманула. Значит, права Нюрка, значит, у Лидии Николаевны тоже любовь к начальнику, потому она и высмеивает Нюру, чтобы самой его не потерять. Так хорошие люди не поступают. Маша к ней с чистой душой, а она вон как отплатила. А еще москвичка.

После завтрака Лида хотела было взять Машу под руку, но та вырвалась и рассерженным котенком отскочила в сторону.

— Благодарим вас! — Порывшись в кармане пестрого платья, Маша вынула флакончик духов, подаренный Лидией Николаевной. — Возьмите обратно ваш «Серебристый ландыш». Не нуждаемся.

Сцену эту видел Багрецов. Он подумал, что нужно объяснить Маше, кто истинный виновник ее неприятностей, кто обо всем рассказал Павлу Ивановичу, но Лида так зло взглянула на него, что он не решился. Все равно этим не поможешь.

— Я знаю, в чем дело, Машенька, — сказала Лида. — Идемте.

Она отвела Машу в беседку, но оправдаться не удалось, — ее не просили рассказывать Багрецову.

С этого злосчастного утра все возненавидели Багрецова за то, что он вмешивается в личные дела, за клевету на Кучинского и, главное, за то, что из дружного коллектива, по милости того же Багрецова, получилось ни то ни се — кучка людей, обиженных друг на друга.

Лида догадывалась, о чем был ночной разговор у Багрецова с Курбатовым, и передала Маше, чем он был вызван, уверенная, что Багрецов жаждет свести счеты с Кучинским. Но как? Грязным, нечестным способом. Маша разделяла ее мнение и сказала Бабкину:

— Как вы можете дружить с таким человеком?

Тимофей не понимал самого главного: как мог Багрецов скрывать свои дурные поступки? И от кого скрывать — от своего единственного друга! Он не знал, что Лида запретила Вадиму рассказывать кому бы то ни было, даже Тимофею. Немудрено, что Бабкин обиделся. Кстати, чего это Димка лезет не в свои дела? Прижмут ему хвост когда-нибудь!

И только Кучинский чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось видеть рассорившуюся компанию, в которой еще вчера он был чужой. Какая кошка между ними пробежала, он не знал. Все, будто сговорившись, ничего ему не рассказывали, а лишь сочувственно улыбались. Лидия Николаевна тоже была приветлива. Марусенька весело воспринимала его старые остроты, Бабкин обращался к нему за советами, видимо, признавая авторитет «без пяти минут инженера». Больше того, он даже обещал узнать при случае у Павла Ивановича, послана ли телеграмма о забронировании выпускника Кучинского за новой лабораторией.

В столовой за завтраком Багрецов сидел один, за обедом — тоже. Никто к нему не подходил. Тимка, казалось, был увлечен беседой с Кучинским. Тут же тоненько смеялась Маша, поддакивая, и, когда встречалась со взглядом Вадима, брезгливо отворачивалась.

А он лениво мешал ложкой в тарелке и не смел поднять глаз. Больше всего его мучило то, что Тимка не сочувствует.

У них уже был разговор о Кучинском. Тимка наотрез отказался чернить его перед Курбатовым.

— Совестно такое говорить. Не по-товарищески.

— Какой же он тебе товарищ? — опрашивал Багрецов.

Но Тимка был тверд и упрекал Багрецова в «необъективности».

Вероятно, доля истины тут была, но Багрецов этого не понимал.

Интересно устроена человеческая память: назад в прошлое мы смотрим будто сквозь хрустальную призму. Если смотреть в нее на тусклое окно, на письменный стол, на людей мрачных и усталых, на окружающий тебя мир, то всюду видишь радужные контуры. Они весело очерчивают угрюмое лицо, лист бумаги, переплет книги, оконную раму — все, что ты видишь через призму. Такой радужной представляется нам юность, и если были в ней горести и печали, все равно они прекрасны, потому что неповторимы.

Но кто бы пожелал оказаться в положении Багрецова? Все против. Он одинок. Можно ли ему не посочувствовать?

Жора, упоенный своей победой, остановился возле стола, где сидел задумчивый Багрецов, и, посасывая зубочистку, процедил:

— Печальный демон, дух изгнанья…

Наклонившись над тарелкой, Вадим делал вид, что занят едой, а внутри него все кипело. Он боялся вспылить, наговорить дерзостей.

А Кучинскому хотелось нащупать Димкино больное место. Что же в конце концов произошло? Вчера поздно вечером Димка и аспирантка мило беседовали на дальней скамейке, а сегодня избегают друг друга. Маруся тоже на него зверем смотрит. Сложные взаимоотношения! Кто в них разберется? А вдруг Лидия Николаевна приревновала Димку к Марусе? Забавная история!

Больше ничего не мог придумать Кучинский, — воображения недоставало. Да это и понятно. На привычных ему вечеринках с танцами под радиолу все ссоры объяснялись просто: неудачный флирт, мелкая ревность, грязная сплетня. Других поводов и не было. Мелкие дела, мелкие интересы, не люди, а инфузории. Багрецов однажды назвал Жорку «говорящей амебой». Этой амебы Кучинский ему до смерти не простит.

— Плохо твое дело, старик, — оказал он комически унылым голосом и по привычке уперся в стол животом. — Никакого аппетита. Вот и Лидия Николаевна не пришла, тоже аппетит пропал. От жары, что ли?

Вадим бросил ложку.

— Что ты от меня хочешь?

— Ничего. Кактус ты, а не ребенок. Весь в колючках, дотронуться нельзя.

— Вот и не трогай.

— Ладно, старик, поостерегусь. А что я оказал? Лидию Николаевну вспомнил. Марусенька тоже ее вспоминает. Правда?

Сидевшая за соседним столиком Маша вздрогнула и потупилась. Неужели Лидия Николаевна рассказала не только Багрецову, но и этому болтуну? Вот уж не ожидала. А Кучинский, не зная истинной причины ее волнения, приписал это своей проницательности. Значит, он прав: Марусенька приревновала.

Лениво покачиваясь, он сказал, обращаясь к Багрецову:

— Жалко мне тебя, старик. За двумя зайцами погонишься…

— Пошляк! — в ярости вскрикнул Вадим, вскочил и неосторожно опрокинул тарелку. — Амеба! Да я не знаю, что с тобой сделаю!

Он подступил к Жорке, сжимая кулаки, а тот, втягивая голову в плечи, пятился назад и бормотал:

— Ну, ты не очень… не очень. Пошутить нельзя…

Стоя в дверях, Курбатов и Лида молча наблюдали эту сцену. Жорка их заметил первым, что придало ему бодрости, и он приосанился.

— Выпей воды, старик. Надоели мне твои фокусы.

Курбатов подозвал к себе Багрецова.

— Придется вас откомандировать. Не вижу другого выхода.

Опустив голову, стоял перед ним Вадим и бездумно смотрел, как из-под стола выползал мутный ручеек пролитого супа.

— Павел Иванович, простите его. — Бабкин разводил руками, искал слова и не находил их. — Не понимаю, что с ним такое… Жара, климат… Не знаю.

— Тем более, — сухо прервал его Курбатов. — Один справитесь.

Лиде было до слез жаль Багрецова, но, вспомнив вчерашнюю историю и ее последствия (сейчас только она получила выговор от Курбатова за небрежное хранение лабораторных записей), не могла найти в себе силы вступиться за Вадима.

— Мне очень неудобно, Павел Иванович. — Жора смущенно прикрыл глаза длинными ресницами. — Но я тоже за него прошу. Шуток человек не понимает. Вот и получается, бухнешь иной раз, не подумавши, а он — на дыбы. Вы меня простите, пожалуйста…

Роль благородного друга Кучинскому удалась в совершенстве. Лида ему улыбалась, Бабкин просветлел лицом, Маша взглянула на него восторженно, и даже у Павла Ивановича на губах показалась добродушная усмешка. Но Жора переборщил и все испортил.

— Мы с ним давнишние друзья, — сказал он, обнимая Вадима. — И отныне будем жить в мире.

Багрецов с отвращением сбросил его руку.

— Никогда. Ты мне чужой… И не только мне, а всем честным людям. Жаль, что не все понимают это.

— Оставьте его, — приказал Курбатов, когда Бабкин бросился к Вадиму. — Он сам ничего не понимает.

Эта сцена возмутила Павла Ивановича. В своем упрямстве мальчишка далеко зашел. Все ему нипочем. Но гневный искренний его порыв заставил Павла Ивановича задуматься. Так ли уж он прав, когда упрекал Багрецова в клевете? Вряд ли он мог так искусно играть в принципиальность. Если бы старался скрыть свои нечестные поступки, то вел бы себя иначе, а не лез на рожон. Подлые дела обычно прячутся в темноте, а Багрецов либо чересчур наивен, либо ни на что подобное не способен.

В столовой остались Курбатов и Лида. За другим столом — Кучинский с обиженной миной. Он обратился с каким-то вопросом к Павлу Ивановичу, но тот ответил односложно, из чего Жора понял, что начальник не оценил как следует его благородный порыв в защиту Багрецова. Это вызывало тревогу. А вдруг Нюрка призналась во всем, или ее застала Михайличенко, когда та выписывала формулы. Во рту сразу пересохло.

Кучинский наскоро выпил чай и пошел в аккумуляторную. Надо все узнать. Дождавшись, когда Маша понесла аккумуляторы в лабораторию, он приоткрыл дверь. Нюра сидела за столом и что-то отмечала в журнале. Услышав шаги, она подняла испуганные глаза, в которых Жора прочел самое страшное, чего так опасался. Пряча волнение, он стал расспрашивать. Убедившись, что Нюра его не выдала, посоветовал: если вновь зайдет разговор о тетради, ссылаться на ревность, на любовь и ни в коем случае не открывать истинную причину.

— Не могу. Совестно, — низко наклоняясь над столом, говорила Нюра. — Разве бы я когда позволила…

— Вы, Нюрочка, эти шуточки позабудьте. Ничего не выйдет. — Жора взял с окна зубило, которым она раскалывала куски едкого калия, подбросил его на руке. — Кто вас, девочки, знает, на что вы способны? Некоторые пользуются вот этим инструментом не по назначению.

— Вы же сами просили, — Нюра растерянно заморгала.

— Не отказываюсь. Я человек благородный. Но что я просил? Крупиночку, — Жора показал кончик мизинца. — Ничтожную. Кто же мог подумать, что вы разворотите целую плиту? Государству убыток, да и вообще дело не очень красивое. — Жора положил перед ней зубило. — Вот вам для памяти. Адью, детка, и не глупите.

Насвистывая, он ушел. Нюра резко сбросила зубило на пол и уронила голову на стол. Глаза были сухими. Злоба на Кучинского, жалость к самой себе туманили сознание. Все спуталось. Вчера распускала вязаную кофточку. Лопнула нитка, клубок выпал из рук, покатился под стол. Она бросилась за ним, нитка зацепилась за пуговицу, потом где-то запуталась, появились узелки, которые не развяжешь. Спутавшиеся нитки надо было выбросить, связать концы и начать работу сызнова.

Если бы и сейчас так сделать. Жизнь тянулась ровно, как нить. Вдруг появился узелок. Хотела развязать его быстро и наделала ошибок, запуталась. Если бы выбросить, вырезать из жизни все эти дни, полные запутанных ошибок, связать концы и начать жизнь сначала!

Нюра услышала, как вошел кто-то. Наверное, Маша. Не скажи она, все получилось бы иначе. Предательница!

Но это был Багрецов. Пришел выбрать маленькие аккумуляторы для контрольных аппаратов. Принесенные Машей не годились, оказались велики.

— Простите меня, — сказал Вадим, выбирая аккумуляторы, расставленные на стеллажах. — В последний раз надоедаю. Наверное, завтра уеду.

Какое дело Нюре, когда он уедет. Пусть хоть сегодня, скатертью дорога. Кляуз будет меньше. Этого она не сказала — пусть сам догадывается. Злость тлела в ней, но не могла разгореться, ведь Нюра понимала, что уезжает он не по своему желанию и что в этом повинны она и Кучинский.

Вадим выбрал два аккумулятора. Заметив на полу зубило, поднял его, положил на стол:

— Теперь уже не понадобится.

Что он сказал такого? Почему Нюра залилась краской, нервно засмеялась и, отвернувшись, стала перелистывать журнал?

Этим зубилом она разрубала куски едкого калия для электролита, которым заливались маленькие аккумуляторы переносных измерительных приборов. Считая, что его обязательно откомандируют, а Бабкин обойдется уже готовыми аккумуляторами, Багрецов и сказал Нюре насчет зубила, которое, дескать, больше не потребуется.

Будь Вадим похитрее, он бы заметил смущение Нюры и постарался бы выведать у нее причину смущения. Но он понимал лишь одно, что Нюра — жертва подлости Кучинского. Только это владело его мыслями, и он, по какому-то наитию, спросил напрямик:

— Кусок плиты с восьмого сектора был нужен Кучинскому?

Нюра тяжело задышала, отвернулась и не ответила. Багрецов подождал с минуту.

— Тетрадь была нужна Кучинскому?

Трудно рассказать, что творилось в душе Нюры. Где-то глубоко пряталось мелкое, гаденькое чувство: не сознаваться, молчать. Но он, видимо, что-то знает! Нет уж, лучше пусть ее уволят, а кривить душой она больше не будет. Не может. Измучилась. Хватит.

А Павел Иванович? О нем Нюра думала уже по привычке, и любовь казалась далекой: Все Это было когда-то давно-давно, а сейчас она испытывала чувство глубокого стыда, будто завязла в грязи и на нее все показывают пальцами…

Кто стоит перед ней? Чужой человек. Может быть, завтра его уже не будет здесь. Но, кажется, он хороший, честный. Нюра искала в вопросах Вадима корысти и не находила. Все, что он делал, было известно каждому. Он не скрывал от людей своих привязанностей и ненависти. Не любил Кучинского и говорил об этом ему в лицо. Он не мог скрыть ее дурного поступка, как бы хорошо ни относился к ней. А Кучинский? О нем она думала с отвращением и не могла понять, какими льстивыми речами заставил ее верить больше ему, чем другим. Почему он связал ее тайной?

И Нюра поняла, что этого никогда бы не позволил Вадим и никто другой из тех, кого она здесь знала. Никто из честных людей. Вот почему она должна ответить на прямой вопрос Багрецова.

Выслушав ее сбивчивое признание, Вадим схватил ее за руку и потащил в кабинет Павла Ивановича.

— Не могу. Не пойду. Сами скажите, — неожиданно для Багрецова заупрямилась Нюра.

Вадим остановился в нерешительности. Совершенно ясно, что Курбатов захочет сам поговорить с Нюрой. И без всяких посредников. Багрецову Павел Иванович ни за что не поверит. В то же время не хотелось подвергать унижению Нюру. Ведь если она пойдет сейчас к Павлу Ивановичу признаваться в своей ошибке, то должна будет сказать, во имя чего эту ошибку совершила. Но разве при таких обстоятельствах объясняются в любви?

Вадим не оправдывал Нюру, — поступила она нечестно. Но любовь надо щадить.

— Павел Иванович сейчас у себя. — Вадим посмотрел на часы. — Придете к нему через десять минут. Ручаюсь, что разговор будет только по существу. Ни о чем другом он спрашивать не станет.

Выходя из аккумуляторной, Вадим нос к носу столкнулся с Кучинским. Жорка смерил его насмешливым взглядом. Но в этом взгляде Багрецов заметил тревогу.

У Павла Ивановича сидела Лида. Переступив порог, Багрецов спросил:

— Вы заняты, Павел Иванович? — ему не хотелось разговаривать в присутствии Лиды.

Курбатов сидел у стола спиной к двери и ответил не оборачиваясь:

— Садитесь. Вопрос о Кучинском, так я понимаю?

— Вы не ошиблись, — спокойно сказал Багрецов. — Именно о Кучинском. Но я уже не буду о нем говорить. Пусть скажут другие.

Курбатов и Лида переглянулись. Торопливо, чтобы успеть до прихода Нюры, Вадим стал доказывать, что нельзя затрагивать чувства девушки и требовать от нее полной откровенности.

Волнуясь, Багрецов говорил сбивчиво, путано, и Курбатов не понимал, чего от него хотят. Только что Лидия Николаевна умоляла пожалеть Мингалеву и намекала, что нельзя, мол, оскорблять ее чувства, а теперь этот мямлит о каких-то щекотливых обстоятельствах. Сговорились они, что ли? Что за тайны мадридского двора!

Разговор с Мингалевой происходил без свидетелей. Она плакала, и это не удивляло Павла Ивановича — у многих девушек глаза на мокром месте. Он утешал ее как мог, а она рыдала, вытирая платком красные, вспухшие веки.

Павел Иванович растерянно наливал воду в стакан, успокаивал девушку, наконец, отчаявшись, выбежал в коридор.

— Лидия Николаевна, где вы? Помогите.

Нюра заплакала пуще прежнего.

— Не зовите… Я сама.

Ну что с ней делать? Не легко быть начальником!

Немного успокоившись, Нюра рассказала о Кучинском, об осколке с восьмого сектора, о тетради и тридцать второй странице. Павел Иванович нисколько не сомневался в ее искренности. Актерства здесь не было. Но почему же, рассказывая о том, как ее упрашивал Кучинский, и, видимо, понимая, что особого преступления она не совершила, Мингалева плакала навзрыд, будто ее сейчас отправят в тюрьму?

Что Павел Иванович понимал в женском сердце? Видно, потому и не удалась ему личная жизнь, потому и остался он одиноким. Кто знает, почувствуй он сейчас наивную девичью любовь, открой истинную причину слез, все бы получилось иначе. Может, не сразу, не скоро, но оценил бы и слезы и чистые помыслы, простил бы ошибку Нюры Мингалевой. Нет, ничего не понимал Павел Иванович и, утешая ее, говорил обыкновенные пустые слова: «Все выяснится, все будет хорошо». А она не верила. Нет, хорошего никогда не будет. Наверное, он догадался и презирает ее за глупую любовь. Несчастный она человек! Бежать, бежать в пески.

После рабочего дня Курбатов вызвал Кучинского, который обо всем уже догадывался, но бежать никуда не собирался. Больше того, надеялся, что все обойдется благополучно, даже если он сохранит тайну, откуда получил задание. Нельзя подводить полезных друзей. На кого же тогда опираться?

Все было продумано. На каждый вопрос заготовлен ответ. Вот почему Кучинский, входя в кабинет начальника, чувствовал себя более уверенно, чем на экзамене по самому простому предмету.

Курбатов не хотел терять времени на дипломатическую подготовку. Он не верил, что мальчишка может быть завербован иностранной разведкой. Кроме того, кусок плиты и лабораторные записи Михайличенко вряд ли должны интересовать матерых разведчиков. Мелкая цель, не стоящая риска.

— Скажите, Кучинский, — обратился к нему Павел Иванович, когда тот, высоко подтянув брюки, независимо развалился в кресле. — Вам разве не хватает материала для лабораторных исследований? Зачем вам понадобился образец с восьмого сектора?

Жора пригладил волосы на затылке.

— Видите ли, Павел Иванович, я уже вам докладывал, что соединительные проводники, напечатанные на пластмассе, можно сделать тоньше. Сократится расход серебра. Но потом я усомнился. А вдруг в результате окисления серебра они от времени будут становиться все тоньше и тоньше? Решил проверить и попросил Нюру Мингалеву, когда она будет осматривать соединительные коробки, достать мне малюсенький осколочек. Девочка, конечно, перестаралась, — Кучинский выразил на лице виноватую улыбку, — кусок принесла порядочный. Нельзя было ей поручать. Но, простите, об этом я не подумал.

— К чему же привели ваши исследования?

— Пока еще не закончил. Понимаете, Павел Иванович, серебро настолько прочно связано с материалом плиты, что я не мог до него по-настоящему добраться. Долбил, пилил, откалывал по кусочку… Кстати, Павел Иванович, нельзя ли мне, с вашего разрешения, получить еще один осколок с поля. Хотелось бы продолжить работу.

Курбатов молча кивнул, думая о том, что эти объяснения вполне правдоподобны. Кучинский даже предугадал вопрос: куда делся осколок, над которым он трудился? Он мог бы принести из лаборатории остатки — опилки, стружки. Но разве по ним узнаешь, откуда они получены? Михайличенко не нашла признаков старения пластмассы и фотоэлектрического слоя, поэтому плиты все одинаковы как на поле, так и в лаборатории, недавно присланные с завода.

Дым папиросы расползался по комнате, искал выхода. Павел Иванович следил, как тянется он синеватой струйкой под дверь, и думал: кто же все-таки виноват?

Кучинскому не нравилось молчание Курбатова. Надо предупредить новый вопрос насчет дневника. В том, что этот вопрос будет задан, Жора не сомневался. Чуть покачивая ногой и рассматривая полоски на пестрых носках, он заявил с неподдельной горечью:

— А все-таки у вас, Павел Иванович, трудно работать. Народ какой-то странный подобрался. Человек я пока еще неопытный, теоретически и практически не подкованный, — говорил он, втайне надеясь, что это признание ему на пользу. Курбатов не возьмет его в новую лабораторию и не оставит здесь. — Нужен совет, помощь. Нельзя же вас беспокоить по каждому пустяку. А спросишь Лидию Николаевну, не обрадуешься. Усмешечки. Ну как же, она аспирантка! Техники тоже смеются — паяльником не умею пользоваться. Нужны мне были кое-какие данные. Спросил Лидию Николаевну, а она шуточками отделывается. Жаловаться я не люблю. Хотел утащить тетрадку, а она ее в комнату унесла. Попросил помочь Нюру Мингалеву. Не знаю, что из этого выйдет…

— Так уж и не знаете?

— Павел Иванович, я честно говорю. Мне надоели насмешки Лидии Николаевны. Она считает, что я ничего не добьюсь. Вот и хотел ей доказать. Кроме того, пусть не таскает технические дневники по комнатам. Неудобно.

— А что, собственно говоря, вас там интересует?

— Окисление серебра.

Павел Иванович на всякий случай перелистал дневник Михайличенко и еще раз убедился, что в нем ничего подобного не было. Его поразила наивность дипломника. Почти инженер, а ищет в чужих тетрадях общеизвестные истины. Вероятно, он спутал окисление фотоэлектрического слоя, о котором было записано на тридцать второй странице, с окислением соединительных проводников. Это насторожило Курбатова, но Кучинский постарался развеять его подозрения, жалуясь на Лидию Николаевну, будто она нарочно вводит его в заблуждение, боясь, что он использует ее работу для своего диплома.

— Зачем мне это нужно? — уныло говорил Жора. — Химик я никакой, почти все перезабыл, спрашивать неудобно, самолюбие не позволяет…

— Неудобно спрашивать? А рыться в чужих дневниках удобно?

— Я этого не делал, Павел Иванович, — в голосе Кучинского слышалась укоризна. — Но когда документы бросают где попало, можно и проучить. Откровенно говоря, с этой выпиской я хотел прийти к вам.

— Мелкая месть, товарищ Кучинский. Я о вас был лучшего мнения.

— Как хотите, Павел Иванович. Может, это и глупо, но я считал своим долгом предупредить…

Оставшись один, Курбатов старался проанализировать события последних дней и уже склонялся к мысли, что всю эту историю можно позабыть, так как в ней не было ни разглашения тайны, ни другого преступления. Правда, выявились некоторые неприятные свойства характера Кучинского, ошибка Лидии Николаевны, наивное упрямство Багрецова, детская доверчивость Мингалевой. Вскрылись характеры, теперь легче здесь будет работать.

Кое-какие подозрения все же оставались. Из рассказа Мингалевой Павел Иванович выяснил, что она откалывала кусок плиты, пользуясь зубилом. Вот почему в осколках Лидия Николаевна нашла повышенное содержание щелочи. В стружке и опилках, которые предъявил Кучинский, оставшихся от исследований плиты с восьмого сектора, щелочь не обнаружена…

Несмотря на все превратности судьбы, Кучинский верил, что ему удастся выполнить задание Чибисова. Может быть, официальным путем, через Курбатова, ему будут предоставлены материалы Михайличенко.

Все как будто бы успокоились. Еще вчера над зеркальным полем висела черная туча. Люди ходили с сумрачными лицами и лишь по привычке улыбались, стараясь скрыть тревогу и раздражение.

А сегодня туча рассеялась, выглянуло солнце, и только легкий туман какой-то недоговоренности, неясности окутывал лабораторию. Толком никто ничего не знал, хотя каждому из сотрудников были известны отдельные факты, некоторые малопонятные поступки, но сочетать их вместе и сделать выводы никто не решался.

Багрецова оставили в лаборатории, и вопрос об его отъезде уже не поднимался. Вместе с Бабкиным он заканчивал установку датчиков в разных концах зеркального поля, и это вполне удовлетворяло Курбатова. Сам начальник попрежнему возился с исследованиями ячеек под действием самого яркого света. Результаты оставались неутешительными. Правда, пока еще ни одна из испытанных ячеек не отказала, однако именно это и тревожило инженера. Значит, нет материала для анализа, значит, нужна массовая проверка ячеек непосредственно на поле. Михайличенко было разрешено испытать несколько плит, но она еще к этому делу не приступала. Так, ничего не выяснив, с тяжким камнем на сердце Павел Иванович и уехал в Ташкент.

Вот тут-то и началась настоящая работа. Ссора ссорой, а к приезду Курбатова проверка должна быть закончена. Поднимались тяжелые плиты, в нужных местах высверливались дырки, растворителем снимался тонкий слой пластмассы над серебряной полоской, потом (Димка все же продвинул свое предложение) приваривался проводничок, другой, третий, а когда плита становилась от них лохматой, надевались бирки на каждый вывод и плита осторожно опускалась в свое гнездо. Из картона были склеены длинные и узкие коробки, в них вставлялись лампочки, к которым припаивались провода от ячеек. Коробки ставились боком, так чтобы лампочки, защищенные от солнца, — иначе не заметишь, если какая-нибудь погаснет, — были видны издалека.

Курбатов, ученый с большим опытом, изобретатель и экспериментатор, не додумался до такого простого решения потому, что привык к совершеннейшим приборам, к хорошо оборудованной лаборатории. А Багрецов и Бабкин совсем недавно были моделистами. Лаборатория не притупила в них вкуса к простым моделям, молодые специалисты еще не разучились пробовать батарейку на язык, вырезать угольники, шайбы и колесики из консервной банки.

И если Курбатов думал о тысячах самописцев, которые бы следовало поставить на зеркальное поле, чтобы возможно полнее исследовать работу ячеек, то техники обошлись простыми лампочками. У Курбатова иное направление мысли. Его мучили сложные вопросы технологии: где искать ошибку, что произойдет при взаимодействии разных слоев, при повышении температуры, при изменении спектральной характеристики? Он смотрел вглубь, а ребята стремились, лишь определить, какая ячейка испортилась. Этому были подчинены все их мысли, все желания. Отсюда и успех.

Науку не делают одни академики. И никогда настоящий ученый не будет пренебрегать опытом и знаниями своих помощников.

Нюра работала в аккумуляторной. Она знала, что это нужно, к своим обязанностям относилась добросовестно, но никогда не испытывала радости в труде. Она не верила, что простые малообразованные девушки, вроде нее, могут улучшить организацию работы. Конечно, пишут в газетах, но это, должно быть, девчата особенные, редкие.

Сейчас ею владело единственное желание — искупить вину, загладить ошибку. Как? Чем? Только трудом, чтобы руки не знали роздыху, чтобы глаза слипались и тяжелели веки. Пусть издевается Кучинский, ее это нисколько не трогает.

Проходили дни, и Нюра стала замечать, что работает она вовсе не затем, чтобы загладить вину. Она попросту не может без этого. Ей нравится, как все горит в руках. Заметила она и другое. Все спорят, ищут, как лучше, быстрее подготовить плиты к испытаниям. По началу казалось, что спорят по пустякам: какой длины должны быть выводные концы, как удобнее расположить лампочки — в два или три ряда, какой глубины должна быть коробочка и так далее. Потом она поняла, что из всего этого складываются большие дела, и сама стала втягиваться в споры и доступные ей технические поиски. Незаметно для себя Нюра приобщилась к творческому мышлению.

Раньше, когда училась на курсах, она механически заучивала правила, решала задачки, оставаясь к ним равнодушной, — ни ума, ни сердца они не затрагивали. И вдруг точно прорвалась мутная пленка, и Нюра стала зрячей. Простая перестановка коробок на зеркальном поле, подпайка проводничков, последовательные и параллельные соединения — ничего особенного, примитивная техника! — но все это было познано Нюрой не по учебнику с картинками, а на опыте.

Утром, приходя на дежурство в аккумуляторную, где на щите поблескивали приборы с буквами «V» и «A», она видела перед собой ожившие портреты Вольта и Ампера. Они улыбались ей, приветствовали как новую знакомую.

На восьмом секторе выстроились рядами длинные коробки с лампочками. Надо было следить, не погаснет ли какая-нибудь из них. Дежурили по очереди Нюра и Маша после работы в аккумуляторной. Им это было удобно, так как они работали в разные смены.

После нескольких дежурств Нюра попросила, чтобы коробки поставили полукрутом, — так удобнее для обзора, не нужно бегать вдоль поля. Просьбу ее удовлетворили с радостью, и теперь, сидя на одном месте, она могла следить за сотнями лампочек. Нюра страшно боялась, что именно в ее дежурство погаснут десятки лампочек, замрут у нуля стрелки вольтметров, и это будет началом гибели всех зеркальных полей, о которых мечтал Павел Иванович.

Иногда приходил Кучинский.

— Рыбку ловите, Нюрочка? — ехидно спрашивал он.

Нюра не отвечала. Но ей казалось, что и впрямь сидит она на берегу озера и ждет, не вздрогнет ли стрелочка-поплавок.

Пока все обходилось благополучно. За первые два дня испытаний из нескольких сотен проверяемых ячеек погибли только шесть, которые сразу же забрала Лидия Николаевна для анализа.

Во время обеденного перерыва Багрецов всегда заменял Нюру. Несмотря на то, что он работал в пятерке, вместе со всеми, чувство одиночества его не покидало. Правда, Тимофей сменил гнев на милость, но Лида почти не разговаривает, Маша тоже дуется, Нюра от стыда глаз не поднимает.

А Кучинскому хоть бы что. Он не чувствует за собой вины, усмехается, подтрунивает над покрасневшими, как он говорит, «кроличьими глазками» милой Нюрочки и предлагает от ее имени написать признание Павлу Ивановичу.

— Вы же не умеете, детка, — цедит он сквозь зубы. — Берите карандашик, продиктую.

Вадим это слышал, бледнел от гнева, готов был задушить его, но вездесущий Бабкин оттаскивал друга в сторону и благодушно увещевал:

— Не связывайся. Сам помрет.

Бабкин тоже возмущался, да что толку!

Иной раз Бабкин представлял себя на месте секретаря институтской комсомольской организации. Приходит к нему Багрецов и говорит, что Жорка такой-сякой, немазаный. Надо поставить о нем вопрос на бюро.

— Предположим, — соглашается Бабкин. — Однако нужны факты.

Димка рассказывает о несчастной любви Нюры Мингалевой и о том, что Жорка ее злобно вышучивал.

— Ай, как нехорошо, — скажет Бабкин. — Ну, а еще что?

Тут Димка вспомнит о желании Жорки остаться в Москве, промямлит еще что-нибудь — и все. Наконец скрепя сердце Бабкин, вызывает Жорку на бюро и говорит: неудобно смеяться над девушкой, раз у нее такое несчастье.

— Верно, — согласится Жорка. — Характер у меня веселый. Я с открытой душой, а люди обижаются. Ну что ж, товарищи, спасибо. Учту на будущее.

Потом его спросят, почему он так жаждет устроиться в Москве, когда людей его специальности не хватает на периферии. Тут Жорка нагло усмехнется и скажет:

— А кто же не хочет жить и работать в столице нашей Родины? Найдите мне такого чудака!

Все эти соображения Бабкин не скрыл от друга. Димка сжал голову руками.

— Ничего не пойму. Как во сне, — говорил он, раскачиваясь, будто стараясь заглушить острую боль. — Значит, я дурак. У меня отвратительный характер. Я клеветник, склочник, а Жора паинька, умница. Он не полезет на рожон, и ручки у него чистенькие, потому что грязные дела делают за него другие. Дипломат, чорт бы его побрал! Таким и жить легко.

— А тебе трудно?

Димка поднял голову. В глазах его заметались холодные искры.

— Очень трудно. Я никогда не скрываю своего отношения к людям. Ни хорошего, ни плохого.

— Не всем это нравится. Люди обидчивы.

— Так что же ты думаешь? Я перед Жоркой лебезить буду? В глаза ему заглядывать? Он попросту негодяй, и в этом виноват ты… Да, да, ты! Но не один, а многие похожие на тебя… Жорка обидел Нюру, а ты меня за рукав держишь: не связывайся, мол, сам помрет. А он не помрет, а будет жить и развиваться, как микроб в мясном бульоне. Тепленькая нейтральная среда.

— Что ты от него хочешь? А если не понимает человек, что шутки его не всегда уместны?

— А ты ему подскажи. Скверно, мол, девушек обижать, мерзко, — не без ехидства посоветовал Вадим. — Попробуй.

— Ну и попробую. Будь уверен.

— Так он тебя и послушает.

— Спорим. — Бабкин протянул руку.

Вадим отмахнулся, не веря в силу Тимкиного убеждения. Уж если коллектив Жорку не переделал, то о других мерах воспитания и говорить нечего.

В семье Жоры Кучинского всегда царил мир и взаимопонимание. Отец был вроде как счастлив, мать — тоже, если не считать мелких огорчений, которые доставлял ей беспечный сынок. Но что с него спросить — молодо-зелено, пусть повеселится, пока можно, пока родители живы, слава богу, есть кому о нем позаботиться.

Петру Даниловичу Кучинскому, отцу Жоры, некогда пользоваться теми благами жизни, которые, он заслужил многолетним трудом. На даче он бывает редко, вместо отдыха на курорте приходится серьезно лечиться, глотать резиновую кишку, сидеть на строгой диете и пить вонючую горько-соленую воду. Удовольствие маленькое.

Заботясь о здоровье главы семьи, жена Ирина Григорьевна отобрала у него персональную машину — тебе, мол, полезно ходить пешком, а мне она нужна. С тех пор Петр Данилович никогда не видел своей «Победы» и лишь случайно узнал, что за последний год у нее сменилось три шофера. Никто из них не мог вынести причуд Ирины Григорьевны.

Утром она ехала с домработницей на рынок, днем — в комиссионные магазины, потом к приятельницам, на дачу, в театр, в гости. Но это еще не все. Шоферу надо было отвезти сына начальника в институт, оттуда — на теннисный корт, на водную станцию, покатать с девицами, потом каждую доставить домой. Но и это пустяк. У Ирины Григорьевны есть сестра с мужем, а у того — племянница, у племянницы — подруга, у подруги — брат. Все они пользовались добротой Ирины Григорьевны, которая прекрасно справлялась с обязанностями диспетчера. Машина не простаивала ни минуты.

Начальнику гаража все это было известно, но он не хотел ссориться с Ириной Григорьевной — женщина она властная, что пожелает, то и сделает. А Петр Данилович оставался в блаженном неведении. Он что-то слыхал о лимитах на горючее, но Ирина Григорьевна знала об этом лучше его и с помощью трусливого начальника гаража, желающего ей угодить, все устраивала как нельзя лучше.

Ирина Григорьевна считала, что так и должно быть. Разве она не жена заместителя начальника главка? Персональные машины затем и даны, чтобы ездили родственники. Ведь самому начальнику некогда, он трудится. В лучшем случае его утром привезут на работу, а вечером отвезут. Раз в неделю, если он болельщик, поедет на футбол, иногда на дачу. Вот и все.

Уверенность Ирины Григорьевны, что персональные машины только затем и созданы, чтобы возить родственников и знакомых, подкреплялась ее постоянными наблюдениями. В дневные часы, когда начальники трудятся, по городу ездят их жены — приятельницы Ирины Григорьевны, такие же безработные и беззаботные, как и она. Помахивая им ручкой в ажурной перчатке и улыбаясь большим накрашенным ртом, Ирина Григорьевна спешила к портнихе или в парикмахерскую.

Свою мать, или «маман», как он ее называл, Жора считал красивой. Даже сейчас, когда ей за сорок, у нее нет ни одной морщинки, а в крашеных волосах ни сединки. Жора гордился — маман, кроме того, еще умна. В самом деле, с семиклассным образованием она сумела добиться такого положения в обществе, что ее слушают академики, народные артисты и одобрительно кивают голевой. Маман умеет занять гостей.

Это она ввела Жору в «общество», она подбирала ему нужных знакомых, которых у нее было невероятно много. Отец их сторонился — надоедали. Когда ни придешь домой — шум, гам. Приятельницы жены обсуждают фасоны в модном журнале, кто-то бренчит на пианино, Жорка учит племянницу танцевать, в передней скулит пес, которого притащила свояченица. Ужасный дом!

Петр Данилович не вмешивался в воспитание сына. Однажды поздней ночью восемнадцатилетний Жора ввалился домой, еле держась на ногах. Отец вспылил, втолкнул его в комнату к жене и оказал, что отныне этот щенок не получит ни копейки. Ирина Григорьевна заплакала, а на другой день сынок приласкался к ней и выпросил пятьдесят рублей. Отцу пришлось махнуть рукой. Разлад в семье — вещь малоприятная. Он терпеть не мог крика и женских истерик.

Ирина Григорьевна поощряла полезные знакомства, которые сын заводил уже без ее помощи. Ученик превзошел свою учительницу. Поэтому просьба Жоры позвонить Чибисову, молодому преуспевающему инженеру, работающему в министерстве, ее не удивила тем более, что Ирина Григорьевна его уже встречала.

Чибисов оказался очень любезным молодым человеком и согласился приехать за посылкой на дачу, хотя Ирина Григорьевна могла бы переправить ее в город на другой же день. Видимо, у Чибисова было время, — он не очень утруждал себя работой в министерстве, поэтому сказал, что приедет днем, не дожидаясь конца занятий.

Эта поспешность несколько смутила Ирину Григорьевну, но, поразмыслив, она решила, что молодой инженер, однажды ее увидев, захотел встретиться еще раз. Ничего особенного. Она выглядит много моложе своих лет и когда идет по улице с Жорой, нельзя поверить, что это мать с сыном.

Подойдя к трельяжу, Ирина Григорьевна осмотрела свою слегка полнеющую фигуру и пожалела, что забросила теннис. Надо опять заняться; по утрам гимнастика полезна, но одной ее маловато.

Ирина Григорьевна беспрестанно следила за собой, отдавая массажу, уходу за кожей и прическе все время, свободное от поездок по магазинам и театрам. Вставала она рано, чтобы успеть, как она говорила, «привести себя в порядок». А это требовало массу усилий и терпения.

— Таким женщинам надо памятники ставить, — целуя ее руку, говаривал частый гость Кучинских, весьма моложавый врач, недавно справивший свой семидесятилетний юбилей. — Чтобы быть красивой, надо трудиться над собой.

А человек, который держал эту куклу в доме, думал, что это ему надо поставить памятник за долготерпение и мягкий характер. Сколько ей нужно денег! А у самого один приличный костюм, на лечение ездит в жестком вагоне, курит дешевые папиросы. Все она забирает. Сын тоже хорош — в маму.

Сегодня вечером Ирина Григорьевна ждала на даче гостей. Надо все подготовить. На домработницу надежда плохая, к тому же хозяйка ей не доверяла: «Все они одинаковы. Припрячут лучшие куски, а на стол подать нечего».

Мнительна была Ирина Григорьевна. Ей казалось, что все ее обкрадывают. Вот почему ни одна домработница не задерживалась в доме Кучинских больше двух месяцев. За людей не считают. Постоянные попреки, жизнь чуть ли не впроголодь и горы посуды от частых гостей.

Зато и умела же хозяйка показать хлебосольство! Всегда в ее доме первые овощи, первые фрукты, стол украшен ранними цветами. Все это доставалось по знакомству и по твердой цене. Экономно хозяйничала Ирина Григорьевна.

Вот и сейчас, когда она вскрыла посылку и попробовала кусочек вяленого персика, то подумала, что из них может получиться прекрасный десерт — персики были как свежие, надо залить их вином и подать в холодном виде, как крюшон. Жаль, что сынок не догадался прислать побольше.

Она взвесила на руке тяжелый пакет, который нужно было передать Чибисову, и решила, что сын перестарался. Многовато, не по заслугам. Да еще, кто его знает, полезный ли он человек?

Ирина Григорьевна аккуратно развязала бечевку и стала отсыпать в ящик персики. В пакете они были еще крупнее и еще свежее.

За окном послышался шум подъезжающей машины. Конечно, это Чибисов. Кое-как Ирина Григорьевна запаковала сверток, убрала ящик и побежала к зеркалу.

На этот раз молодой инженер ей совсем не понравился. Держал он себя очень странно: торопился, все время протирал очки и своими прищуренными близорукими глазками не видел, конечно, как великолепно она выглядит. На ней был черный японский халат с крылатым драконом. Она вставала с кресла и, подворачиваясь к гостю спиной с золотым драконом, медленно прохаживалась по комнате.

Не оценил Чибисов ни ее дорогого халата, ни великолепных оранжевых локонов, ни томной бледности ее кукольно-фарфорового лица. Она ждала, когда инженер наденет очки, — ей нечего скрывать от дневного света! Но он только моргал, говорил о жаркой погоде и посматривал в окно, где его ждала машина.

— Не буду вас задерживать, — холодно сказала Ирина Григорьевна. — Как-нибудь приезжайте запросто. Всегда рады вас видеть. — С этими словами она передала ему пакет.

Чибисов облегченно вздохнул, поцеловал хозяйке руку и исчез.

Отбирая персики для сегодняшнего десерта, Ирина Григорьевна увидела аккуратно завернутый в бумажку какой-то блестящий камешек. Он лежал сверху, поэтому не трудно было догадаться, что попал сюда из пакета, предназначенного Чибисову.

Понимая, что это не случайно, Ирина Григорьевна хотела было тотчас же ему позвонить — кто знает, не собирает ли Чибисов коллекцию камней? Но одумалась: таким путем она признается, что вскрыла пакет, а это, мягко выражаясь, неэтично.

Полупрозрачный слоистый камешек ей понравился. Она оставила его на туалетном столике, чтоб не забыть: приедет Жора, пусть сам и передаст Чибисову. Так будет удобнее.

— Ах, какой приятный сюрприз! — воскликнула Ирина Григорьевна, увидев на террасе нового гостя. — Прошу ко мне. У нас в столовой не убрано.

Столь дружеский прием, когда хозяйка проводит гостя в свою комнату, где бывают лишь самые близкие приятельницы, где примеряются платья и обсуждаются модные фасоны, вызывался опасениями Ирины Григорьевны, что гость заметит некоторые приготовления в столовой и его неудобно будет не пригласить к обеду.

А приглашать Валентина Игнатьевича, солидного ученого и нужного человека, будущего соседа, — он сейчас строит собственную дачу неподалеку, — нельзя было по двум причинам. Во-первых, Ирина Григорьевна на него не рассчитывала, стол будет накрыт на определенное количество персон, во-вторых, по совершенно непонятным причинам муж терпеть его не мог.

— Ученый спекулянт, мелкий хозяйчик, — говорил Петр Данилович. — И что ты в нем нашла?

Вполне возможно, муж ревновал. Ведь нельзя же безнаказанно кокетничать с интересным мужчиной и часто приводить его в пример.

— Да, этот человек сумеет позаботиться о семье. Позавидуешь. Ты, Петр Данилович, понимаешь, что такое собственная дача? Собственная, а не арендованная, как у нас!

— А тебя что, гонят отсюда?

— Этого еще не хватало! Я не о себе, о ребенке нужно подумать.

— У Георгия своя голова на плечах. Успеет, заработает.

Ирина Григорьевна прикладывала к глазам платочек.

— Бесчувственный эгоист. Вот у Валентина Игнатьевича дети на первом плане…

— Не говори мне об этой лысой обезьяне. Сколько раз просил, — и Петр Данилович уходил в другую комнату…

Сейчас, когда Валентин Игнатьевич нежно и проникновенно целовал ей руку, Ирина Григорьевна невольно вспомнила о «лысой обезьяне» и позволила себе не согласиться с мужем. Благородная лысина, чуть загорелая, в рамке из черных, как вороново крыло, волос, придавала Валентину Игнатьевичу мужественность и солидность, даже несмотря на его невысокий рост. А глаза! Вот он поднял их, умные, проницательные, от них не скроешься никуда. И что особенно нравилось Ирине Григорьевне, под этим взглядом чувствуешь себя намного моложе.

Покосившись в зеркало, она заметила, как проступил румянец на щеках — настоящий, неискусственный, — как задрожали ресницы. Только за одно это, чтобы полюбоваться собой, Ирина Григорьевна готова видеть Валентина Игнатьевича.

— Вы все хорошеете, баловница.

И оттого, что он говорил с ней, как с девочкой, подчеркивая свою кстати не такую уж большую разницу в летах, тоже нравилось Ирине Григорьевне. И его постоянное удивление, как она, еще очень юная, смогла вырастить взрослого сына и дать ему совершенное воспитание, тоже нравилось Ирине Григорьевне и приятно трогало материнское сердце.

— Когда же ваш мальчик приедет? — спросил Валентин Игнатьевич, усаживаясь на банкетку возле трельяжа красного дерева. — Ох, уж эта практика! Абсолютно бесполезная затея. Я понимаю, что будущему инженеру это необходимо, но сын ваш ведь готовится к научной деятельности?

— Ах, и не говорите! Пока еще ничего не известно. Он мечтал в министерство устроиться.

Валентин Игнатьевич сделал скорбную мину.

— Мне неудобно давать советы, но ведь Петр Данилович сам работает в министерстве…

— Об этом я и заикаться боюсь. Муж у меня тюлень, абсолютно беспомощное существо. А так, конечно, мог бы устроить родного сына в каком-нибудь отделе.

— Вы так и остались девочкой, Ирина Григорьевна, — вкрадчиво и смотря ей прямо в глаза, заговорил Валентин Игнатьевич. — Неужели на опыте своего мужа вы не убедились, что работа в министерстве хоть и почетна, но… ведь все под богом ходим. Сегодня ты начальник, а завтра подчиненный. Не справился с работой, иди в цех. Хорошо, если еще начальником цеха назначат, а то и мастером. Вот тебе и высшее образование… Нет, не хотел бы я такой судьбы своему сыну.

Ирина Григорьевна нервно потирала руки. Как же она раньше об этом не подумала? Жора человек практичный, но ведь он работать не любит. К тому же всякие реорганизации, слияния, разукрупнения. Мало ли что может случиться?

— Посоветуйте, Валентин Игнатьевич. А если инженером куда-нибудь в институт, в проектное бюро?

Валентин Игнатьевич погладил лысину и оглянулся на дверь.

— Понимаете ли, дорогая Ирина Григорьевна, — инженер по-латыни — это «изобретательный», «способный». Я не хочу обижать своих ученых коллег, но… — Валентин Игнатьевич развел руками, — ученый не обязан изобретать или конструировать, Он изучает вообще… Почему бы вашему сыну не поступить в аспирантуру?

— Говорят, что это трудно.

— Но зато какое будущее! Два-три года поучится, напишет диссертацию. Защиту можно организовать прекрасно, и он уже человек. Твердая зарплата, причем в два раза большая, чем у инженера. А самое главное, что снизить ее не могут, ведь ученый! И ответственности никакой… Вы меня простите, Ирина Григорьевна, — он взял ее за руку повыше локтя. — Конечно, то, что я высказываю, это, как говорится, не для стенограммы. Но я не верю болтунам, которые что-то там бормочут насчет святости науки, насчет призвания и тому подобное. Дело есть дело. Хочешь жить спокойно, по-человечески, получай степень. Без нее в жизни дороги нет. Я не спорю, есть у нас таланты вроде Курбатова. Но ведь это фанатики. Таким все равно, где работать и сколько получать. Надеюсь, ваш сын не станет подражать Курбатову. Если у тебя средние способности, то без степени не проживешь. Правда, чтобы ее получить, надо попыхтеть, приложить немало усилий. Но, как говорили латиняне, «до ут дес», то-есть даю, чтоб и ты мне дал.

И только тут Валентин Игнатьевич перешел к цели своего визита:

— Извините, Ирина Григорьевна, я хотел узнать, не заезжал ли к вам один довольно милый молодой человек?

— Какой из них? — Ирина Григорьевна кокетливо приподняла бровь. — У меня пока еще есть поклонники.

— Уверен, что достаточно. В том числе и я. Но этот мальчик после вас обещал заехать ко мне. Где он, обольстительница?

— Он близорук, Валентин Игнатьевич, — вздохнула Ирина Григорьевна. — И к тому же друг моего сына. Был здесь час тому назад.

— Странно, что не заехал. Признайтесь, вы его не обидели? Он не только друг вашего сына, но и мой друг. Берегитесь!

Все это говорилось в шутливой манере, за которой, однако, скрывалось беспокойство. Чибисов обещал Валентину Игнатьевичу передать осколок, присланный сыном Ирины Григорьевны. Но, видимо, что-то этому помешало. Не знал Валентин Игнатьевич, как был обескуражен Чибисов, когда, вскрыв пакет с сушеными персиками и высыпав их на сиденье машины, не нашел там обещанного. Ясно, что после этого незачем показываться на глаза Валентину Игнатьевичу.

Чтобы не выдать своей заинтересованности и в то же время выведать, была ли передана посылка Чибисову, Валентин Игнатьевич болтал еще целый час, осторожно наводя разговор на нужную ему тему, но Ирина Григорьевна упорно эту тему обходила, выспрашивая о возможности устройства сына в аспирантуру.

Если бы повернулся Валентин Игнатьевич к зеркалу, то внизу, среди флаконов и разных безделушек, увидел бы предмет своих забот — крохотный осколок солнца.

Зажатый со всех сторон разной ерундой, он не блестел. Сверху лежала расческа с остатками рыжих крашеных волос, тут же — массажная щетка, карандаш для бровей, банки с кремами, ночными и дневными, румяна и губная помада, щипчики, пилочки для ногтей — все, чем жила Ирина Григорьевна. Ведь кроме этого и тряпок — шелковых, шерстяных, панбархатных и всяких других, от которых ломился шкаф, кроме туфель всех цветов, распиханных по многим ящикам, да слепой, животной любви к сыну, ничто не согревало ее душу. Даже волнение, которое она испытывала при встрече с Валентином Игнатьевичем или другими умелыми льстецами, лишь слегка задевало ее, и снова думы были полны всякой чепухой: где-то продается заграничный отрез; в другом месте, говорили, можно перехватить французские духи, старинную брошку с лунным камнем, похожим на осколок, найденный в сушеных персиках.

Сейчас рядом с Ириной Григорьевной сидел и жал ей руку человек, которого она почти не знала. Но все в его облике, в манерах и поведении, в том, что он говорил о жизни, — все это покоряло ее и роднило с ним. В душе возникало чувство запоздалого сожаления. Вот кто умеет строить свой дом! И сколько бы люди ни говорили, что такое отношение к жизни осталось от прошлого, что это цинизм, ничего они не понимают или попросту завидуют.

— Заболтался я у вас, — поднимаясь с кресла, сказал Валентин Игнатьевич. — Ведь я приехал маляров проверить. Не знаю, что с ними делать? Чуть отвернешься, они уже курят. Ох, и долго еще придется из мужичка лень выколачивать! Бездельники.

С этими словами он приложился к руке Ирины Григорьевны. Она спросила:

— У вас сегодня свободный день?

— Нет, работа в научной библиотеке, — отрываясь от руки, с улыбкой ответил Валентин Игнатьевич. — Но, сами понимаете, маляры. Невозможно сосредоточиться… «Ниль адмирари», то-есть ничему не следует удивляться. Как видите, дорогая, разные препятствия стоят на пути ученого. Впрочем, — с иронией признался он, — это еще не самое худшее в нашей жизни. Перенесем.

Ирина Григорьевна проводила гостя, и не успела она открыть шкаф, чтобы выбрать платье к вечеру, как на пороге появился Петр Данилович.

— Опять здесь была эта лысая обезьяна!

— Прошу не оскорблять моих друзей. Это во-первых. А во-вторых, переоденься. Посмотри, на кого ты похож!

Петр Данилович растерянно оглядел себя. Костюм помялся, галстук старенький. Ну да ничего, сойдет. Он машинально взял расческу и под ней заметил блестящий осколок.

— Откуда это? — спросил Петр Данилович.

Зачем же лгать по пустякам? Это не в манере Ирины Григорьевны. И она ответила, что слоистый камешек случайно оказался среди вяленых персиков.

— Вот растяпа, — разозлился Петр Данилович. — Твое воспитание. Подумать только, вместе с персиками прислал лабораторный образец.

Будучи инженером, Петр Данилович сразу узнал осколок фотоэнергетической плиты. Недавно Курбатов знакомил его с некоторыми своими работами, так как они интересовали Петра Даниловича с точки зрения использования их в той отрасли техники, которой он занимался.

На осколке были нацарапаны восьмерка и дата. Эти обозначения подтверждали догадку инженера, что перед ним лабораторный образец, который уже испытывался. Рассеянный сынок торопился и сунул его совсем в неподходящее место — в ящик, подготовленный для посылки. А может, случайно рассыпал фрукты, стал собирать и вместе с ними подобрал осколок. Ротозей. Наверное, все углы обыскал, не зная, куда делся образец № 8. Всыплет ему начальник, и поделом.

«Ветер в голове. И в кого он такой уродился, — вздохнул отец, кладя осколок на место. — Позорное легкомыслие». Разве он мог подозревать сына в чем-либо другом? Нет, он считал Георгия ветреным, ленивым, не очень способным, но в честности его не сомневался.

— Никакого письма при нем не было? — указывая гребенкой на образец, спросил Петр Данилович.

— Какое там письмо! Ничего похожего.

Ирина Григорьевна сказала правду, однако почувствовала, что «ребенок», каким она до сих пор считала сына, набедокурил и его надо выручать. Ясно одно: нельзя признаваться, где находился осколок, нельзя говорить, что он был завернут в бумагу, — вряд ли это делается по рассеянности. Кроме того, она, так же как и Петр Данилович, верила сыну, — ничего дурного он не сделает. Все это пустяки, и нечего мальчика тревожить.

Петр Данилович подошел к жене, постукивая гребенкой по пальцу.

— Ты собиралась ему что-то посылать? Сделай это завтра же и отошли осколок. Иначе ротозею не сдобровать.

По этому поводу у Ирины Григорьевны было свое мнение, которое она не могла высказать. Какое там ротозейство? Осколок прислан Чибисову. Но почему бы не исполнить просьбу мужа, тем более, что Жоре это не повредит. Завтра вместе с шоколадными трюфелями, любимыми конфетами сладкоежки Жоры, она вышлет ему и «лабораторный, образец». В этом деле она ничего не понимает. Своих хлопот достаточно.

Петр Данилович грозился написать сыну такое письмо, так пропесочить ветрогона, чтобы век помнил. Работать в лаборатории надо внимательно. Наука, она штука строгая. Заглядишься, разинешь рот, тут тебя или током трахнет, или колба взорвется, — кислотой в глаза плеснет.

Действительно, подобное письмо Петр Данилович отправил. Но этого ему показалось мало. Человек он был честный, к работе относился ревностно, а потому чувствовал себя виноватым перед Павлом Ивановичем Курбатовым, которому нелегко руководить дипломной практикой Георгия Кучинского — студента легкомысленного и рассеянного. До чего дело, дошло — пропал нумерованный образец! Петр Данилович знает, что иногда это влечет большие неприятности, — приходится заново начинать испытания. Ищут виноватого. Конечно, Георгий признается, когда получит письмо и посылку, но Павлу Ивановичу известно, кто обнаружил оплошность студента. Так неужели его отец будет стыдливо молчать и не пришлет хотя бы несколько извинительных строк своему хорошему знакомому? Впрочем, дело не в знакомстве, а в сознании своей вины. Кто же должен отвечать за сына, пока он еще не встал на крепкие ноги, пока учится ходить?

Да, Жора учился ходить, но пошел не в ту сторону.

Курбатов приехал из Ташкента, когда лаборатория была уже закрыта, — рабочий день кончился. Наскоро умывшись с дороги, забежал к себе в кабинет узнать, нет ли срочной почты. Ничего особенно важного, кроме пакета с образцом фотоэлектрической ткани, на столе не оказалось. Под руки попалось письмо с незнакомым почерком, адресованное лично ему, Курбатову.

Не терпелось поскорее найти Лидию Николаевну, чтобы узнать о результатах анализа тех немногих ячеек, которые ей были оставлены, поэтому, не распечатывая письма, Курбатов сунул его в карман. Туда же положил образец ткани и поспешил на поиски.

Вероятно, Лидия Николаевна дома. Он постучался в комнату, где она жила, услыхал тихое «да» и вошел. На кровати, подобрав под себя колени, уткнувшись лицом в подушку, лежала Нюра.

— Извините, вы не знаете, где Лидия Николаевна?

Нюра встрепенулась, как испуганная птица, соскочила на пол и, глядя на Павла Ивановича заплаканными глазами, стала шарить под кроватью туфли.

— Да вы не беспокойтесь, — он почувствовал что-то вроде жалости. — Я думал, она уже дома.

— Нет, — поднимаясь с колен, глухо ответила Нюра. — Она на восьмом секторе.

Даже не взглянув как следует на Нюру, Курбатов вышел.

По дороге на восьмой сектор он вспомнил о письме, вытащил его из кармана, посмотрел на обратный адрес. Кучинский? Странно. Но не Жора, а его отец. Интересно.

Шагая по краю зеркального поля, Курбатов еще издали заметил белую шляпу Лидии Николаевны; тут же маячила и другая — соломенная с огромными полями, а пониже кланялась маленькая кепочка. Всех, кто здесь был, Курбатов узнал сразу, а вот зеркального поля своего не узнал.

Всюду расставлены длинные коробки; от них тянутся провода, блестят стекла приборов. Короче говоря, весь восьмой сектор напоминал гигантский лабораторный стол.

Курбатов почувствовал легкую дрожь. Что наделали! Исковыряли все плиты, все поиспортили. Кто им разрешил? Он уже готов был потребовать к ответу Лидию Николаевну, но та его предупредила. Размахивая бумагами, она бежала навстречу и кричала что-то радостное. И это было так не похоже на нее, так не вязалось с ее внешним обликом. В самом деле, разве женщины солидного веса прыгают на одной ножке?

Усевшись рядом на каменный барьер зеркального поля, Павел Иванович и Лида тут же разобрали протоколы наблюдений, анализов, из которых следовало, что порча отдельных ячеек произошла в результате вредных примесей в неоднородной по своему составу пластмассе. По методу Михайличенко можно было легко их определять. Значит, с этой стороны плитам «К-8» опасность не грозила. Правда, впереди ждут еще новые неприятности — тропинка протоптана лишь до половины пути, — но сейчас Павел Иванович не думал об этом.

Беда Курбатова заключалась в том, что он всегда стремился сделать все возможное, подчас вовсе необязательное, но в какой-то мере улучшающее всеми признанную, законченную работу. Если бы ой работал слесарем-инструментальщиком, то полировал бы деталь сверх всякой точности, чтобы даже и под микроскопом не разглядеть ни малейшей шероховатости. Так и в данном случае: гибель нескольких ячеек заставила его встревожиться. Значит, не все сделано. Вот почему была необходима массовая проверка плит. И Лида это хорошо понимала, хотя и чувствовала, что страшного быть не должно.

— Вы, наверное, догадались, Павел Иванович, что со всеми этими делами, — Лида показала на расставленные по полю коробки, — и протоколами наблюдений я не могла справиться одна.

Она перечислила всех своих помощников и рассказала, как трудились они до поздней ночи.

— Ни одного вечера не пропускали. Багрецов, например…

— Он тоже работал?

— Да еще как! Выдумщик, Спорщик ужасный. Но сколько в нем энергии, самоотверженности — на десятерых хватит! Правда, в одном деликатном вопросе мы не поладили, и я этого ему не прощу, а так, если бы не он, то вряд ли мне удалось бы определить вредную примесь.

«Вредная примесь, — думал Курбатов, глядя на золотое зеркало. Оно уже не вызывало в нем опасений. — Ну что ж, рано или поздно ее нашли. Теперь уже не появится. Гораздо труднее искать ее в человеке». Не умеет этого руководитель лаборатории, не умеет. Совестно за свои ошибки, больно. Ведь Багрецов не пластмассовый и душа его и стремления чистые. Чего же ты искал в нем? Грязную примесь? Неужели в его юношеской непосредственности, где все на виду, в честной его прямоте могли бы прятаться ложь, клевета, мелкая мстительность? «В чем только я не подозревал его! Не потому ли, что привык видеть, как люди прячут свои чувства, надевают маску равнодушия, когда нужно отстаивать свою правоту с открытым лицом. Как рано некоторые из молодых теряют непосредственность юности!» И тут же спрашивал себя Курбатов: «А не ты ли, друг милый, виновен? Не ты ли? Вспомни, как ты говорил с Багрецовым? Он к тебе с душой нараспашку, с болью, сомнениями, хотел услышать доброе слово, совет старшего, а ты? Эх, воспитатель!»

Что-то говорила Лидия Николаевна, показывала таблицы и схемы, где лишь немногие ячейки были перечеркнуты красными крестиками, радовалась изобретательности ребят, которые придумали, как добраться сквозь пластмассу к соединительным полоскам, чтоб не повредить их.

— Не тревожьтесь, Павел Иванович, ни одной не испортили. Сама проверяла. Сейчас принесу последние протоколы.

Павел Иванович смотрел ей вслед отсутствующим взглядом, и было ему как-то не по себе. По всему видно, что к истории с осколком Багрецов непричастен. Почему же ты не извинишься перед ним? И ничего тут нет зазорного, если ты по ошибке обидел человека. Раньше мысли его целиком были поглощены неудачей на восьмом секторе, он места себе не находил И боялся, что в пылу раздражения скажет парню не то, что нужно. В Ташкенте он также вспомнил об этом и лишь сейчас с радостью сбросит тяжкий груз, пойдет к мальчишке с повинной головой.

Да, к мальчишке. Сколько в нем чудесного смущения, как он зарделся, когда Павел Иванович, поблагодарив Бабкина, подошел к Вадиму и сказал:

— Вам я тоже очень благодарен. А кроме того, прошу прощенья. Сознаваться в ошибках трудно, но сейчас я делаю это с радостью. Дайте мне руку. — Вадим несмело протянул ее. — Хотелось бы сказать: позабудем, что было, но это неправильно. Уроки не забываются. Только не вздумайте итти по другому пути. Прямота — великолепное свойство характера. К сожалению, не все ее ценят. А часто и не понимают, вроде меня.

Багрецов не знал, куда глаза девать. За что его хвалит Павел Иванович? За самую обыкновенную честность, за правду, за то, что он говорил откровенно. «Чудак Павел Иванович. С таким же успехом он мог бы хвалить меня за темные волосы или за высокий рост».

Чтобы скрыть неловкость, Димка засуетился возле коробок с лампочками, приподнимал их, показывал Курбатову проводнички с номерами, убеждал, что ошибки исключены, приглашал взглянуть на доску, где были укреплены вольтметры.

— Смотрите, почти на всех одинаковое напряжение. Только вчера на девятой плите три ячейки давали меньшее. Лидия Николаевна! — крикнул Вадим. — Вы уже успели проверить вчерашние ячейки?

Лида подошла и развернула чертежный лист с планом восьмого сектора. Всюду пестрели синие точки проверенных ячеек, и лишь кое-где были красные — это редкие испорченные ячейки.

— Адова работа, — взяв лист в руки, с искренним восхищением воскликнул Курбатов. — Как же вы успели все это сделать за несколько дней?

— А мы по крупинке, как муравьи, — радуясь совсем по-детски, ответил Вадим. — Помните сказку, где муравьи за одну ночь целую гору крупы перебрали? Вот и мы помогали Лидии Николаевне. Вы оставили ей задание, вроде как нелюбимой падчерице…

— Почему же нелюбимой? — вырвалось у Павла Ивановича. Он невольно бросил взгляд на Лиду и, заметив, что она смутилась, сказал сурово: — Такого задания я не оставлял. Это вы уж сами придумали.

Делая вид, что заинтересовался чертежом, он закрылся им совсем, чтобы не смотреть на Лиду, но, как нарочно, внизу, за краем листа, виднелись ее белые туфельки.

Курбатов резко опустил лист.

— Теперь не летает? — спросил он, указывая на Димкину шляпу, донышко которой было завязано марлей.

— Все это игрушки, пустяки. — Вадиму не хотелось говорить о шляпе.

Но Бабкин считал, что Димка скромничает понапрасну. Он снял с него шляпу, развязал марлю и стал объяснять:

— Походный солнечный холодильник. Хотелось бы без сухого льда, ну, скажем, с термоэлементами, чтобы они холод давали, как в вашем, Павел Иванович, новом холодильнике. Но тогда мощности этой маленькой плитки не хватит — поверхность ее маловата. А увеличить плиту тоже нельзя — шляпа и так тяжела, не шляпа, а шапка Мономаха!

Кому-кому, а Курбатову можно было этого не объяснять. Он однажды показывал свой маленький солнечный холодильник, сделанный из фотоэнергетических плит. Холодильник стоял на окне и, превращая свет в электроэнергию, работал по совершенно новому принципу. Ток подавался на термоэлементы, которые под его действием вырабатывали холод. Но и это вчерашний день. Довольно улыбаясь, Курбатов вынул из кармана пакет с образцом фотоэнергетической ткани, развернул.

— Подойдет? — спросил он, встряхивая клетчатый носовой платок.

Платок был золотистым, плотным, с запрессованными в уголках проволочными петельками.

Протягивая к этим петелькам лампочку от карманного фонаря, Вадим еле сдерживал нетерпение.

— Разрешите попробовать.

Стоило лишь прикоснуться к контактам на платке, как лампочка ослепительно вспыхнула и сделалась черной. Вадим обомлел от удовольствия, а Бабкин уточнил:

— Приказала долго жить. Тут и автомобильная будет гореть.

Лида восторженно смотрела на первый образец фотоэнергетической ткани, о которой совсем недавно рассказывал Курбатов. Небольшой ее кусочек даже при закатном солнце отдавал вполне приличную мощность, во всяком случае достаточную, чтобы работал вентиляторный моторчик в Димкиной шляпе.

— Конечно, это не конструктивное решение, — говорил Бабкин, довольный, что может возражать Димке в присутствии весьма авторитетного специалиста. — Я бы такой охлаждающий прибор не стал запрятывать в шляпу. В карман! Чего проще? И мотор там и термоэлементы. Можно придумать какой-нибудь мягкий резиновый радиатор, который бы надевался, скажем, на спину и на грудь. Пусть из мелких дырочек растекается по телу холодный воздух…

— Приспособленье для простуды, — усмехнулся Вадим. — Мне-то ничего, а ты даже сквозняков боишься.

— Не храбрись, вспомни, как недавно лежал с ангиной. Я думаю, Павел Иванович, — рассудительно продолжал Бабкин, — тут надо с врачами посоветоваться. Местное переохлаждение организма. Мало ли что они скажут!

Курбатову было весело с ребятами. Они увлекли его своей забавной выдумкой. Кто знает, не найдет ли она применения? Ведь есть же костюмы с электрическим подогревом, а почему же не сделать с охлаждением? Жара в пустыне, в субтропиках или даже, как это было недавно, в Москве и во всей средней полосе России не менее жестока, чем мороз. Почему бы не сшить из фотоэнергетической ткани охлаждающие комбинезоны для южных экспедиций, для людей, вынужденных работать под палящим солнцем, для рабочих горячих цехов? Впрочем, как так для цехов? А солнце где? Не выйдет, и фотоэнергетическая ткань здесь ни при чем. Но ведь ее можно заменить обыкновенной, а в карман положить аккумулятор или сухую батарею. Да и во всех других случаях, — не в цехах, а на открытом воздухе, — разве этого сделать нельзя? Конечно, можно. Значит, легко обойтись и без курбатовской ткани.

Будто кто-то царапнул по сердцу — легонько, легонько коготком. Нет, пустяки, блажь. Придумали тоже — охлаждающие шляпы, зонтики! Разве для этого создавалась фотоэнергетическая ткань? У нее куда более серьезное применение. Нельзя же всюду протаскивать свое изобретение.

И Курбатов осторожно, чтобы не обидеть ребят, натолкнул их на мысль отказаться от фотоэнергетики а использовать в охлаждающих костюмах более проверенные и надежные источники питания. Ведь тогда и в тропические ночи не почувствуешь жары.

Бабкин согласился, что так будет практичнее и удобнее, а Димка надулся, как мышь на крупу. Не дадут помечтать человеку, все назад тянут! За рукав, как маленького. Очень ему нужны сухие батарейки, когда он уже пробовал на ощупь курбатовскую ткань. Вот бы достать кусочек для радиостанции! В прошлом году он делал аппараты с термогенераторами. Получались карманные «керосинки», удобные для связи альпинистов между собой.

Эти радиостанции были намечены к выпуску первой маленькой серией, но теперь, после того как Вадим увидел и пощупал собственными руками фотоэнергетическую ткань, смешными показались «керосинки».

Вечная неудовлетворенность, вечная жажда нового, более совершенного, вся жизнь в поисках — вот что роднило техника Багрецова с Курбатовым, который вертел сейчас в руках кусок золотистой ткани и, оглядывая широкий солнечный мир, искал достойное место своему творению. Арктические и альпинистские палатки, рулоны ткани на льду и на песках, осколки солнца, спрятанные в рюкзаках и чемоданах, — все это прекрасно, заманчиво, но мало этого, мало!

Пришла Нюра, обеспокоенная, что выключены плиты восьмого сектора. Она стояла неподалеку, ждала, когда уйдет Курбатов. А Курбатов не торопился, взял со скамейки Лидии зеленый зонтик, раскрыл его и по натянутому шелку расстелил золотую ткань. Смутившись оттого, что на него все смотрят, Курбатов быстро закрыл зонтик и обратился к Лиде:

— Отдайте мне его, Лидия Николаевна. Потом я вам другой достану.

Вот когда Нюра удивилась! Вместо того чтобы отдать Павлу Ивановичу не только зонтик, но и жизнь, Лидия Николаевна рассмеялась.

— Нет, Павел Иванович, такого вы не достанете. Мне его привезли в подарок из Китая. А кроме того, опять вы разбрасываетесь. Образец ткани прислали для испытаний, а вы…

— Просто вы жадная, — перебил ее Курбатов, стремясь все превратить в шутку, хотя Нюра и понимала, что слова Лидии Николаевны ему не понравились.

С каждым днем в сознании Нюры укреплялась мысль, что с Лидой Курбатов счастлив не будет. Вот и сейчас. Ведь понимает же она, что неспроста Павлу Ивановичу потребовался зонтик. У Нюры есть, но старенький, выцвел, такой и предлагать-то совестно.

Выручил Багрецов. Ему хотелось сделать Нюре приятное, да к тому же и любопытно, что еще надумал Павел Иванович.

— Нюрочка, — сказал он запросто, — у вас же был зонтик.

— Ой, что вы, он же старенький! Но если…

Курбатов спросил обрадованно:

— Значит, не пожалеете?

— Сейчас? — счастливым голосом спросила Нюра.

Павел Иванович взглянул на часы, вздохнул, вспомнил о непрочитанном письме.

— Поздно. Принесите завтра, хорошо?

Нюра молча кивнула. Павел Иванович попрощался и пошел к себе. Достал конверт и развернул письмо:

«Дорогой Павел Иванович!

Вероятно, мой непутевый сынок уже успел покаяться в своих прегрешениях. Осколок фотоэлектрической плиты с цифрой 8 и датой попал ко мне вместе с сушеными персиками. Возвращаем его по назначению (Жора вам передаст).

Позорная рассеянность, совершенно недопустимая в лабораторной работе. Надеюсь, сынок мой получит по заслугам. А мне приходится краснеть, и я очень прошу принять за него извинения, дорогой Павел Иванович. Если возможно, дайте ему закончить практику, не отсылайте с позором домой, хотя он этого и заслуживает.

Прошу извинить еще раз. Жму вашу руку. До встречи в Москве.

П. Кучинский».

Сын давно уже получил посылку с конфетами и осколком плиты, но не пошел к Курбатову каяться, как предполагал его доверчивый отец.

Жора терялся в догадках: каким же это образом отец раздобыл осколок? Может быть, разорвался пакет? Или Чибисов подсуропил? В письме, полученном от отца, об этом ничего не говорилось. Он упрекал сына только за рассеянность. Пусть будет так. В крайнем случае эту версию и нужно поддерживать. Но Жора не дурак и сам в петлю не полезет, а потому осколка в лабораторию не вернет. Предки, конечно, наивные, можно их успокоить, написать отцу, что старых плит здесь целые горы и вся эта история не стоит выеденного яйца.

Разве мог Жора подумать, что отец напишет Курбатову! Разве Жора не единственный любимый сын? Ну, поругал в письме, пригрозил. Папы все одинаковые, любят читать нотации и брюзжать, но кто же из них даст в обиду своего мальчика? Нет таких пап на свете.

Две коробки трюфелей были уничтожены, но без особого удовольствия, видно, потому, что присланы были вместе со злополучным осколком. Жора хранил его в одной из коробок завернутым в конфетную бумажку. Хранил на всякий случай. Кто знает, как обернется судьба? Возможно, еще удастся передать его Чибисову.

Командировка Багрецова и Бабкина подходила к концу. В разных местах зеркального поля были установлены аппараты высокой частоты, через которые передавались различные показания температуры, освещенности — все, что требовалось для наблюдения за работой курбатовских плит. Всю эту аппаратуру, если она покажет себя с хорошей стороны, Павел Иванович собирался взять в новую лабораторию, где она особенно будет нужна.

Самые интересные дела, связанные с проверкой плит восьмого сектора, давно уже были закончены, исчезла тревога за их будущее, жизнь испытательной станции стала спокойной и ровной. Во всяком случае, для Багрецова и Бабкина.

Лида могла вплотную заняться своей диссертацией, поэтому не вылезала из лаборатории, стараясь наверстать упущенное.

Скучно быть наблюдателем, а потому Бабкин организовал краткосрочные курсы, где обучал Нюру и Машу правилам эксплуатации высокочастотных приборов и показывал, как нужно их ремонтировать. Девушки из аккумуляторной знали, как развести электролит, как залить им банки, проверить напряжение — вот, пожалуй, и все, что они знали. На курсах электриков они сдавали зачеты, рисовали на доске схемы переключений со звезды на треугольник, но все это позабылось за ненадобностью.

Бабкин преподавал впервые и мучил бедных аккумуляторщиц по нескольку часов подряд. В записной книжке он тайком выставлял отметки, чтобы не забыть, как отвечали его слушательницы по тому или иному вопросу, кому из них нужно повторить способ подстройки генератора при смене ламп, кому что-либо другое.

Преподавателем Бабкин был строгим, придирчивым. Считая, что сам знает предмет на пятерку, он оценивал знания Нюры на «четыре», а Маша доставляла преподавателю одни огорчения — вроде Жорки Кучинского, она отвечала на спасительную тройку, да и то не всегда. Как тут быть? Может, Вадим, помог бы? Но Багрецову было не до курсов — он опять увлекся какими-то фокусами. Выпросил у Павла Ивановича старую зеркальную плиту, выпилил из нее кусок и сделал модель «самобеглой коляски» — так назвал Вадим свое изобретение, вспомнив прообраз автомобиля, созданного Шамшуренковым.

Однажды после работы Багрецов решил продемонстрировать эту коляску. Пришел Павел Иванович. Кучинский показался было на поле, но, увидав начальника, скрылся от греха подальше. Видимо, Нюра тоже боялась встречи с Павлом Ивановичем. Лида задержалась в лаборатории, Маша дежурила. Ну что ж, пусть хоть Павел Иванович посмотрит. Тимка не в счет, он уже видел.

На дорожке возле зеркального поля стояла модель, чем-то похожая на трактор, который демонстрировался на выставке работ ремесленников. Конечно, сравнивать их нельзя, там была законченная конструкция, покрашенная, тщательно отделанная, а Димка стремился показать только принцип движущейся модели и соорудил ее на скорую руку из фанеры. Вместо гусениц он поставил колеса.

Щелкнул выключатель, и модель пошла.

Что же было в ней интересного? Если тогда, на выставке, двигалась модель, управляемая световым лучом, то сейчас свет был источником ее движения. За моделью не тянулся провод, она шла без аккумуляторов. Даже радиоэнергия, которая в другой модели, построенной с Димкиным участием, питала электромотор, здесь была абсолютно ни при чем. Двигал машину солнечный свет. Впрочем, какая там машина? Зеркало на колесиках. Прямоугольник, выпиленный из курбатовской плиты, был прикреплен к фанерному основанию, под ним находился вентиляторный моторчик, который через ременную передачу вертел жестяные колеса. Вот и все.

Смешная игрушка. Но она была интересна как опыт использования солнечной энергии для транспортных машин. Это уже не застывшее зеркальное поле, а что-то новое. Возможно, подобный принцип когда-нибудь и найдет практическое применение.

Именно это и волновало Багрецова.

— Смотрите, Павел Иванович, — размахивая руками, показывал Вадим. — Здесь же ничего нет. Ваша плита и мотор. Никакого горючего. Ни проводов, ни аккумуляторов. Будущий «солнечный автомобиль» я представляю себе так: крыша покрыта курбатовским слоем; фототок идет в электромотор; скорость машины регулируется реостатом. Идеальное управление… — В эту минуту Багрецов заметил, что «солнечный автомобиль» остановился. — Тимка, отойди. Застишь солнце. Видишь — тень. Всю энергию на себя забрал.

Бабкин рассмеялся и сказал, что Димкина идея требует серьезной доработки, иначе его автомобили должны будут ездить только по солнечной стороне улицы.

— А если тучка набежит? Значит, стоп, машина?

— Сам же понимаешь, что это не так, — заспорил Вадим. — Плиты «К-8» настолько чувствительны, что даже в сумерки дают достаточную энергию.

— А ночью? Опять без аккумуляторов не обойтись?

— Наверное, — согласился Вадим. — Но для городской машины это будет тяжело. Можно представить себе поезд. Поверхность вагонных крыш большая, значит и энергии много. Один вагон будет занят аккумуляторами. Вполне достаточно.

— Вы считали? — усмехнувшись, поинтересовался Павел Иванович. — На бумажке карандашиком или на линеечке? Полезное дело для увлекающихся изобретателей.

Вадиму только сейчас пришла в голову эта идея, а потому он и не прикинул, что может получиться. Наверное, одного вагона не хватит.

— Так уж и помечтать нельзя, — сказал он сконфуженно. — Обязательно цифры…

Павел Иванович проводил взглядом удаляющуюся модель.

— Если бы не цифры, давно бы сделали. Места на крышах маловато. Тут можно другое придумать. Например, огромную самоходную баржу, плавающий остров или что-то в этом роде. А «солнечный автомобиль» не развернется даже на широких московских улицах.

Модель Багрецова доползла до барьера и остановилась, словно отдыхая в тени. Вадим подбежал к ней, вытащил ее на солнце и пустил по зеркальному полю.

Возвращаясь обратно к Павлу Ивановичу, с которым он скоро расстанется навсегда, так же как и с Лидой, Нюрой, Машей, — со всеми, с кем ему пришлось работать целый месяц, Вадим испытывал что-то вроде сладкой грусти. К ней примешивалась и досада — строил он пустую игрушку, над мечтой его смеются, и неприятно оставлять после себя столь невыгодное впечатление.

— Я понимаю, что это игрушка, — сказал Вадим, подходя к Павлу Ивановичу. — Но мне хотелось представить себе будущее вашего изобретения. Не только энергетические поля, а и движущиеся машины. Вы говорите, что на земле не получится? Хорошо, пусть на воде. А в воздухе? Разве нельзя придумать космический корабль, который движется солнечной энергией?

— Придумать все можно, а зачем?

— Как зачем? Для науки.

— Наука бывает разная. Иные диссертанты работают над такими важными темами, как, например, «Оптимальная величина дырки от бублика», а другие витают в заоблачных высотах. Их интересует «эстетическое воздействие путевого пейзажа от созвездия Веги до Стрельца».

Курбатов говорил с едким задором. Так же как и директора института Чичагина, его возмущали дельцы от науки, те, кто всеми правдами и неправдами стремятся быть кандидатами и докторами. В голове ни одной собственной мыслишки, ни опыта, ни таланта, которым должен обладать настоящий ученый, а степени они все-таки получают.

Делается это просто: берется очень узкая тема, по ней кропотливо собирается все, что когда-либо опубликовано, и перелагается своими словами. И никто не задается вопросом: кому и зачем нужны такие школьные изложения? Однажды Курбатов видел в газете объявление о защите докторской диссертации на тему, сформулированную примерно так: «К вопросу о сверлении круглых отверстий». Какая же это наука? Вроде дырки от бублика.

Курбатов поблагодарил Вадима за демонстрацию модели, сказал, что такие опыты полезны — они возбуждают интерес к техническому творчеству, а подчас и наталкивают на мысль о неожиданном применении всем известной техники в какой-нибудь новой отрасли народного хозяйства.

— Потерпите немного, Вадим, — сказал Курбатов. — Думаю, что скоро вы увидите на живом примере, как иногда случайный на первый взгляд опыт может привести к интересной идее. И в этом вы виноваты, ваша модель.

— Что вы, Павел Иванович! — совсем уже смутился Багрецов. — Я понимаю, что это игрушка. Вы даже сами сказали…

— А я не про то. Помните шляпу?

Вадим удивленно посмотрел на Курбатова. Шляпа? Зонтик? Неужели он займется этим ширпотребом? Вот уж совсем не похоже. Впрочем, с зонтиком он что-то делал. Вытащил из него спицы, а тряпку выбросил.

— Удивляться потом будем. — Курбатов похлопал Вадима по плечу. — Очень боюсь, что ничего не выйдет… Ну, да нам не привыкать.

Он ушел в мастерскую, а Вадим, терзаемый любопытством, от которого уже столько раз пострадал, побежал к мусорному ящику, чтобы извлечь остатки зонтика. Интересно, ручка от него там или конструктору она тоже понадобилась?

Не было ни ручки, никаких остатков. Разорванный шелк раньше лежал вот здесь, не в ящике, а неподалеку, а теперь и его не было. Где же было догадаться Вадиму, что все жалкие остатки старенького зонтика подобрала Нюра — к ним ведь прикасались руки Павла Ивановича!

Выждав три дня и убедившись, что Кучинский не собирается возвратить нумерованный образец, Павел Иванович вечером пригласил студента в кабинет и запер дверь на ключ. Это насторожило Кучинского.

Опасливо оглядевшись, он сел в предложенное кресло.

Смотря на огонек папиросы, Павел Иванович молчал. Возможно, ждал, что в Кучинском заговорит совесть и он признается. А может быть, просто обдумывал, с чего начать?

Он ясно представлял себе, что нумерованный и датированный осколок оказался в посылке не случайно и рассеянность практиканта тут ни при чем. Однако вскрыть истинную причину, — зачем понадобилось Кучинскому посылать этот образец матери, — было не так-то легко.

Перед инженером Курбатовым сидел сейчас мальчишка — ни опыта у него, ни знания жизни. Казалось бы, чего проще умному человеку заставить этого мальчишку говорить правду, тем более, что у Курбатова есть доказательства неблаговидного поступка Кучинского. И все-таки Павел Иванович не был уверен в успехе. Бывает легче поймать многопудового сома, чем ничтожную малявку.

Получив письмо от отца Кучинского, Павел Иванович уже подумывал передать дело следственным органам, но после зрелого размышления решил обойтись пока собственными силами. Вероятно, он встретился с мелкой подлостью, а не с государственным преступлением. Сегодняшний разговор должен был подкрепить эту уверенность. Но как его начать? В прошлый раз Кучинский здорово вывернулся, прикинувшись жертвой эгоистических наклонностей Лидии Николаевны и явной неприязни техников.

Павел Иванович пригладил ладонями волосы и, опершись на локти, спросил, закончил ли практикант свою внеплановую работу по изучению окисления печатных электрических схем и не нашел ли он осколок с восьмого сектора.

— Нет, Павел Иванович, пока еще работаю. А насчет осколка я уже говорил. Приносил остатки. Больше у меня ничего нет. — Кучинский обиженно откинулся на спинку кресла.

— А может быть, найдете?

— Где же, Павел Иванович? — Жора недоуменно поднял длинные ресницы. — Зачем бы я стал вас обманывать? Что за цель?

— О цели мы поговорим позже. А сейчас принесите осколок под номером восемь, присланный из Москвы.

Кучинский привскочил, будто укололся, потом опомнился и, желая оттянуть время на размышление, наивно спросил:

— Кто прислал?

— Не притворяйтесь. Вы получили посылку из дому?

— А разве нельзя? Но я не искал там… никаких осколков.

— Так вот поищите.

Кучинский встал, щелкнул ключом в двери и на несгибающихся ногах вышел из кабинета. Откуда все стало известно Курбатову? Письмо отца Жора уничтожил сразу же. Оставалось единственное предположение, что какой-нибудь дружок вроде Димки залез в тумбочку за конфетами и там нашел осколок. Ну погоди ж ты, за все расплатишься, за все!

Жора возвратился в кабинет, запер за собою дверь и с наигранной веселостью заявил:

— Маман у меня чудачка. Положила эту штуку, — он небрежно бросил осколок на стол, — в коробку с конфетами. Откуда я знал?

— Письма не было?

— В посылках не бывает письменных вложений.

— Это мне известно. Теперь скажите: ваша мать, Ирина Григорьевна, когда-нибудь интересовалась фотоэлектрическим слоем? Иначе зачем же ей потребовался образец? — Курбатов взглядом указал на лежащий перед ним осколок. — Возможно, ей нужны были и формулы из тетради Михайличенко?

— Вы, конечно, шутите, — Жора насильно улыбнулся. — Мама поражает всех своей абсолютной технической неграмотностью. Для нее батарея отопления и аккумуляторная батарея вещи равнозначные.

— Тогда кому же вы посылали образец? — Павел Иванович подвинул осколок ближе к Кучинскому. — Тут есть и некоторые данные. Номер сектора, число, месяц, год.

Жора заметно нервничал, чувствуя, как под ним вздрагивает пол. Вероятно, Курбатову кое-что известно. Неужели о задании Чибисова? Надо отпираться, пока есть хоть маленькая возможность. Жора испробовал новый ход.

— Я вас понимаю, Павел Иванович, — он стыдливо опустил глаза. — Если я скажу, что в посылку осколок попал случайно, вы мне не поверите. Конечно, есть люди рассеянные. Но тут дело другое… Не случайное.

— Согласен. Мысль разумная.

— Вы же знаете, как ко мне здесь относятся, — продолжал Жора, и в голосе его звучали скорбные нотки. — Не все, конечно. Но есть некоторые товарищи. Для них ничего не стоит оклеветать человека. Шпионят за мной. Чихнуть нельзя — в Москве будет слышно. Откуда я знаю, что когда я готовил посылку, не подложил ли в нее какой-нибудь Багрецов вот эту штуку, — он нервным движением придвинул осколок к Курбатову.

— Нелепая выдумка, Кучинский. Посылка адресована вашей матери. Разве она в сговоре с Багрецовым?

— Да не об этом речь. Вполне понятно, что мама должна была прислать осколок обратно. Багрецов подкараулил этот момент, побежал к вам или передал через кого-либо другого: ищите, мол, осколок у Кучинского в тумбочке. Иначе откуда бы вы о нем узнали? Может, я ошибаюсь, но я не всегда верю людям.

— Отцу верите?

Жора утвердительно кивнул головой. Павел Иванович достал из ящика письмо.

— Читайте, — сказал он и болезненно поморщился. — Неужели в вас нет ни капли совести?

Когда Жора пробежал первые строки, вся кровь бросилась ему в голову. Так вот кто виновник всех его бед! Кто ему дал право вмешиваться? И, главное, как глупо — доносчиком оказался любимый папаша, а не Димка Багрецов. Удружил, нечего сказать. Маан бы этого никогда не сделала.

Передавая письмо Курбатову, Жора притворно вздохнул.

— Папа не ошибся. Позорная рассеянность. Но я обещаю вам, что этого никогда не повторится. Какой же я ротозей!

— Подберите другое слово. Ваш поступок не называется ротозейством и, как вы сами заявили, не случаен.

Кучинский потер переносицу.

— Ах да. Я подумал о Багрецове.

— Оставьте его в покое. Ребенком не прикидывайтесь. Еще раз спрашиваю, кому предназначался осколок из восьмого сектора?

— Никому. Я даже не знаю, как он попал в посылку.

— Ваш отец тоже ничего не знает, иначе бы он не прислал письмо. Посылка отправлена на имя вашей матери. Ей должен быть известен адресат, кому вы просили передать осколок. — Павел Иванович сдвинул брови, и его глаза неподвижно остановились на лице Кучинского. — Не так ли?

Жора потупился. Он понимал, что воя эта история принимает невыгодный для него оборот и, главное, касается матери, которая, сама того не подозревая, впутывается в беду. Ясно, что Курбатов дела так не оставит, напишет куда следует. Маман пригласят для чистосердечного разговора. Она, конечно, в истерику. Кто виноват? Дорогой сынок. Это он втянул ее в сложные взаимоотношения с работниками главка и с начальником четвертой лаборатории. Сынок получил секретное задание, а маман отвечай. К тому же неизвестно, в чем ее могут подозревать.

С отцом Жора поссорился, — разве можно простить такое, — а с маман не хочется. Она хозяйка в доме, ей никто не смеет перечить. Скажет: «Петр Данилович, иди поцелуй Жору», — и мир в доме будет восстановлен.

Вот почему Жора решил пожертвовать дружбой с Чибисовым и выдать его «государственное задание», в которое, откровенно говоря, до сих пор не верил, считая его чем-то вроде мелкой интриги против Курбатова. Дело житейское.

Павел Иванович не торопил Кучинского, понимая, что признание дается нелегко. Он курил, рисовал верблюдов, потом пристраивал к ним завитушки, зачеркивал нарисованное и снова брал чистый лист бумаги.

Наконец Кучинский поднял глаза.

— Вы меня поставили в очень неловкое положение, Павел Иванович. Я выполнял секретное поручение главка, а вы…

— От кого? От меня секретное?

— Именно от вас. Но я надеюсь, что это останется между нами. Я же не имею права…

— Опять мудрите, Кучинский.

— Могу замолчать.

Жорка обнаглел. После того как он выдал себя, терять нечего. Но можно еще заручиться признательностью Курбатова за то, что ему станет известен секрет его недоброжелателей в главке.

— Но мое молчание не в ваших интересах, Павел Иванович.

— Мои интересы вас не касаются. Подумайте о своих, а потому рассказывайте. Итак, вам было поручено переслать в главк образец с восьмого сектора?

Жора втянул воздух сквозь зубы.

— Выходит, что так.

— Данные из тетради Михайличенко тоже? Кому? Кто вам давал задание?

— Только не подведите меня, — предупредил Кучинский. — В главке потребовали, чтобы поручение осталось в секрете.

— Неудачно придумано, товарищ Кучинский. Какое отношение вы имеете к главку, чтобы получать от него секретные задания? Кто вы? Студент-недоучка. — Павел Иванович вертел в пальцах карандаш, как бы желая его переломить. Уж очень наглой показалась ему выдумка Кучинского. — Неужели я могу поверить, что государственная организация будет прибегать к вашей помощи, когда ей ничего не стоит получить от меня любые образцы с любого сектора, все расчеты и все данные.

— А если хотят, чтобы вы не знали об этом? Щадят ваше самолюбие?

— Вы не так уж глупы, чтобы не понять, как это наивно. Руководители главка нашли случайного человека и послали его колоть плиты у Курбатова? Забавно.

— Почему, случайного? — обиделся Кучинский. — Меня там хорошо знают.

— Кто, например?

Единственного знакомого из главка хотелось бы не выдавать, но обстановка сложилась столь неблагоприятно, что не назвать никого, значит направить подозрение по другому пути, а этого Жора боялся больше всего.

— Знает меня товарищ Чибисов, — растягивая слова, проговорил Кучинский. — Потом, потом… Ну, в общем сейчас не помню…

— Задание исходило от Чибисова?

Пришлось сознаться. Павел Иванович спросил еще о некоторых деталях и отпустил Жору с миром.

«Будет проверять, — думал Кучинский, возвращаясь в общежитие. — Пошлет письмо начальству, вызовут Чибисова и спросят. А вдруг он откажется? — мелькнула тревожная мысль. — Тогда, Жора, будь здоров, влипнешь как пить дать. Разговор с Чибисовым был без свидетелей, а он парень себе на уме, продаст друга за копейку. Скверная петрушка получается».

Этой ночью Кучинский уснуть не мог. Вертелся с боку на бок, простыни казались липкими от пота, горячими, как компресс. Он сбрасывал их, ходил босиком по комнате, пил воду, с завистью смотрел на Тимофея и Димку. Совесть у них чистая, — спали они крепко.

Жора ненавидел их покой, их чистую совесть. Димка спит, а разве не он во всем виноват? Хорошо бы поймать настоящую фалангу и пустить к нему под одеяло. Какой бы визг поднялся в доме! Но сделать это невозможно. Жора не боялся ни фаланг, ни скорпионов, а боялся Димки. Его резкости, прямоты, ясных открытых глаз. У Жоры врагов почти не было. Все друзья, все хорошие. Ему многое прощали, а потому и он относился ко всем благодушно.

Но все перевернулось в мире! Будь оно проклято, это золотое зеркало, лаборатория и люди, что здесь живут! Тут все враги, предатели, все до одного. Враги явные, вроде Димки и глупой Нюрки. Теперь и Курбатов враг. Михайличенко тоже его не любит, Бабкин и Маруська с ними заодно.

Хотелось сорвать на ком-нибудь зло, отомстить, заставить помучиться. Почему же один Жора должен отвечать за ошибки? Другие и не так ошибаются, а выходят сухими из воды. Взять хотя бы эту дуру Нюрку. Рассиропилась перед начальством, посморкалась в платочек, тем дело и кончилось. А кто засыпался? Кто выдал Жору? Она, только она!

Лишь под утро Кучинский заснул тяжелым сном и чуть не опоздал к завтраку. У двери в столовую он лицом к лицу встретился с Нюрой. Она, видно, хорошо выспалась, — свеженькая, с легким румянцем на щеках. На ходу доедая бутерброд, спешила в аккумуляторную. Кучинский заступил ей дорогу.

— Сияете, Нюрочка! Приятного аппетита. Ну как, объяснились? По глазам вижу.

Нюра сунула бутерброд в карман белого фартука.

— Пустите меня, — сердито сказала она и метнулась в сторону.

Опять Кучинский встал на пути. Нюра огляделась, ища защиты. Никого не было.

— Значит, не решаетесь? — Жора сладко вздохнул. — Жалко мне вас, Нюрочка. Если до вечера не пошлете ему письма, придется помочь. Заявлюсь к нему и скажу: «Павел Иванович, дорогой, не велите казнить, велите слово вымолвить. Есть на свете красавица писаная, льет она слезы горючие…»

Зачем он издевается? От гнева и обиды у Нюры стали мокрыми ресницы. Сунулась в карман за платком, надкушенный бутерброд упал на песчаную дорожку. Нюра перепрыгнула через узкую клумбу и скрылась за домом.

Жора с усмешкой поднял бутерброд.

— Закон Джером-Джерома: обязательно падает маслом вниз.

— А другие законы ты знаешь? — услышал он знакомый голос.

Бабкин, словно он из-под земли вырос, стоял перед ним, засунув руки в карманы. Поза была воинственная.

— Не знаю, какие законы тебя интересуют, — процедил Жора, поглядывая на малыша сверху вниз, — но ни в одном из них, старик, не сказано, что нельзя пошутить с девочкой.

— Но есть и другие законы, неписаные.

— Например?

— Законы дружбы, товарищества. Короче говоря, прекрати издеваться над девчонкой.

Кучинский презрительно повел плечами, зевнул и, рассматривая свои отполированные ногти, небрежно заметил:

— Вам, товарищ Бабкин, интеллект не позволяет оценивать мои поступки. Пишите заявление, куда вам заблагорассудится, но не забудьте приложить письменные доказательства.

— Мозгляк. — Тимофей сдвинул на затылок кепку. — Если ты еще хоть раз подойдешь к Нюре ближе чем на три метра и скажешь ей хоть слово, то пеняй на себя.

— Павлу Ивановичу пожалуешься?

Жора понимал, что никто не будет жаловаться Курбатову, — ведь он не должен знать о несчастных девичьих чувствах Нюры.

Бабкин в самом деле растерялся и не нашелся с ответом. А Жора, злорадно посмеиваясь и прищелкивая пальцами, допытывался:

— Так что же мне за это будет? Милиционера, старик, позовешь? Свисток. Протокол и — пожалуйте бриться.

— Можешь смеяться сколько угодно, но попробуй ее обидеть! Тогда узнаешь, что тебе будет.

— Что, ну что? — Жорка вплотную придвинулся к Бабкину и увидел у себя под носом внушительный кулак.

— Вот что, — ответил Тимофей, затем пояснил свой недвусмысленный жест. — Нас с Димкой двое. Вытащим тебя за ограду и дадим жизни.

— Получите по пять лет за хулиганство.

— Ничего, умные люди разберутся. А ты как же думал? Человек идет ночью по улице, видит, негодяй обижает женщину, что же он, побежит писать заявление на обидчика? Даст в морду — и все.

— А тот ему сдачи. — Жора внушительно покачал кулаками.

— Бывает, конечно, — согласился Бабкин. — За справедливость можно и пострадать. Иначе негодяев много разведется.

— Но, но, полегче на поворотах! Что еще за негодяи?

— Обыкновенные. Обижают тех, что послабее. Как говорится: «Молодец против овец, а на молодца и сам овца».

Жора опустил кулаки и смерил Бабкина презрительным взглядом.

— Тоже мне молодец! Посмотрел бы в зеркало.

— Спасибо. У меня на лбу никаких отметин нет, а у тебя уже есть и еще будут в разных местах. Если, конечно, не послушаешься благоразумного совета. Кстати, не забывай, нас двое.

С этими словами Бабкин повернулся и пошел вразвалочку, не спеша.

Жорка сверлил Бабкина ненавидящим взглядом и видел спокойную, безмятежную спину. Белая гимнастерка плыла, надуваясь, как парус.

Это спокойствие удручало Кучинского. Под белым полотном гимнастерки угадывались крепкие мускулы, плечи были широкие, кулаки, наверное, тяжелые. Если же добавить к нему еще и Димку, парня вполне приличного роста, то, может быть, действительно прислушаться к голосу благоразумия? Считать синяки из-за плаксивой девчонки, которая тебя вовсе и не интересует, по меньшей мере глупо.

Кроме того, Жора понимал, что не только грубая сила на их стороне, но и правда. А сильнее ее нет ничего на свете.

За синеющими барханами светился красный купол солнца. Он спускался все ниже и ниже, пока не стал похож на огромную раскаленную заклепку. Но вот и заклепка скрылась в песке. Наступил вечер.

Багрецов выключил приборы, сел на подоконник и, глядя на последние отблески заката, стал ждать, когда освободится Лида. Она что-то писала в дневнике. Потом отложила перо, спрятала тетрадь в ящик и, готовая уйти, спросила Вадима:

— Вы остаетесь?

Вадим соскочил с подоконника, резко шагнул к ней.

— Это не жизнь, а чорт знает что! Ну, что вы на меня дуетесь? Ведь я хотел сделать как лучше. — Он говорил быстро, проглатывая окончания слов. — Ну не умею, характер такой. Зачем же меня мучить?

— Кто вас мучает?

— Прежде всего вы, Лидочка. Все эти дни я сижу, как мышь под стеклянным колпаком. Я задыхаюсь, а вы наблюдаете и в тетрадочку записываете. Ждете, что будет дальше. Не могу я без вашей дружбы. Я хочу говорить с вами, петь, смеяться и видеть вокруг живых людей, а не мумий.

Лида насмешливо поклонилась.

— Благодарю вас. Совсем похожа.

— А что? Разве неверно? Сколько дней вы все терзали меня своим молчанием, как мумии. Слова не вытянешь. Сердце у вас есть, Лидочка?

Чуть заметная улыбка показалась на полных губах Лиды. Не могла она сердиться на него.

— Улыбайтесь, Лидочка. Ну еще! Еще! Ради этого я готов на все. Помните у Маяковского: «Что хотите буду делать даром: чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть?»

Лида рассмеялась.

— Все?

— Нет, это только начало. Теперь мы с вами горы свернем. Надо всех сделать счастливыми!

— И Кучинского?

— У него другие понятия о счастье. Помните, когда-то были вредители — сыпали песок в подшипники. Кучинский не портит машин, но ради своей выгоды сеет злобу и подозрения. Это хуже вредительства.

— Немножко преувеличили, но в основном правильно. Анечку жалко…

— Поговорите с ней, Лидочка. Ведь ради нее я к вам и подлизываюсь. Нельзя оставить Нюру без нашей помощи… Неужели Павел Иванович ни о чем не догадывается?

Лида печально улыбнулась. Не все ли равно, догадывается или нет? Ничего хорошего из этого не выйдет. Она часто ловила на себе пристальные взгляды Курбатова и в значении этих взглядов не обманывалась.

— Сегодня же вечером поговорите с Нюрой, — настаивал Вадим. — Вы знаете, как подойти.

— Попробую, — пообещала Лида, но ей хотелось этого разговора избежать.

За последние дни при встречах с Курбатовым она испытывала какое-то неясное волнение и безуспешно старалась вызвать в памяти образ друга, оставшегося в Москве. Но образ расплывался. Она позабыла, какие у него глаза, и даже голос его позабыла. Да и думать о нем почему-то не хотелось.

А Нюра… О чем же говорить с ней? Сочувствовать — значит притворяться, обманывать ее и себя.

Густая краска стыда прилила к щекам. «Почему же ты жалеешь ее? Ведь это совестно!» Припомнился разговор с Павлом Ивановичем. Он как-то доказывал Кучинскому, что пока студент учится, за него работают Нюра и сотни других таких, как она. Не у каждого одинаково складывается жизнь. И если бы не эта работница, которую Лида жалеет за то, что та не знает высшей математики и пишет с ошибками, никогда бы Лида не увидела института. Стыдно хвастаться своим образованием. Надо помнить, кому ты этим обязан.

Лида отошла к окну. Красный отблеск заката лежал на зеркальных плитах. Они светились как бы изнутри, лишь черные тени деревьев скрадывали это обманчивое впечатление. За спиной — легкий шелест страниц. Вадим все еще не уходил. Он рассеянно перелистывал книгу, ждал и не решался возвратиться к деликатному разговору о Нюре. Видно, молчание Лиды показалось ему неслучайным.

Ничего не решила Лида. Да и как решить, когда нельзя разобраться в неясных чувствах своих. «Какие же у него глаза? — вертелось в голове. — Как он говорит?» — будто вспомни она это, и все разрешится. «Не помнишь, не помнишь, — шептал язвительный голосок. — Значит, не он, не тот». И перед ней возникало лицо Павла Ивановича, знакомое в мельчайших деталях. Она видела не только глаза, чуть зеленоватые, с припухшими веками, сросшиеся брови, но и даже царапину на верхней губе.

Понимала она и другое: никакой признательностью за труд Нюры, ни дружеским отношением к ней нельзя оправдать самопожертвование и отказаться от своего счастья. Нет, на это Лида не способна. Если бы она и в самом деле полюбила Курбатова, то слезы всех девушек мира не заставили бы ее отказаться от этой любви. Но любит ли она? Лишь сладкое волнение… Неизвестно, к чему оно приведет.

— Вы знаете, что Кучинский перестал подтрунивать над Анечкой, — сказала она Вадиму. — Он даже ее боится. Странная метаморфоза!

— Удивительная, — подтвердил Вадим. — Как в некоторых пьесах, где отрицательный тип в четвертом действии обязательно перековывается.

— Это вы его убедили?

— Куда мне! — Вадим махнул рукой. — Полное отсутствие педагогического таланта. А вот Бабкин, это талант. Подумать только, один раз поговорил с Жоркой, и тот сразу же перековался. Фантастика!

— Интересно бы узнать, какими методами убеждения он пользовался. Вы спрашивали?

— Секретничает. Даже мне не говорит. Метод, мол, старый и пользоваться им надо умеючи.

Выходя с Лидой из лаборатории, Вадим вновь напомнил о Нюре.

— Эх, если бы мне было лет шестьдесят, — с сожалением сказал он. — С таким опытом я бы придумал что-нибудь. Неужели и при коммунизме люди будут страдать от любви?

— Будут, Вадим. Никуда от этого не денешься.

— Значит, полное счастье невозможно?

— Нет. Оно беспредельно. Никто не знает, где оно начинается и где кончается.

Маша еще не приходила с дежурства. Нюра лежала на кровати, свернувшись в комочек, и читала. Последние дни сна избегала оставаться с Лидией Николаевной наедине. Вот и сейчас, заметив ее в дверях, Нюра закрыла книгу и, спросив, сколько времени, спустила ноги с кровати.

— А я думала, еще семи нет.

Лида нерешительно перебирала книги, разложенные Нюрой на столе: грамматика, история…

Быстро переодевшись, Нюра запрятала под косынку свои обесцвеченные волосы — стала стесняться их, ждала с нетерпением, когда отрастут новые, — подошла к двери, но Лида ее окликнула:

— Анечка, посидите со мной. Или вы очень торопитесь?

Молча возвратившись к столу, Нюра переложила книги с места на место и присела на краешек стула.

— Сегодня утром на шестом секторе что-то случилось, — сказала она, рассматривая свои рабочие, потрескавшиеся руки. — Напряжение снизилось. Песок, видно, плохо сдували.

— Павлу Ивановичу сказали?

— Маша говорила…

Лида почти два года была секретарем курсового бюро комсомола, выступала с речами и докладами, слова лились свободно, нанизываясь цепочкой одно на другое. Так почему же она сейчас не может связать двух слов, когда перед ней обыкновенная девушка, работница. Твоя подруга в конце концов.

Что ей сказать? У себя в институте Лида выступала по теме «Любовь и дружба», и ей аплодировали. Но там было «вообще», а тут…

Молчание становилось нестерпимым, и Лида, наконец, спросила:

— Анечка, вы мне верите?

— Верю, — прошептала та и еще ниже склонила голову.

Торопливо, боясь, что Нюра убежит, Лида говорила, что ей все известно, что она скоро уедет и никогда не будет вспоминать Павла Ивановича, так как, «возможно», — она подчеркнула это слово, — она любит другого, и пусть Нюра не беспокоится за свою любовь, Лида ей не помешает…

Говорила и чувствовала в словах какую-то фальшь. Ничего они не изменят. И если Павел Иванович любит не Анечку, а ее, если это не простое увлечение, а сильное чувство, то ни время, ни расстояние тут ни при чем. Приедет Павел Иванович в Москву, а оттуда вместе с Лидой поедет в новую лабораторию…

А Нюра плакала. Сжатым в кулачке платком — как его часто носят деревенские девушки, не привыкшие к сумкам, — вытирала слезы, частые, крупные.

Лида привлекла ее к себе, обняла приговаривая:

— Не надо, девочка, не надо… Я все знаю… все знаю.

— Ничего вы не знаете, — Нюра резко освободилась. — Ой, как совестно, Лидия Николаевна! Ведь я тетрадь доставала… для этого чорта, — она еще пуще залилась слезами, — чтобы вы… вы скорее уехали…

Дождавшись, когда Нюра успокоится, Лида попросила объяснить, что за связь между ее отъездом и тетрадью. Нюра рассказала, потом бросилась к ней на шею, молила о прощении, плача навзрыд. И Лида понимала, что даже не любовь, а совесть причинила ей столько страданий, и если она нечиста — нет человеку счастья.

Кучинскому пришлось прервать свою дипломную практику — вызвали в Москву для объяснений. На испытательной станции о нем вспоминали редко, почти забыли. Но вот в связи с подготовкой строительства медного комбината у Курбатова появились новые люди. Они не довольствовались служебной перепиской с Москвой и частыми поездками в Ташкент, — все это отнимало много времени, а потому сразу же была установлена радиостанция. Павел Иванович пользовался ею редко, да и его редко беспокоили, чтобы не отрывать от лабораторных дел.

Как ни странно, но первый разговор Курбатова с Москвой касался судьбы Кучинского, Павел Иванович ложился спать, взял с полки сборник рассказов Паустовского, — за последнее время они особенно полюбились, — приготовился почитать часок-другой, но в это время в дверь постучал радист и сказал, что его вызывает Москва.

Кое-как одевшись, Курбатов побежал на радиостанцию.

— Надеюсь, не разбудил, Павел Иванович? — услышал он знакомый голос начальника управления. — У вас уже ночь, а мы еще телевизоры не выключали. Как самочувствие? В Москве жара азиатская. Говорят, у вас прохладнее?

Потом он сообщил некоторые приятные вести, касающиеся строительства в Высокове, спросил, давно ли прибыли вагоны с плитами для фотоэнергетических полей будущего медного комбината, и, как показалось Курбатову, несколько смущенно подошел к главной цели своего разговора:

— Что там случилось с дипломником? Малого собираются из комсомола исключать.

— Это их дело, пусть они и решают.

— Так-то оно так, но ведь молодежь! Могут и дров наломать. Мать ко мне приходила, плакала. Главное, отца жалко. Ты ведь его хорошо знаешь?

— Знаю. Таких людей поискать. Но что я должен сделать?

— Плохо мы наших ребят воспитываем. Ну, уж если такое дело получилось, надо помочь Петру Даниловичу. Сообща возьмемся. Найдется у тебя место в лаборатории?

— Не хочется мне его брать в Высоково.

— Правильно, Павел Иванович.

— Вот разве здесь, на испытательной станции… Фотоэнергетиков нам не хватает.

— Опять что-нибудь натворит. Коллектив маленький, да и на отшибе. Я смотрел штатное расписание. У тебя в основной лаборатории, в Москве, не все места заполнены. Тут он на виду. А у Петра Даниловича инфаркт… Вот так живешь и не знаешь, откуда беда придет…

Курбатов отказался взять Кучинского в московскую лабораторию, но чувствовал, что при сильном нажиме Ирины Григорьевны из уважения к Петру Даниловичу куда-нибудь да пристроят непутевого сыночка, и он, Курбатов, не в силах этому помешать.

На другой день после работы Курбатов собрал у себя в кабинете всех сотрудников испытательной станции. Это бывало редко, и потому вызвало живое любопытство. Все почему-то были уверены, что объемистый пакет, присланный сегодня из Москвы, имеет отношение к предстоящему собранию.

Нюра сидела возле двери, комкала платок и ждала своей участи. Наверное, пришел приказ об увольнении. Маша шептала ей на ухо, что этого не может быть. Ведь сам Павел Иванович говорил о зачислении Нюры в штат новой лаборатории. Он даже спрашивал, поедет она или здесь останется. Нет, ничему не верила Нюра, мучилась и считала себя преступницей — ей не место среди честных людей.

Вадим, вытянув шею, нетерпеливо смотрел на Павла Ивановича. А тот раскладывал перед собой страницы, напечатанные на машинке, будто готовясь к обстоятельному докладу.

В мягком низком кресле маленькому Бабкину сидеть было неудобно — напрасно такие ставят в служебных кабинетах, чувствуешь себя каким-то приниженным. Только белобрысый ежик да кончики ушей торчат над столом. Тимофей от натуги краснел, желая подняться повыше.

Лицо Курбатова было сосредоточенным и угрюмым. Ничего хорошего он не скажет.

Лида играла пояском своего зеленого платья и отводила глаза в сторону. В присутствии Нюры она не хотела встречаться взглядом с Павлом Ивановичем, боясь, что тот выдаст себя и посмотрит на Лиду так же, как и раньше. Правда, за последнюю неделю он резко изменился, старался как можно реже видеться с ней и говорил только о делах. Наверное, грустил.

Кто его поймет?

Курбатов поднялся, привычно ладонями пригладил волосы у висков, затем отложил бумаги в сторону и глухо сказал:

— Сегодня я получил некоторые документы. Мне рекомендовали ознакомить наш маленький коллектив с сущностью одного неприглядного дела. — Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. — Живет в нашей стране человек, — я его пока не называю, — государство дало ему образование, потом лабораторию, где бы он мог заниматься исследованиями, развивать свои способности и быть полезным народу. Вам известно, что наука — дело нелегкое. Знал это и тот человек, о ко-топом я рассказываю. Во время войны с помощью родственников и друзей ему удалось получить кандидатскую степень. Она давала ему полную материальную обеспеченность и возможность двигаться дальше по служебной лестнице. Но, в отличие от многих тысяч советских ученых, тот, о ком я говорю, не мучился в творческих поисках нужного решения. Он — делец. За него работали аспиранты, младшие научные сотрудники, а он лишь раскланивался на аплодисменты. Все это делалось умело и осторожно… Как говорится, комар носа не подточит. Окруженный друзьями, подхалимами и просто равнодушными людьми, которые смиренно молчали, хоть и догадывались, что перед ними дутая величина, этот деляга под маской ученого захотел подняться еще на одну ступеньку — захотел получить степень доктора наук. Это очень трудно. Как правило, докторами могут быть лишь настоящие ученые, с большим опытом, с глубокими знаниями, создавшие что-то новое, а не просто компиляторы чужих идей. У нашего героя никаких идей не было. Да он и беды в этом не видел — ведь идеи есть у других, например, у молодых сотрудников его лаборатории. И вот докторская диссертация почти готова. В ней не хватало лишь последнего важного раздела, касающегося химической стойкости некоторых элементов. Мне неизвестно содержание диссертации, но ее автору потребовалось достать образец фотоэлектрической плиты, которая проработала целый год в действительных условиях. Такой образец он мог получить только на здешней испытательной станции.

— Разве это так трудно? — вырвалось у Багрецова. — Прислал бы письмо, не думаю, чтобы вы отказали.

— В том-то и дело! — воскликнул Курбатов. — В любом институте, в любой лаборатории диссертант мог бы получить и образцы и материалы, если они не секретны. Но в этом случае пришлось бы сослаться на чужой опыт, а наш будущий доктор хотел непременно показать свою творческую мысль, свой эксперимент. То-есть он хотел выдать чужое открытие за собственное.

Совершенно случайно он узнал, что некая аспирантка должна отправиться на интересующую его испытательную станцию. Он также знал, что аспирантка разработала новую методику измерений, но еще не опубликовала ее. По некоторым отрывочным данным, — откуда он их получил, непонятно, — можно было догадаться, что речь идет об усталости фотоэлектрического слоя. Значит, надо достать образец такого слоя и узнать кое-какие цифры. Предположим, проценты кислотности. Тогда будет все в порядке. Преданные своему руководителю мальчики из лаборатории легко воспроизведут метод аспирантки, и его описание может украсить докторскую диссертацию…

Лида широко открытыми глазами смотрела на Курбатова. Это о ней идет разговор. Но она никак не могла понять, откуда тот предприимчивый человек узнал о ее методике, о цифрах. Считая работу незаконченной, она никому, кроме Курбатова, о ней не говорила. Это она твердо помнит. Тем более никто не мог знать о частностях вроде процента кислотности.

— Противно говорить об этом человеке, — продолжал Курбатов. — Но его уважали, пресмыкались перед ним, особенно родственники. Сколько их было у него, можно счет потерять. Но он всех помнил, двоюродных и троюродных. Не думайте, что он устраивал всех в лабораторию, которой руководил. Зачем? Он делал это через школьных товарищей, которые ходят в начальниках, через людей, ему обязанных. Шито-крыто, никакой семейственности. Вспомнив, что в управлении работает молодой инженер Чибисов, который приходится ему шурином или кем-то еще, будущий доктор наук пришел к нему и спросил, не знает ли он ту аспирантку, что собиралась лететь на испытательную станцию. «Как же не знать!» — отвечает Чибисов. «Великолепно. Тогда я по-родственному попрошу тебя об этом пустяковом одолжении…»

Нервно перебирая бумаги, Курбатов поискал нужные ему записи и, пользуясь ими, рассказал, как Чибисов сначала предложил запросить официально отчет о работе аспирантки, потом одумался и признался, что это не годится: во-первых, можно вызвать подозрение руководителя лаборатории, а во-вторых, готовый отчет аспирантка может опубликовать раньше, чем состоится защита докторской диссертации. Что же касается получения образца фотоэлектрического слоя, то здесь тоже возникли затруднения. Сам Чибисов не может приказывать руководителю лаборатории, а начальник отдела не подпишет письмо с просьбой выслать образец.

— Будь Чибисов поумнее, он бы нашел вполне приличный способ, как обойти и своего начальника и меня. Но он не хотел никаких документов. Все должно быть сделано чужими руками. Ему и в голову не приходило отказать в помощи своему близкому родственнику, — ведь это муж сестры! А кому он обязан, что сидит в кресле заместителя начальника отдела? Кто за него старался? Конечно, он, муж сестры. — Павел Иванович оглядел слушателей и с горечью добавил: — Так завязался узелок, а от него потянулась длинная, шершавая нитка. Конец ее оказался у нас на испытательной станции.

Шаг за шагом прослеживая весь ход событий, Курбатов словно двигался вдоль этой нити и рассказал, как после Чибисова на диссертанта работал Кучинский, а потом и Нюра Мингалева.

— Какой он к чорту диссертант! — опять не выдержал Багрецов. — Диверсант!

— Пожалуй, правильно, — согласился Курбатов. — Это диверсия против науки, против чести и совести советского человека. Вы подумайте, сколько горя принес этот грязный честолюбец всем, кто был связан с ним одной ниткой! Иные уже получили по заслугам — я говорю о Чибисове, исключенном из партии, и о Кучинском, у которого уж нет комсомольского билета. Но есть и другие честные люди, попавшие в беду. Прежде всего это Нюра Мингалева. Ее нельзя оправдывать целиком, но многого она не понимала. Это урок на всю жизнь.

Нюра закрыла рот платком, впилась в него зубами, чтобы не разрыдаться. Маша успокаивающе поглаживала ее по спине, что-то нашептывала, но та ничего не слышала. Как сквозь пуховые подушки, глухо доходили до нее слова Павла Ивановича:

— Будущий доктор наук — ловкий спекулянт от науки; Чибисов стремился отплатить этому спекулянту услугой за услугу; Кучинский в своих грязных поступках руководился стремлением устроиться на тепленьком местечке в Москве. А Нюра? Все это было далеко от нее. Мне ничего не известно, но, вероятно, здесь сыграли свою роль другие, как я думаю, чистые, благородные чувства. Но таким путем счастья не добьешься…

Павел Иванович не хитрил. Ему и в самом деле ничего не было известно. Он предполагал, что Нюра была увлечена Кучинским, хотя Лидия Николаевна и Багрецов упорно отрицали это. Сама Нюра поняла намек Павла Ивановича иначе. Значит, ему известно, ради кого она позабыла совесть. Теперь все кончено.

Она рванулась к двери. Маша, желая удержать ее, случайно уцепилась за бусы. Нитка лопнула, и бусины, как горох, рассыпались по полу. Все сделали вид, что не заметили этого маленького происшествия, и Курбатов продолжал рассказывать. Нюра, устыдившись своей несдержанности, снова села на место.

Багрецов видел, как бусины разбежались по полу, и ему подумалось, что темные поступки людей, связанных грязной историей, вот так же, как эти бусы, были нанизаны на тонкую гнилую нитку лжи и обмана. Начал один, а потом пошло, пошло… Но стоило только Маше случайно дернуть за нитку, и все посыпалось. Маша увидела свою подругу с чужой тетрадью, не смогла утаить этого от Лиды, ибо знала, что поступок Нюры бесчестен и промолчать о нем нельзя.

— Честность — благороднейшая черта советского человека, — говорил между тем Павел Иванович. — Вот почему вся эта история выплыла наружу. Письмо отца Кучинского, — а он не мог скрыть ошибки сына, — подсказало нам, где искать основного виновника. Правда, будущий доктор наук сумел выйти сухим из воды.

Лида побледнела от гнева.

— Не может быть! И я никогда не поверю. Все началось с него. Ему нужны были материалы, и пострадали Чибисов, Кучинский, Нюра и каждый из нас, — ведь мы некоторое время подозревали друг друга. Разве это не мучение?!

Курбатов мягко остановил ее.

— Согласен, Лидия Николаевна, всем тяжело пришлось, особенно Багрецову. Но я думаю сейчас об отце Кучинского. Поступок сына уложил его в постель. Петру Даниловичу стало известно, что жена скрыла от него, кому был прислан образец плиты, он разобрался в ее лжи, ставшей чуть ли не системой воспитания сына, и попросил, чтобы жену не пускали к нему в больницу…

Курбатов взял со стола злополучный осколок плиты.

— У каждого знаменитого брильянта есть своя история. Кровь, слезы, обман, подкупы, — он подкинул осколок на руке. — Это не брильянт, а ничтожный кусок пластмассы. И время сейчас другое, и цена не брильянтовая, но потребовался он нечестному человеку. А отсюда и горе. Так почему же человек этот, которого зовут Литовцевым, остался в стороне? Почему не в ответе перед честными людьми?

— Вот именно, почему? — резко спросила Лида.

— Потому, что за ним нет никакой формальной вины.

— Как так? — вмешался Багрецов. — А факты?

— А вот послушайте. — Курбатов развернул стенограмму, вынул закладку. — По делу Литовцева Валентина Игнатьевича была назначена специальная комиссия. Его пригласили на заседание. Я прочитаю выдержку из стенограммы:

«П р е д с е д а т е л ь: Образец фотоэлектрической плиты и некоторые цифровые данные вам были нужны для работы над диссертацией?

Л и т о в ц е в: Совершенно верно.

П р е д с е д а т е л ь: Почему вы хотели получить эти материалы не официальным путем, а пользуясь услугами своего родственника Чибисова?

Л и т о в ц е в: Простите, я не понимаю вопроса. Указанные материалы не засекречены, а поэтому я имею право знакомиться с ними любым путем.

П р е д с е д а т е л ь: Но вам известно, что путь оказался нечестным?

Л и т о в ц е в: Да, после того как вы рассказали об этом. Глубоко сожалею. Но я ни в коей мере не отвечаю за моральные качества некоторых сотрудников испытательной станции. Должен также признаться, что поведение товарища Чибисова, являющегося, как вы изволили заметить, моим родственником, я не одобряю. Я никогда не предполагал, что он будет пользоваться услугами третьих лиц.

П р е д с е д а т е л ь: Вам было известно, что Михайличенко собиралась опубликовать свою работу?

Л и т о в ц е в: Только поэтому я и хотел привести из нее некоторые данные в своей диссертации. Причем, само собой разумеется, со ссылками на источник. Работа Михайличенко должна быть напечатана гораздо раньше, чем будет готова моя диссертация.

П р е д с е д а т е л ь: Кстати, об этой работе, о сроках ее публикации и о том, какими делами занимаются на испытательной станции, вы узнали от Чибисова?

Л и т о в ц е в: Нет. Совершенно случайно, из частного разговора.

П р е д с е д а т е л ь: Где?

Л и т о в ц е в: Не помню. Кроме того, разрешите вам заметить, что к делу это не относится. Еще раз повторяю: я не собирал секретных сведений. Мне они не нужны. Да их здесь и не было».

Курбатов закончил чтение выдержек и бросил стенограмму на стол.

— Что вы на это скажете? Вывернулся!

— До поры до времени, — пробурчал Бабкин. — Неужели в парторганизации им не заинтересуются?

Павел Иванович не сомневался в справедливом решении партийного коллектива. К сожалению, у Литовцева много заступников, как и у Жоры Кучинского.

— Не случайно он оправдывался тем, что материалы не секретны, — продолжал Курбатов. — Иначе с ним бы не так разговаривали. Мы делимся опытом по постройке первой в мире атомной электростанции. Мы гордимся этой работой и не держим ее в секрете. Но можно ли раньше времени выпускать из лаборатории незаконченную работу, чтобы кто-то подхватил ее, выдал за свою? Недавно мы подсмеивались над «самобеглой коляской» Багрецова. Потом начали мечтать: построим, мол, гигантские баржи, плавающие острова и другие фантастические штуки. А кто знает, не выдумает ли на «той стороне» какой-нибудь одержимый вояка летающую торпеду с фотоэлектрическим двигателем? Кто знает, чего ему не хватает, чтобы построить ее? Осколка стареющей плиты? Процента окисления? Формулы Михайличенко? — Павел Иванович опустился в кресло. — Иногда мы об этом думаем.

Нюра чувствовала, как у нее леденеют пальцы. Напрасно она успокаивала себя, что все обошлось благополучно, что осколок здесь, что выписку из тетради она не успела сделать, что человек, для которого она старалась, работает в московском институте и не собирается переправлять материалы за границу, — мысль неотвязная и жестокая, что она, Нюра, чуть ли не стала преступницей, овладела всем ее существом. И личные невзгоды, и горечь неразделенной любви, и, как ей казалось, презрение любимого человека — все это осталось где-то далеко позади. Лишь одна эта мысль сверлила мозг и не давала покоя. Зрело единственное решение — уехать. Пусть тяжело расставаться, но что делать? И писем она не будет писать. Затеряется, как песчинка. Может, и не вспомнит о ней Павел Иванович. Так лучше.

Вадим тайком поглядывал на Нюру, понимал ее душевное состояние, и теплая волна нежности поднималась в нем. Хотелось подойти, обнять ее за худенькие плечи, сказать что-то ласковое, успокоить, ободрить. Вместе с тем он ощущал ненависть к Жорке Кучинскому, к Чибисову и к тому, кто смел распространяться насчет «моральных качеств некоторых сотрудников испытательной станции». Какой мерзавец! Он умен, его многие годы учили мыслить аналитически, и в шахматы он играет, предвидя десяток ходов наперед. Он все рассчитал и взвесил. Ему и дела нет, что плачет Нюра Мингалева.

Лида спросила у Курбатова:

— Вы покажете его нам в Москве?

Павел Иванович порылся в кипе журналов, вытащил один из них и, перелистывая страницы, сказал:

— Можно и не в Москве. Товарищ любит рекламу. В разных журналах, даже в детских, попадаются беседы с ним. А вот в этом, — он нашел страницу и передал журнал Лиде, — снимок во весь рост. Товарищ Литовцев в своей лаборатории.

Лицо показалось Лиде удивительно знакомым. Надменное, с пухлыми губами. Лысина с темным полукольцом волос.

— Где-то я его видела…

У Бабкина память на лица была прекрасная. Взглянув на снимок, он сразу же вспомнил выставку трудовых резервов и человека, который прислушивался к разговору Димки и Лидии Николаевны.

— На выставке его видели, — хмуро напомнил Тимофей.

Лида уронила журнал. До мельчайших подробностей вспомнила она разговор с Багрецовым. Да, да, она называла испытательную станцию, и место ее, и фамилию Павла Ивановича, хвасталась новой работой, упоминала о процентах и возможном старении слоя. Из непосвященных никто бы ничего не понял, но рядом стоял понимающий…

— Теперь я знаю первопричину, — выдавила из себя Лида и стала рассказывать, как это случилось. — Нашла место. Ну, скажите, Павел Иванович, почему мы всюду говорим о делах, а не о звездах? Разве нам не хватает рабочих часов?

Курбатов улыбнулся и вздохнул:

— Всякое бывает. Иногда на работе беседуют о звездах, а, скажем, в театре — о делах. Не понимаю я многих из вас, молодых. Романтики, что ли, не хватает? Ехал я однажды ночным автобусом. Степь, звезды, теплый ветер, дышишь не надышишься. Народу в автобусе мало. Впереди молодой паренек и девушка. Щебечут. Вот, думаю, счастливые. Прислушиваюсь. Какие там звезды! Расценки их интересуют. Плюнул я и ушел на последнюю скамейку.

Кроме Маши, никто не уснул этой ночью. Лида мучительно вспоминала, что она могла еще сказать на выставке, чувствовала себя виноватой перед всеми и, главное, перед Нюрой.

Лежа на соседних кроватях, Вадим и Тимофей вполголоса спорили, вспоминали стенограмму и косились на пустующую койку Кучинского. Неужели этот урок его не исправит?

— Нюра завтра уезжает, — сказал Багрецов, и Тимофей почувствовал, что слова эти были трудные. — Больше не вернется.

— Откуда ты знаешь? Ведь она собиралась работать в новой лаборатории. Приедет.

— Нет. Я сам слышал. Она просила Павла Ивановича отпустить ее. Тетка больная. С ребятишками некому… Утром оформит увольнение.

— По личным причинам?

— Но они другие. Тебе известные.

И неужели будущий доктор наук сейчас спокойно спит? Неужели он не познал истины, что каждый его нечестный шаг влечет за собой другой. Шагнул — и за ним Чибисов, потом Кучинский, Нюра… Он отвечает за всех! Он стар, опытен, его десятки лет учили, чуть ли не сорок лет воспитывало Советское государство. И самое главное — он коммунист. За всех, за все он должен быть в ответе!

С этими неотвязными думами Вадим никак не мог уснуть.

— Не спишь, Тимофей? И как это люди не понимают, что дельцов к науке нельзя даже близко подпускать! Помнишь легенду о Прометее? Он огонь добыл с неба, чтобы сделать людей счастливыми. Здесь, в пустыне, его потомки нашли осколок солнца, тоже ради счастья на земле. А выродки готовы по карманам рассовать эти солнечные осколки, спрятать их от людей.

Вадим встал, отдернул штору. Напротив светилось окно кабинета Курбатова. Он тоже не спал. На белой занавеске видна была его тень — склонился над столом, наверное, писал. А под окном на скамейке, в жестколистом кустарнике, неподвижно сидела Нюра и безотрывно смотрела на окно, будто навечно хотела сохранить в памяти тень близкого, но утраченного счастья.

Вадим вытер щеку, — ненужная слеза, — обернулся. Тимофей уже спал. Скоро они покинут пустыню с золотым озером. Пройдут годы. Новые путешествия, новые впечатления… Страна велика, в ней столько прекрасных мест, одно интереснее другого! Но никогда Вадим не забудет людей, встретившихся ему в пустыне. Об одних он будет вспоминать с теплой признательностью и радостью, о других — с гневом и ненавистью.

Впереди вся жизнь. Сколько еще будет встреч!

И не в том ли счастье, что у тебя в груди горит осколок, пусть даже крупинка Солнца, жгучая, беспокойная, подымающая твою мысль над мелкой суетой стяжателей и корыстолюбцев, над скучной радостью обывателей, зовущая все время вперед и вперед, в неизведанные широкие просторы.

В окно вломилось солнце. Вадим выскочил из комнаты, подбежал к солнечному вертолету, сел на скамейку трапеции, затянул поясной ремень и осторожно повернул ручку реостата. Зашелестели крылья над головой. Но еще падала тень от деревьев, и вертолет приподнялся лишь слегка от земли. Вадим хотел было расстегнуть ремень, чтобы вытащить машину на середину поля, но в эту минуту из-за кустов показалась Нюра.

— Погоди, Дима, я помогу.

Нужно было хоть немного приподнять вертолет, чтобы лопасти его оказались на солнце, и сделала это Нюра своими тонкими девичьими руками.

Все быстрее и быстрее раскручивался винт. Вадим уже летел над зеркалом, видел в нем золотой цветок, и рядом с этим отражением стояла маленькая фигурка с поднятыми руками. И это было самое волнующее, самое главное в Димкиной жизни. Глядя на Нюру, он понял, что стоило лишь приподнять ее мысль над мелочью пустых забот, показать радость творения, и Нюра своими руками поможет ему подняться к Солнцу.

Дороги к звездам начинаются у Земли, и Вадим совершенно отчетливо видел там, внизу, в зеркале, как отрывается первый космический солнцелет, поднятый вверх миллионами рук.

Лети, человек, лети навстречу Солнцу! Утро встает над Землей.

1954-1955 гг.