Прошлое настигло Клэр внезапно, как летний дождь. На часах — половина девятого утра. Время завтрака. Двадцать пять лет она делает вид, что Ирландии в ее жизни не было.

Теперь ей снова придется войти в знакомый зал аэропорта. Глядеть в темные воды реки Лиффи. Поминутно оборачиваться.

И вспоминать.

— У посла только что обнаружили вирусную пневмонию, — шепнул ей Эдвард, убирая мобильник в карман пиджака, когда они вчера вечером входили в зал, где был устроен прием в честь франко-британского добрососедского сотрудничества. — А сорок пять минут назад в аэропорту Шарля де Голля приземлился самолет с помощником министра. Он просит, чтобы завтрашний ужин по случаю его визита состоялся у нас.

— Сколько человек?

— Двенадцать. Вместе с нами.

В том, что помощник министра попросил Эдварда, советника посла в Париже, второго человека в посольстве, взять прием на себя, ничего странного не было. Однако если он пожелал перенести ужин из официального посольского зала для приемов в их резиденцию — значит, скорее всего, ищет возможности увидеть и оценить Эдварда на его территории. Помощник министра отвечает за назначение послов.

Она коснулась крепкой руки Эдварда: «Понятно». Жестом показала ему: «Здорово!» — и принялась мысленно планировать ужин. Она была вполне счастлива.

Но тогда она еще не знала, о какой стране пойдет речь.

Итак, она пила кофе в просторной белой кухне резиденции и спокойно составляла список дел на вечер. Даже не взглянула на Эдварда, который просматривал гору бумаг, сложенных возле его тарелки с тостом. Неторопливо пила кофе и ела тост, как всегда утром. Ничем не выдавала своего отчаяния.

Если ужин пройдет успешно, Эдвард поедет послом в Ирландию.

Вчера, когда они вернулись домой, Эдвард сказал, развязывая галстук:

— Ходят слухи, что Майкла Лероя назначат в Израиль.

— Майкла Лероя? Посла в Дублине?

— Не раньше августа. По-видимому, он давно ждал назначения в Тель-Авив. В Ирландии для него сейчас слишком спокойно.

Надевая ночную сорочку, она на секунду скрыла под ней лицо, чтобы муж не заметил его выражения, а потом быстро скользнула на прохладную постель и натянула простыню до подбородка. Эдвард не знает, что все двадцать лет их брака она избегала ступать на ирландскую землю. Он и не подозревает, что она бывала в Дублине. Зато он твердо знает, что по утрам она чистит зубы до и после завтрака. Он уверен, что даже в суматохе приготовлений к сегодняшнему вечеру она ни за что не скажет их старательной домоправительнице Амели, как усложняет дело ее, Амели, плохой английский. Но, в сущности, Эдвард ее почти не знает, ведь ему ничего не известно о ее жизни до встречи с ним. За исключением того, что она сама ему рассказала.

Все двадцать лет она являла собой образец невозмутимости и сноровки, не только исполняя обязанности жены дипломата, но и охраняя свою тайну, и теперь Эдвард резонно считает, что эта новость для нее — подарок.

— Значит, — сказала она, — место посла в Дублине скоро освободится.

Эдвард поцеловал ее в лоб:

— Да, Дублин скоро освободится.

Он выключил верхний свет в спальне, и она услышала, как он твердым размеренным шагом направился в кабинет. Завтра ему предстоит заменять посла, и нужно подготовиться ко всем встречам.

Ирландия.

Клэр внимательно просмотрела список гостей, чтобы выяснить, нет ли у кого-нибудь пищевой аллергии, религиозных ограничений или специальной диеты, и, не найдя ничего подобного, положила список на кухонный стол. За окном легкий весенний ветерок чуть шевелил зеленовато-желтые соцветия липы; Клэр отодвинула щеколду, открыла окно и высунулась наружу, вдыхая сладкий запах. После долгих недель серой дождливой погоды над Парижем сияло солнце. Утренний свет заливал мощеный дворик внизу. Между камнями робко пробивались тонкие зеленые травинки, слишком слабенькие, чтобы стать добычей ножниц консьержки. За ночь распустились глицинии, выбросив вдоль стены язык пурпурного пламени, — словно багряная полоса, в которую превращается солнечный свет, если крепко зажмурить глаза.

— Вы так простуду схватите.

Клэр обернулась:

— Доброе утро, Матильда.

— Уф! — Матильда, наполовину швейцарка, наполовину шотландка, всегда готовая к внезапному снегопаду или проливному дождю, стянула с себя толстое шерстяное пальто и повесила его в шкаф у служебного входа. — Меню для меня готово?

— Готово.

Меню для ужина у посла составили заранее, но так называемая Синяя комната, Salon Bleu, столовая в его официальной резиденции, — это богато убранный просторный зал: высокий сводчатый потолок, золоченая лепнина на стенах, обивка из синего атласа на креслах, мелодичное позвякивание хрустальных подвесок на люстрах, а на полу богатый ковер размером с маленькое море… По сравнению с этой роскошью столовая в резиденции советника посла, с ее темно-зелеными крашеными стенами и мебелью красного дерева, кажется скромной, хотя она по-своему красива и достаточно вместительна — вполне можно накрыть стол на двадцать персон. Иными словами, то, что соответствовало великолепию Salon Bleu и стилю Людовика Четырнадцатого, не годилось для более камерной резиденции советника. К тому же Клэр хотелось, чтобы ужин дал Матильде возможность продемонстрировать свои кулинарные таланты и ненавязчиво напоминал об Ирландии. Если уж помогать Эдварду, то делать это как следует.

Она принялась перечислять блюда, внося уточнения по ходу дела:

— Для начала — ранняя эльзасская спаржа, завернутая в jambon de bayonne[4]. На горячее ваш знаменитый чилийский сибас в панировке из миндаля под соусом с луком-пореем и лимоном. Салат, конечно. Сыры я куплю сама, когда пойду за цветами. Десерт — на ваш выбор, они у вас все замечательные. Только придумайте что-нибудь весеннее, пожалуйста.

— Чилийский сибас нельзя. Вызовет ненужные мысли.

— Что, незаконный лов?

— Незаконный. — Матильда пожала плечами. — Лучше вьетнамскую басу с рыбной фермы. Приготовлю, как чилийского сибаса, и по вкусу они похожи. На гарнир — картофель со свежим песто.

— Прекрасно. — В кабинете зазвонил телефон, потом раздался приглушенный звук шагов домоправительницы, и Клэр на минуту прервалась, чтобы понять, кто звонит.

— Oui[5], подождите, пожалуйста, — донесся голос Амели. — Я позову мадам, Джеймс.

Джеймс? Она не ошиблась?

— Donc[6], спаржа и окорок, баса в луково-лимонном соусе. Вполне весеннее меню, — важно одобрила Матильда, кивнув головой и сложив руки на пышной груди. — Ну ладно, если у вас все, я, пожалуй, начну. Хотя и не дело это — без всякого предупреждения устраивать званый ужин для важных персон.

С тех пор как Джейми прошлой осенью отправили в частную школу-интернат, он звонил каждый день, но утренних звонка было всего два. Первый раз — когда он задержал эссе по истории: «Мам, слушай, напиши им, что это вроде как бы по семейным обстоятельствам». Второй — после вызова к директору за то, что запустил в кого-то булочкой (и попал в учителя). Обычно он звонил ближе к вечеру, когда Клэр наверняка уже была дома, а Эдвард — еще нет. В пятнадцать лет ему не хотелось, чтобы отец знал, как несладко ему вдали от дома и как он нуждается в материнской поддержке.

Она бросила взгляд на часы. Десять минут десятого.

Неужели именно сегодня Джейми опять что-то натворил?

— Мне очень жаль, что пришлось неожиданно вызвать вас, — сказала она Матильде, — особенно после того, как я позволила вам взять выходной. Еще раз огромное спасибо, что пришли. Вам цены нет.

Матильда фыркнула и принялась завязывать фартук.

— Мадам, здесь Джеймс, — произнесла Амели, протягивая ей трубку.

— Вот как! — Она взяла трубку, не забыв улыбнуться домоправительнице. — Приятный сюрприз. Спасибо, Амели. Я поговорю из спальни.

Она вернулась по длинному коридору в спальню, закрыла дверь и присела на краешек кровати, ощущая щекой твердую прохладу трубки. С Джейми все так непросто. Что-то у него определенно не складывается в этой школе. При этом непрошеное вмешательство родителей его страшно раздражает.

— Джейми?

— Меня зовут Джеймс, — раздалось в трубке после недолгого молчания.

— Ну хорошо, Джеймс. Все в порядке?

«Только бы все кости были целы, — подумала она. — И школьное имущество тоже».

— Еще как, мам. Сегодня утром в Ираке погибло двести тысяч. Зато в Лондоне на этой неделе выпало всего семь сантиметров осадков.

Она переложила трубку в другую руку и нахмурилась:

— Двести тысяч? Ты не преувеличиваешь?

— Ну ладно, две. Какая разница?

— Думаю, для остальных ста девяноста восьми тысяч разница есть. Но я тебя понимаю. Даже один — это непозволительно много. Значит, вот в чем дело? Опять кошмары мучат?

Его голос так близко, словно он звонит с улицы рядом с домом.

— Ну, ма-ам, — тяжело вздохнул он, — перестань. Лучше б я тебе не говорил.

— Не волнуйся, Джейми, я никому не скажу.

— А папе сказала?

— Нет. Так ты поэтому звонишь? — В другом конце квартиры раздался звонок в дверь. Доставка; опять голос Амели, потом незнакомый мужской голос. Она взглянула на часы. Должно быть, вино привезли.

Она не расслышала ответа Джейми.

— Слушай, кто-нибудь звонил? — продолжал он.

— Откуда?

— Ну не знаю… откуда-нибудь.

— Ох, Джейми. У нас тут сегодня трудный день. Так что лучше скажи сразу: ты опять что-то натворил?

Молчание в трубке.

— Джейми?

— Забудь.

Она вдруг испугалась:

— Прости, я не хотела. Что у тебя случилось?

— Я же тебе сказал.

Она настороженно выпрямилась. Несколько дней назад Джейми попросил у нее разрешения написать директору от ее имени, чтобы его после занятий пускали в химическую лабораторию. Они с приятелем Робби должны были выполнить какое-то домашнее задание. «Я сама напишу в школу», — пообещала она, но он запротестовал: «Ma, это же такая мелочь. Просто скажи мне пароль для входа в ваш с папой аккаунт. А то мне придется сообщать тебе, когда и сколько раз мы туда ходим и все такое». Потом она долго не могла отделаться от подозрения: с каких это пор Джейми так серьезно относится к домашним заданиям?

— Так повтори.

Ее сын так раскричался, что ей пришлось чуть отодвинуть трубку от уха.

— Слушай, — клокотал он, — я просто хотел сказать: что бы они тебе ни наговорили, нельзя во всем винить одного человека! Это неправильно!

Она намотала на палец прядь волос, потянула книзу:

— Послушай, сынок…

— Мне пора, мам. Я просто хотел, чтобы ты узнала от меня. Лучше, чем от них. — Голос Джейми дрогнул. — Я хотел сказать, меня… Мне придется уехать домой.

«Боже мой, — подумала она, — так вот в чем дело. Его отстранили от занятий».

— Джейми…

— Все, мне пора, пока. — И он повесил трубку.

Она не сразу нажала кнопку отбоя, словно в трубке осталась частичка ее младшего сына, который чего-то недоговорил. Она не без колебаний согласилась отправить Джейми в интернат. Их старший сын Питер уже два года учился в Шотландии, в Витас-колледже, который в свое время окончил Эдвард, и уверял, что ему там нравится, но Джейми за спиной отца называл Витас «Вритасом».

— Я знаю, тебе было хорошо в Витасе, — заметила она, когда Эдвард в первый раз предложил Витас прошлой зимой, — и Питер тоже доволен. Но Джейми — не Питер. В Эдинбурге зимой световой день всего семь часов, а в Витасе еще эти пиджаки в малиновую полоску. И волынки…

Эдвард сжал перед собой руки — знак того, что готов уступить. Заметив его жест, Клэр с трудом сдержала улыбку и на мгновение обрадовалась: Джейми останется в Международной школе в Париже и еще год проведет дома.

— Хорошо, — сказал Эдвард, — я думал, ему будет легче рядом со старшим братом. Пусть не Витас — но ему все равно придется менять школу. Мы скоро уезжаем из Парижа, а в последние годы перед университетом образование не должно прерываться. Кроме того… — он помолчал и протянул руку к номеру «Гардиан», — в британской школе все-таки безопаснее. Закрытая территория, строгий надзор… Не дело, чтобы сын дипломата разгуливал с рюкзаком за спиной по седьмому арондисману, в самом центре Парижа.

И тогда она предложила Барроу, потому что школа находилась в Лондоне, недалеко от аэропорта, и туда только что отправили друга Джейми с вашингтонских лет Робби Меривезера (его отца, сотрудника Всемирного банка, перевели в Джакарту). Она попросила отца Робби написать для Джейми рекомендательное письмо, а когда сына приняли, устроила так, что мальчиков поместили в одной комнате.

Однако, несмотря на воссоединение с Робби и на то, что от Лондона до Парижа всего час лету, Джейми скучал по дому. По дому? А где у него дом? Едва ли в Париже. Джейми родился, когда они жили в Каире, но этот город ни для кого из них не стал домом. Думая о двух каирских годах, Клэр не столько вспоминала Каир, сколько заново всем телом переживала свое пребывание там: тяжесть огромного живота, потом тяжесть Джейми на руках, когда она расхаживала с ним по квартире, стараясь успокоить. Глаза няньки, которые та прикрывала тяжелыми веками каждый раз, когда Клэр передавала ей ребенка; свистящий звук, с которым нянька втягивала воздух в щербинку между передними зубами. Палящее солнце на улице, обжигающее шею и плечи; въевшийся в воздух запах мяты, чая и экскрементов; надрывные автомобильные гудки, надсадные крики. И другие, причинявшие неменьшую боль звуки в священном оазисе их квартиры: телефонные звонки с последними новостями о войне в Персидском заливе, пронзительная тишина умолчаний и разговоров украдкой и ни на минуту не смолкавший плач ребенка. В первые полгода своей жизни Джеймс безостановочно плакал, сжав крохотные кулачки, будто вел какую-то собственную войну. Другие дипломатические жены спрашивали ее, почему она не поехала рожать на родину — свою или Эдварда. Выйдя замуж за британского дипломата, Клэр сохранила свое американское гражданство.

«Он не по дому скучает, а по поблажкам, которые с такой щедростью делала ему добросердечная мамочка», — внес поправку Эдвард, когда она в последний раз пыталась поговорить с ним о том, как трудно Джейми в Барроу. Подчеркнутое терпение, с которым он это произнес, больно задело ее.

Лучше бы они отправили Джейми в Витас. По крайней мере, там за ним присмотрел бы Питер. На Питера, как и на его отца, можно положиться. Если Эдварда все-таки переведут в Дублин, она будет чаще бывать в лондонской квартире и Джейми сможет приезжать к ней на выходные. Уж она-то ему поможет.

Эта мысль почти примирила Клэр с Дублином. Но в следующую минуту она вновь похолодела от нахлынувших воспоминаний.

Амели стояла у входа в холл резиденции, а за ее спиной виднелась фигура невысокого роста мужчины в спортивном костюме.

— Madame, — произнес он, сложив руки на груди, — я следую правилам.

— Этот человек, — повторила Амели с тем презрением, которого не скрывала по отношению к разным доставщикам, говорившим по-английски еще хуже, чем она, — он хочет этот дом ему платить.

За доставку отвечал дворецкий, а не Амели и не Клэр; если бы он был на месте, он урегулировал бы ситуацию со свойственным ему апломбом. Но Жерара нет, и что толку в сожалениях? Амели не справится с его обязанностями, и ее нельзя винить за это — придется Клэр взять их на себя.

— Mais non, monsieur, je vous en prie…[7] — начала Клэр, пытаясь объяснить мужчине положение дел. Поскольку они выручали посла с ужином, счет за вино следовало отправить в посольство, хотя Клэр все равно придется учесть его в списке расходов.

— C’est pas normal[8], — перебил ее доставщик.

— Mais si, monsieur. — В отличие от жены посла, в резиденции которого был свой винный погреб с запасом шампанского, бордо и бургундских вин, Клэр часто пользовалась услугами этого поставщика, поскольку приемы в их доме были менее многочисленными и больших запасов вина они не держали. — C’est normal pour aujourd’hui[9].

Мужчина пожал плечами и, резко развернувшись, направился к двери. Не дожидаясь, пока Амели проведет его к служебному выходу, он повернул ручку входной двери.

— Très bien, Madame. Je sais où vous habitez[10], — пригрозил он, небрежно махнул рукой, словно отмахиваясь от них, резко толкнул дверь и вышел; дверь защелкнулась за ним.

Амели покачала головой и вернулась в столовую. Клэр мысленно напомнила себе заказать достаточное количество односолодового виски и несколько бутылок сомерсетского яблочного бренди пятнадцатилетней выдержки. Жаль, что она невнимательно слушала Джейми.

Все еще держа трубку в руке, она прошла в кабинет. В прошлый раз, когда они с Эдвардом пытались выяснить у Джейми, какое из школьных правил он опять нарушил, он упирался больше недели. Она села за большой дубовый стол и нашла в телефоне номер оператора Барроу. Нужно позвонить директору. Джейми это не понравится, но зато ей не придется выжимать из него подробности, и никто из школы не позвонит Эдварду. Если Джейми действительно отсылают домой, это не шутки.

— Телефон директора занят, — ответил ей оператор. — Подождете?

Клэр постучала ногтем по поверхности широкого стола:

— Нет, спасибо, перезвоню через пять минут.

Положив трубку на стол, она открыла крышку ноутбука. Пока компьютер загружался, достала из кармана джемпера блокнот и еще раз просмотрела список дел. Черт бы побрал эту школу! Зря они отправили туда Джейми. В Международной школе не происходило ничего подобного, хотя там он вовсе не блистал. Помигав, компьютер открыл рабочий стол, и она нажала на иконку почты.

На экране быстро поползли новые сообщения, похожие на муравьиные дорожки.

В самом верху:

Клэр прокрутила сообщения и чуть ниже обнаружила письмо от секретарши Эдварда:

Матильде придется приготовить еще несколько порций рыбы… Почему Лидия просто не позвонила? Клэр пошарила в кармане джемпера — мобильника нет. Наверное, вчера вечером она забыла вынуть его из сумочки. После того как Эдвард ошарашил ее сообщением о Дублине, ей было не до проверки сообщений.

Подвинув к себе ноутбук, она начала писать по-французски:

Закончив письмо, нажала кнопку «отправить» и дописала к своему списку: «Заказать еще порций окорока и басы». Потом добавила: «Пересмотреть порядок рассадки за столом» и «попросить посольство прислать еще приборов с гербом». Луриаки владели поместьем в Аквитании с пятнадцатого века. Старший Луриак был партнером помощника министра по теннису, когда тот служил в Париже. Они дружат, насколько это возможно в дипломатическом мире. Кроме того, Луриак стоит во главе огромного французского аэроконцерна «Балло», в котором именно сейчас так заинтересовано британское правительство. Все это Эдвард вкратце объяснил ей вчера, когда они возвращались с приема. О подробностях она не расспрашивала. Значит, теперь ужин будет на четырнадцать персон.

Девять сорок. Пора еще раз позвонить в Барроу.

Она протянула руку за трубкой, и тут в окно кабинета ворвался солнечный луч и осветил ее руки на поверхности стола, прозрачные в ярком свете руки женщины средних лет. Неужели это и правда ее руки? На правой появились возрастные пятнышки, а кожа такая тонкая, что сквозь нее проступают все жилки. Вокруг суставов на пальцах морщины как горные складки.

Неужели кто-то когда-то целовал каждый палец, уверяя, что видит их все во сне, когда ее нет рядом? А она сидела вместе с ним за кухонным столом, смотрела, как он пьет коку, и заметила вихор на макушке. Потом он со звоном поставил бутылку на пол и просунул свои ладони под ее.

Клэр вышла во внутренний дворик, калитка которого отделяла дом от вымощенной светлым камнем мостовой, и легким движением надела корзинку на руку.

— Bonjour, Madame, — поздоровалась она с женщиной, начищавшей дверную ручку.

— Bonjour, Madame[15], — кивнула та, отойдя в сторону.

Клэр остановилась, чтобы застегнуть жакет, стараясь не думать о том, что цепкий взгляд женщины отметил все детали ее костюма и прически и то, что она еще не была на этой неделе в парикмахерской.

Визит к парикмахеру запланирован в списке дел на четыре часа.

Жить в дипломатической резиденции труднее, чем управляться с ней. Жизнь открыта для чужих глаз и вдобавок подчинена жестким правилам: каждый день следует произносить определенные фразы и совершать определенные поступки, даже если совсем не хочется. Кроме того, вечная угроза перевода и необходимость соответствовать тому облику, который сложился в общественном мнении. Не говоря уж о мерах безопасности — вечно быть на стреме, как сказала ей когда-то жена одного из членов британской колонии в Каире. Несколько лет спустя Клэр увидела ее фотографию в утренней газете: сообщалось, что женщина похищена в Венесуэле и похитители требуют за нее выкуп; сумма не оглашалась. Ее похитили по ошибке, когда она забирала машину мужа из гаража после очередного осмотра.

— Боже мой, Эдвард! — воскликнула тогда Клэр, протягивая газету мужу.

— Они не из дипкорпуса. Из нефтяного бизнеса, — заметил он, прочтя статью. — Совсем другие деньги.

Тем не менее им пришлось отослать Джейми в безопасное место, более близкое им в культурном отношении, к тому же обнесенное забором. Разумеется, похищение грозит им не больше, чем падение с лестницы одного из разрушающихся парижских домов, однако это не отменяет угрозы терроризма, в последние годы не просто возросшей, но и сделавшейся неотъемлемой частью их повседневной жизни. После одиннадцатого сентября все изменилось: хрупкое равновесие между враждебными мирами нарушилось и отчетливо проявились противоречия. Она слышала одинаково враждебные нотки в голосах посетителей табачных лавок и изысканно одетых интеллектуалов на международных приемах. «Americaine?»[16] — переспросил позавчера хозяин ключной мастерской и недвусмысленно приподнял бровь, выражая откровенное неодобрение. Поначалу американцам сочувствовали, но война в Ираке положила этому конец.

Она с удовольствием взглянула на яркую полосу глициний на фасаде дома. Все-таки ей повезло. Париж — прекрасный город. Они вполне обеспечены, и жалованье Эдварда позволяет ей работать ради удовольствия, а не ради денег. В конце концов, какой смысл беспокоиться, особенно в весенний день, когда ласково светит солнце, веет легкий ветерок и даже платаны за окнами их квартиры словно танцуют от радости? Слабый порыв ветра распушил ее волосы, нежно коснулся шеи, и она вдруг забыла о возрасте и вновь почувствовала себя молодой. С наслаждением ощутила за спиной тяжелую косу, которую носила в студенческие годы в Радклиффе[17], и на минутку погрузилась в приятное ощущение. В Гарварде она, отдавая дань ирландским корням, носила вязаные аранские свитеры, босиком играла в алтимат фрисби[18]во дворе кампуса, а перед экзаменами вместе с соседкой по комнате зубрила ночи напролет. Никогда не выражала вслух своих политических взглядов, но щедро жертвовала на любое достойное дело и не отказывала в ночлеге тем, кто появлялся на кампусе в ходе разных кампаний протеста, заслуживающих поддержки. Тогда она верила в то, что мир может стать лучше. Подозрительной; она сделалась лишь после встречи с Найлом; именно эта встреча положила начало страху, от которого она с тех пор не может избавиться, все время ожидая, что прошлое оживет, поднимет убеленную сединами и подернутую паутиной взаимных упреков голову и укажет на нее обвиняющим перстом. Дело не в одиннадцатом сентября, и не в Эдварде, и не в жизни, которой она жила, став его женой. Скорее всего, потому она и вышла за него замуж, что надеялась укрыться за щитом его абсолютной порядочности и надежности.

Кончиком пальца Клэр прикоснулась к хрупкому пурпурному колокольчику цветка и повернулась к уборщице, зная, что та не сводит с нее глаз:

— Très jolie.

— Oui, Madame[19].

Клэр поправила шарф, взяла корзинку поудобнее и пошла к калитке. Каждое утро ей удавалось прогнать воспоминания о Найле, хотя каждую ночь снилось, что его цепкие руки, словно два призрака, сжимают ее в объятиях. Сейчас, радуясь летнему ветерку, она усилием воли прогнала все мысли о нем и почувствовала себя просто хорошо одетой дамой средних лет, у которой крепкий брак и два почти взрослых сына с завидным здоровьем. Сегодня она не позволит мыслям о Найле украдкой вернуться к ней. Сегодня ей нужно быть свободной.

Клэр кивнула консьержке, которая беседовала с другой консьержкой у калитки; обе стояли, вооруженные метлами, словно солдаты средневековой армии, готовые ринуться в бой. Увидев Клэр, замолчали, но их молчание ее не задело. «Во всяком случае, сплетничают не о нас», — подумала она. Повода нет. Знают, конечно, что она американка. Но, кроме этого, ни о ней, ни о членах ее семьи ничего плохого не скажешь: дети ведут себя вполне прилично, по крайней мере на публике; глава семьи ночует дома; она делает покупки там, где положено, и покупает всего в меру. Тот, кто жил в квартире до них, слишком любил выпить, даже по дипломатическим меркам. Более того, его жена, несмотря на свои сорок с небольшим, носила на себе лишних двадцать пять килограммов и, следуя привычкам мелкой земельной аристократии, натягивала галоши, если шел дождь, что в Париже случается регулярно. На фоне этих прегрешений американское гражданство выглядит вполне простительно.

Как обычно днем, на улице Варенн, занятой правительственными зданиями и всякими резиденциями, почти не было прохожих, только полицейские, охраняющие все эти дома, парами располагались вдоль улицы, словно кусочки масла на хлебных тарелках, расставленных вдоль стола на официальном приеме. В самом роскошном доме, под номером пятьдесят семь, живет премьер-министр Франции; дома от сорок седьмого до пятьдесят первого занимает посольство Италии. Французское Министерство сельского хозяйства и секретариат французского правительства располагаются в домах семьдесят восемь — восемьдесят и шестьдесят девять соответственно. Остальные улицы седьмого арондисмана вечно кишат туристами, которых притягивают Эйфелева башня и Дворец инвалидов, но на улице Варенн, где жила Клэр, туристы встречались лишь в самом начале, у Музея Родена, — бродили взад и вперед по узкой мостовой перед ним с типичным для праздношатающихся ошарашенным видом и возвращались к действительности лишь после предупредительного гудка такси или лимузина; редко кто добирался до находившейся в двух шагах калитки дома, где располагалось посольство Великобритании.

От резиденции вела длинная прямая улица, вымощенная булыжником. По обеим сторонам непрерывной чередой возвышались строгие серые и бежевые фасады. Эдвард как-то заметил, что Клэр прекрасно вписывается в это окружение, и из его уст фраза прозвучала как комплимент. Клэр действительно производила впечатление чего-то светлого, гладкого, бежевого, как морской камешек, который подбирают на берегу, кладут в карман, а потом перекатывают в ладони, размышляя о смысле жизни — или о том, где бы поужинать. Она понимала это и даже специально работала над собственным образом, если вообще что-нибудь делала с ним специально: ее формирование скорее напоминало постепенное удаление всего лишнего и ненужного, и с годами она все острее ощущала это — каждый год, словно огромная волна, смывал с нее очередной слой. Но в душе она все более противилась этому ощущению. Слова Эдварда глубоко ранили ее и навсегда остались в памяти.

Однако сейчас она оглядывала улицу не для того, чтобы оценить справедливость слов Эдварда или проверить, не болтается ли кто-нибудь неподалеку без дела, как рекомендовало руководство по безопасности, присланное из Министерства иностранных дел и дел Содружества, а потому, что ей хотелось впитать побольше солнечного света, который вселял в нее веру и радость жизни. Она отбросила все сомнения и отогнала все неприятные мысли. Думала только о цветах, о сыре, о молодой эльзасской спарже, которые ей предстояло купить. От других дипломатических жен она знала, что в районе Марэ есть крытый рынок, куда привозят свежие продукты со всей Франции, но ее отталкивало название — Marché des Enfants Rouges («Рынок красных детей»), которое вызывало у нее ассоциацию с огромной клеткой, наполненной детьми красного цвета, словно их крохотные тельца окунули в кровь. Поэтому за почти четыре года, что они живут в Париже, и за три года, что они прожили здесь в девяностых, она там почти не бывала. Сейчас она надеялась найти спаржу в продовольственном отделе универмага «Бон марше» и там же купить овсяное печенье и ирландский сыр, который хотела подать к столу как тонкий намек на ее ирландское происхождение и подтверждение заинтересованности Эдварда в Ирландии.

Но прежде всего цветы. Почти в конце улицы Варенн, на улице Шомель, есть прекрасный цветочный магазин. Она направилась вдоль по улице, как всегда кивнув полицейским. Румяный круглолицый молодой жандарм, с жилистой шеей, был сегодня в рубашке с коротким рукавом, словно в знак того, что при таком солнце свежий весенний ветер ему не страшен. Ничего удивительного. Полицейские кивнули ей в ответ; они всегда отвечали на ее приветствие, все, кроме тех, кто стоял у дома премьер-министра. Некоторые даже касались маленькой синей коробочки с козырьком, служившей им фуражкой. «Они с тобой заигрывают, — заметил Эдвард как-то в воскресенье, когда они завтракали в кафе в утренней полутьме. В тот день Матильда, вероятно в отместку за что-то, израсходовала все молоко, поставив их перед выбором: завтракать без молока или не завтракать дома. — Уверяю тебя, на меня они глядят с каменными лицами». Потом она несколько недель ходила другой дорогой, а если это было невозможно, проходила мимо полицейских, не здороваясь и делая вид, что ищет что-то в сумочке или поправляет пуговицы, пока наконец не поняла, что поступает глупо. Ей сорок пять лет, у нее муж и дети. В ее возрасте и положении уже не смущаются и не кокетничают.

Клэр ускорила шаг. Можно было, конечно, позвонить в магазин и сделать заказ, но цветы и спаржу лучше выбрать самой. Тогда будет то, что нужно. Когда Эдвард в первый раз пришел к ней в гости после того, как их представили друг другу во время тягостного обеда с ее отцом и его коллегами-ирландцами, он принес в видавший виды дом, который она снимала в Вашингтоне вместе с другими выпускниками, большой букет сирени. Он тогда тоже жил в Вашингтоне, служил там в посольстве, и ему было уже за тридцать. Она сразу поняла, что цветы мертвые и оживить их невозможно, но постаралась не дать ему этого понять; она до сих пор помнит, как уныло они выглядели на столе. Стоял март, и сирень еще не расцвела даже в теплицах; тщательно подрезанные и обрызганные водой веточки некоторое время продержались в вазе, но нежные цветы так и не распустились и не наполнили комнату тем дивным ароматом, за который ценится сирень. Она сделала на веточках косой срез и поставила их в чуть теплую воду, но надежда, вспыхнувшая благодаря жесту Эдварда, умерла в ее сердце.

— Сирень была среди первых цветов, которые переселенцы привезли из Британии, — сказал Эдвард, наблюдая, как она ставит букет в центр стола. — Но ее родина на востоке, в Восточной Европе и в Азии. Одно из чудес, распространившихся по всему свету благодаря международной торговле.

— В имении Джорджа Вашингтона, Маунт-Верноне[20], дивная сирень. — Она ездила туда несколько недель назад и прочла посвященную растениям сада брошюру, где говорилось, что сирень в Новый Свет завезли голландцы, а не англичане. Но об этом она умолчала. Как и о том, что на кустах в Маунт-Верноне еще даже почки не набухли. — Это недалеко. Вы там бывали?

— Не имел удовольствия. Быть может, вы устроите мне туда экскурсию?

— Если пожелаете.

— Почту за честь.

В тот раз Эдвард показался ей таким непохожим на других, совсем иностранцем, и она неосознанно была рада его непохожести. Ей нравилась не только его изысканная манера ухаживать, ей нравилось в нем все: аккуратно постриженные короткие волосы, темные шерстяные костюмы, длинные ноги и выражающий уверенность в себе широкий шаг, изящные ступни в начищенных до блеска туфлях черной кожи. Ему было тридцать два, ей — двадцать три, но казалось, что между ними не девять лет, а все девятнадцать. Его британский выговор был легким и прохладным, как чай со льдом. Нельзя сказать, что он сразу привлек ее как мужчина — во всяком случае, не так сильно, как Найл, но чувство, которое он у нее вызывал, было вполне физическим: ей хотелось укрыться за ним, за его дорогими костюмами, красноватой кожей, прозрачными серо-голубыми глазами, сильными бедрами. В горячке юности она по ошибке приняла фанатичную убежденность за силу. Встретив Эдварда, поняла, что сила там, где нет фанатизма. Эдвард был воплощением спокойной надежности.

В тот вечер, когда Эдвард сделал ей предложение, он держал ее за руки, но ни слова не произнес об их выдающейся красоте, а, глядя ей прямо в глаза, заверил:

— Вы просто созданы для такой жизни.

— Боюсь, я для этого недостаточно… разговорчива. То есть для жены дипломата.

— Жена дипломата тоже дипломат. А разговорчивый дипломат опасен. Нужно знать, когда следует говорить и когда слушать. — И он взглянул на нее тем заботливым и уважительным взглядом, который она видела каждый день все последующие двадцать лет. — Вы недооцениваете себя, Клэр.

И тут она поняла: то, что она всю жизнь считала своими недостатками, — интуитивная сдержанность, кажущаяся холодность, от рождения присущая ей осторожность — для него составляет ее главные достоинства. Он восхищался ее волосами до плеч, одеждой в спокойных бежевых тонах, за которыми она скрывала свои длинные руки и ноги и тайные чувства, ее умением несмотря ни на что и в любом окружении сохранять спокойствие.

— Раз вы так думаете… — ответила она, и он надел на ее тонкий палец обручальное кольцо из платины, принадлежавшее кому-то из его знаменитых предков.

Под тяжестью крупного бриллианта кольцо чуть съехало вбок. На следующей неделе он отнес его ювелиру и попросил уменьшить размер. Через пять месяцев в церкви, в присутствии множества членов ее семьи и некоторых его родственников, он надел поверх этого кольца обручальное, инкрустированное бриллиантами. В их совместной жизни не было ни слез, ни вздохов, ни стонов, ни криков, а был лишь невероятный покой, сошедший на нее, словно морские сумерки. Именно то, что ей нужно.

С тех пор каждое утро, в какой бы стране и в какой бы кровати они ни просыпались, Эдвард прикасался рукой к ее спине и желал ей доброго утра. И сегодня тоже. И целый день спокойная сила его доверия поддерживала ее.

Вот почему она не может подвести Эдварда; поэтому, а не только из любви к нему она решила сделать все возможное, чтобы сегодняшний вечер удался. Разумеется, она считает, что он заслужил пост посла, и ей хочется, чтобы он получил то, ради чего так упорно трудился всю жизнь. Конечно, она Любит Эдварда и желает ему счастья. Но главное в том, что когда-то он предложил ей место в своей жизни, она приняла его предложение и ни разу не дала ему повода думать, что обманула оказанное ей доверие.

В воздухе пахло весной, и этот легкий, вселяющий надежду запах особенно остро ощущался после влажной духоты магазина. Апрель в Париже — время влюбленных в Городе огней, когда прекращается серая зимняя морось, воздух наполняется ароматом крохотных зеленых листочков платана и каштанов и глициния пускает молодые побеги на фасадах старых домов и чугунных решетках. Три года в Париже, в окружении искусства и любимых языков, стали настоящим подарком судьбы. Куда бы ни перевели Эдварда, жаль будет уезжать, даже если пост посла в каком-нибудь менее значимом месте станет трамплином для получения высшей должности здесь, в Париже. А именно так и случится, если все пойдет хорошо. Эдвард со временем станет британским послом в Париже. Все к тому идет.

Клэр вдохнула весенний воздух и сделала несколько шагов вперед.

Какой-то мужчина остановился прямо перед ней, преградив путь, и попытался всунуть ей в руку сложенный листок бумаги.

— Мадам, — низким гортанным голосом произнес он по-английски с сильным акцентом.

Она едва сдержала возглас удивления, успев прикрыть рот рукой.

Он наклонился поближе, расставив ноги и локти на ширину плеч. Стоял уверенно и твердо, поза казалась привычной и хорошо отработанной. Его не сдвинуть — и не обойти.

Стараясь не встречаться с мужчиной глазами, она окинула его быстрым оценивающим взглядом: темноволосый, с сероватым цветом лица без румянца — похоже, албанец; недавно побрился, но черные волоски вот-вот снова вылезут на щеках и подбородке. Одет в блестящую кожаную куртку, слишком теплую для такого яркого весеннего дня и слишком дешевую для этой модной улицы; дыхание тяжелое. Отчетливый запах пота. Она сделала едва заметный шаг влево. Он сделал такой же шаг вправо, словно исполняя сложное па-де-де, в котором они почти не изменили положения, однако он дал понять, что ей его не обойти.

Он был меньше ее ростом, но шире в плечах и угрожающе крепко сложен. Она через его плечо взглянула вдоль улицы. Какая-то парочка переходит дорогу, направляясь в их сторону: молодые, в отглаженных джинсах и дорогих мокасинах, увлеченные беседой. Студенты-политологи из расположенной неподалеку Grand Ecole[28]. Что-то быстро говорят, но ничего не слышно. Один остановился и закурил сигарету. Дошли до тротуара, повернули налево, направились к бульвару Распай и через минуту исчезли из виду.

— Мадам, — повторил незнакомец и вновь попытался всунуть ей в руку листок.

Она знает, что на нем написано: «Не кричите». Или: «Не пытайтесь бежать». На противоположной стороне улицы одно из зданий в лесах. Она внимательно осмотрела их металлическую паутину, но рабочие, должно быть, обедают или бастуют. Она еще раз оглядела безлюдную улицу.

Что там за последние недели Штаты натворили в Албании? А может, он вовсе не албанец, может, он из Ирака? Что положено говорить в подобных случаях?

Хотя… мысленным взором Клэр увидела себя со стороны, будто глазами воркующих на крыше голубей. Или, вернее, глазами озлобленного террориста, поджидающего в машине неподалеку. Она не выглядит американкой. Скорее ее можно принять за британку. Туфли без каблука, бежевые шерстяные брюки, а сверху трикотажная двойка, джемпер и кардиган в кремовых тонах. Плотный шелковый шарф. Высокая. Никакой косметики. Никакого лака на волосах.

Правда… он ведь может точно знать, кто она. Наверное, шел за ней все это время. Выходя из дворика резиденции, она не оглянулась и не посмотрела по сторонам. Американская жена высокопоставленного британского дипломата. Замечательная двойная мишень для террориста, к тому же дети — отпрыски обеих наций. Какое счастье, что вместо нее здесь в эту минуту не стоит Джейми! Эдвард правильно сделал, отослав его отсюда.

Клэр привычным жестом подняла левую руку к волосам, но тут же опустила ее и прижала к боку. Ни к чему сверкать бриллиантами.

— Я… э-э-э… — пробормотала она.

— Пожалуйста, помочь мне? — Один глаз у него меньше другого, наполовину скрыт тяжелым веком. Он развернул листок и поднял его повыше.

Она оставила попытки не замечать листок и внимательно всмотрелась в него. Выцветшая фотокопия карты центральной части Парижа, возможно выдранной из телефонного справочника. На нолях синей пастой от руки написаны номера двух телефонов и адрес, указанный на карте как адрес медицинской клиники.

Тяжелое дыхание, толстая куртка, неподвижность… Краска бросилась ей в лицо. Да ведь он же болен! И говорит с ней по-английски не потому, что она знает этот язык, а потому, что может на нем объясниться. Болен, ищет врача и не знает, куда идти. Ну и дрянь же она, расистка, судит по внешности. Сгорая от стыда, Клэр все же почувствовала огромное облегчение.

— Позвольте взглянуть, — ответила она, взяв у него карту.

Меньше чем через неделю после свадьбы ей прислали из Министерства иностранных дел и дел Содружества инструкцию по безопасности для жен дипломатов. Это было двадцать лет назад, когда никто еще не превращал собственные тела в живые бомбы, а телевидение не показывало людей, выпрыгивающих из горящих небоскребов. Возможно, она не могла реагировать иначе, коль скоро насилие незримой тенью сопровождало жизнь дипкорпуса, для непосвященных состоявшую из сплошных приемов и дружественных рукопожатий. Однако у нее нет права винить в этом Эдварда или тот мир, в который он ее ввел. В ее жизнь насилие вошло задолго до встречи с Эдвардом, в тот день, когда она ответила Найлу «да», или еще раньше, когда она с ним встретилась. Вне всякого сомнения, в тот день, когда она позволила ему обернуть себя слоями стодолларовых купюр, закрепив килограммы бумаги липкой лентой, и отправилась в аэропорт Бостона.

«Мы ничем не рискуем при въезде, — уверял ее Найл. — В Дублине беременная женщина — вполне обычное дело, как и американская туристка. — Она мысленно ухватилась за слово „мы“. — Вот потому-то ты и везешь деньги в Дублин, — объяснил он. — Никто бы не поверил, если бы туристка заявилась на север. А так мы спокойненько ввезем деньги на остров, и ребята доставят их на пароме в Белфаст. Не о чем беспокоиться».

Опять «мы». Однако, не успели они в Бостоне сесть в самолет, летевший в Дублин, от «мы» не осталось и следа.

Она оказалась одна с воображаемым ребенком и со своим страхом — и когда самолет взлетел, и потом, когда они проплыли над пышными облаками и в самый ливень шлепнулись на ирландскую посадочную полосу, и когда она отстегнула ремень, потянулась, чтобы поудобнее устроить живот, и медленно, мелкими шагами пошла к выходу из самолета, стараясь не забыть наставления Найла о том, что беременные женщины ходят вразвалку. Дублинский аэропорт втянул ее, и она не сопротивлялась, только не могла избавиться от желания оказаться в Гарварде и вернуться к правилам образования сослагательного наклонения для первого лица единственного числа прошедшего времени от испанского глагола «amar», что означает «любить». Во время полета она боролась с желанием встретиться глазами с Найлом, место которого, забронированное отдельно, находилось впереди, через ряд от ее места; она не смотрела на него, даже когда ходила в туалет («Ходи почаще, — наставлял он ее, — беременным все время хочется»), но, идя вместе с другими пассажирами к месту выдачи багажа, она готова была помчаться на своих длинных ногах вперед и догнать его. «Ребенок толкается», — сказала бы она, чтобы превратить все это безумие в шутку, но вдруг потеряла его из виду — он, не остановившись, прошел сквозь багажное отделение и затерялся в толпе ирландских лиц и голосов. Ее охватила паника — от страха перед таможенниками или от ужаса, что она его потеряла? Она покачнулась. На мгновение ей показалось, что она вот-вот лишится чувств.

— Что, последние месяцы? — Какая-то женщина не дала ей упасть. — Неподходящее время для путешествий.

Какой-то весельчак с седой головой и румяными щеками предложил поднести ее чемодан. К этому времени она почти поверила в то, что действительно ждет ребенка — их с Найлом ребенка.

— Очень мило с вашей стороны, — пробормотала она в ответ фразу, которую прочла когда-то в книге или услышала в кино. Все происходящее, и она сама в том числе, казалось нереальным. — Я в норме, просто немного устала, — добавила она.

На улице его тоже не было; она быстро залезла на заднее сиденье такси и, слегка запинаясь, назвала адрес, который Найл заставил ее запомнить: Портобелло-роуд, 83, Дублин.

— Кажется, в Лондоне есть что-то с таким названием, — заметила она, в первый раз услышав адрес и записывая его в лежавший возле матраса блокнот сразу после списка итальянских текстов, посвященных куртуазной любви.

Они были в слабо освещенной комнатушке, которую она снимала в Бостоне.

— Это не то, — ответил он, внимательно разглядывая в полутьме ее лицо, словно пытаясь понять, не совершил ли он ошибку, доверившись ей. — Сосредоточься, Клэр.

Она кивнула, чувствуя, что заливается краской:

— Ты меня там встретишь?

Он покачал головой.

— А где?

Он вновь покачал головой.

Она ни разу не обратилась к нему с просьбой — не смела.

— Мы вообще больше не увидимся?

— Увидимся. Здесь, в Бостоне. Я приеду до начала зимы.

Она не сводила с него глаз.

— Это все, Клэр.

Она все-таки ждала. Ей нужно было хотя бы обещание.

Наконец он смилостивился:

— В парке Сент-Стивенс-Грин. У памятника Йейтсу. На следующий день, в час. Я ничего тебе не скажу, но дам знак, чтобы ты поняла, можно ли пойти за мной. Остановлюсь и прикурю.

До этого он ни разу не уступил ей, и сейчас уступка изумила ее до глубины души. Его план не оправдал ее надежд, однако он предложил ей больше, чем когда-либо прежде.

Она взяла ручку, чтобы записать полный адрес:

— Портобелло-роуд?..

— Ну да. На доме не будет номера. Это такой домишко из серого камня. Не записывай, — продолжал он. — Если попадешься, тебя обыщут.

Она вырвала страничку из блокнота и разорвала ее в мелкие клочки, не успев записать номер дома.

Она с трудом открыла высокие деревянные двери продовольственного отдела «Бон марше». Как всегда, в магазине было полно народу: туристы в поисках парижских сувениров, члены иностранной колонии в поисках сувениров из своей страны, которыми можно украсить парижские квартиры, обеспеченные парижские домохозяйки, пришедшие за вырезкой и маслом грецкого ореха, чтобы как следует подготовиться к приему гостей и встретить их во всеоружии. Мимо пронеслась женщина с открытым фотоаппаратом в руке, и тут же откуда-то появился охранник и погрозил ей пальцем. Он не произнес ни слова, но женщина немедленно спрятала аппарат в рюкзак. Охранник убрал переносную рацию в чехол и скрылся в глубине магазина.

Клэр двигалась вперед, отдавшись окружающему ее золотому великолепию. Светлое дерево, бронза и множество ламп, льющих янтарный свет с потолка, который отражался на массивных украшениях покупательниц и на ручках пакетов от Шанель. Парижане насмешливо утверждали, что в продовольственном отделе «Бон марше» нет ничего французского, кроме расставленных аккуратными горками импортных продуктов и ванночек с плавающими в жиру пережаренным индийским карри из курицы или лососем по-флорентийски, но продолжали ходить туда за покупками. За годы переездов из города в город она убедилась в том, насколько точно и до смешного предсказуемо продовольственные магазины и рынки отражают жизнь каждого из них. Рынок в Каире был совершенно византийским по духу: просторным, беспорядочным, с нагромождением специй, фасоли, чая и фруктов, не особенно привлекательным по виду и запаху, но гостеприимно открытым для всех и, при всей кажущейся хаотичности, дающим полное представление об отношениях местного населения и о социальной иерархии. В Вашингтоне она делала покупки в «Сэйфвэе», где даже неразрезанные дыни были обернуты в пленку и выглядели столь же неестественными, как улыбки на лицах покупательниц, а пахло там исключительно средствами для мытья, с которыми протирали пол, да иногда — недостаточно хорошо вымытым телом какого-нибудь упаковщика. В Лондоне ближайший к ним магазин принадлежал вечно чем-то недовольной семье выходцев из Бангладеш и предлагал на выбор запылившиеся банки с разными острыми соусами и приправами, высушенные листья фенугрека и дхании, баночки с ги — перетопленным жидким маслом из молока буйволицы, на которых от старости почти стерлись этикетки, а также джем, чугунные котелки и песочное печенье «Уокер» — Эдвард любил, чтобы в доме был его запас. В том же здании находилась еврейская пекарня, где с невероятной скоростью выпекались горячие бублики. Британские продукты не отличались вкусом, зато были прекрасно упакованы и с аккуратными этикетками. А в Париже женщины, отправляясь за покупками, одевались как для выхода в свет и уделяли выбору продуктов столько же внимания, сколько собственной внешности.

Она поправила корзинку на руке и опустила глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом с кем-нибудь из покупателей. Для иностранной колонии «Бон марше» служил не только местом покупок, но и местом встреч: всегда была надежда натолкнуться на себе подобных в поисках зефира или начинки для тыквенного пирога. Нередко, когда она стояла перед витриной с фруктами или полкой с сухим печеньем, между нею и другими случайными покупательницами, пришедшими за тем же, на несколько минут возникало приятное чувство общности и завязывалась беседа, однако сегодня на разговоры нет времени. Она ускорила шаг, обходя островки с импортными консервами и направляясь к витринам в самом конце зала. Одна из них была доверху заполнена спаржей. Клэр внимательно осмотрела стебельки. Одни были бледно-лиловые, другие — розоватые, третьи — чуть красноватые. Непохожесть друг на друга придавала им индивидуальность, почти как у людей.

Клэр отмела странную мысль и принялась наполнять бумажный пакет, выбирая самые тонкие стебельки, потому что они самые нежные и их легче чистить. Раз кузина Амели придет помочь, будет кому заняться спаржей, но все равно Матильда может устроить сцену.

В сырный отдел только что доставили ирландский чеддер. Клэр попросила взвесить два небольших кружка — две крепкие желтые лепешки, залитые красным воском. В детстве, когда она жила в маленьком городке в Коннектикуте, они с подружками покупали конфеты, напоминающие этот воск, и с удовольствием жевали их, погружая зубы в податливую красную массу, которая не прилипала к зубам.

— Est-ce que са sera tout, Madame?[29] — спросила продавщица в белой куртке.

Все служащие «Бон марше» носили куртки из тонкого белого хлопка, будто служили в аптеке.

Отрицательно качнув головой, она бросила взгляд на другие сорта сыра, разложенные в витрине. Ей говорили, что жена посла каждые две недели заказывает британские сыры прямо от лондонского поставщика, но у них с Эдвардом, несмотря на регулярные приемы, бывало значительно меньше гостей, поэтому заказывать большие партии сыра было столь же бессмысленно, как держать собственный винный погреб. Она указала на два больших куска стилтона и подумала, не попросить ли Матильду разморозить ежевику и украсить сырные блюда горшочками с чатни[30]. Правая рука машинально потянулась к карману, где лежал список дел. Нет, Матильда не нуждается в указаниях. У нее есть список гостей, и этого достаточно. Матильда знает о них все, что нужно, и сумеет подать сыр в британской манере, не оскорбив при этом чувств гостей-французов. Нужно отдать ей должное. Если бы не характер, цены бы ей не было.

— Prenez ceci, Madame, — посоветовала продавщица, когда Клэр попросила два куска бри де Mo, и указала ей на выглядевший слишком твердым полукруг с белой как мел серединкой. — Celui-ci sera bien pour vous[31].

Эдвард в рот не возьмет бри, даже и несозревший. Ради приличия съест кусочек стилтона и, возможно, кусочек чеддера. А может, и нет, чтобы не заметили, что он не ест французских сыров. Она указала на лежавший рядом кусок бри, из-под корки которого на доску в витрине стекали кремовые капли. Она любит французские сыры, особенно с острым запахом.

— Celui-là. Deux grand morceaux, emballés séparement, s’il vous plait[32].

Лицо продавщицы выразило одобрение.

— Bien sur, Madame[33].

— Правильный выбор, — сказал кто-то за ее спиной по-английски с американским выговором.

Обернувшись, Клэр увидела Патрицию Блум, мать одной из прежних одноклассниц Джейми, маленькую, кругленькую, неизменно жизнерадостную, с изумительно красивым лицом. Клэр относилась к ней с опаской. Дочь Патриции Эм была одной из самых популярных девочек в классе и не обращала на Джейми ни малейшего внимания.

— Они вечно пытаются подсунуть нам что похуже, — шепнула Патриция и ослепительно улыбнулась продавщице. — Думают, это то, что нам нужно.

Продавщица улыбнулась в ответ. Передала Клэр завернутые в пленку куски сыра с ценниками на них. Клэр сложила их в корзинку, размышляя, понимает ли продавщица по-английски.

— Как дела у Джеймса? — спросила Патриция. — Эм сказала, он в этом году учится дома.

Не исключено, что Джейми вышибут из этой чертовой школы и провал потянется за ним, как хвост. Если ей не удастся помочь, не приведя его в ярость своим вмешательством. А Эм ни за что не пришло бы в голову сказать матери, что Джейми забрали из Международной школы. Она вообще вряд ли заметила его отсутствие. Со временем Джейми повзрослеет, преодолеет неуклюжесть долговязого подростка с неизменным удивлением на лице, но пока он еще не оформился и девочкам вроде Эм должен казаться по меньшей мере странным.

— Спасибо, хорошо. Да, он уехал в Англию, — ответила она, последовательно подставив щеки для поцелуя. Наверное, Патриция узнала от кого-нибудь из родителей. В иностранной колонии любят посплетничать. Друзей почти ни у кого нет, зато все знают всё обо всех. Только бы до них не дошли слухи о его неприятностях в школе. Хорошо, что не вышвырнули — пока, во всяком случае. Отстранение от занятий — еще не исключение.

— Ага, держу пари, в бывшую школу отца! — воскликнула Патриция. — Что это было? Кажется, Итон?

— Нет, — ответила Клэр. — То есть мой муж учился не в Итоне.

Она перехватила корзинку поудобнее. Нужно позвонить в Барроу до одиннадцати сорока: позже директор начнет собираться на обед, а это не самый удачный момент для разговора.

— Он в Барроу, недалеко от Лондона, — добавила она. — Что нового в Международной школе? Джеймс по ней скучает. Разумеется, мы его перевели не потому, что школа нам не нравилась. Просто решили, что пора.

— Понятно, — рассмеялась Патриция. — В школе все в порядке. Пришлось отменить поездку всем классом в Лондон. По соображениям безопасности, знаете ли. Но я все равно везу туда Эм и кое-кого из ее друзей. Через неделю. Может, встретим там Джеймса!

— Вполне возможно. — Не только вряд ли возможно, но и не особенно желательно, подумала Клэр и поняла, что Патриция тоже это понимает. — Ну что ж…

Из-за плеча Патриции, за рядами бутылок с соком, возникло знакомое лицо.

У Клэр замерло сердце. Его лицо, похудевшее, и седина в волосах, но это совершенно точно он. Та же бледная кожа, впалые щеки, те же высокие скулы, и над ними — пристальный взгляд необыкновенной синевы, пронзительный, как никакой другой.

Найл.

Когда она увидела его в первый раз, он стоял на каменной ограде, окружавшей дом ее тетушки в Ньютоне, недалеко от Бостона, — с тех пор он всегда казался ей выше своего роста. Лицо исчезло. У нее перехватило дыхание, и она инстинктивно протянула вперед руку. «Кто-то должен быть рядом, — подумала она. — Он не подойдет, если кто-то будет рядом». В тот раз он стоял на каменной ограде, пожевывая травинку и наблюдая, как ее кузен Кевин у въезда во двор меняет масло в машине. «Ничего-то у тебя так не выйдет», — сказал он, и она поняла, что он не такой, как они все. Он отличается от нее, американки ирландского происхождения, и от ее кузена Кевина, ирландца из Бостона. Он — ирландский ирландец.

Клэр ухватилась за руку Патриции. Нет, это не он. Ну вот, у нее уже рассудок мутится. Но как похож!

Она подошла к дворику резиденции с корзинкой на руке, полной сыра и спаржи, и с гомеопатическими каплями для Матильды — в кармане джемпера, рядом со списком дел, — как раз в ту минуту, когда подъехала посольская машина с серебряными приборами, на которых выгравирован герб ее величества. Взглянула на часы: одиннадцать сорок пять. Не успеть позвонить в Барроу до обеда.

Кивнув мужчинам из посольства, проскользнула мимо них в вестибюль. На улице все еще светит солнце и веет легкий игривый ветерок, а в квартире скоро начнут распаковывать серебро и накрывать на стол, и ей нужно проследить, чтобы его накрыли по всем правилам. Она все более ощущала свой долг устроить ужин самым безукоризненным образом, словно исполняя обет покаяния. Идет третье тысячелетие, в Нью-Йорке в один день от рук каких-то безумцев погибли три тысячи человек, потом в Ираке погибли сорок тысяч мирных жителей, и каждый день уносит все новые жизни, может быть, кто-то умирает в эту самую минуту из-за войны, начатой британскими и американскими политиками, которую они с Эдвардом вовсе не одобряют (хотя он, как положено хорошему британскому дипломату за границей, никогда не говорит о своих политических пристрастиях), но которая вторглась и в их жизнь, вынудив отправить младшего сына за пределы Франции, — а она думает о столовом серебре. Стоило незнакомцу на улице обратиться к ней с невинным вопросом, как она начала озираться в поисках возможных путей отступления, — кстати, как у него дела, удалось ли ему найти врача и получить нужную помощь, ведь он выглядел совсем больным, — а ее не оставляет мысль о том, как расставить посуду на столе. К тому же младшего сына вот-вот выкинут из школы, а она никак не соберется позвонить директору. Все это полная бессмыслица. Однако работа Эдварда требует держать марку, а она верит в Эдварда. Эдвард сделает все по-человечески и, если его назначат на высший пост в Дублине, принесет туда не гнев и озлобление, а возможность спокойно договориться. Поэтому сейчас она закроет за собой дверь, оставив за ней солнечный свет и свежий ветерок, равно как и хаос и неустроенность внешнего мира, и сосредоточится на посуде, столовых приборах и бокалах для вина.

Потом напишет на карточках имена гостей; по опыту ей известно, что с карточками лучше не спешить, потому что в самый последний момент состав гостей может измениться. Обычно список приходится не расширять, как сегодня с Луриаками, а сокращать. И тогда нужно срочно искать кого-то на замену — чаще всего из числа младших советников посольства, чье место за столом «после солонки», как требует протокол, и пересматривать порядок рассадки за столом с учетом разницы рангов выбывшего гостя и того, кто его заменяет. И все это значит, что необходимо выбрасывать уже надписанные карточки и писать новые, понапрасну тратя их запас и собственные силы. Что бы ни думали люди и ни писали газеты, служащие дипкорпуса и их жены обязаны проявлять строжайшую экономию и бережно расходовать как свое время, так и материалы, сопутствующие щедрым приемам, на которые ежегодно тратится так много и того и другого. Но непосвященным вовсе не обязательно об этом знать.

Жизнь в дипломатическом мире течет в соответствии с собственным сложным ритмом и далеко не сводится к любезным улыбкам, дружеским рукопожатиям и красивой одежде. Большинство из тех, кто туда не вхож, не подозревают о том, каких усилий требует эта жизнь, и удивились бы, что можно гордиться такой мелочью, как умение вовремя и правильно расставить на столе карточки с именами гостей. Несколько лет назад британские газеты подняли страшный шум, когда выяснилось, что расходы британского посольства в Париже превышают расходы остальных посольств страны. Но ведь они представления не имеют о том, как непросто стало содержать посольство. Некоторые умники вообще утверждают, что с появлением всемирной сети коммуникаций дипломаты больше не нужны, предлагая ограничиться одним служащим, чтобы штамповал паспорта и подписывал свидетельства о рождении, а в случае необходимости отправлять в разные точки мира специальных экспертов. Клэр считала, что это — мнение людей, никогда не выезжавших за пределы своей страны.

Сейчас, как никогда прежде, следует как можно шире представлять интересы различных стран в мире. Клэр была свидетелем того, насколько осложнились отношения Эдварда и его коллег с французами после того, как Британия поддержала вторжение США в Ирак. Хозяин табачного киоска как-то заявил ей прямо в глаза, что Штаты напрашиваются на повторение одиннадцатого сентября; разумеется, политики, за которых он отдаст свой голос, не станут иметь дела с американцами и их верными союзниками — британцами. И крупным промышленникам тоже все время приходилось напоминать, что деловые отношения со Штатами или Соединенным Королевством в их интересах. То же самое происходило по всему миру со всеми остальными странами. Недоброжелательство проникло повсюду, и требовались неустанные усилия дипломатов, чтобы сложный механизм разрядки продолжал функционировать. Бесконечные ужины, ланчи, завтраки, приемы, конференции, семинары, личные встречи — у Эдварда свободной минуты не было. А тем временем происходило перераспределение власти в мире, приводя к новым осложнениям отношений: между Индией и Пакистаном, между Пакистаном и Афганистаном, между Северной Кореей и всеми остальными. Ходили даже слухи, что новые сепаратистские группировки ИРА могут нарушить Стормонтское соглашение[34].

Лифт уже ждал на первом этаже, она вошла в кабину с раздвижными дверьми и закрыла их за собой. Нажала нужную кнопку. А вдруг какие-нибудь радикалы опять выступят за воссоединение Северной Ирландии с остальной частью острова? Не окажется ли она, несмотря на прошедшие годы, по умолчанию причастной к заговору? Клэр прислонилась к стене лифта. По крайней мере, о ее вине известно только ей; вряд ли кто-то в Дублине узнает ее. Найл мертв, а в гостинице она назвалась вымышленным именем. Лишь один человек видел, что она привезла. Возможно ли, что каким-то невероятным образом она столкнется именно с ним или с дежурным из гостиницы? Или один из них узнает ее, увидев в газете фотографию супруги нового посла в Ирландии? Она очень изменилась, превратившись в даму средних лет, ухоженную и уверенную в себе, с ореолом респектабельности и высокого положения в обществе. Кроме того, если кто-то из них и станет утверждать, что узнал ее, она всегда сможет это опровергнуть; авиалинии не хранят списки пассажиров по двадцать пять лет. И никому не удастся доказать, что она когда-то была в Дублине.

Лифт еле полз, грохоча и покряхтывая. Даже если нажать кнопку еще раз, старая кабина не станет двигаться быстрее. Клэр поправила шарф и одернула джемпер. Кажется, она о чем-то забыла. Разумеется. С этим ужином столько дел, что она так и не позвонила в Барроу. Но все-таки нужно отдать себе должное — организатор она неплохой.

— Когда я думаю о тебе, мам, — сказал ей Питер, приехав домой на Рождество, — все время вижу тебя в чем-то бежево-кашемировом, ты сидишь, склонившись над обеденным столом, и тайком от Амели заново складываешь салфетки, пока она занята в другой комнате.

Тогда ей было одновременно приятно и обидно. Она ведь и правда гордилась своим умением сочетать тактичность с требовательностью.

— Да не складывает она никакие салфетки, болван, — возразил Джейми. — Она сидит за столом в кабинете и что-то пишет, списки разные или вроде того.

Они ехали в машине на вечеринку. Эдвард повернул голову — он сидел на переднем сиденье рядом с шофером: «Совсем не обязательно обращаться к брату подобным образом». На ветровом стекле за ним дворники безуспешно боролись с мелкими каплями дождя.

— И вообще, Джейми, это не твое дело, — воспротивился Питер, и вопрос о том, кто и каким образом представляет себе Клэр, был исчерпан; впоследствии лишь сама Клэр время от времени вспоминала о нем, думая о детях, находившихся вдали от дома. Она оказалась не готовой к тому, что с возрастом дети начали отдаляться, и с этим ничего нельзя было поделать; рождение здоровеньких сыновей до глубины души изумило ее, и она не могла вообразить, что когда-нибудь они заживут самостоятельной жизнью. Живя по долгу службы за границей, все они — отцы семейств, их жены и дети — словно летели по миру на ковре-самолете, не имея возможности сойти с него и везде ощущая себя чужими. Когда дети жили дома, Клэр искала у них поддержки не меньше, чем они у нее. Они были нужны ей, как якоря в плывущем вокруг нее мире. А она нужна была им, как причал, как твердая почва под ногами, как столп.

— Вы не находите, мальчики, что ваша мама похожа вон на ту колонну: такая же высокая, прохладная, белая, гладкая и поразительно классичная? — спросил Эдвард, когда они семь лет назад были в Афинах и осматривали Акрополь.

Спросил как будто без доли шутки, но до сего дня она задается вопросом, памятуя о его озорном чувстве юмора: действительно ли он всерьез сравнил ее с кариатидой Эрехтейона, поддерживающей основы британской дипломатии? Кариатиды славятся своими формами, а размер ее груди едва позволяет надеть платье с глубоким вырезом, не то что взять на себя защиту страны и короны. Она стала многое забывать — вернее, сомневаться в том, что помнит правильно. Ей почти все время кажется, что дети никуда не уехали. Иногда она спешит после приема домой, чтобы убедиться, что они легли спать, и вдруг понимает, что это невозможно и никогда уже не будет возможно, потому что они теперь спят далеко от дома. Жаль, что нельзя забывать и помнить по своему желанию; как странно, что мы помним то, о чем хотели бы забыть, и забываем то, что стремимся запомнить.

Лифт остановился на четвертом этаже, и от рывка кабины Клэр качнуло вперед. Она предпочла бы подняться по лестнице, но это сочли бы некорректным: жене дипломата полагается пользоваться лифтом, и только американка может, как школьница, прыгать по ступенькам. Немногим лучше, чем носить галоши. Ей не хочется, чтобы после их отъезда пошли сплетни. Она нажала плечом на дверь, и та резко, с лязгом отворилась. Слишком много шума, но такие уж в Париже лифты. Все терпят, а чем она лучше?

— Серебро уже несут, — сообщила она Амели, наводившей блеск на тяжелый обеденный стол красного дерева. Скоро на нем расставят тонкий парадный фарфор, украшенный золотым королевским штандартом. Несколько часов спустя она и гости сядут за стол, помощник министра справа от нее, Эдвард — напротив, все нарядные, в ожидании ужина.

— Спиртное привезли?

— Oui, Madame[35]. — Сделав еще круг тряпкой по столу, Амели взглянула на нее. — Стол, она накрыта. — Домоправительницу что-то смущало. — Madame? — Она сделала знак в сторону холла, в направлении спальных комнат. Потом так же без слов предупреждающе вскинула руку и покачала ею из стороны в сторону.

Клэр передала Амели корзинку, достала из кармана гомеопатические капли и поставила их сверху.

— Будьте добры, передайте Матильде, что в аптеке велели принимать лекарство ежедневно, два раза в день, по три капли на стакан сока. — Она сделала движение рукой, будто выжимая что-то в стакан. — Три капли в сок. Два раза в день.

У служебного входа раздался звонок. Должно быть, доставка из посольства.

— Я открывать дверь, — сказала Амели.

— Благодарю вас.

Она направилась к спальням.

Клэр собрала с маленького столика в кабинете тарелки и понесла в кухню. До ланча они с Эдвардом обсудили, нужно ли попросить преподобного Ньюкома прочесть перед ужином заупокойную молитву по убитому политическому деятелю. Решили, что лучше это сделать, но в ходе вечера не следует сосредоточивать разговор на убийстве: соблюдение меры во всем — один из законов дипломатии. Потом Клэр пошла в кухню за ланчем, который Матильда сочинила на скорую руку перед тем, как уйти на обед. Должно быть, Клэр удалось вернуть расположение кухарки, и та даже оставила для нее в кухне тарелку с курицей в сметанном соусе. За едой почти не разговаривали, потому что Эдвард готовился к предстоящему семинару, в котором ему придется днем участвовать вместо посла, и просматривал принесенные с работы документы. Потом смахнул их в кейс и объявил, что ему пора возвращаться в офис.

— Открылась вакансия в канцелярии посольства в Манаме, — добавил он, защелкивая кейс. — Утром во время моего доклада о французских делах помощник как бы между прочим спросил, не забыл ли я арабский.

— Бахрейн?

— Бахрейн.

— И что ты ответил?

— Сказал, что арабский у меня подзаржавел.

— Надеюсь, обошлось без шуточек насчет того, чтобы смазать его нефтью, — с улыбкой заметила она. — Как долго мы еще пробудем в Париже?

— Мы здесь уже более трех лет, — ответил он и добавил: — Еще есть местечко в Бишкеке.

Клэр недоуменно подняла брови.

— Это в Кыргызстане, — пояснил он. — Между Таджикистаном и Казахстаном. У них там сложности с электричеством, зато можно чудесно пожить в юрте. И роскошный вид на горы.

Она поцеловала его:

— Ужин пройдет хорошо. Даю слово.

Она так и не сказала ему о Барроу. Если Джейми вдруг выйдет из своего укрытия во время ужина, Эдварда ждет неприятный сюрприз. Но, узнав об убийстве, она твердо решила не говорить сегодня о последней проделке Джейми. Еще один закон дипломатической жизни: сначала думать о мировых проблемах и лишь потом — о личных, особенно о таких незначительных, как шансы Питера войти в первый или второй состав сборной по гребле Витас-колледжа или пятно, оставшееся после химчистки на одном из любимых пиджаков Эдварда. И даже потрясение оттого, что твой пятнадцатилетний сын отстранен от занятий и один болтается по европейским аэропортам, бледнеет по сравнению с непоправимой трагедией вроде убийства — или перспективы после тридцати лет службы оказаться в каком-то богом забытом месте Центральной Азии, где плохо с электричеством.

Держа в руках поднос, Клэр плечом толкнула дверь в кухню. Нет, Джейми не свалится как снег на голову во время ужина. Сейчас она поговорит с ним, попытается выяснить подробности и взять с него слово сидеть тихо до завтра. Эдвард ушел, Матильда и Амели отправились обедать, и они с Джейми остались одни в квартире. После переезда в резиденцию советника такие минуты выдавались нечасто, и нельзя упускать момент.

Она поставила тарелки на стол и оглядела кухню. Как будто все в порядке. Заглянула в холодильник и обнаружила на средней полке дуршлаг с темно-красной клубникой. Взяла горсть ягод, надеясь, что Матильда не собирается использовать клубнику для десерта, а если и собирается, то не заметит. Раскусила ягодку — язык обожгло кисло-сладким соком. Нужно отнести Джейми: он любит клубнику. В детстве объедался ею до тошноты. «Соблюдай умеренность», — говорил в таких случаях Эдвард, но Джейми, отвернувшись от него, закидывал в рот следующую ягоду. А спустя час стонал: «Мамочка!.. у меня в животике нехорошо».

Джеймс никогда не отличался сдержанностью. «В кого он такой нетерпеливый? — вопрошал Эдвард, когда Джеймс впадал в ярость из-за того, что ему велели убрать кроссовки из библиотеки, или свалился со стула от хохота во время одного из редких официальных приемов, на котором ему разрешили присутствовать. — Уж точно не в нас с тобой».

Клэр высыпала клубнику назад в дуршлаг и закрыла холодильник. «Ты с ними цацкаешься», — говорил Эдвард в тех редких случаях, когда они спорили о воспитании детей.

Вытерев руки бумажным полотенцем, она направилась к комнате Джейми. Свет больше не пробивается из-под двери.

Негромко постучала.

Никакого ответа.

Может, уснул, пока ждал ее? Встал же, наверное, раным-рано, чтобы успеть на парижский рейс.

Клэр повернула ручку и толкнула дверь.

На опустевшей кровати Джейми — записка, написанная на выдранной из романа Рота странице. Джейми свернул страницу пополам и нацарапал на обороте: «Для мамы». Клэр развернула страницу и прочла: «Ушел. Не хочу причинять новых неприятностей. Постараюсь до завтра не попадаться отцу на глаза. Джейми».

Клэр села на кровать. Покрывало еще хранило тепло длинного и тощего тела подростка, и Клэр поборола желание прилечь. Она же запретила Джейми выходить — зачем он навлекает на себя новые неприятности? Не хочется его наказывать. Но все его выходки — использование ее имени, тайный отъезд из школы, уходы и приходы без разрешения, — в отличие от списывания, невозможно объяснить отчаянной глупостью юности. Он ведет себя дурно. К тому же опасно. Может, он подумал, что она велит ему уйти на сегодня из дому? А может, она не проявила должного сочувствия по поводу того, как с ним обошлись в Барроу? Что он сказал? Что-то про какого-то Райана? Был в школе кто-нибудь с таким именем, когда она в последний раз навещала Джейми? Она оглядела комнату, словно пытаясь обнаружить ответ, но Джейми в школе меньше года и не привез с собой никаких ведомостей. Его вещевой мешок на полу. Клэр наклонилась, чтобы подобрать его, но передумала. Нет, она не станет рыться в его вещах.

Поднялась с кровати и прошла в вестибюль. Достала из столика сумочку и вытащила смартфон. Конечно, выключен. Нажала кнопку «включить» и подождала, пока сработает.

Наконец экран засветился. Семь голосовых сообщений и три текстовых. Быстро прокрутила весь список — имени Джейми в нем нет.

Побарабанила пальцами по столику. Значит, Джейми все-таки не звонил перед тем, как отправиться в аэропорт. Написал от ее имени письмо директору и без ее разрешения полетел домой. Даже не попытался с нею связаться. И теперь вновь намеренно нарушил запрет и ушел из дому.

— Знаешь, мне ведь было всего двадцать четыре, когда я начал службу, — вдруг сказал утром Эдвард, неожиданно оторвав ее от мрачных мыслей о переезде в Ирландию, которым она предавалась втайне от него. Эдвард редко говорил что-нибудь без причины.

— Как давно, — отозвалась она.

— Да. — Он с минуту рассматривал чай в чашке, словно видя в ней все чашки чаю, которые ему пришлось выпить за годы службы. — Но я не жалею. Ни минуты. Мне нравится дело, которым я зарабатываю на жизнь. Нравится то, чем я занимаюсь. И то, что я еще мог бы сделать.

Она положила руку на стол ладонью вниз и глубоко вздохнула. Вот что она предпримет насчет Джейми… Да ничего она не будет предпринимать. И даже беспокоиться перестанет. Цацкаешься. Она слишком долго обращалась с ним как с маленьким, и вот к чему это привело.

Клэр сунула телефон в карман. Надо заняться карточками. Пока не вернулись Матильда и Амели, которым нужно дать распоряжения. А потом пора в парикмахерскую. Эдвард заслужил, чтобы она помогла ему чем сможет. Заслужил пост посла. И Ирландию тоже заслужил. Он тридцать лет просидел на бесконечных совещаниях, выпил невероятное количество чая и кофе и почти столько же вина. Приветственно кивал разным отвратительным личностям и с вниманием выслушивал катастрофические проекты переигрывания истории, а тем временем фигура его утрачивала стройность, овал лица — четкость, из-за набрякших век взгляд становился менее открытым. Он упорно пытался преодолеть жестокость мира и сделать его лучше. И Британию тоже. И все это с таким терпением, с такой уверенностью и с таким искусством. Лишь пару недель назад, выслушав долгую обличительную речь одного немца — мужа польской дипломатической дамы, возлагавшего на британскую колониальную политику вину за неразбериху на Ближнем Востоке, Эдвард спокойно ответил: «Разумеется, можно подвергать сомнению эффективность и даже разумность Декларации Бальфура[42]. Но мало какие из исторических событий не вызывали споров и не порождали противоречивых оценок. Таких событий немного — тем не менее они есть». Он прямо не упомянул Вторую мировую войну — единственное событие современной истории, о которой на Западе практически не было двух мнений. Немец покраснел и перевел разговор на предстоящий мировой чемпионат в Германии. Эдвард справедлив и рассчитывает все до тонкостей. Знает, когда согласиться и когда твердо выразить несогласие. И как это сделать.

Благодаря ему она тоже научилась выражать несогласие — с собственным прошлым, а не просто стыдиться сделанных ошибок. Живя с Эдвардом, она отказалась от части своего прошлого, когда утратила всякую надежду с ним примириться; аккуратно сложила его и убрала подальше, как сворачивала и убирала старые носовые платки, если ей больше не нравилась их расцветка или вышитые на них девизы. Он не просил ее об этом; он и не подозревал, что ей было от чего отказываться. Но и он, в свою очередь, отказался от некоторых из своих планов, решив, что они ей не подходят. Как же все это глупо! Эдвард начинал дипломатическую карьеру совсем в другой области: выучил арабский и выбрал службу в Ливии в годы израильской оккупации. Потом жил в Кувейте, а потом его перевели в Вашингтон, и он встретился с ней. В других обстоятельствах он, возможно, с радостью согласился бы попытать счастья в Бахрейне. Но после женитьбы, когда появились дети и стало ясно, что Каир — неподходящее место для Джейми, Эдвард перестал приносить домой книги о палестинском конфликте и следить за открывающимися вакансиями в британских посольствах в арабском мире. Вместо этого он в годы службы в Штатах сделал ставку на ирландские дела, и на его прикроватном столике росли горки книг Джерри Адамса и газет со статьями Гэри Макмайкла. Он в совершенстве овладел французским и пристально следил за деятельностью Соединенного Королевства в Европейском союзе. Сделался признанным экспертом по делам европейской безопасности. В то же время он ни разу не попытался воспользоваться ее ирландским происхождением, и она с легкостью поверила, что его интересует не Ирландия, а европейские дела в целом. После того как она дважды выразила подчеркнутое равнодушие к Ирландии, он перестал даже заговаривать о поездке туда.

— Как насчет Ирландии? — спросил он в то лето, когда они только что поженились и обсуждали, куда бы поехать в свадебное путешествие. — Не отдать ли дань предкам?

— Я бы предпочла что-нибудь более экзотическое, — ответила она, перелистывая страницы книги. — Признаться, я за свою жизнь столько слышала об Ирландии, что мне кажется, будто я сто раз уже была там. В мире есть много других мест.

Несмотря на нелепые причины отказа — слишком дождливо, пожала она плечами, когда он во второй и последний раз предложить посетить Ирландию, — он не настаивал. Не настаивал даже, чтобы она сопровождала его, когда ему приходилось летать в Ирландию в периоды службы в Лондоне. Он всегда уважал ее выбор и не спрашивал о причинах ее равнодушия, приняв избранный ею ни к чему не обязывающий способ отдавать дань своему ирландскому происхождению: отпускать шуточки насчет ирландской болтливости в ответ на вопрос, почему она сидит, не открывая рта; следить за постановками пьес новых ирландских драматургов; надевать что-нибудь зеленое в День св. Патрика. Когда кто-нибудь менее сдержанный, чем Эдвард, выражал недоумение и начинал убеждать их, что ни одно побережье не может сравниться с утесами Мохер или что просто необходимо хоть раз в жизни увидеть озёра Килларни, он предоставлял Клэр право ответить. «Эдвард и так много ездит, — обычно говорила она, — а в отпуске мы навещаем мою семью в Штатах или возвращаемся в Англию. В оставшееся время — а его совсем немного — предпочитаем погреться где-нибудь на солнышке. Но мы непременно побываем в Ирландии!» Он с улыбкой кивал, а она принималась расспрашивать присутствующих о новой книге, новом доме или о только что родившемся внуке, чтобы избежать дальнейших вопросов.

Если Эдвард получит назначение в Дублин, друзья и знакомые будут говорить: «Наконец-то, давно пора», а ей придется делать вид, что случилось чудо, и повторять: «Наконец-то!»

Она закрыла сумочку и положила ее обратно в столик, заметив там флешку с переводом каталога для Музея Родена. Как бы ей хотелось найти прибежище в очередном переводе, укрыться в прекрасном мире богов и героев, в котором грешников ждет неотвратимое возмездие!

Она села за большой стол в библиотеке, на то самое место, где сидел Эдвард, когда сообщил ей об убийстве. Самое главное, что намерения у Джейми всегда хорошие. Этим его поступки отличаются от безумств ее юности. Если он и списывал, то лишь для того, чтобы порадовать ее и Эдварда хорошей оценкой. И если он использовал ее имя, вскочил в самолет, а теперь вот ускользнул из дому, то лишь потому, что в силу заблуждений юности ему кажется, будто от этого всем станет легче. Директор не должен знать, что Джейми подделал ее подпись, напомнила она себе. Иначе он его исключит.

Вынув из кармана телефон, она нашла номер Джейми.

Автоответчик.

«Вот черт, — подумала она. — Этого и следовало ожидать».

— Джейми, — обратилась она к автоответчику, — это мама. Срочно позвони мне.

Она понимала, что Джейми не соизволит позвонить, пока не сочтет нужным. И наверное, специально не проверяет принятые звонки. Пусть Джейми никому не желает зла и может быть милым и ласковым, он, в отличие от других детей, легко может кое-что утаить, не испытывая при этом угрызений совести. В семье принято считать, что он, как и Клэр, пошел в свою шведскую бабку (в семье ее звали Мормор[43]), а не в британских или американских родственников. Похоже, он унаследовал от нее то самое качество, благодаря которому ей удавалось до конца жизни скрывать свой истинный возраст. Но натура у него непокорная, что в сочетании со скрытностью приводит к губительным последствиям. О его неприятностях она всегда узнаёт постфактум, к тому же он упорно не позволяет ей вмешиваться в его жизнь, пока он об этом не попросит, и это сильно осложняет дело.

Впрочем, тут уж ничего не изменишь, а ей пора вернуться к своим делам. Она приготовила ручку и карточки, но от наполнявшей комнату тишины почувствовала себя птицей в клетке. Встала, подошла к высоким окнам и распахнула их. В комнату ворвался весенний ветерок, приподнял кончики ее вьющихся волос, словно занавес, спадавших до плеч, слегка пошевелил наброшенный на плечи шарф. Клэр сняла его и повесила на спинку стула. И джемпер тоже сняла. Ей показалось, что пахнет цветущей магнолией или, быть может, лесным орехом. Как ни удивительно, ей захотелось кого-нибудь обнять. Был бы здесь Джейми, она бы с ним поговорила. Она подошла к маленькому телевизору на полке в углу и включила его, чтобы в комнате зазвучали голоса людей. Села за стол и принялась каллиграфическим почерком выводить имена на карточках.

Под пером ручки возникали черные петли и завитушки, и она позволила себе щегольнуть своим умением, снабдив букву «и» небольшим изгибом, а букву «т» — легким завитком. Принято считать, что для американки у нее прекрасный почерк; и вот, несмотря на все заботы, она не без удовольствия наблюдает, какие красивые линии выводит ее перо. В молодости она даже лелеяла мечту стать художницей. В старших классах у нее была тетрадка, в которой она тайком рисовала, а потом прятала тетрадь под половицей в своей комнате, опасаясь, что родные станут над ней смеяться. Длинная широкая спина учительницы истории, которая звала ее не Клэр, а Карен; дорогие кожаные сапоги насмешливых девчонок, которых она побаивалась; плакучая ива перед домом мальчика, который ей нравился, — на страницах тетрадки всему находилось место, и под каждым рисунком были указаны дата и название. В последний год жизни дома она тайно от всех принялась за обнаженную натуру, в тишине комнаты по ночам раздевая карандашом хрупкую директрису и любившую покомандовать капитаншу болельщиц. Но в классе живой натуры, куда она записалась в первом семестре в Гарварде, потерпела полное фиаско. Ей мешало присутствие живых тел натурщиков, с готовностью принимавших заданные позы, и преподаватель предложил ей в следующем семестре записаться на курс натюрморта, полагая, что там ей будет полегче. К концу первого курса она выбрала основной специальностью романские языки. Вместо изображения обнаженных тел ей предстояло читать о Лауре в ее неизменном убранстве и о разочаровавшейся в жизни Эмме Бовари. Следовать за Дон Кихотом в его бесплодных исканиях и переживать с семейством Буэндиа сто лет одиночества.

Выбор оказался удачным. Сегодня вечером она поприветствует французских гостей на их языке и поболтает с Батистой ле Туке, женой генерального секретаря французского Министерства иностранных дел, на ее родном итальянском. Эдвард будет ею гордиться, в министерстве это оценят, а гости почувствуют себя свободнее, хотя общий разговор все равно будет по-английски. Люди воспринимают обращение на родном языке как метафорически протянутую им дружескую руку и с благодарностью пожимают ее, ценя оказанное уважение. Американцы и британцы, привыкшие к тому, что весь мир говорит по-английски, принимают это как должное. Как тот бедный больной турок старался говорить по-английски, чтобы она его поняла!

Эдвард всегда настаивал, чтобы дети не довольствовались тем, что им повезло с родным языком, и она его полностью поддерживала. Питер шестой год занимается немецким и четвертый — русским. Джейми должен был в школе изучать испанский. В британских школах их освободили от занятий французским, потому что там не оказалось курсов достаточно высокого уровня; но оба уже вполне свободно болтают по-французски. Кто они, ее сыновья, — с детства говорящие по-английски, но рожденные в разных странах, граждане двух стран, учившиеся как минимум в трех? Эдвард спросил бы: «А кто мы все?» — но Эдварду легко говорить, потому что он англичанин от кончиков пальцев державных ног до редеющих светлых волос. Англичанами были его родители, и их родители, и многие поколения до них; все они жили и умирали на одном и том же кусочке грязноватой каменистой земли между Ла-Маншем, проливом Святого Георгия и Ирландским морем, за исключением одного прапрадеда, прослужившего многие годы полковником в Индии, и двоюродного дедушки, умудрившегося быть похороненным на Суматре. Но даже и эти странники не составляют исключения, потому что они принесли английский дух в колонии, куда их направили. «Англичане развозят свои замашки по всему свету, будто сухари для пищеварения», — утверждал Найл. Как и полагается англичанину, двоюродный дедушка внезапно умер от закупорки сосудов, сидя на Суматре в саду среди цветущих роз и попивая чай из чашки костяного фарфора фирмы «Споуд». Ей это точно известно. Им с Эдвардом достался сервиз, из которого происходила эта чашка, а коробка, в которой он хранился, была почти сплошь заклеена марками с аббревиатурой «Нидерл. Инд.», потому что в те времена Индонезия являлась частью голландской Ост-Индии.

— Уроды, — сказал тогда Найл об англичанах. — Засраные ублюдки. Им еще придется уносить свои вонючие протестантские задницы с нашего острова.

В тот первый раз, когда они с Найлом говорили об Ирландии, ничего еще не зная о своем будущем и не понимая, что с ними происходит, она ответила, как в гарвардском дискуссионном клубе:

— Конечно, следует лучше относиться к католикам. Но разве протестанты, чьи поколения тоже прожили там всю жизнь, не являются гражданами Северной Ирландии? И разве их не большинство? У них должно быть право выбора.

Клэр вышла из кабинета в холл, оставив дверь полуоткрытой, и прислушалась. В кухне полная тишина. Либо Матильда еще обедает, либо уже вернулась и всем довольна.

Клэр прошла к спальням. Просто на всякий случай: вдруг, пока она была в кабинете за закрытой дверью, Джейми тайком пробрался в квартиру, так же незаметно, как ушел, пока они с отцом обедали.

Сначала остановилась у двери в комнату Питера. Может, Джейми решил спрятаться здесь. Или мысленно посоветоваться со старшим братом, в отличие от него таким аккуратным и правильным, о чем свидетельствует царящий в его комнате порядок. Уезжая в Витас, Питер разложил все вещи, которые не брал с собой, по ящикам комода, распределив одежду по сезонам. Очистил письменный стол, много чего повыбрасывал, оставив лишь самое необходимое, упаковал все в коробки, снабдил их наклейками с указанием содержимого и расставил коробки в ряд на верхней полке гардероба. Через неделю после того, как отвезла его в Шотландию, Клэр заглянула в комнату — вовсе не думала совать нос в его дела, просто хотела проверить, не оставил ли он чего-нибудь важного, — и поразилась тому, насколько ящики его стола напоминают ящики столов в дорогих отелях. Аккуратно сложенная стопка блокнотов, штабелек остро отточенных карандашей и ручек с тщательно надетыми колпачками, Библия в кожаном переплете, подаренная американскими дедушкой и бабушкой к первому причастию, упаковка пастилок для горла и фонарик. Только подросток вроде Питера мог оставить комнату в таком состоянии. «Я прекрасно со всем справляюсь, — как будто говорила комната, — и мне совершенно не требуются помощники, чтобы поддерживать порядок в своей жизни».

Сейчас здесь, как обычно, чисто, упорядоченно — и пусто.

Она закрыла дверь.

Джейми, уезжая прошлой осенью в школу, выскочил из комнаты в последнюю минуту, оставив на кровати скомканную грязную пижаму; из-под кровати со всех сторон торчали книги, недопитая бутылка воды, погнутая линейка и несколько носков без пары. Клэр сама отвезла его в Лондон, но, глядя на кавардак в его комнате, Клэр готова была поверить, что он просто отправился переночевать к приятелю и утром вернется. Почему-то из-за оставленного им беспорядка Клэр стало легче.

— Как ты думаешь, может, ему тоже так было легче — как будто он не по-настоящему уезжает? — спросила она Эдварда, когда они в третий или четвертый раз после отъезда Джейми ужинали вдвоем. Правда, это случалось не каждый день: обычно по вечерам приходилось идти куда-нибудь, или кого-нибудь принимать, или Эдвард уезжал по делам.

— Просто это в его стиле, — ответил Эдвард. — Не слишком любит порядок, вот и все.

Клэр разрезала телячью отбивную, и струйка крови потекла к картофелю. Розовое смешалось с белым и растеклось тонкой полосой вокруг серовато-коричневого грибного соуса.

— Он привык, чтобы о нем заботились.

— Значит, пора отвыкать, — сказал Эдвард, потянувшись к стакану с водой. Ему приходилось потреблять столько алкоголя во время служебных ланчей, коктейлей и ужинов, что дома, если никого не было к ужину, он пил только воду. — Отвыкнет. Не о чем беспокоиться. То есть не стоит беспокоиться о его бытовых привычках.

— Не буду. Предоставлю это его соседу по комнате, — ответила она, и оба рассмеялись. — Воображаю!

Больше она не упоминала о пустой комнате Джейми. Они с Эдвардом вообще старались избегать разговоров о нем, кроме самых необходимых, например связанных с отчетами, которые присылали из Барроу. Эдвард сразу сказал, что Джейми не следует слишком часто приезжать домой из школы — это помешает ему обрести самостоятельность. Но, высказав свое мнение, больше не возвращался к этому вопросу. Она настаивала на том, чтобы Джейми приезжал, когда захочет, и каждый раз Эдвард встречал его ласково, ничем не выражая своего неодобрения. Она знала, что раз в неделю Эдвард звонит Джейми с работы, просто чтобы поговорить, и предполагала, что ему известно о почти ежедневных звонках Джейми ей. Но они с Эдвардом никогда не обсуждали своих разговоров с сыном и не возвращались к его несамостоятельности, разве что у Джейми случалось что-нибудь из ряда вон выходящее. Правда, не о каждом из таких случаев Клэр ставила Эдварда в известность. Предпочитала обсуждать с ним, в какой колледж отправить Питера или куда всей семьей поехать в отпуск летом.

Она открыла дверь в комнату Джейми. Вещевой мешок так и валяется на полу, исписанный именами и номерами телефонов. На столе груда рекламных листков. Она собрала листки в аккуратную стопку, не поинтересовавшись их содержанием. Вот как она поступит. Позвонит Эдварду около шести вечера, до его ухода на коктейль в посольстве, сообщит, что в школе произошла очередная неприятность и ей бы хотелось, чтобы Джейми на выходные прилетел домой. Скажет, что это ее решение. Не станет уточнять, когда именно прилетит Джейми, а Эдвард не спросит — у него сейчас достаточно других забот. И тогда, если Джейми вдруг появится к ужину, Эдварда это не удивит, хотя и не обрадует. Эдвард не из тех, кто разваливается на части: у него все разложено по полочкам. Утром он спросит: «Ну, так что там случилось у Джейми?» Они вместе пойдут будить сына и кратко, но серьезно обсудят случившееся до ухода Эдварда на службу. Узнав, что Джейми опять попался на списывании, Эдвард выразит сожаление и скажет, что Джейми придется понести справедливое наказание, — ничего не поделаешь. Они не будут спрашивать о других участниках — наверняка Эдвард твердо скажет, что другие его не интересуют. И не станут обсуждать то, что Джейми не спросил у нее разрешения, — пусть это останется между ней и Джейми, потом она поговорит с ним наедине.

— Постельное белье постирать, мадам?

Амели из-за ее спины разглядывала мешок. Брошенный посреди комнаты, он, будто огромная телеграмма, сообщал о прибытии владельца. В одной руке Амели держала тряпку, в другой — телефон. Она протянула телефон Клэр.

Неужели Джейми?

— Мадам Гибсон, — сказала Амели.

Клэр взяла трубку, прикрыв ладонью нижнюю часть.

— Отдерните шторы и откройте окно. Белье менять не нужно — оно еще чистое.

— Oui, Madame.

Ни слова о том, что с последнего приезда Джейми прошло совсем немного времени. Когда они переедут в Дублин, Клэр будет недоставать Амели, как и Матильды, хотя по разным причинам. Матильда заставляет всех ходить на цыпочках и вносит в жизнь разнообразие. А на Амели можно положиться. И она добрая. Одно из основных правил дипломатической жизни требует избегать чрезмерного сближения с прислугой, но как его избежишь, если слуги посвящены в семейные тайны, если она видит их изо дня в день, иногда чаще, чем собственного мужа, и они почти заменяют ей незамужнюю тетушку, или соседку, рядом с которой прожили много лет, или университетскую подружку, или овдовевшую бабушку.

В Дублине придется привыкать к новой прислуге, а потом и с нею проститься. Если их пошлют в Дублин. Нужно еще пережить сегодняшний ужин. Кроме того, Эдварду известно, что есть и другие кандидаты на этот пост.

— Но только я женился на девушке по фамилии Феннелли, — подчеркнул он, когда они одевались к завтраку. — И это лучше всего свидетельствует о моем намерении установить долгосрочные добрососедские отношения между короной и Ирландией. Сейчас ты — моя козырная карта, Клэр. Как и всегда.

— Ты хочешь сказать, долгосрочное доминирование, — уточнила она, наклонившись, чтобы навести блеск на его туфли.

— Я хочу сказать, долговременное сосуществование, — ответил он, перегнувшись через нее, чтобы взять галстук в фиолетовых тонах, который она в прошлом году подарила ему на день рождения и который, как они оба знали, он терпеть не мог.

Выпрямившись, она повязала ему галстук. Потом повернулась к нему спиной, и он застегнул ее колье, слегка прикасаясь теплыми пальцами к шее. Вероятно, тогда-то она и приняла решение помочь ему получить место в Дублине.

— Привет, Салли, — произнесла Клэр в трубку.

Сын Салли Гибсон Эмиль играл с Питером в одной футбольной команде в Международной школе, когда Эдвард получил первое назначение в Париж. В те годы она и Салли не раз вместе стояли за стойкой с прохладительными напитками и сопровождали детей на автобусных экскурсиях. После возвращения Мурхаусов во Францию Салли пыталась привлечь Клэр к работе в бесчисленных комитетах, в которые входила. В последний раз это было парижское отделение «Демократической партии за рубежом».

— Мне очень жаль, Салли, но это совершенно невозможно, — ответила ей Клэр. Салли очень милая и умная, и ее не удовлетворяет роль «футбольной мамочки» в Париже, но, если ей что взбредет в голову, от нее не отобьешься — возможно, именно потому, что она слишком умна для подобной роли. Она уже не в первый раз говорит Клэр о «Демократической партии»; наверное, придется попросить Амели сказать, что хозяйки нет дома, когда Салли позвонит в следующий раз. — Дело не в моих личных пристрастиях, которые в политической области равны нулю. Я не могу согласиться, потому что Министерство иностранных дел неизменно подчеркивает свою аполитичность и от своих сотрудников и их семей ожидает того же, по крайней мере на публике.

Она взглянула на часы. Без десяти три. Слишком много времени потрачено на всякие пустяки.

— У всех есть политические пристрастия, Клэр. Особенно сейчас. Без них не обойтись.

— Я обхожусь.

— Не лукавь. Уж мне-то известно, на чьей ты стороне. Клэр, это очень важно. Мы идем к катастрофе. От наших действий зависят здравомыслие и безопасность всего мира.

Клэр вздохнула:

— Никак не могу, Салли. Мне очень жаль. Слушай, а ты готовишь что-нибудь для школьной благотворительной ярмарки в этом году? Может, я бы смогла помочь, хотя мальчики там уже и не учатся. Например, Матильда могла бы испечь пару кексов. — Ох, как нехорошо получилось. — Я хочу сказать, мы могли бы что-нибудь пожертвовать.

Повесив трубку, она прошла в кухню. «Надеюсь, Салли не станет сплетничать и утверждать за моей спиной, что „Клэр начинает заноситься“». Люди забывают — или не знают — что роскошь, которой окружены семьи дипломатов, им не принадлежит. Блеск принадлежит короне, а они с Эдвардом только служат ей (при этом она служит бесплатно). Резиденция не является их собственностью, — скорее, это они ей принадлежат. Когда закончится служба Эдварда в Париже, упакуют вещички и съедут, как из гостиницы; да и до тех пор она в резиденции не хозяйка.

— Attention![46] — зашипела Матильда, стоило Клэр появиться в дверях кухни. Указала на духовку и поднесла палец к губам.

— Здесь ребенок спит? — шутливо спросила Клэр и тут же пожалела об этом. Приподняла салфетку, прикрывающую спаржу: не пожелтела ли. Лежащие на блюде нежные белые и лиловато-пурпурные стебельки напоминали тесно переплетенные тела любовников. — Красивые, правда?

— Ха-ха, très amusant, миссис Мурхаус, но un bon gâteau[47] требуют не меньшей осторожности, чем ребенок. — Матильда выхватила блюдо со спаржей и понесла к раковине. Дала воде протечь, убедилась, что она достаточно холодна, смочила пальцы и обрызгала стебельки, будто священник, помазывающий прихожан миром. — Хотя и намного вкуснее.

— Откуда вы знаете, Матильда?

Матильда рассмеялась — не своим обычным лающим смехом, а осторожно, почти неслышно, чтобы пирожные не сели, и рубанула рукой в воздухе:

— Ага, небольшой ответный удар в челюсть от жены советника? Немножко бесцеремонно, нет? Что с вами, миссис Мурхаус?

Вопреки намерению не думать больше о турке, она вспомнила его блестящий от пота лоб. Заправила прядь волос за ухо и сложила руки на груди:

— Матильда, разве работодатель может быть бесцеремонным с тем, кто у него работает?

Матильда вытерла влажные пальцы о фартук, закрывающий ее могучую грудь, и поправила платок на седеющих волосах. Затем, гордо выпрямившись, несмотря на свой крошечный рост и на то, что Клэр на голову выше, ответила:

— Каждый может иметь дурные манеры и быть грубым. Даже Monsieur le Président[48] по отношению к уборщику улиц.

Вид у нее стал свирепый, и Клэр вспомнила слова Эдварда: «Сегодня Матильду лучше не сердить». Кроме того, она права. Ко всем следует относиться с уважением. Хотя вопрос Клэр был совсем о другом, и Матильда это поняла.

— Вы правы. — Она оставила спаржу в покое и заглянула в холодильник. Клубнику кто-то убрал. Клэр закрыла дверцу. — Правда, мне довольно трудно представить, чтобы президент Франции стал отчитывать мусорщика.

Матильда фыркнула:

— Да и мне нелегко. Французы такого не потерпят. Значит, завтра печь апельсиновый пирог?

Любимый пирог Джейми. Матильда выражает готовность помириться, не потерпев при этом поражения: предлагает порадовать Джейми и дает понять, что ей известно о его внеурочном появлении. И наверное, думает, это он съел клубнику. Вот и замечательно. Пусть. К Джейми она всегда проявляет снисходительность и простит ему кражу скорее, чем ей или Эдварду.

— Было бы неплохо, Матильда.

На столе два больших бачка с густым белым йогуртом, похожих на деревенские канистры.

«Мой жена очень хороший поварка, — сказал турок. — Готовить очень хорошо йогурт, тогда жить долго».

Если бы его арестовали в Америке, жить ему оставалось бы всего ничего, даже если бы жене позволили приносить ему йогурт. После ареста и осуждения его приговорили бы к смертной казни. Трудно представить такое, когда думаешь о человеке, с которым всего пару часов назад шла вместе по улице, слушая, как он расхваливает стряпню своей жены. Клэр почувствовала боль в груди, стало нечем дышать. Впрочем, нет, в Европе смертная казнь отменена, и во Франции, и в Турции. Из всех западных народов лишь американцы продолжают убивать своих убийц.

«Чушь какая, — подумала она. — Неужели я ему сочувствую? Он же террорист».

Он остановился перед ней, зажав в руке обрывок страницы и пытаясь всунуть его ей. Но в тот момент это был всего лишь бедняга, не знающий, куда идти, и взмокший в своей дешевой кожаной куртке. Возможно ли, что он — убийца?

«Должно быть, произошла ошибка, — подумала она. — Я ошиблась. Ведь есть же свидетель».

— Если вы намерены выдирать из головы волосы, миссис Мурхаус, делайте это где-нибудь в другом месте, — попросила Матильда, доставая поднос с рыбой в маринаде из холодильника.

Клэр бросила в корзину прядку волос, которую машинально выдернула, не заметив. Посмотрела на часы на дверце духовки: три тридцать пять. На четыре она записана к парикмахеру.

— Для чего йогурт?

— Для десерта, — ответила Матильда. Шмякнула рыбу на стол, совершенно не заботясь о пирожных. — С клубникой.

Пора ехать, подумала Клэр.

— Или с тем, что от нее осталось, — бросила вдогонку Матильда.

Сквозь стекло салона Клэр видела, как ее мастер, Марко, заворачивает в фольгу прядь волос сидящей в кресле дамы. Вид клиентки напомнил Клэр о работе по естественным наукам, которую выполнял Питер в начальной школе: кукла-робот с обернутой вокруг головы фольгой. Как и дама в салоне, кукла улыбалась ярко накрашенными губами.

Спиной Клэр ощущала пристальный взгляд водителя. Хорошо, что посольские водители выполняют еще и функции охранников, но сейчас она почувствовала себя как жук под микроскопом, зажатый между двумя стеклянными пластинками. Позади нее водитель ждет, когда она войдет в салон, а в салоне ее ждет Марко. Она остановилась посреди тротуара и помахала рукой — можно уезжать. Но не спешила войти в салон.

Достала из сумочки мобильник и мысленно проговорила то, что собиралась сказать: «Прости за то, что опять мешаю, дорогой, но у меня возник небольшой юридический вопрос. Если человека разыскивает полиция, здесь, во Франции, но кто-то другой может обеспечить этому человеку алиби, прекратят ли его разыскивать? Или сначала найдут и допросят? И изменит ли это ход следствия? Да, и можно ли дать показания насчет алиби не лично, а, например, по телефону?»

Она так и не сняла блок на мобильнике. Эдвард решит, что она свихнулась, если именно сегодня звонит ему на работу и докучает подобной чепухой. И как бы она объяснила причину? Он бы сразу же все понял. Особенно услышав продолжение:

«А если бы был второй свидетель, который утверждает, что видел этого человека в момент совершения преступления? Они стали бы проверять обоих свидетелей? Чтобы решить, кому из них можно верить?»

Кто-то из прохожих курил на ходу, и до нее долетело легкое облачко дыма. Сигарета, наверное, свернута вручную, и запах такой же, как от куртки турка. Идя рядом с ним по улице, она размышляла о том, что глупо курить при его состоянии здоровья. Боже мой! Она беспокоилась из-за его вредных привычек! Кто знал, что впереди у обоих более серьезные причины для беспокойства. Если она обратится в полицию, ее как минимум ждут заявления, чиновники, разные документы, пресса и бесконечные разговоры. Когда она познакомилась с Эдвардом, один вид полицейского вызывал у нее страх. Она переходила на другую сторону улицы, чтобы не идти мимо них; отворачивалась, чтобы они не видели ее лица и впоследствии не смогли ее узнать по описанию или фотороботу. За двадцать лет она ни разу не нарушила правил и ее ни разу не остановил дорожный полицейский. Теперь она, не задумываясь, улыбается gendarmes на своей улице и ждет, пока они в ответ не кивнут своими высокими кепи. В ее прошлом все чисто. Она смыла все следы своего преступления.

Клэр осторожно отмахнулась от табачного дыма и взглянула в окно салона. Марко изо всех сил старается не смотреть в ее сторону. Мало того что опоздала к назначенному времени, так еще и стоит на улице, как полная идиотка, с телефоном в руке. Она засунула телефон в сумочку и попыталась привести мысли в порядок.

Если полиция все-таки арестует ее турка — что пока маловероятно, — она в случае необходимости сделает заявление. Но, вполне возможно, необходимости не будет, потому что врач, на прием к которому он шел, точно так же сможет дать показания в его пользу. Не исключено, что он уже позвонил в полицию и опознал турка. Или сделает это вечером, увидев лицо турка в вечерних новостях. Или завтра утром, когда прочтет утреннюю газету. Если он не появится, значит, не было никакого врача. А это, в свою очередь, значит, что турок солгал ей, что доказывает его причастность к убийству. Правда, непонятно, как ему это удалось, учитывая несоответствие во времени. Но в любом случае ей совершенно не обязательно во все это вмешиваться, особенно сегодня.

Она сунула руку в карман, достала карту турка, несколько раз свернула ее, положила в сумочку рядом с телефоном и застегнула молнию. До ужина осталось чуть более трех часов.

Открыла дверь в салон и очутилась в совершенно ином мире, стараясь идти в такт песне, которую исполнял низкий женский голос. В ее сторону повернулись головы с аккуратными прическами и кивнули ей, приветственный хор перекрыл шум фенов и звук текущей воды. Марко ждал ее, держа наготове блестящий черный халатик. Его помощница взяла у Клэр кардиган и повесила его на вешалку, затем положила ее шарф и серьги на черный бархатный поднос и засунула поднос под стойку у входа; Марко тем временем по очереди продел обе ее руки в рукава халата. Легкая как перышко, прохладная ткань скользнула вдоль ее тела. В обычный день она улыбнулась бы приятному ощущению, похожему на то, которое испытала Дороти, оказавшись в Изумрудном городе. Но сейчас слегка вздрогнула от холода.

— Замерзли, Клэр? — спросил Марко по-французски, подчеркнуто обращаясь к ней по имени, как будто понимая, что он — единственный из всех, чьими услугами она пользуется в Париже, кто не называет ее «мадам Мурхаус». А может, и правда понимает. Он часто ездит в Лондон, где у салона есть филиал, и, без сомнения, прекрасно говорит по-английски, но с Клэр они всегда разговаривали по-французски и даже намеренно произносили некоторые английские слова на французский манер: le blow-drying, le hamburger. Марко невероятно изыскан и весьма благоразумен.

— Нет, — ответила она, тоже по-французски.

Он провел ее к серебристому креслу перед большим позолоченным зеркалом и, отбросив назад несколько упавших ей на лоб прядей, спросил:

— Как обычно?

Из зеркала на нее в упор смотрело ее лицо, над которым словно парило в воздухе лицо Марко, а за ними просматривалась улица. Как будто последовательный переход от бесстрастности к оживлению: ее лицо бледное, волосы светлые, выражение привычно спокойное, несмотря на обуревающие ее чувства; его лицо тоже серьезно и бледно, но волосы черные с ярким красноватым отливом, глаза горящие, взгляд испытующий; мир за окном полон жизнерадостных прохожих и красок весны.

Вокруг парковки в середине проспекта переливаются зеленовато-желтыми листочками платаны.

Что это? Она крепко ухватилась за ручки кресла. Мужской силуэт. Его незабываемая походка. Движения сдержанные, тело чуть наклонено вперед. Непредсказуемый. Его тело никогда не покрывало ее тела полностью, оно словно тащило ее за собой. Стоя лицом к лицу, они были одного роста; лежа рядом — одинаковой длины. Она обернулась и посмотрела сквозь стекло. Но на парковке — ни души, ни единой фигуры, которую можно было бы принять за него. Она вновь уставилась на свое лицо в зеркале. «Мое лицо, мои глаза, волосы». Закрыла и вновь открыла глаза. Увидела все то же бледное отражение. Все как обычно, но она дважды за день видела Найла, и оба раза — вполне явственно. Этому давно пора прекратиться. В первые годы и десятилетия у нее частенько останавливалось сердце и перехватывало дыхание при виде знакомой фигуры на улице, она не могла отвести от нее глаз, но тут человек поворачивал голову, и оказывалось, что это кто-то другой, старше или моложе, и вообще не мужчина, а женщина. Однако со временем его лицо утратило отчетливость, и видение ускользало, оставляя ее в полной уверенности, что она видела именно его, пусть это и совершенно невозможно.

Ей не хотелось думать о том, во что теперь превратилось его лицо, скрытое гробом, зарытое глубоко в землю. Усохший череп, может со следами темных волос. Вот и все, что остается от человека. Смерть отвратительна.

— Да, как обычно, — ответила она.

Она сцепила руки перед собой, прижав к ногам ткань халата. Если она так явственно видит того, кто давным-давно умер, может, и турок ей привиделся? Может, это была галлюцинация? Она читала, что еще и не такое случается. Нарушение химического баланса в организме. Или идущее из прошлого чувство вины, нарушающее работу мозга, как у Макбета, которому будто бы является Банко, или у леди Макбет, пытающейся отмыть кровь с чистых пальцев. В конце концов, что такое безумие? Абсолютно здравомыслящие люди считают врагами своих соседей, так почему сдержанные и собранные женщины не могут вообразить встречу с убийцами? Или хотя бы представить себе, что убийцы похожи на кого-то из недавно встреченных людей, особенно если встреча их расстроила? Плохая кожа и кожаная куртка — да под это описание подходит значительная часть населения планеты. Может, ее турок — лишь игра воображения, как и фигура Найла, которую она видит на каждом углу? Может, человек из телевизора и турок-борец — разные люди?

— Отлично, — сказал Марко. — Сначала вымоем?

Хорошо, что не побеспокоила Эдварда. И еще лучше, что не пошла в полицию. Она подняла руки и встала, подол халатика соскользнул ниже колен. Помощница Марко провела ее к раковине, усадила, отклонила ей голову назад, так что шея с обеих сторон касалась прохладного фарфора. На голову потекла вода, уши наполнила приятная теплая влага.

В мире много темнолицых крепко сбитых мужчин, с испорченной стероидами кожей. Почему бы среди них не оказаться еще одному — с веком, наполовину скрывающим глаз? Разве она так уж внимательно смотрела на него? Поначалу старалась не глядеть ему в глаза, а потом они рядом шли по улице. Подумать только, она бы явилась его защищать, его привели бы на допрос, и оказалось бы, что это совершенно другой человек. Она бы не только поставила под удар сегодняшний ужин — она сделалась бы посмешищем. И потом стали бы говорить, что она сошла с ума. Или намеренно солгала из сочувствия тому делу, за которое борется убийца. Именно так все теперь и происходит: несогласие с мнением подавляющего большинства приравнивается к подрывной деятельности, особенно если она имеет хоть малейшее отношение к терроризму. Когда Джейми купил футболку с лозунгом против войны в Ираке, Эдвард попросил его не носить ее. «По крайней мере, в школу, — сказал он. — Я знаю, у тебя ничего подобного и в мыслях нет, и уважаю твое право на собственное мнение. Но кое-кто станет говорит, что ты поддерживаешь „Аль-Каиду“».

Разумеется, Джейми носил футболку. С самого раннего возраста он становился на дыбы при малейшем намеке на несправедливость. Однажды пришел домой из садика со следом укуса на руке — не отдал обидчику свой завтрак. И разумеется, когда президент Буш угрожал вторжением в Ирак, Джейми присоединился к многочисленным участникам акций протеста на парижских улицах. Как-то даже приставал с вопросами к приглашенному на ужин сотруднику американского посольства, пока не вмешался Эдвард. Очень неловко получилось. Но Джейми молод. Молодым легко прощают их взгляды и основанные на них поступки, однако со временем за все приходится держать ответ. Полиция утверждает, что человек на фотографии был членом экстремистской организации, но не уточняет, когда именно. Может, бедняга совсем мальчишкой бездумно ввязался во что-то — подписал обращение, сочиненное старым школьным приятелем, участвовал в паре митингов, которые устроил сосед, и в конце концов его имя попало в список членов организации, объявленной вне закона, а он был всего лишь пылким, ни в чем не повинным студентом. Или молодым человеком, только что получившим первую работу. А может, он был самым обычным парнем, по настоянию друга, или родственника, или любовницы совершившим страшную ошибку, след которой с тех пор тянется за ним. Если его арестуют и он предстанет перед судом, эта единственная ошибка может стоить ему жизни.

И все-таки… Вряд ли он абсолютно невиновен, даже если и не совершал убийства. Потому что когда-то он сделал выбор и его тогдашняя молодость не может служить оправданием. Но если он все же имеет отношение к убийству, пусть и косвенное? От этой мысли у нее голова пошла кругом. А она-то стояла с ним рядом на улице, слушая его болтовню о йогурте и о том, что едят француженки! Вдруг у него на руках кровь невинных детей и женщин и их души невидимыми крыльями еще касались его широких плеч?

На полицию будет оказано сильное политическое давление, чтобы дело раскрыли как можно скорее, иначе население ударится в панику. Теперь все готовы поверить чему угодно о ком угодно, едва речь заходит о терроризме. Терроризм слишком страшен и бесчеловечен. Полный крах цивилизации.

Клэр вздрогнула, дернула головой, и вода потекла по шее за воротник.

— Ça va, Madame?

— Oui, oui, excusez moi[49].

Она снова отвела голову назад, стараясь не касаться шеей раковины, чтобы помощница Марко вытерла ей шею.

Кроме Найла, на чьих поминках присутствовали родственники и друзья, чье тело осмотрел коронер, — почему же ей до сих пор кажется, что она видит его? — никто не должен был знать о ее поездке в Дублин и о том, что там произошло. «Ты меня не видела», — предупредил ее человек в гостинице — и она решила, что предупреждение касается их обоих. Как и обещал Найл, никто не попросил у нее паспорт. Платила она наличными. Никто из знакомых или родственников ни разу не видел их с Найлом наедине. Все думали, что на протяжении тех двух летних месяцев они просто жили под одной крышей, относясь друг к другу вежливо, но не пытаясь сблизиться. Даже когда она возила его по Восточному коридору, всегда ждала в машине, на пляже, в комнате мотеля, чтобы их не увидели вместе. Тех, кому они все же попались на глаза, можно пересчитать на пальцах одной руки: официантка в ресторанчике, уборщица в мотеле, сборщик платы на автостраде. Вряд ли кто из них вспомнит ее или Найла через двадцать лет. Двое из многих тысяч влюбленных пар на отдыхе, которым эти люди наливали кофе, за которыми убирали постель, у которых брали десятицентовики. Даже если кто-то из них скажет, что узнал ее, вряд ли это сочтут надежным свидетельством. Через двадцать-то лет? Хотя сама она ничего не забыла.

Помощница отняла руки от головы Клэр. Клэр открыла глаза и взглянула на нее.

— Madame?

— Oui?

— J’ai dit: la temperature de l’eau? Ça va?

— Excusez-moi. Oui, c’est parfait[50].

Вновь полилась вода, образуя пузырьки вдоль линии волос на ее высоком лбу. Клэр, не раздумывая, опять закрыла глаза. Руки помощницы прикоснулись к ее голове. Скользнули к шее и вернулись назад, растирая и с легким нажимом поглаживая кожу. По вискам текли капельки воды, попадая на щеки. Все беды начались двадцать лет назад в тот момент, когда она вышла из душа, вся мокрая, и увидела, что он стоит в ванной. Интересно, как бы все сложилось, если бы она вскрикнула, схватила полотенце или просто отвернулась. Или хотя бы покраснела. А она лишь произнесла: «Ты». И больше ни слова. Стояла перед ним голая, а вода стекала на пол, образуя лужицу вокруг ног. Это она-то, которая в бассейне переодевалась в отдельной комнате, а в спортзале натягивала штаны и футболку, стоя на крышке унитаза, расположенного рядом с кабинками. Ей показалось, что от легкого дуновения ветерка — или от легкого движения его рук — вода, покрывающая ее, пришла в движение и унесла прочь изнурительную жару того лета и жар ее тела. Он взял полотенце, поднял руки и принялся вытирать ее руки и плечи, а капельки воды все стекали с ее длинных волос по спине.

С тех пор она много раз возвращалась в воспоминаниях к этому мгновению. Восхитительное ощущение, что жара исчезла. Что исчезли напряжение, неуверенность, attente[51]. И радость, которую она тогда почувствовала. О которой до сих пор вспоминает с огромным волнением.

Машина промчалась вокруг площади Согласия. Сидя на заднем сиденье, Клэр наблюдала за множеством автомобилей всех форм и размеров: центростремительная сила выбрасывала их из круга площади, и некоторое время они двигались рядом, почти вплотную, а затем та же сила разносила их по улице Руаяль, Елисейским Полям или, как машину посольства, улице Жоржа Помпиду. Именно здесь был обезглавлен Людовик Шестнадцатый, а после него Мария-Антуанетта; площадь тогда содрогалась не от веса маленьких скоростных автомобилей, а от топота грубых башмаков разъяренных республиканцев. Клэр потерла шею. Считается, что гильотина убивает без боли. Тем не менее…

Они ехали над Сеной, по мосту Александра Третьего, направляясь к площади Инвалидов. Внезапно открывшееся пространство поражало воображение — именно здесь Париж представал во всей своей монументальности. Резвящиеся нагие купидоны, лошади с позолоченными крыльями, будто упирающимися в парижский небосвод. Из-под моста показался bateau mouche[55], и воды Сены плавно расходились вокруг его носа, словно мягкое масло по поверхности кусочка хлеба, оставляя за кормой мелкую рябь.

— Je descends devant la Musée Rodin[56], — сказала она водителю.

Вход в музей всего в нескольких шагах от резиденции. Ей понадобится не более четверти часа, чтобы отдать перевод. Выйдя из салона, она позвонила Амели — в резиденции все идет своим чередом.

Машина с шумом подъехала к фасаду Инвалидов и, развернувшись влево, вправо и опять влево, оказалась на улице Варенн. Водитель остановил машину у входа в музей. «Merci», — поблагодарила Клэр и, прежде чем выйти, внимательно оглядела прохожих. Только спешащие домой после рабочего дня служащие и несколько туристов во флисовых кофтах. Она захлопнула за собой дверцу машины.

Французское Министерство культуры недавно отремонтировало вход в музей. Клэр больше нравился старый, и она скучала по нему — полуразвалившемуся каменному закутку, выходившему прямо в парк, и сколоченной на скорую руку деревянной будке, в которой продавались билеты. Волшебный миг перехода сквозь невзрачный проем в окружающей территорию музея старой каменной стене в роскошную атмосферу восемнадцатого столетия. Новый вход из цельного куска однотонного камня, встроенный в часовню девятнадцатого века, выдержан в современном стиле, которому музеи в последнее время стали отдавать предпочтение: гладком, невыразительном, ложно египетском. Рядом с ним она чувствовала себя старой. Ворота в европейские музеи, сквозь которые она проплывала студенткой, пытаясь объясниться на своем тогда еще слабеньком французском, итальянском или испанском, были совсем иными.

У первой кассы сидел билетер, на котором в любую погоду надет темный свитер с высоким воротником. Он взглянул на Клэр, удивленно приподняв бровь.

— Bonjour… — начала она.

— C’est dix-sept heures seize, — перебил он и указал на часы на кассе. — Dernière entrée à dix-sept heures quinze.

Пять шестнадцать. Вход для посетителей до пяти пятнадцати.

— Благодарю, — ответила она по-английски. — Но я не в музей. Я с le service culturel.

К этому времени должны были доставить цветы, и Амели расставила их в вазы. Больше никаких доставок не ожидается. И никаких сюрпризов. Осталось лишь переодеться и завершить подготовку к ужину. Матильда во второй раз вымешивает тесто для булочек. Кузина Амели уже пришла, и они с Амели чистят картофель; потом его нужно вымочить в холодной подсоленной воде.

Она ждала, пока билетер звонил в издательский отдел.

— Personne ne répond[57]. — Он положил трубку и еще раз указал на часы.

Все уже разошлись. Или собирают папки на столах, закрывают файлы в компьютерах, оправляют юбки, заклеивают конверты с сегодняшней почтой — на звонок не ответят. Значит, все-таки не удастся отдать перевод. Ничего страшного, Сильви и не ждет его раньше понедельника. Во всяком случае, это не повод для препирательств с билетером.

Но почему-то никак не уйти. Ее заворожил льющийся из парка свет. Дожди наконец кончились, распустились цветы, и воздух наполнился их ароматом. Как, наверное, великолепен был парк в ярком солнечном свете дня, под легким дуновением весеннего ветерка. Сегодняшние события почти стерли из памяти заполнявшие квартиру косые лучи утреннего солнца, проникший сквозь открытые окна цветочный аромат, радостное ощущение ясного весеннего утра. Яркие пятна дикой глицинии во внутреннем дворике.

Вход еще открыт. Всего пять минут — все равно потратила бы их, чтобы передать перевод. Только один круг — взглянуть, расцвела ли дикая вишня. Из-за дождя Клэр несколько недель не была в парке. Ее охватило непреодолимое желание пройтись по нему. Вдохнуть его запахи.

— C’est pas grave, — сказала она билетеру. — Merci et bonne journée[58].

Но не пошла к выходу, а, порывшись в сумочке, нашла свой пропуск и предъявила его охраннику.

Впереди — величественный светлый фасад Отель де Бирон, главного здания музея, а перед ним веером расходятся симметрично расположенные сады роз и аккуратно подстриженные кусты самшита. Она, не останавливаясь, прошла мимо них и направилась к залитой солнцем главной части парка на южной стороне. Постояла немного перед «Вратами Ада»[59] у конца восточной стены, глядя на корчащиеся в муках фигуры грешников, ощущая идущее от их темных бронзовых тел тепло. Вот Ева, со склоненной головой, крепко обхватила полными руками округлый стан. В каталоге, который недавно переводила Клэр, говорилось, что натурщица Родена была на первых месяцах беременности и очень мерзла в его студии. И даже под весенним солнцем ей явно неуютно.

Обогнув здание, Клэр направилась к обширной южной части парка. На липах уже пробиваются зеленоватые листочки. Желтые нарциссы покачивают забавными мордочками на вечернем ветру, окруженные ярко-синими колокольчиками гиацинтов. Вдоль главной аллеи стояли и неспешно прогуливались посетители, болтали друг с другом, говорили по мобильникам, пялились на разбросанные среди растений бронзовые фигуры. Трое пожилых людей кивнули Клэр.

Она остановилась у Грота Орфея. Сейчас, лишенный пышной зелени лета, в окружении остриженных кустов самшита и еще не расцветшей сирени, он казался совсем пустым. В саду камней лишь голые стебли и редкие ростки лечебных растений. Без листвы и цветов вокруг мускулистая фигура Орфея, тянущего лиру к небу, кажется обреченной. У ног Орфея высечена строка из Данте, из надписи перед входом в ад: «Входящие, оставьте упованья». Жадность к жизни сгубила Орфея и обрекла его жену на возвращение в мир теней. Он слишком многого и слишком страстно желал. Пытался длить радости любви вечно.

Она двинулась вперед по центральной аллее и дошла до дорожки, ведущей на восток, в часть парка под названием Роща, сквозь которую можно вернуться к входу в музей. Липы сменились каштанами, может теми самыми, чей аромат наполнял улицу Варенн, когда она ходила за цветами, и потом проник в библиотеку сквозь открытые окна. Клэр глубоко вдохнула.

Среди деревьев установлена огромная согбенная фигура Андрьеда Андра, одного из шести граждан Кале[60], чье имя увековечено Роденом и вошло в историю не благодаря его невероятной храбрости, а из-за отчаяния, в которое он впал от сознания, что приходится жертвовать жизнью. Как всегда, она подошла поближе к скульптуре. Она впервые услышала историю о гражданах Кале от профессора колледжа, большеголового итальянца, который почему-то преподавал французскую историю. Лицо у него было чуть красноватое, он носил усы, и они шевелились, когда он говорил. Клэр отчетливо представила себе, как движется щетинка усов в ответ на вопросы студенток Гарварда и Радклиффа, пытающихся осмыслить, что значило самопожертвование в прежние времена. В ходе Столетней войны, в середине четырнадцатого века, король Англии Эдуард Третий осадил Кале, город на севере Франции. Через семь месяцев, когда в городе иссякли запасы воды и продовольствия, шестеро самых именитых граждан предложили себя в качестве выкупа за освобождение города и его жителей. Король согласился и объявил, что намеревается подвергнуть всех шестерых самой жестокой казни. Утром назначенного дня горожане, сняв дорогие одежды, вышли за городские ворота и обнаружили, что король отказался от своего намерения по просьбе своей беременной жены Филиппы. Она решила, что убийство горожан плохо отразится на судьбе ее еще не рожденного ребенка.

Большинство участников семинара были разочарованы. В том же семестре они узнали о Норманнском завоевании и о массовых убийствах катаров[61]. Поэтому ждали рассказа о многочисленных жертвах и отрубленных головах. Одна из девушек даже заявила, что спасение граждан Кале умаляет их героизм.

Обсуждение приняло грубоватый характер, и Клэр смеялась вместе с остальными, хотя в глубине души считала, что неожиданное освобождение свидетельствует в пользу патриотизма граждан; ей казалось, что случайность избавления подтверждает его невероятность. Лишь начав переводить каталоги музеев и выставок и увидев знаменитое роденовское изображение граждан Кале у городских ворот, она поняла, какими дурачками все они должны были казаться профессору: мальчики в плотных спортивных рубашках и девочки в аккуратных вязаных свитерах с узорами, спорящие о самопожертвовании, сидя в аудитории с обшитыми дубом стенами. После переезда в резиденцию Клэр вновь и вновь возвращалась к выразительным, почти живым фигурам шестерых мучеников в парке Музея Родена. Скульптурный ансамбль, как его задумал Роден, выполняя заказ города Кале, — все шестеро вместе, одного роста, одинакового сложения, — стоит в глубине сада, ближе к выходу. Отдельные фигуры каждого из граждан расставлены среди лип, каштанов и пионов. Самый величественный, Эсташ де Сент-Пьер, тот, кто первым предложил себя в жертву, стоит в самом центре, твердо, с выражением печали и решительности на лице, — предмет гордости французов. Но более всех ее притягивала фигура бедняги Андрьеда. Роден закрыл его бронзовое лицо огромными ладонями, согнул темную поблескивающую шею под тяжестью неодолимой скорби; в фигуре Андрьеда он представил оборотную сторону самопожертвования. Скорбь. Клэр любила спокойно посидеть на скрытой от посторонних глаз скамье возле фигуры, предаваясь раздумьям.

Мокасины мягко ступают по молодой траве. Вечернее солнце падает на склоненную голову Андрьеда, отражаясь от его сведенных мукой металлических пальцев. Клэр протянула к ним руку.

Вот он. На скамье, скрытый огромным падубом с темными и острыми как бритва листьями.

Клэр безвольно опустила руку на руку статуи. В полной тишине обручальное кольцо с легким звоном коснулось бронзы. Сейчас это не мираж, не мимолетное видение. Он такой же настоящий, как скамья под ним.

— Ты, — выдохнула она так же, как много лет назад. Голос прервался.

От лучей заходящего солнца и от его взгляда ее бросало то в жар, то в холод.

— Как делишки? — спросил он.

— Неужели это ты, Найл?

Он чуть подвинулся вправо, освобождая ей место.

Она села.

Он не попытался взять ее за руку. Она не протянула к нему руки. Но ей казалось, будто он не просто обнял ее за плечи или прижался щекой к щеке, а всем телом обвился вокруг нее. Опять лето, и она ощущает жар его тела.

— Бедолага, — заметил он. — Совсем скис от страха умереть за свой народ. Таким его и запомнили.

Голос такой знакомый, низкий, похожий на перекаты грома вдали, и тот же отчетливый ритм с легким подъемом в конце предложения.

— Эта фигура вызвала много споров, — заметила она наконец. — Настоящий скандал. Жители Кале думали так же, как ты. И восприняли фигуру как оскорбление.

— А ты не согласна.

Она покачала головой:

— Андрьед не струсил: он добровольно вызвался отдать свою жизнь, никто его не заставлял. Но он был всего лишь человек. И оплакивал неотвратимую гибель.

Найл откинулся на скамье и глубоко вдохнул воздух. Пристально посмотрел на нее сбоку:

— Ты сделалась болтливой, Клэр.

— Нет, — возразила она. — Красноречивой.

Найл рассмеялся:

— Один — ноль.

— А ты выучил французский.

Он опять рассмеялся:

— Ты всегда была умницей. Тихоней и умницей. Этим ты меня и зацепила. А еще…

Они одновременно взглянули на ее руки. Такие тонкие, изящные, со сверкающими кольцами, подаренными ей Эдвардом. Она сцепила руки на коленях, прикрыв бриллианты.

— Где ты был все эти годы, Найл? Ты же как будто умер.

Найл закрыл глаза. Кожа вокруг глаз усталая, в морщинках. Все тот же — и другой, когда-то казался старше своих лет, теперь у него как будто нет возраста, тело до сих пор худощавое, но в темных, коротко остриженных волосах густо пробивается седина. Одет в темно-синий свитер из хлопка, вылинявшие синие джинсы, на ногах высокие ботинки. Вопреки рассудку, Клэр охватило знакомое волнение. Он открыл глаза, и ей, как прежде, показалось, что он видит ее насквозь.

— Можно и так сказать. Ты меня вроде как убила. Но, клянусь Богом, я тут не для того, чтобы спрашивать, зачем ты это сделала. Я не обвинять тебя пришел и не жаловаться. Мне просто нужна моя жизнь.

Ласточка слетела к их ногам, поклевала что-то на земле и улетела прочь. Клэр не спускала глаз с его лица, стараясь понять. Возможно, не встреть она Найла, у нее теперь была бы совсем другая жизнь, может, она бы и за Эдварда не вышла. Преподавала бы иностранные языки в хорошей частной школе или служила в международном банке, посылала своих детей к первому причастию и носила кладдахское кольцо как знак своего ирландского происхождения. Стала бы женой сокурсника по Гарварду или кого-нибудь из своего родного городка в Коннектикуте. Они ходили бы вдвоем на встречи выпускников и вспоминали тех, с кем учились, потягивая пиво или сладкие коктейли вместе с другими супружескими парами. Если бы не Найл, она бы ничего не добилась и ничего не узнала. Благодаря ему ей пришлось воскреснуть из пепла после того, как его предательство сожгло ее дотла. Но она-то что ему сделала? Она ничего не значила для него. Он просто использовал ее и бросил.

Клэр взглянула на свои руки на коленях, те самые руки, что когда-то привлекли его. Кожа совсем прозрачная. Руки стареющей женщины. Утром, глядя на них, она заметила выступившую сетку сосудов. А взглянув на себя в зеркало, увидела все годы, прожитые без него.

— Не понимаю, — произнесла она.

Сигнал телефона, нелепый обрывок из «Маленькой ночной серенады» Моцарта. Оба уставились на ее сумочку. Клэр достала смартфон и увидела на экране имя Эдварда.

Крепко зажала аппарат в ладонях, словно маленького извивающегося зверька, ненужного и своевольного, и не отпускала, пока звонки не прекратились. Отключила звук, засунула телефон в сумочку и закрыла молнию.

— Деньги, — ответил он. — Я о деньгах.

Она взяла сумочку с колен, отодвинулась к самому краю скамьи и повернулась к нему лицом. С приближением вечера небо посветлело. Поют птицы. Ветер шумит в липах.

— Ты намерен меня шантажировать? И для этого вернулся?

Всё видящие синие глаза резко открылись и тут же закрылись, словно распахнулась пружинная дверь, открыв синеву летнего дня, и вновь захлопнулась. Он собирался ответить, но вдруг отвернулся и прикрыл лицо рукой.

Она услышала шаги и оглянулась: со стороны Рощи по дорожке медленно шли две дамы средних лет, взявшись под руку. В прекрасном настроении. Смеются. Клэр взглянула на Найла. Он быстро окинул их настороженным взглядом, успокоился, сложил руки на груди и обратился к ней:

— Шантажировать? После всего, что я для тебя сделал? А если бы и хотел, как бы мне это удалось? Пошевели мозгами, Клэр. Мы оба в этом замешаны.

— Я ни в чем не замешана.

— Ну, были замешаны, если тебе так больше нравится, — пожал он плечами.

К ним направлялись еще двое: мать с ребенком в коляске, говорит по телефону. Музей закрывается, люди идут к выходу.

На этот раз Найл не вздрогнул и не отвернулся, но подождал, пока женщина с ребенком не пройдут.

— Слушай, тебе нечего бояться — о тебе никто не знает. Я никому не сказал и не скажу. Если бы сказал, тебя бы тоже давно закопали после того, что ты натворила, уж будь уверена. Потому-то я и устроил собственную смерть. Я даже не сказал никому, что ты — моя женщина.

Клэр бросило в жар, краска залила шею и лицо до корней волос. Когда-то они вместе лежали на влажных простынях, истомленные летней жарой, и рядом с ним ее неуклюжее девичье тело превратилось в тело женщины. Его белая кожа, и весь он — как натянутая струна. Вмятины, которые они оставляли в песке, когда ездили вдоль побережья. И сейчас — его колено почти вплотную к ее колену. Потом в библиотеке Уайденера[62] она посмотрела, что значит его имя: «Найл — от древнеирландского, страстный».

Но ведь он член ИРА. Найл ни разу не произнес этого названия — не было необходимости. А она была всего лишь ошалевшей от любви марионеткой, готовой выполнить любую его просьбу, и он таки обратился к ней с просьбой, а потом быстренько избавился от нее. Найл говорил, что они всего лишь помогают простым людям. Найл прилепил все эти деньги, еще хранившие тепло его рук, к ее телу. Найл ушел от нее прочь в аэропорту и ни разу не оглянулся.

— Кому они предназначались? — спросила она и приготовилась услышать то, чего ни разу не слышала от него и ждала все эти годы. — Те деньги.

Найл достал сигарету из пачки, постучал по ней. Но не прикурил.

— Я понимаю, что это не твоя страна. Мне говорили, когда дали билет: американцы считают, что переирландили ирландцев, но они там у себя имеют хорошую работу, ездят на машинах, по дороге завозят детей в хорошие школы. Никто не говорит им: «Отвали, фенианский ублюдок», никто не жжет их домов, они могут спокойно ходить по улицам, и никто их за это не отметелит. И бомбы у них перед глазами тоже не взрываются. Мне тогда поручили самое легкое дело: собрать с американцев деньги. — Он убрал сигарету в пачку и пристально посмотрел на Клэр — она хорошо помнила этот взгляд. — Но ты, Клэр, была не такая.

Негодяй. Она отодвинула ногу.

— Ты сказал, что это помощь простым людям.

— Так оно и было.

— А фургон?

— Да ладно тебе, Клэр, — вздохнул Найл. — Шла война. И мы сражались как могли. А чем бы мы защищались? Палками и булыжниками? Лучше бы все было иначе, но что сделано — то сделано, и я ни о чем не жалею. Мы боролись за свободу ирландского народа — и за нее стоило бороться.

— Стоило проливать кровь невинных? Гибли люди, Найл. Те самые простые люди.

— Мы тоже гибли.

— Не только вы.

Найл пожал плечами:

— Ты же не знаешь, как мы жили. Когда я был мальчишкой, у нас в доме даже ванны не было. У мальчишки вроде меня выбор был небольшой: либо землю до смерти пахать, либо погибнуть в борьбе. Но я сюда не спорить пришел. Думай что хочешь. Я с этим покончил. Мне просто нужны деньги.

— Какие деньги?

— Я знаю, что ты их не потратила на себя. Припрятала где-то, да?

— Честное слово, Найл, я понятия не имею, о чем ты говоришь!

— О деньгах. Тех самых.

— Тех самых?

— Вот именно.

— Найл, ты же знаешь, у меня их нет. Я отдала их тому человеку в Дублине, как ты велел.

Вот он явился, сидит рядом с ней, в синем свитере, с теми же пронзительными светлыми глазами, и с тем же голосом, похожим на морские волны, и опять говорит об ирландском конфликте, и о борьбе своего народа, уводя ее на двадцать лет назад, вновь затягивая в ту жизнь, от которой она так старалась отделаться, — и она ему тут же все выложила. А если на нем микрофон? Может, он признал свою вину перед британским правительством и ему обещали прощение, если он ее выдаст? Удастся ли Эдварду нанять кого-нибудь, кто сумеет вытащить ее из этой беды? И захочет ли Эдвард?

— Отдала тому человеку? — нахмурился Найл.

Пожалуй, он еще более растерян, чем она. Нет на нем никакого микрофона, и сотрудники Интерпола не ждут в фургоне на улице.

Она кивнула: да.

— Ты что, издеваешься?

Листья зашумели на ветру и отбросили на его лицо резкие остроконечные тени.

Ей хотелось задать ему тот же вопрос. Но она ответила:

— Нет. Я сделала, как ты велел. А потом ждала тебя. А ты не пришел. — Ну вот, теперь все сказано, и возврата нет. — Почему ты не пришел?

— В Сент-Стивенс-Грин? После всего?

— Я ждала.

— Когда ты не появилась с деньгами, я думал, ты дала деру. Потом понял: вряд ли, на тебя это не похоже — не такая у тебя была жизнь. И тогда решил, что ты сдалась британцам.

Всему этому наверняка есть какое-то объяснение, нужно лишь найти код. Но он ей неизвестен.

— Как — не появилась? Говорю тебе, я все отдала ему, как ты велел.

Он крепко сжал ее запястье. Кожа у него сухая и горячая, как прежде.

— Я тут не в игрушки играю. Я всю жизнь скрывался. Мой кузен сказал, что в гробу я, он один знал, что это Шон О’Фаолейн, который утонул, и мой кузен выловил его. Шон О’Фаолейн лежит в гробу, а на плите мое имя, и все думают, что пропал он, а не я. Вид у бедняги был такой, что никто бы не догадался. А я уже двадцать лет числюсь мертвецом во всех бумагах графства. Ясно тебе? Меня нет ни среди живых, ни среди мертвых. Ты стерла меня с лица земли.

Он все тот же прежний Найл, решительный, загадочный, как исхлестанная волнами, но упрямо стоящая вопреки всему церковь на продуваемом всеми ветрами побережье, только теперь она открыла дверь и услышала отзвуки плача внутри. Как хочется захлопнуть дверь! Пусть бы он по-прежнему оставался для нее камнем, который нельзя выкорчевать из земли, огнем, который невозможно раздуть вновь. Был бы таким, каким она помнила его все эти годы. И жил бы только в ее памяти.

Она отняла руку. Однако не поднялась со скамьи.

— Только я не думаю, что ты пошла к британцам, — продолжал он, не пытаясь удержать ее силой, но не отводя взгляда от ее лица. — Эти ублюдки в два счета вытянули бы из тебя мое имя. И, даже мертвый, я бы об этом узнал. Но тогда что? Что ты с ними сделала?

Он смотрел на нее в упор. Нет, он не шутит. И не говорит загадками. Он спрашивает вполне серьезно.

— Я отдала их ему, — негромко ответила она. — Клянусь. Я сделала так, как ты велел.

Она вновь отчетливо увидела весь путь. Аэропорт. Такси. Жалкий дом не того цвета.

— Портобелло-роуд, дом восемьдесят три. Как ты сказал. Он поднялся за мной наверх. Почти сразу. Я все отдала ему. И потом ждала.

И теперь она опять ждет. Найл не ответил. Из глубины его глаз словно протянулись тени, окружили ее плотным кольцом и растворились в надвигающихся весенних сумерках. Он медленно вдохнул и выдохнул воздух. Раскинул руки по спинке скамьи и откинул на нее голову:

— Портобелло-роуд, восемьдесят три? Так ты там отдала деньги?

— Да, именно.

— Клэр, — сказал он, — я сказал не «восемьдесят три», а «тридцать восемь». Похоже, денежки ты отдала сутенеру. В восемьдесят третьем — бордель. Об этом знают все, кто едет в Дублин.

Время разверзлось, и она, не ощущая собственного веса, провалилась в прошлое. Исчезли двадцать лет вины и страха, сопровождавших каждый ее шаг. Освобождение от тяжкой ноши принесло огромную радость и невероятное облегчение. К радости примешивалось раскаяние и сожаление о прошедших годах. Произошло чудо, о котором она не смела мечтать. Которого не заслужила. Она не стала причиной гибели других людей. Просто помогла какому-то сутенеру получить деньги, какие ему и не снились. Ей хотелось смеяться без остановки. Растянуться на едва проросшей траве и смеяться до слез, захлебываясь и рыдая от смеха, чтобы ее вопли и стоны достигли небес, где собираются вечерние сумерки. Над своей вновь обретенной свободой и над тем, как нелепо она ее обрела.

Но от выражения лица Найла ей стало не до смеха. Он доверился ей, а она его погубила.

— Я…

Найл поднялся со скамьи. Обошел фигуру Андрьеда, и Клэр показалось, что он сейчас уйдет.

— Найл…

Вздохнув, он вернулся и сел рядом с ней. Она ожидала гнева, слез, проявления хоть каких-то чувств, но его лицо не выражало ничего.

— Я все бродил по улицам Дублина. И стал думать: может, она струсила? Но я же видел, что из Бостона ты летела с большим животом. Значит, деньги привезла. И я все ходил и ходил и не мог понять, что же ты с ними сделала. Даже пришел к пристани, думал, ты отправилась в Англию пароходом. И все спрашивал себя: на что смогла бы пойти эта американка? Как далеко она зашла бы в своем предательстве?

Он помолчал, будто надеясь, что история даст ему ответ. Но история уже ответила: Клэр взялась не за свое дело и этим предала его. Целиком и полностью.

— Если бы ты пошла к британцам, — продолжал он, — если бы они узнали обо мне и выследили меня, упрятали бы лет на десять, а то и двадцать. И своим я тоже ничего не мог сказать. Я не за себя боялся. Тебя бы нашли и убрали. И вот я без конца бродил по улицам и думал: кто хуже, свои или британцы. Будто песня застряла в мозгу и крутится без остановки. В тот день, когда ты должна была улетать, я поехал в аэропорт и смотрел, как пассажиры по одному проходят в самолет, а потом смотрел в небо и ждал, пока он не превратился в крохотную точку и не скрылся за водой… Представляешь, что подумал тот ублюдок, когда ты вывалила перед ним всю эту кучу долларов? Обрадовался, наверно.

— Найл… — еще раз попыталась она.

Он мотнул головой и уставился на ноги Андрьеда. Даже если и привык к огорчениям, все равно это удар ниже пояса. Что тут скажешь? Они посидели в молчании, затем он взглянул на нее. Пожал плечами и издал короткий смешок:

— Ха!

— Я оказалась глупее, чем ты думал, — произнесла она.

Он еще раз мотнул головой:

— Черта с два. Это я вроде как получил по заслугам. Вся эта история — сплошная дурость. Весь план. Я же был совсем мальчишка. И вовсе не самый опытный из всех. До этого задания только камнями бросался на улицах. Потому-то меня и выбрали.

— Ты казался старше всех моих знакомых.

— Ну да, я пыжился изо всех сил. Но, по сути, был совсем сопляк, иначе знал бы, что нельзя впутывать в дело женщину. Да еще и свою. Черт, как ты меня тогда зацепила!

Ноющая боль в сердце. Непонятно, от жалости или от облегчения. Она сложила руки на груди:

— Послушай, Найл, это не главное. Главное, что ты… мы… никого не убивали. То есть не стали причиной ничьей смерти. Вот в чем все дело. Подумай как следует.

Он пожал плечами и повесил голову:

— Ну да, наверно. Но не для меня. Тебе не понять. Я был солдатом. А для солдата убийство не грех.

— Возможно; но в вашей войне гибли не только солдаты.

Найл попытался что-то сказать, но резко замолчал — мимо шли те трое пожилых людей, которых она уже видела раньше. Опять опустил голову и прикрыл лицо ладонью.

Она тоже отвернулась и на мгновение испытала чувство, с которым Найл, наверно, жил последние четверть века.

— Так это был ты — мне не показалось? — спросила она, когда троица скрылась из виду.

— Вокруг тебя вечно люди. На твоей улице тебя даже полиция знает, так что сама понимаешь. И я не знал, на чьей ты теперь стороне. Поэтому долго просто следил за тобой. Иногда по газетам, по Интернету, иногда сам.

Значит, она его все-таки видела, только не в Каире и точно не в Америке. Ему бы не дали визу. Но, возможно, в Англии, и совершенно точно — в Париже. Сегодня утром. Он ушел в тень, сделался невидимкой, скрывался, потому что не знал, как сообщить ей, что жив. И нужно ли сообщать. Но не сумел окончательно отречься от нее и не хотел потерять из виду.

Во всяком случае, не хотел потерять из виду деньги. А сам, скорее всего, без гроша.

— Как ты жил?

— Перетащил свою задницу по морю в Англию и нашел работу, грузил камни или швырял песок. Работа поденная, для такой прошлое не важно. Когда появлялся кто-нибудь из Северной Ирландии, я уходил. Чтобы не отвечать на вопросы.

Он не стал пускаться в подробности, и она не расспрашивала.

— Узнал, что ты вышла замуж, — продолжал он. — Писали в английских газетах. Узнал, чье имя ты взяла. Слуги британской короны. Вот тут я и решил, что это неспроста. И уехал подальше, как сумел, у меня же не было ни паспорта, ни денег, чтобы купить надежный. Надолго уехал. Видел, как ты рисуешь.

— Я тебя не предавала, — ответила она. — Я бы ни за что так не поступила. Во всяком случае, специально. Эд, мой муж, не имеет к этому никакого отношения. Я ему ничего не рассказывала.

А за Эдвардом он тоже следил? Ведь это враг, вдруг обретший плоть, чья жизнь на этой земле так тесно связана с его жизнью. Видел, как Эдвард утром вышел из дому, высокий, плотный, в хорошо сшитом костюме, как протянул ухоженную руку с семейным перстнем на одном пальце и обручальным кольцом на другом, как открыл дверцу ожидающей его машины? Ее Эдвард, который все эти годы был ей защитой. Ее Эдвард глазами Найла. Наверное, Найл покачал головой и сказал себе: «Вот, значит, кого она выбрала».

Ее Эдвард. Клэр вздрогнула. Взглянула на часы. Через два часа Эдвард вернется домой вместе с помощником министра, а потом начнут собираться гости.

Все возлагают на нее такие надежды. Это на нее-то! Думают, что она такая светлая, бежевая, сдержанная. Умеет держать себя в руках, сохранять спокойствие, знает свое дело. Она вылепила из себя нечто совершенное. Но до совершенства ей далеко. Как до луны. И все равно все от нее этого ждут. Вот и Найл чего-то ждет от нее. Того, чего она не может ему дать.

— Но почему сейчас? — спросила она неожиданно резко. И продолжила более мягким тоном: — Если ты следил за мной все это время, подозревал, что я работаю на британцев, почему только сейчас решил спросить о деньгах? Почему именно сегодня?

Найл хрустнул пальцами и отвел взгляд:

— Из-за цветов. Я как-то зашел сюда, чтоб укрыться, и сразу понял, что ты сюда приходишь одна, посидеть. Близко от дому, и все вокруг в цветах — и я сказал себе: здесь я поговорю с ней наедине. Тут ей не к кому будет бежать. Только вот чертов парижский дождь.

— Сегодня первый солнечный день, — сказала она.

Он опустил руки и кивнул.

Она вздохнула. Как хорошо он ее знает!

— И все-таки почему теперь? Если ты боялся, что я на тебя донесла, почему не рискнул ни прошлой весной, ни осенью, ни летом? Или десять лет назад?

Найл внимательно смотрел на нее, словно раздумывая, можно ли быть откровенным. Наконец произнес:

— Потому что, когда закрыли Мейз[63], Киарана Перселла перевели в другую тюрьму, и там он встретил парня, с которым я раньше работал на буровой в Северном море. Платили прилично, и ребята были хорошие, я там и подзадержался. И вот они разговорились насчет татуировок и как полиция Ольстера выслеживает бойцов армии, потому что тогда как раз кое-кто менял имена, и тут этот парень говорит Киарану, что знаком с парнем, который делает вид, что с юга, а сам из Дерри, — он меня по акценту раскусил, примерно метр восемьдесят, черноволосый, а глаза светлые, как небо зимним утром, уверяет, что уехал из Ирландии в восемьдесят втором и у него там не осталось семьи, хотя у всех ирландцев есть семья, а еще у него такой необычный шрам на шее, вроде как серп, и что-то тут не так… Старина Киаран сразу все просек. Ну и когда дал деру этой зимой, пришел к моему двоюродному брату и говорит: я вот все думаю, кого там на самом деле похоронили в том гробу и было бы неплохо его выкопать. Они же теперь могут все узнать по ногтю на ноге или вроде того. И еще сказал, что если в гробу кто-то другой, то где тогда я, и, наверно, мой брат знает: всем же известно, что мы были как родные и в борьбу вступили вместе, и, это же брат сказал, что вытащил из воды О’Фаолейна. Тогда брат дал объявление в газете, как мы условились двадцать пять лет назад, на тот случай, если запахнет жареным.

— То есть деньги нужны этому Киарану? Если ты их отдашь, он успокоится? А если нет?..

— Киаран был неплохим парнем. Преданным нашему делу. Пока я был в бегах, он больше десяти лет отсидел в Лабиринте, в блоке строгого режима. И за просто так он в тюрьму не вернется.

— Не понимаю.

— Ну, теперь говорят, что сейчас мир и все мы добрые соседи, но люди-то ничего не забыли. Пару лет назад один доносчик попытался вернуться — до того скрывался в какой-то деревне в Англии. Может, читала? Быстренько стал жертвой несчастного случая. И потом, ты что, думаешь, после двадцати лет за решеткой Киарану светит приличная работа?

— То есть этот Киаран знает, что деньги пропали, и, если он их получит, не скажет никому, что ты жив? Что твой кузен тебя прикрыл?

— Черт, Клэр, да не знаю я! Про деньги ему точно известно. Может, будет молчать в тряпочку и уедет на Барбадос. Старина Киаран… А может, просто хочет убедиться, что я их не надул с деньгами, — он же отдал лучшие годы нашему делу, в тюрьме отсидел, — а потом пожертвует все церкви. А вернее всего, отдаст тем, кто не дает делу заглохнуть, и получит пенсию для своей старухи. Да мой брат и не пытался его расколоть. Таким, как Киаран, вопросы не позадаешь. Я только знаю, что ему нужны деньги, и он сильно навредит моему брату, если их не получит.

Она чуть подвинулась на скамье:

— Но если ты вернешь ему деньги, а он передаст их кому-то другому, они поймут, что ты жив. Разве они не начнут… не станут… — Она не сумела договорить до конца. — Понимаешь?

— Искать меня? — Он пожал плечами. — Если и станут, так мне и надо. Но мой брат навешает им лапши на уши, что кое-кто на меня донес насчет денег и поэтому я скрылся. Он же убедил всех, что в гробу — я? Те, кто знал меня, теперь старики. Получат эти сраные деньги, и делу конец.

Но в глазах его было сомнение.

Он взял ее руку, посмотрел на ладонь и положил руку назад на колено, аккуратно, как служители морга складывают руки умерших.

— Если, конечно, они до сих пор у тебя. Если ты не отдала их тогда по ошибке. — Встал и потряс головой. — Зря я это сказал. Прости.

Значит, все-таки подумал. И чуть не спросил ее. Хоть и знает, что тех денег у нее нет. Она тоже поднялась со скамьи — глаза в глаза, до сих пор одного с ним роста. Ему известно, что она хорошо обеспечена.

— Куда ты пойдешь?

— Туда же, где провел все эти годы. Никуда. — Он повернулся, собираясь уйти.

— Нет.

Остановился и посмотрел на нее.

Она протянула руку, осторожно нащупала знакомое место между волосами и воротником и провела пальцем по гладкому серебристому шраму — ни разу не посмела этого сделать, пока они были любовниками.

Он не отстранился, но осторожно взял ее руку и медленно опустил вдоль тела. Они стояли, молча глядя друг на друга.

— Ты всегда была не такая, как остальные, Клэр. И до сих пор не такая.

Она покачала головой.

— Ты же знаешь, я бы обязательно вернулся.

— Найл…

— Рядом с Центром Помпиду есть церковь.

Он замолчал. Не дождавшись ответа, крепко сжал ее ладонь, отпустил и сделал шаг назад:

— Завтра я уезжаю. Не бойся, если не захочешь, больше не попадусь тебе на глаза.

И исчез, затерявшись среди каких-то остролистных деревьев.

Она закрыла дверь в спальню и присела на пуфик перед туалетным столиком. Потерла морщинки вокруг глаз и поперечную морщину на высоком лбу.

Положила руки на талию, втянула живот. Из ее тела вышли настоящие дети — дети Эдварда, а не только килограммы бумаги, долларов, на которых когда-нибудь была бы кровь других детей. Те доллары — единственный ребенок, которого дал ей Найл. Жена британского дипломата, мать двух британских сыновей — такой увидел он ее сегодня и видел все время, пока следил за ней. Такой она сейчас видит себя в зеркале. Клэр повернула голову вправо, затем влево. Мир, в котором она жила с Найлом, казался переполненным физической радостью жизни. Но то, что было у нее с Найлом, несравнимо с реальностью вынашивания и рождения детей, введения их в мир. Пожалуй, даже с повседневной жизнью во всей ее сложности и глубине. В двадцать лет ей вряд ли пришла бы в голову подобная мысль, но, приняв предложение Эдварда, она перешла в другой мир, в котором перед нею, словно ковер, развернулись последствия всех ее поступков. Бесчисленные телефонные звонки, списки дел, которые она составляет, и указания, которые отдает прислуге, не приведут ни к войне, ни к победе. Гибель или спасение миллионов безликих душ не зависят от ее усилий. Но от них зависят реальные люди, живущие рядом с ней: ее дети, муж, ее прислуга, — от нее зависит, будут они счастливыми или несчастными, голодными, усталыми, довольными или отчаявшимися. То, что она выполняет изо дня в день, служит им поддержкой. И это — настоящая жизнь. Мир, открытый ей Найлом, был миром мечты, и он втянул ее, как ночной кошмар, после которого просыпаешься утром и не понимаешь, где сон и где явь. В мире Найла слишком много ненависти, а это не для нее.

«До чего красивые у тебя руки, Клэр».

Она вытянула пальцы, сняла кольца и внимательно рассмотрела линии вокруг суставов. Она не видела Найла двадцать лет. Он до сих пор сидит, расставив ноги и опустив сжатые руки между ними. Когда наклоняется, на шее натягивается блестящий шрам, словно серп, срезающий линию волос, — ей всегда так хотелось его погладить. Шрам, выдавший его соотечественнику.

— Не тронь, — сказал он ей однажды. — Это не к добру.

Через пять минут карточки были расставлены. Она заглянула в кухню. Амели с кузиной ужинают на скорую руку. Матильда, возвышаясь над ними, раскладывает большой ложкой картофель, как героиня какого-нибудь романа Диккенса. Вдоль центрального стола расставлены порционные тарелки с закуской, все почти готово, осталось разложить спаржу. Йоанна, официанта и дворецкого в одном лице, не видно — наверное, выскочил на балкон покурить перед приемом.

Еще хватит времени проскользнуть в спальню и разбудить Джейми. Она быстро прошла вдоль холла, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Деловитое постукивание каблучков придало ей уверенности. Вокруг полное безумие, тем не менее ей удалось организовать ужин в лучшем виде.

Она присела на кровать рядом со спящим сыном и отвела прядь волос, упавшую ему на лицо. Сквозь прохладу надвигающегося вечера ощутила его теплое и не совсем свежее дыхание. «Джейми», — легонько похлопала она его по плечу. Он перевернулся на другой бок, и она чуть встряхнула его. Потом отправилась в ванную почистить зубы.

Когда вернулась, Джейми проснулся, но еще лежал на кровати.

— Пора идти в свою комнату, — сказала она, опять присев рядом. — Папа вот-вот вернется.

Он встал и протер глаза.

— Ты голоден? — спросила она.

— Мы ходили в пиццерию с Марком и другими ребятами, когда у них закончились занятия. Пришлось взять у них взаймы немножко евро…

— Ну хорошо. Побудь в своей комнате. А с папой встретишься после.

Джейми в нерешительности стоял перед ней:

— Ma?

— Что?

— Я люблю тебя.

— Что с тобой, Джейми? — удивилась она, но он уже исчез.

Она разгладила руками покрывало на кровати. А если их и правда отправят куда-нибудь в Кыргызстан? Что тогда будет с Джейми? Изумруд зацепился за ткань, и она аккуратно освободила его. Сколько раз они с братьями видели, как это кольцо сверкало на руке бабушки, когда она в День благодарения вносила в столовую индюшку, которую так никогда и не научилась правильно готовить, и поэтому, чтобы они все не отравились, мама с утра всегда приезжала к бабушке нафаршировать тушку и поставить в духовку. И все равно дедушка с восхищением принимал из бабушкиных рук тяжелое блюдо и целовал ее в щеку. «Мое шведское чудо», — неизменно заявлял он во всеуслышание, даже когда ее волосы поседели, а плечи ссутулились. Клэр с самого начала решила оставить кольцо в наследство Джейми, чтобы он отдал его жене, которая будет беречь и защищать его так же, как делает это она, Клэр, или дочери, которая займет в его сердце такое же место, какое занимает он в сердце матери. Питер получит Тёрнера и повесит картину на стену в своем хорошо устроенном доме в той части света, где ему придется жить, и с легкостью пойдет по избранному им достойному пути. Питер уже сделал выбор — он принадлежит Англии. Но Джейми? Очевидно, что пока Англия его не привлекает. Может быть, он найдет свое место в Ирландии, если Эдварда туда отправят. Возможно, будет гордиться своими ирландскими корнями и в этом обретет счастье. Судя по их разговору, Ирландия ему уже небезразлична.

Он произнес имя девушки — Райн, с легким повышением тона, — словно в имени заключена некая магическая сила.

Клэр прошла по холлу до парадной столовой и внимательно оглядела комнату. Амели расставила на столиках маленькие серебряные подносы с орехами и крохотными блестящими крекерами. И закрыла окна; Клэр вошла в комнату и опять открыла их. В комнате должен быть аромат парижской весны. Солнце зашло, но еще не холодно, и легкий вечерний ветерок доносит теплый запах пробуждающейся земли и раскрывающихся бутонов.

Звонок у входной двери. Должно быть, Эдвард с первыми гостями, и среди них, конечно, помощник министра. Эдвард никогда не открывает дверь своим ключом, если приходит с гостями. Во-первых, это дурной тон. Во-вторых, звонком он предупреждает домашних — и ее в том числе, — что гости уже на пороге.

В передней раздались шаги Йоанна и кузины Амели. Вместо майки и джинсов на ней теперь белая блузка и черные брюки, волосы аккуратно уложены. Она поможет Йоанну принять у гостей пальто и подать коктейли, а когда они минуют переднюю, их встретит Клэр. Это целая наука, и все они — винтики в ее механизме.

У нее есть еще несколько секунд, чтобы вспомнить имена и лица приглашенных и мысленно соотнести их с тем, что она знает об этих людях и что отличает их от всех, с кем ей приходилось обмениваться рукопожатиями или поцелуями в щеку, — она научилась этому у Эдварда. И если поторопиться…

Помощник министра Тоби Пессингам: она встречалась с ним всего лишь несколько раз, и каждый раз на нем был галстук красного цвета. Возможно, и сегодня он в красном галстуке.

Алэн Ле Туке, глава Министерства внутренних дел, любитель тенниса, и его жена Батиста, родом из Флоренции, интересующаяся искусством. С нею Клэр будет говорить по-итальянски, по крайней мере поначалу. Они обсудят последний перевод, который сделала Клэр для Музея Родена.

Теперь эти де Луриаки — Реми, Сесиль, их сын и его невеста — как их зовут? Порывшись в памяти, Клэр вспомнила, как утром записывала их имена: Фредерик де Луриак и Агата Гуриан Д’Арси. Возможно, в недалеком будущем, особенно если Эдвард получит пост посла, они увидят эти же имена на свадебном приглашении кремового цвета, которое им пришлют в посольство. Узнать их среди сегодняшних гостей довольно просто: они — единственные молодые люди. Со старшими де Луриаками она на позапрошлой неделе встречалась на каком-то приеме и хорошо их помнит. Он тогда подчеркнуто галантно поцеловал Клэр руку, а мадам рассмеялась низким приглушенным смехом, похожим на туберкулезное покашливание. Их она спросит о наскальных рисунках в Дордони, недалеко от их поместья. Читала недавно, что там открывается какая-то новая выставка.

Сильви Пик, исполняющая обязанности министра внешней торговли, светловолосая, резкая, умная и ко всему подходящая с невероятной деловитостью, будь то застольная беседа или разговоры по мобильнику, и ее самовлюбленный муж, Кристиан Пик, — придется сделать вид, что хотя бы частично прочла его последний кирпич по социологии. Или, наоборот, что книга выше ее понимания. Эдвард прочел ее почти целиком. Вот пусть и отпускает положенные комплименты.

Хоуп Чайлдз, живущая теперь в Париже английская актриса, чье худое лицо и полуприкрытые тяжелыми веками загадочные глаза всем известны по ее фильмам.

И наконец, очкарик преподобный Джон Ньюком и его жена Люси, чью последнюю книгу для молодежи Клэр на самом деле прочла. До того как Джон стал священником в парижской церкви Св. Георгия, Люси была врачом-педиатром и занималась вопросами здоровья молодежи. Весной, после пасхальной службы, она наклонилась к Клэр и прошептала, разглядывая толпившуюся на ступенях церкви деловитую публику в дорогих весенних туалетах: «Были бы у меня кучи денег, вложила бы их в производство крема от прыщей. Проблемы с кожей у подростков, как смерть и налоги, — дело верное». Она произнесла это совершенно серьезно, но Клэр заметила, как искрятся смехом ее глаза под шляпкой. В тот же вечер Клэр заказала по Интернету последнюю книгу Люси.

Тоби, Алэн, Батиста, Реми, Сесиль, Фредерик, Сильви, Кристиан, Хоуп, Джон и Люси. Теперь не ошибется. Щелкнула входная дверь.

Появилась первая группа гостей, а следом за ней — и вторая, и гости расселись по одному и по двое в комнате для приемов, будто завитые волосы развились в воде, пряди отделились друг от друга и веером разошлись по поверхности. Каждого она провожала в столовую, по пути ведя непринужденную беседу о женах и о мужьях, о детях, о погоде, при этом обдумывая каждое слово и аккуратно продвигаясь вперед, как длинноногая птица на мелководье. В разговоре с каждой группой она выражала сожаление и соболезнование из-за убитого министра, но лишь слегка касаясь темы, чтобы не дать беседе уйти в опасное русло и не омрачить обстановку.

Третью группу составляли старшие и молодые де Луриаки; молодые, как она и предполагала, оказались блестящей светской парой.

— Так вы Americaine! — недоуменно произнесла Агата Гуриан Д’Арси, перебросив через плечо прядь длинных, отливающих глянцем черных волос. — Не англичан?

— Ну разумеется, chérie, — пожурил ее Фредерик, наследник. — Maman ведь объяснила тебе в машине. Ты совсем не слушала?

— Bien sur, — ответила молодая женщина, смущенно оглядывая комнату, — je lui écoute toujours[77].

Клэр с трудом сдержала улыбку.

Прислуга обнесла гостей аперитивами, но без горячих закусок, потому что их подавали на коктейле в посольстве, а до ужина осталось совсем недолго. Преподобный Ньюхаус ухватил с серебряного подноса на одном из столиков горсть орехов. Его жена тоже взяла несколько штук. Клэр заметила, как из кухонной двери в столовую проскользнула Амели. Через две комнаты взглянула на Клэр, и та кивнула. Теперь, когда приготовления к ужину завершены и работа закончена, Амели пойдет домой и опустит толстые ноги в маленькую ванну, быть может имеющуюся в ее квартире, или займется чем-нибудь еще, чем обычно занимается у себя дома. Ее кузина и официант останутся до конца ужина, чтобы помочь Матильде раскладывать еду, обслуживать гостей, убрать со стола, мыть посуду и укладывать ее назад в коробки. Матильда, как капитан судна, покинет резиденцию лишь после того, как будет подано последнее блюдо и от ее великолепного ужина останутся только недоеденные кусочки торта и салатные листья.

Еще один звонок в дверь. В отличие от коктейлей, во время которых она и Эдвард должны стоять начеку недалеко от дворецкого, пока тот открывает дверь и принимает у гостей одежду, вечерние приемы требуют, чтобы хозяева не оставляли гостей без внимания. Поэтому Клэр и Эдвард не могли дожидаться прихода последнего гостя в холле, но вернулись туда, чтобы встретить исполняющую обязанности министра внешней торговли Сильви Пик с мужем Кристианом. Обменялись с ними приветствиями, поцелуями и рукопожатиями. Клэр заметила, что выражение лиц у обоих напряженное, несомненно из-за убийства.

Тем не менее все идет неплохо. В состоянии шока или траура людям необходимо где-нибудь собраться, и резиденция для этого вполне подходящее место. Главное, никто не дает понять, что предпочел бы быть в каком-нибудь другом. Она направилась в гостиную.

— Клэр! — негромко окликнул ее Эдвард на пороге.

Она вздрогнула от неожиданности. По протоколу, пока в доме гости, Эдвард не должен разговаривать с ней наедине. Им следует совместными усилиями развлекать гостей, передвигаясь от одной группы к другой.

— Джейми все еще не отвечает на звонки, — шепнул Эдвард.

Одернув костюм, она поверх плеча Эдварда обменялась улыбкой с Батистой Ле Туке, женой главы министерства. «Tutto è bello!» — одними губами произнесла Батиста с другого конца комнаты. «Grazie mille»[78], — таким же образом ответила она. Батиста стоит у камина с помощником министра, своим мужем и Хоуп Чайлдз. На помощнике действительно красный галстук; мясистый лепесток каллы, сияющей в вечернем свете, почти касается стекол его очков. Их с Эдвардом дом, конечно, не может сравниться с захватывающей дух роскошью резиденции посла, но, как заметила Батиста, у них очень красиво.

— Я говорила с ним. Не беспокойся. Он сейчас в надежном месте.

Он переступил с ноги на ногу, плечом загородив ей обзор:

— Не понимаю твоей безмятежности. Его застали в ее комнате. У него был ключ от лаборатории. Школа уверена, что именно он стащил химикаты.

У Клэр перехватило дыхание, будто от удара под ложечку. Она окинула взглядом гостиную, надеясь замедлить ход событий, убрать парусник из-под ветра. У мадам де Луриак нет бокала — Клэр поймала взгляд официанта и сделала ему знак глазами. Что такое сказал Эдвард?

— Химикаты? То есть наркотики?

— Клэр! — воскликнул Эдвард и осекся. Бросил взгляд через плечо в комнату — не смотрит ли кто в их сторону. — Послушай, Клэр. Ты же сказала, что разговаривала с ним. И с Барроу тоже.

— Да, но…

— Да или нет?

— Да. Но… не обо всем. Он рассказал только, что опять списывал, его поймали и не приняли работу. Вот и все. — Она помолчала в нерешительности. — И что девушку зовут Райн.

— При чем тут списывание? Кто это сказал?

— Джейми. То есть…

— Дело совсем в другом. Он объяснил тебе?

— Не знаю, — ответила она. — То есть да. Во всяком случае, так мне показалось. Слушай, ты же знаешь Джейми. Он ничего не хотел говорить. И из школы тоже ничего не удалось вытянуть — я звонила, но директора не было на месте, и я говорила с секретаршей. Не хотела перезванивать, не услышав версии Джейми. Я сделала все, что в моих силах, Эдвард. День выдался хлопотный, я старалась, чтобы ужин удался. И… — В сознании пронеслись картинки: Джейми читает, лежа на кровати; лицо турка во весь экран телевизора; Найл ждет ее, сидя на скамье. Она оперлась рукой о стену, стараясь устоять под натиском жизни. — Но произошло кое-что неожиданное.

Эдвард склонился к ней и едва слышно произнес, почти не двигая губами:

— Никто ничего не списывал. Девушка — член антивоенной группы. Они планируют акцию возле Даунинг-стрит, десять: громко взорвут китайские хлопушки, а оттуда вылетят антивоенные листовки. Вот для чего понадобились химикаты. Чтобы наделать побольше шуму.

— Китайские хлопушки?

— Они называют себя ОНО: «Огнем на огонь».

У нее закружилась голова и зашумело в ушах.

— «Огнем на огонь»?

— Вот именно. Девушка уверяет, будто они не намеревались делать ничего плохого, но я выяснил, что их главаря арестовали по подозрению в запланированном поджоге Уайтхолла как раз накануне введения войск. Так что они не обычная низовая организация. Даже если бы все ограничилось хлопушками, представляешь, к чему бы это привело в нынешней обстановке? Полиция теперь шутить не станет, особенно если речь идет о премьер-министре. Оружие у них боевое.

Поджог? Взрывчатые вещества? Она пыталась осмыслить все, что сказал Эдвард. «Закрытая территория, строгий надзор», — заверил он ее, помнится, предложив отправить Джейми в частную школу, и сразу же потянулся к газете. Они думали, Джейми там будет в безопасности. Иначе зачем было переводить его в эту злосчастную школу?

— А что известно насчет этой девушки — Райн?

— Из Ирландии. Графство Майо. Родственница одного из учителей, изучает в Лондоне историю искусства; в школе работала в спортивном центре, и ей выделили служебное помещение. Вчера вечером, застав их с Джейми в ее комнате, ее уволили на месте и велели убраться с территории школы не позже девяти утра. Собирались требовать депортации за антиправительственную деятельность, но связались со мной, и мы договорились, что, поскольку в ее комнате обнаружили не запрещенные, а добытые незаконным путем вещи, и добытые не ею, а нашим сыном, — во всей этой истории он единственный нарушитель закона, совершивший кражу из лаборатории, — во избежание еще больших неприятностей лучше не привлекать полицию. Я сейчас этим занимаюсь.

Совершенно ошарашенная, она кивнула. Слава богу, что есть Эдвард и что он быстро принял меры. Барроу не захочет, чтобы эта новость попала в газеты и чтобы упоминалось их имя.

Но ведь если Барроу предаст всю историю забвению, Джейми не прекратит связи с организацией. И разумеется, с этой девушкой. Пройдет неделя. Он вернется в школу. Девушка останется в Лондоне. Он ее отыщет. Или она отыщет его.

— Чем они занимались в ее комнате?

— Изготавливали листовки. — Он покачал головой в полной растерянности и повторил: — Листовки. — Отошел от нее на шаг и выпрямился: — Нужно идти к гостям. — И громко добавил совершенно другим тоном: — Пока ни намека на дождь, — придав лицу обычное спокойное выражение и возвращаясь в гостиную.

Кивнул преподобному Ньюсому, увлеченному разговором с Пиками. Тот кивнул в ответ и коснулся ладонью руки Кристиана Пика.

Обсуждают утреннее убийство.

Нужно было отменить все к черту после звонка Джейми. Или после убийства члена парламента. Она вложила в этот ужин столько сил, оставила историю с Джейми до завтра, забыла о собственных бедах, — и вот пожалуйста.

В комнате произошло едва уловимое движение: гости собрались в одну группу и вновь разошлись. Слово взял преподобный.

Однако она видела, как лица гостей, словно головки лютиков, повернулись к свету. Нет, она и Эдвард не просто выручают посла. Они стараются доказать, что возможна нормальная жизнь, что бы ни случилось, даже если кто-то встает утром, отправляется на службу и никогда не вернется домой, потому что кому-то другому не по душе его точка зрения, расовая или религиозная принадлежность.

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Огнем на огонь? Устроить взрыв у резиденции премьер-министра? Как до этого дошло? Как мог Джейми совершить подобную глупость?

— Нужно идти, — повторил Эдвард.

Как могло это случиться? В ней есть какой-то изъян, и она передала его Джейми.

— Изучает историю искусства?

— Об этом потом, — ответил Эдвард с непроницаемым лицом.

И пошел к гостям. Покинул ее.

Ей хотелось немедленно вернуться в комнату Джейми, разбудить его и крикнуть: «О чем ты думал? Как ты мог? Думаешь, все ограничится хлопушками? Думаешь, этому вообще есть предел?»

Хотелось позвонить в Барроу и оторвать директора от ужина, коктейля, интересной книги. И прокричать ему: «Почему никто из вас не видел, что происходит с Джейми? Прежде всего, зачем такую девушку взяли в Барроу? Да еще и в спортивный центр?» У нее были ключи от кабинок? От душевых? Какая невероятная глупость — позволить мальчишкам и одинокой девушке находиться вместе в одном помещении, да еще в таком!

Эдвард присоединился к группе, собравшейся вокруг преподобного. Наклонился вперед и внимательно слушает со скорбным выражением лица.

— Tout le monde est arrivé? — спросил Йоанн, появившийся сзади с подносом, полным пустых бокалов. — On passe à table?[79]

— En dix minutes[80], — ответила она.

Официант кивнул и направился в кухню.

Китайские хлопушки покупают для вечеринок; китайцы пускают их в свой Новый год: небольшой хлопок — и яркие ленты взвиваются в небо. Маленькие прозрачные парашютики на фоне облаков, будто воздушные медузы. Китайцы считают большой удачей поймать парашютик, и даже маленькие дети умеют взрывать хлопушки. Игрушка. Так, наверное, думал Джейми, играя в супергероя, как в детстве, когда они с Питером носились по всей квартире, обернувшись полотенцами, а хлопушка служила волшебной палочкой.

Красивая взрослая девушка из Ирландии. Первая, которая ему понравилась. Или первая, кому понравился он. Антивоенные убеждения, которыми он одержим. Разумеется, он согласился ей помочь. Питер бы не согласился. И Эдвард тоже. Они сумели бы отличить правильный поступок от неправильного — кражи из школьной лаборатории, взрыва в центре Лондона меньше чем через год после того, как в метро погибли пятьдесят два человека, и вполне разумно отказались бы участвовать в подобном предприятии в столь неспокойное время, даже если бы девушка им нравилась и они разделяли бы ее взгляды. Но не ее младший сын. Он не такой.

Было еще не поздно, но последние гости уже расходились. Тем не менее можно считать, что вечер все же удался, несмотря на оплошность Клэр. Самое главное, что в последний момент они с Эдвардом сумели подставить плечо, ужин не пришлось отменять из-за болезни посла, гости приятно провели время и остались вполне довольны. Разумеется, их прекрасно накормили. Все любят вкусно поесть, а хорошая кухня, вопреки общепринятому мнению, далеко не часто встречается в дипломатических кругах. Дежурные блюда — малосъедобный ростбиф и фаршированные куриные грудки в соусе из белого вина. Матильда ни за что не предложила бы гостям ничего подобного. Пока Эдвард провожал к двери преподобного Ньюсома с женой, Клэр поправила сиденье одного из стульев в гостиной и переставила цветы с каминной полки на один из столиков. В конце концов все примирились с тем, что посол неожиданно заболел, а Эдвард и Клэр столь же неожиданно взяли на себя роль хозяев приема. Поначалу их имена даже не включили в список гостей, но в мире дипломатии иерархия основывается не только на рангах и постах, и никто из гостей не чувствует себя обиженным; не обидятся и хозяева приема, на который Эдвард и Клэр были приглашены и не смогли прийти из-за ужина. В их мире личное на удивление прямо и неразрывно связано с профессиональным. И пусть представителей дипкорпуса осуждают за светский лоск и слишком изысканные манеры, но их мотивы вполне прозрачны, а поступки в целом намного честнее, чем подковерная игра, присущая большинству профессий.

Щелкнула входная дверь, и Эдвард вернулся в гостиную.

— Ну-с, — произнес он.

— Все прошло неплохо.

— Да. Несмотря на историю с Джейми.

Он сел на стул и сложил руки на коленях. Клэр бросила взгляд в сторону столовой:

— Мне нужно взглянуть, как дела в кухне.

Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, постукивая пальцами по бедру:

— День выдался длинный.

— Да уж. Я на минутку.

Она выскользнула из гостиной и прошла сквозь столовую: стол опустел, стулья задвинуты, свечи и канделябры потушены, серебряные подставки для карточек убраны назад в буфет, от блеска и сияния не осталось и следа. Из-под закрытой кухонной двери пробивается свет. Она широко распахнула дверь.

У центрального стола сидит Матильда, в толстом зимнем пальто. Ее пузатая сумка стоит перед ней на чисто вытертом столе. Когда вошла Клэр, Матильда взглянула на нее и недовольно пробормотала:

— До сих пор жду.

Обычно, когда Матильда обслуживала званые ужины, один из шоферов посольства отвозил ее вечером домой.

— Так никто и не приехал? — спросила Клэр. — Сейчас позвоню. Простите.

Матильда пожала плечами.

— Asperges удалась, — заметила она, плотнее запахивая пальто. — Помощнику понравился картофель? Чеснока было совсем чуть-чуть. Но нельзя ли в следующий раз пригласить другую помощницу? Эта кузина Амели — такая дурында. C’est une vraie idiote![88]

— Что значит «дурында»? — спросила Клэр.

— Une vraie idiote.

Клэр покачала головой. Нет сил ублажать Матильду.

— Она славная девушка. И они с Амели сработались. — Оглянулась в поисках телефона — на подставке его нет. — Схожу за мобильным.

Она вышла из кухни и направилась в холл за сумочкой. В гостиной полная тишина. Кто знает, до которого часа Эдвард вчера готовился к сегодняшнему дню. И из комнаты Джейми ни звука — наверное, тоже уснул. Она вернулась в кухню. Открыв сумку, заметила карту турка. Резко защелкнула сумку и набрала номер посольского гаража.

— Спасибо, миссис Мурхаус, — произнесла Матильда, не сводя с нее глаз.

— Это вам спасибо. И простите за то, что опять пришлось выйти в выходной. Обед был превосходный.

— Отдохну здесь чуток, пока машина не подъедет.

— Разумеется. Наверное, очень устали. Не беспокойтесь насчет завтрашнего обеда. И на ужин у нас тоже все есть. Пирог можно испечь и в субботу.

Матильда долго пристально смотрела на нее, словно пытаясь запомнить.

— Миссис Мурхаус?

— Да?

— Я знаю, кое-кто считает, что шотландка не разбирается в хорошей кухне.

— Никто этого не говорил, Матильда.

Матильда небрежно пожала плечами, будто отмахиваясь от утверждения:

— И еще я знаю, что кое-кто думает, будто швейцарка не умеет готовить.

Клэр с трудом удержала желание взглянуть на часы. Время едва ползет. Шофер из посольства обещал быть через десять минут.

— Матильда, вы великолепно готовите. И никто в этом не сомневается.

— Мой отец встретился с матерью в госпитале во время войны. Сразу после войны они открыли маленькую гостиницу в сельской местности, подальше от шума. Я выросла в кухне.

— Я предполагала нечто подобное. — Ничего не поделаешь, придется ждать. Только бы не слишком долго. Она терпела весь день — можно потерпеть еще немного. — У вас врожденный дар — в школе этому не научишься. Кажется, звонят в дверь?

— В школу я почти и не ходила, — продолжала Матильда, будто не слыша вопроса. — Не ладила с другими детьми. Они мне не доверяли — родители-то иностранцы. Было это после войны. И мне не нравилось сидеть на деревянном стуле и учить математику и географию по старой, драной книге. Дома у меня была своя математика: отмерить специи, высчитать, сколько надо муки и сколько сахару. И своя наука. Как сделать, чтобы пирог поднялся, — вот это наука. По кулинарии я шла первой, но больше ничем не занималась, мне нужно было только свидетельство об окончании. Чтобы найти работу.

— Да, это указано в вашем резюме, — ответила Клэр. — И вы наверняка были значительно лучше остальных. — Она не стала выяснять, как Матильда узнала, что Эдвард ждет перевода, но поняла, к чему та ведет. Не каждая хозяйка станет терпеть Матильду с ее характером. Но Клэр постарается найти такую, для которой кулинарные таланты Матильды будут важнее ее капризов; французы много с чем готовы мириться ради хорошего обеда.

— Не беспокойтесь: я найду вам достойное место, когда придет срок нашего отъезда.

Матильда все еще не сводила с нее глаз.

— Миссис Мурхаус? — произнесла она наконец.

— Да?

— Вы позволите сказать кое-что строго между нами?

Когда это Матильда просила разрешения высказаться?

— Разумеется.

— Помните: ваше от вас не уйдет.

Эта старая шотландская поговорка была вышита на подушке в Витас-колледже, куда Клэр привезла Питера. Она тогда спросила учителя, в гостиной которого увидела подушку, что это значит. «Чему быть, того не миновать», — ответил он.

— Благодарю вас, Матильда.

Такси не могло проехать по узким улицам Бобура[90], где среди старых домов четвертого арондисмана втиснут футуристического вида Музей современного искусства, и Клэр пришлось выйти из машины и пройти последние два квартала пешком. Вокруг толклась молодежь в обтягивающих джинсах и коротеньких кожаных курточках, кроссовках или сапогах; девушки размахивали сумочками, юноши сжимали в руках горлышки бутылок с вином. Уличный музыкант в котелке и драных джинсах играет на гитаре, посылая аккорды в ночь, на ноге у него устроилась собака, перед ним — бумажная тарелка с горсткой мелочи. Две молоденькие девушки с лицами, утыканными серебряными колечками и шариками, курят одну сигарету на двоих. После ночной пустоты седьмого арондисмана вся эта бурная жизнь слегка сбила Клэр с толку: она ощущала себя обломком корабля, который океан то прибивает к берегу, то затягивает назад, и его несет на маленьких волнах вперемешку с кусочками коры, ракушек и водорослей. Давненько она не ходила одна по ночным улицам — в последние двадцать лет ее возят на такси или на лимузине. После возвращения из Дублина в Кембридж она перестала посещать пабы и домашние вечеринки. В свой последний год в Гарварде одиноко просиживала все вечера в своей комнате, в которой надеялась жить с Найлом, ища спасения в книгах: французских, итальянских, испанских. По просьбе Найла она простилась с юностью.

— Выключи свет, — велел он.

Они сидели на матрасе, на полу комнаты, которую она только что сняла. Далеко от кампуса, в той части города, куда она и не сунулась бы, но подумала, что Найл сможет приходить сюда незамеченным, и подписала контракт. Если хочет с ним встречаться, все должно оставаться в тайне.

— Мы ведь родственники, — заметила она в тот единственный раз, когда разговор зашел о том, чтобы появляться вместе на публике. — Не кровные, но все-таки. Запросто можем пойти вместе в бар. Ну, по-семейному. Или хотя бы по-дружески.

— Ну да, и смотреть, как какой-нибудь ублюдок пялится на тебя?

Она выключила свет и устроилась рядом с ним. Ждала, что он вот-вот притянет ее к себе и она прижмется к его дрожащему от нетерпения телу. Но он не шевелился. Лишь долго пристально смотрел на нее пронзительными синими глазами. Наконец произнес:

— Клэр…

— Что?

— Ты ведь знаешь про Бобби Сэндса[91].

— Да.

— Эти гады говорили, что он и остальные просто мелкие преступники, и обращались с ними хуже некуда. Даже когда Бобби выбрали в парламент от Фермана и Южного Тайрона. Даже после того, как он уморил себя голодом.

Она молча смотрела на него. Казалось, он принял решение. Поднялся и достал из ее шкафа свой вещевой мешок. Он засунул его туда, как только они вернулись из поездки. «Не вздумай открыть», — приказал он ей. И она не пыталась.

Теперь он взял бегунок молнии двумя пальцами и потянул. Слегка приоткрыв мешок, взглянул на нее.

Белая с зеленью бумага. Уголок банкноты. Единица и два нуля.

— Нормальные простые люди, Клэр. Вот для кого это все. А эти мерзавцы украли у нас нашу страну.

Он зажал мешок ладонями и сказал:

— Тебе решать, соглашаться или нет.

Движение кадыка вверх и вниз. Там, на побережье, она ощущала это движение щекой, вдыхая пропитавший кожу Найла соленый запах океана, а вокруг них бродили по песку чайки.

Она кивнула.

Только бы не оглянуться.

Тогда в Дублине они не попрощались — теперь простились навсегда. Ноги будто сами собой шли вперед, шаг за шагом. Прислушиваясь к ритмичному постукиванию каблучков, она продвигалась по узким мощеным улицам четвертого арондисмана. Улочки извилистые, со множеством поворотов, но постепенно она поняла, что идет в правильном направлении. Дошла до широкой и ровной улицы Риволи. Остров Сите совсем близко, легко дойти пешком. Каким далеким кажется вчерашнее утро, когда она проснулась, почувствовав уверенное прикосновение Эдварда к плечу и вернувшись к пугающей мысли о переезде в Дублин! Чего только не произошло с тех пор! Но в жизни все непредсказуемо. Возможно, то, что она намеревается совершить, вновь сделает переезд в Дублин невозможным, хоть это и не входит в ее планы. Мысль об Ирландии перестала внушать ей страх. Страшно лишь повторить собственные ошибки — или что их повторит ее сын.

На фоне темного неба неожиданно проступил резкий контур башни Сен-Жак, напоминающий игрушечный замок на песке, слегка подмытый водой. Она свернула налево, на улицу Сен-Мартен. Откуда-то взлетели голуби, и их темный силуэт пронесся мимо нее. Проворковали над ее головой и уселись на карниз. Чистильщики старого города, питающиеся падалью и городскими отбросами. Окно закрылось, и голуби перелетели на другой карниз.

Она дошла до авеню Виктория. Из ресторана на противоположной стороне улицы нетвердой походкой вышли несколько пар. Над входом зеленая вывеска с тонкими белыми буквами на ней: «Зеленая коноплянка». Ну разумеется, ирландский паб на единственной парижской улице, названной в честь английской королевы. И именно сейчас, в довершение всех неожиданностей сегодняшнего дня. Впрочем, это уже другой день, да и вообще не день, а то странное время после полуночи, когда ночь начинает едва заметно переходить в утро. Женщины покачиваются на высоких каблуках, ищут сигареты, хватаются за руки спутников, чтобы не упасть. Мужчины громко переговариваются. Один достал из кармана зажигалку. Кажутся вполне счастливыми. И такими беззащитными! Перед кучей гвоздей, разлетевшихся после страшного взрыва в лондонской подземке в утренний час пик, перед самолетом, пробившим стену здания. Где гарантия, что и здесь в это самое мгновение не взорвется бомба? Впереди возвышаются величественные шпили Консьержери. Здесь тоже гибли люди; отсюда Марию-Антуанетту увезли туда, где ныне находится площадь Согласия, и обезглавили. Маленький позолоченный патрончик с губной помадой, гладкий кошелек из мягкой черной кожи, каблуки, части рук и ног, любовь, мечты, споры, козни, суета… В одну секунду все разлетелось в воздухе на миллионы частиц. Нужно было лишь оказаться не в то время не в том месте и чтобы там был кто-нибудь с вывихнутыми представлениями о справедливости. Безумие! Она всю жизнь старалась держаться в тени, задолго до одиннадцатого сентября и до того, как во всем мире стали бояться оставленного в залах ожидания бесхозного багажа. Но за годы раздумий о том, чему она могла стать причиной, она кое-что поняла. Страх — одна из форм терроризма. Что бы там ни было, нужно жить в мире. И быть его частью.

Вид Сены прервал ее размышления. В движении воды есть своя музыка. Река, словно женщина, извивается в разные стороны, тычется в берега острова Сите, и огни моста Нотр-Дам одевают ее текучее тело в золото. Дойдя до Сите — острова в центре Парижа, где когда-то кельтское племя паризиев воткнуло копья в землю и разбросало звериные шкуры среди ив, тем самым положив начало городу, который с некоторыми допущениями принято считать самым прекрасным в мире, — Клэр на минутку остановилась, чтобы полюбоваться видом и еще раз оценить себя и свое окружение перед тем, как этим займутся другие люди. Ее имя Клэр Шивон Феннелли Мурхаус, ей сорок пять, она замужем, у нее два сына-подростка. Родилась в Хартфорде, штат Коннектикут, выросла в пригороде с обшитыми вагонкой домами в псевдоколониальном стиле. В полном одиночестве стоит ночью на мосту в центре Парижа, впервые с тех пор, как приехала сюда студенткой-первокурсницей. И мир перед ней исполнен красоты.

Мимо прошел пьяный, согнувшись в ее сторону под неощутимым порывом ветра. Она продолжила путь. Перешла через мост, дошла до улиц Сите. На набережной, опираясь на дерево, тесно сплелась в объятиях молодая пара, как будто целиком состоящая из небрежно повязанных шарфов над лохматыми головами. Клэр захотелось остановиться и поглазеть на них, но она пошла дальше, окруженная тишиной и видами Парижа, словно сошедшими со страниц дорогого фотоальбома. Нужно исполнить последний долг этого дня.

Спустя несколько минут она добралась до нужного места. Слева возвышался монументальный Отель-Дьё де Пари[95]. Справа — массивные каменные стены префектуры полиции. Она уже бывала здесь — оформляла документы. Местные жители получают в префектуре водительские права, а иностранцы — вид на жительство. Однако во внутреннем лабиринте плохо освещенных душных комнат занимаются и расследованием уголовных преступлений, и вопросами общественной безопасности. Она случайно узнала об этом на одном из коктейлей. Где-то внутри есть комната, в которой в любое время можно сделать заявление.

Прежде всего нужно ее найти. Во Франции все так запутанно, особенно государственный аппарат. Она постояла в нерешительности в тени здания, потом направилась вдоль стены, пока не достигла противоположного берега и собора Парижской Богоматери. Кажется, за ней следят. Не гуляки-полуночники и не бродяги-туристы. Может, охрана ведет наблюдение? В других обстоятельствах она спросила бы дорогу у охранника, но здешние полицейские вряд ли дружелюбно кивнут ей шапочками, в отличие от знакомой охраны, мимо которой она ежедневно проходит по улице Варенн. Наконец она заметила какое-то движение у одного из углов здания и направилась туда. Одинокий полицейский, едва заметный в ночной полутьме.

— Офицер, — предельно вежливо обратилась она к нему по-французски, — мне нужно в отделение полиции.

Он наморщил лоб:

— La Prefecture?

Здание префектуры нависло над ними, как огромный, похожий на тонкое кружево памятник французской бюрократии.

— Не совсем. С кем я могла бы поговорить о преступлении?

— Вы стали жертвой?

— Нет. Мне нужно поговорить о преступлении, совершенном другим человеком.

— Вам следует сделать заявление в центральном отделении вашего района.

— Нет же, это совсем другое преступление. Не имеющее отношения к моему району.

Он терпеливо смотрел на нее:

— Вам нехорошо, мадам?

— Нет-нет, я в полном порядке. Дело не во мне. — Бессмысленно продолжать разговор. — Не скажете ли, где здесь ближайшее центральное отделение?

Он объяснил, и она направилась назад в сторону правого берега. Целующаяся парочка на месте, а вот пьяница куда-то исчез. Она еще раз перешла через мост. У ночного клуба ждет одинокое такси. Должно быть, пассажир только что вышел. Клэр заглянула внутрь и увидела, что шофер говорит по мобильнику. Она постучала по стеклу, он подскочил от неожиданности и смущенно улыбнулся. Она села в машину.

— Добрый вечер, мсье. Улица Круассан, восемнадцать, пожалуйста.

Остановившись у современного здания отделения полиции с застекленным фасадом, шофер не выказал ни малейшего любопытства. Протянул руку и взял у нее деньги.

Она предъявила полицейскому у входа свою carte speciale. Он двумя пальцами поднес дипломатическое удостоверение к глазам, удивленно приподнял бровь.

— Вы приехали одна, мадам? — спросил он по-французски. Она кивнула, и он задал следующий вопрос: — Почему?

— Потому что.

Он внимательно взглянул на нее: не пытается ли она его оскорбить? Решив, что нет, отдал ей удостоверение и указал на комнату ожидания. Она старалась не смотреть на тех, кто там собрался: на молодого мужчину со старой женщиной, двух мужчин среднего возраста, — не видеть, чтобы стать незаметной.

Казалось, прошли не минуты, а часы и целые годы. Очень поздно, даже в воздухе разлита усталость. Наконец полицейский, принимающий жалобы, знаком пригласил ее подойти. К ее удивлению, улыбнулся, когда она приблизилась к стойке:

— Bonjour, Madame[96].

— Я хочу сделать заявление, касающееся сегодняшнего убийства в Версале, — произнесла она по-французски. — У меня есть информация о подозреваемом.

Выражение лица полицейского едва заметно изменилось. Спрятав улыбку, он пристально посмотрел на нее. Попросил предъявить удостоверение, долго изучал его, переводя взгляд с фотографии на ее лицо.

— Присядьте там, пожалуйста, — попросил он наконец по-французски, указав на стоящий невдалеке стул. — Это не займет много времени.

Она села на стул и приготовилась ждать, он не сводил с нее глаз. Ей казалось, что и в стене есть глаза, следящие за ней, чтобы успеть вовремя схватить ее за рукав, если она вдруг рванется к двери, испарится или распадется на мелкие частички. Минут через пятнадцать появился полицейский в штатском; под глазами у него были круги, как на срезе дерева.

— Мадам Мурхаус? — обратился он к ней.

— Oui.

— Suivez-moi, s’il vous plait[97].

Они прошли по длинному узкому коридору в крохотный кабинет, застеленный линолеумом.

— Вы американка, — уточнил он, когда она села.

— Да. — Он принялся перебирать заполненные ею бланки и ее удостоверение. — Но ваш муж — второе лицо в британском посольстве в Париже.

— Да.

— Он знает, что вы здесь?

Она покачала головой, отмахиваясь от вопроса, как от назойливой мухи:

— Monsieur…

— С вами здесь никого нет? — Он огляделся по сторонам, будто кто-то мог неожиданно появиться. Не увидев никого, вновь перевел взгляд на Клэр.

— Вчера на улице я видела человека, которого вы арестовали. Полагаю, это он, потому что видела его фотографию в новостях. Вылитый он, даже одет так же.

Детектив заинтересованно кивнул, не скрывая нетерпения. Она собралась с духом:

— Однако это было в центре Парижа, далеко от Версаля, примерно за две минуты до убийства. И я с ним говорила.

Детектив положил ручку на стол:

— Значит, говорили.

— Он дал мне листок с надписью его рукой.

— Где?

— На листке. Это карта.

— Да нет же, где вы находились, когда он дал вам листок?

— На улице Шомель, в седьмом арондисмане. Перед входом в цветочный магазин. Я заказывала там цветы.

Он втянул воздух сквозь зубы. Пристально посмотрел на нее, словно изучая каждую черточку. Одет в поношенный пиджак из ткани в «елочку», без галстука. Наконец спросил:

— Почему вы так поздно не дома и одна, мадам Мурхаус?

— Лейтенант, прошу вас…

— Вы ведь понимаете, что дело вызывает огромный интерес? И имеет огромную важность?

Она кивнула.

— Вы уверены?

— Да.

Детектив не произнес ни слова и не пошевелился.

— Да, — повторила она.

Он взмахнул рукой:

— Alors[98]. Готовы его опознать? И подписать протокол?

Она кивнула.

— Прекрасно. — Он поднял телефонную трубку и набрал номер. — Понимаете, мадам Мурхаус, это не рядовое преступление. Вы отдаете себе в этом отчет? Oui, c’est tard[99], — произнес он в трубку. Добавил несколько фраз приглушенным голосом, повесил трубку и встал из-за стола:

— Очень хорошо. Поедем в Direction centrale de la police[100] на улице Соссэ.

Она вышла вслед за ним из кабинета. На улице, прежде чем сесть на заднее сиденье машины, огляделась по сторонам. Кажется, кто-то идет навстречу? Кто-нибудь видит, как ее увозят? Она привыкла сидеть на заднем сиденье, привыкла к тому, что машину ведет шофер, но этот человек ей абсолютно незнаком, и никому, даже Эдварду, не известно, что она куда-то с ним едет. Вокруг поблескивает огнями ночь; тьма обступает со всех сторон здания на противоположной стороне, скрывает ее лицо и лицо детектива. Если из-за нее выяснится, что арестовали не того человека, ни французскому Министерству внутренних дел, ни французской полиции радости это не доставит. Да и британскому посольству тоже. Новость облетит все телеканалы мира. Появится во всех газетах. Жена крупного британского дипломата освободила известного террориста и дискредитировала французскую полицию.

«Но тот, с кем я говорила на улице, невиновен, — напомнила она себе. — Он не совершал преступления. Во всяком случае, этого преступления. Если, разумеется, арестовали именно его».

Из здания вышел еще один детектив и сел в машину. Пробормотал свое имя, кивнул ей, но руки не подал. Пригнувшись, она неловко влезла на заднее сиденье. Переднее слишком отодвинуто назад, некуда деть ноги. Села боком.

Машину вел первый детектив. Они промчались по улице Риволи, и во второй раз за день ее затянуло в центрифугу площади Согласия. Машина направилась к Елисейским Полям. Мужчины спереди, она сзади, как преступница. Затылки у них какие-то помятые, словно вытерлись о подголовники. В машине стоит неистребимый запах табачного дыма и страха. На заднем сиденье валяются какие-то письма, газеты, пустые бутылки из-под воды.

Она взглянула на часы. Два ночи. Устала, но спать не хочется. На улицах еще есть люди. Придвинувшись к окну, она стала смотреть на них. Обычные люди, возвращаются домой после ночного веселья.

Майор привел ее в комнату, в которой она ждала. Подал ручку. Она взяла ее. Он положил на стол протокол опознания. Она его подписала. Он провел ее назад в вестибюль. Дежурный вернул ей мобильник, она зажала его в ладони. От него шло тепло, и она подумала, что, нажав несколько кнопок, может связаться с Эдвардом и Джейми. Появился первый детектив, с кругами вокруг усталых глаз; казалось, морщины на его лице стали еще глубже.

— Я отвезу вас, — предложил он.

— Благодарю, не стоит. Вызовите мне такси, пожалуйста.

Он и майор кивнули. Не стоит подъезжать к дому на неизвестной машине бог знает в какой час — в ближайшие дни вокруг ее имени и без того будет много шума. Все-таки она дала консьержкам пищу для пересудов.

— Merci, Madame Moorhouse, — произнес майор, протягивая ей руку.

— Merci, Monsieur le Commandant[113], — ответила Клэр, пожимая ее.

Детектив вывел ее из здания. В свете бледнеющей луны они направились по мощеному двору к воротам. Он со скрипом открыл тяжелую металлическую дверь и вышел с ней на улицу дождаться такси.

— Что с ним теперь будет? — спросила она.

— С арестованным?

Она кивнула.

Он пожал плечами:

— Подержим до беседы с врачом. Не потому, что не верим вам, разумеется. Просто таков порядок. Если врач тоже его опознает и будет окончательно установлено, что произошла ошибка, передадим его турецкой стороне — у него ведь нет carte de sejour[114], зато есть весьма интересное прошлое. Францию он перестанет интересовать. Возможно, им заинтересуются турки, но не обязательно. Им решать. Ни к этому делу, ни к la France[115]это уже не будет иметь никакого отношения.

Она еще раз кивнула. Турка депортируют. Правительство его страны будет копаться в его прошлом, выясняя, не совершил ли он чего-либо противозаконного. Возможно, он давным-давно уже не принимает участия в деятельности той организации. Но они попытаются доказать обратное. В процессе его будут фотографировать, допрашивать, брать у него интервью; возможно, он подаст жалобу на французскую полицию за негуманное обращение. Если турецкому правительству удастся найти против него какие-нибудь улики, его отправят в тюрьму. Если не удастся, а может быть, если и удастся, будет подогреваться возмущение французским правительством из-за поспешного ареста и подозрительного отношения к туркам в целом. В любом случае его фотография появится в средствах массовой информации рядом с ее фотографией, сделанной на каком-нибудь из коктейлей, благотворительных приемов или официальных событий и выкопанной журналистами из архива. В Интернете будут намекать на ее пособничество преступнику — пусть даже он никакой не преступник — они там умельцы по части намеков.

До рассвета осталось еще одно дело.

Извинившись перед детективом, она отвернулась от него и привычно нажала кнопку на телефоне.

— Эдвард, — проговорила она, услышав его заспанный голос, — я у входа в Министерство внутренних дел.

Он мгновенно проснулся. Она много раз сквозь сон наблюдала его молниеносную реакцию, когда среди ночи ему неожиданно сообщали дурную весть.

Теперь это сделала она.

— Где-где? — переспросил он. — С тобой ничего не случилось?

— Нет, — заверила она. — Все хорошо. Подожди секунду.

Прикрыв трубку ладонью, она обернулась к детективу:

— Мне можно будет покинуть Францию и опять вернуться? Я не понадоблюсь вам в качестве свидетеля?

— Когда вы хотите уехать?

— Сегодня утром, — ответила она, поразмыслив. — Не рано. Вернусь к вечеру или завтра.

— Разумеется, мадам, — ответил он, полуприкрыв воспаленные глаза с набухшими веками. — Вы нам понадобитесь, только если не удастся найти этого врача.

Она кивнула и произнесла в трубку:

— Все в порядке. Я тебе все объясню. Но прежде хочу предупредить: как только Джейми проснется, мы с ним отправимся в Барроу. Уладить неприятности и спланировать следующий учебный год.

— Клэр…

— Я постараюсь устроить, чтобы ему позволили спокойно закончить год. Может, мне придется жить в Лондоне. Мы не можем оставить Джейми без поддержки. Даже если бы я не сделала того, что только что сделала. Поверь, Эдвард, я с ним не цацкаюсь, просто я кое-что знаю об этом. Ему требуется помощь. Нужно, чтобы мы были рядом.

Лунный свет освещал камни мостовой, отражался на металлических воротах, на машине, падал на ее руки. Скоро взойдет солнце. Она представила себе, как Эдвард в полной темноте сидит на кровати, освещенный лишь телефонным экраном. Если понадобится, может просидеть так час, ожидая объяснений. В конце концов, он ждет их все двадцать лет их совместной жизни.

— Я пришла сделать заявление в полицию, — продолжала она. — Я видела человека, которого арестовали за убийство члена парламента. В момент убийства я была рядом с ним. На улице, наши пути случайно пересеклись. И заявила, что он невиновен.

— Ты была с ним рядом в момент убийства?

— Да. Совершенно точно. Я посмотрела на часы. И у меня есть чек из цветочного магазина.

Эдвард вздохнул. Теперь его очередь думать обо всем, что им предстоит: ее фотографии рядом с кричащими заголовками; звонки из посольства, из газет, с телевидения; угрозы по почте и по телефону от тех, кто сочтет ее соучастницей заговора против Франции, защитницей терроризма и террористов. Раздумья помощника министра о том, можно ли назначить Эдварда послом в Дублин или вообще дать ему какое-нибудь назначение в свете ее поступка и последующей огласки.

— В таком случае, — ответил Эдвард, — ты действительно сделала доброе дело. Нельзя, чтобы осудили невинного.

Она вошла во дворик резиденции, когда первые лучи осветили фасад здания. Решила не вызывать ненавистный лифт и прямиком направилась к лестнице. Открыла дверь в квартиру, остановилась, чтобы бросить взгляд на морской пейзаж Тернера, убрала сумку в столик, а ключи — в инкрустированную шкатулку из Хорватии. Вдохнула аромат лилий и ирландских колокольчиков.

Сбросила туфли, оставила их у двери и протянула руку к выключателю. Взгляд упал на левую руку. Никаких украшений, кольца с изумрудом нет, остались лишь предательские складки на коже. И все-таки рука до сих пор изящная, с удлиненными, сужающимися кверху пальцами, с гладкими розовыми ногтями. Что это — еще одно возрастное пятнышко у кисти? Осторожно потерла кожу, но пятно и не думало исчезать.

Обернулась к картине. Ранняя работа, маленькая акварель, которую Эдвард выкупил у наследников двоюродной бабушки к первой годовщине свадьбы, потому что картина нравилась Клэр. Льющийся сверху поток желтых тонов сменяется таинственными розовыми и ниже перетекает в серые, лиловые и синие. В самом низу, там, где волны разбиваются о берег, маленькие белые звездочки. Рассвет.

Именно эти цвета она видела в то утро, когда они с Найлом стояли рядом на атлантическом берегу, утопая ногами в песке, песок стекал с ладони Найла, а они представляли себе, что вполне могли бы встретиться при других обстоятельствах, надеясь, что им удастся перехитрить судьбу. Разливающийся по небу свет восходящего солнца, еще совсем слабый и робкий, но упорный и всепобеждающий. С какой радостью она бросала беглый взгляд на картину, уходя по делам и возвращаясь туда, где у них с Эдвардом в разные годы был дом! Мимолетное ощущение, воспоминания о предвкушении встречи. Но никогда прежде она не останавливалась, чтобы как следует рассмотреть картину. Коснувшись поверхности холста, легко провела по нему пальцем. Почувствовала, как белые мазки смешиваются с желтыми, придавая им объем. Синие и серые перетекают друг в друга, образуя легкую прозрачную дымку под ослепительным желтым сиянием.

Клэр щелкнула выключателем. Какое счастье, что ей выпало столько любви! А она, глупая, считала это наказанием.

Она прошла по холлу и остановилась у комнаты Джейми. Так и спит, завернувшись в плед, который она набросила на него. Завтра по пути в Барроу она начнет с ним разговор об ошибках, которые совершают люди, и о цене, которую всем приходится за это платить. Конечно, ей не уберечь его от новых ошибок. Но можно хотя бы попытаться удержать его от той, которую он едва не совершил, и объяснить кое-что, что поможет ему в будущем.

Эдвард лежал, вытянувшись поперек кровати, поблескивая в темноте все понимающим взглядом. Если бы она попросила, он отправился бы завтра с нею и Джейми в Барроу, но она не станет просить. У него еще будет время поговорить с Джейми; у них еще будет время поговорить втроем. Каждый делает в жизни верные и неверные шаги; жизнь свела их с Эдвардом и дала возможность вместе пройти часть пути. Теперь главное — не останавливаться.

— Я дома, — сказала Клэр.

Она сбросила кардиган и джемпер на туалетный столик, рядом с шарфом, который оставила там, казалось, целую вечность назад, и повесила на край платье и чулки. Скользнула под одеяло, ощутив прохладу простыней в той части, которую не нагрел Эдвард. Он подвинулся, освобождая для нее место, протянул руку в ее сторону и произнес:

— Клэр…

«Да, — сказала она себе, — это я. Я вернулась».

«Нежданный гость» — дебютный роман американки Анны Коркеакиви, которая уже завоевала известность рассказами, статьями и очерками, публиковавшимися в "New York Times", "Wall Street Journal", "The Atlantic" и в лондонской "Times".

В центре романа жизнь семьи высокопоставленного европейского дипломата, и автор хорошо знает, о чем пишет: муж писательницы — финский дипломат, сотрудник ООН, и сейчас они живут в Швейцарии.

Жена помощника британского посла в Париже Клэр Мурхаус тщательно планирует званый ужин — от его исхода зависит, получит ли муж назначение в Дублин в ранге посла.

У Клэр с Ирландией связаны и самые романтические, и самые страшные воспоминания двадцатипятилетней давности. По странному совпадению в толпе ей все чаще мерещится знакомое лицо из прошлого, хотя доподлинно известно, что человек этот давно погиб…

Оформление Ильи Кучмы

Cover Art ©/wrangler/Shutterstock.com

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Перевод М. Лозинского.

Ну так отмените (фр.).

Музей Родена — крупнейшее собрание работ французского скульптора Огюста Родена (1840–1917); открыт в 1919 г. в особняке Бирон, где с 1908 г. жил Роден; многие из скульптур расставлены в парке музея.

Байонская ветчина (фр.).

Да (фр.).

Значит (фр.).

Нет-нет, мсье, прошу вас… (фр.).

Всегда было по-другому (фр.).

Да нет же, мсье… Сегодня не так, как всегда (фр.).

Ну ладно, мадам. Мне ваш адрес известен (фр.).

Лакросс — командная спортивная игра, в которой две команды стремятся забить в ворота противника резиновый мяч при помощи ног и снаряда, напоминающего нечто среднее между клюшкой и ракеткой. — Здесь и далее примеч. пер.

Хаггис — национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов, порубленных с луком, толокном, салом, приправами и сваренных в бараньем желудке; внешне напоминает домашнюю колбасу; подается с гарниром из брюквы и картофеля, измельченных до состояния пюре.

Разве нет? (фр.).

Хорошо? (фр.).

Здравствуйте, мадам. — Здравствуйте, мадам (фр.).

Американка? (фр.).

Радклифф-колледж — один из семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на Восточном побережье США, входящих в ассоциацию «Семь сестер», основанную в 1915 г.

Алтимат фрисби — бесконтактная командная спортивная игра с летающим диском.

Очень красиво. — Да, мадам (фр.).

Маунт-Вернон — плантация первого американского президента Джорджа Вашингтона в шт. Вирджиния; с 1960 г. — национальный исторический памятник.

Какая жалость! (фр.).

Прием (фр.).

Изысканны (фр.).

Ирландские колокольчики (фр.).

Настоящие (фр.).

Гости (фр.).

Запах (фр.).

Высшая школа (фр.) — разновидность высшего учебного заведения во Франции.

Это все, мадам? (фр.).

Чатни — индийская приправа из фруктов или овощей с добавлением уксуса и специй.

Возьмите вот этот. Как раз для вас (фр.).

Вон тот. Два больших куска, заверните отдельно, пожалуйста (фр.).

Конечно, мадам (фр.).

Стормонтское (Белфастское) соглашение, или Соглашение Страстной пятницы — соглашение о политическом урегулировании конфликта в Северной Ирландии, подписано в Белфасте в пятницу, 10 апреля 1998 г., и одобрено большинством политических партий Ирландии (за исключением Демократической юнионистской партии); 23 мая 1998 г. одобрено избирателями Северной Ирландии в ходе референдума; обсуждение соглашения продолжалось почти два года.

Да, мадам (фр.).

Будьте добры, мадам, подпишите (фр.).

Днем… не так ли… этот поставщик (фр.).

Что это за безобразие! (фр.).

Квитанция (фр.).

Сына… невесту сына (фр.).

Амели, все замечательно. Как всегда. Благодарю (фр.).

Декларация Бальфура (1926) — заключительный отчет конференции стран Британской империи, состоявшейся в 1926 г. и названной в честь британского министра иностранных дел лорда Артура Бальфура; в Декларации признавался равный государственный статус Великобритании и всех ее доминионов, добровольность и равенство для вхождения в Содружество наций; все страны — члены Содружества признавали власть монарха.

Mormor (швед.) — бабушка (со стороны матери).

Кровавое воскресенье — расстрел британскими солдатами парашютных войск мирной демонстрации в Лондондерри 30 января 1972 г. (погибли 15 человек); участники демонстрации выступали за гражданские права Северной Ирландии.

Кладдахское кольцо, кладдах (по названию деревни в Ирландии) — тип традиционного ирландского кольца, которое преподносится в знак дружбы и может служить обручальным кольцом; изготавливается в форме пары рук, которые держат сердце, увенчанное короной; сердце символизирует любовь, руки — дружбу, корона — верность.

Осторожно! (фр.).

Очень смешно… но хорошие пирожные (фр.).

Господин президент (фр.).

Все в порядке, мадам? — Да-да, простите (фр.).

Мадам? — Да? — Я спросила: температура воды? Нормальная? — Простите. В самый раз (фр.).

Ожидание (фр.).

Ну вот и все. Я еще ополоснула кондиционером (фр.).

Кофе? Апельсиновый сок? — Да, благодарю. Кофе (фр.).

Шон Макбрайд (1904–1988) — юрист, сотрудник ООН, Совета Европы и др. международных организаций: лауреат Нобелевской премии мира (1974); в 1984 г. выступил с планом («Принципы Макбрайда») прекращения в Северной Ирландии дискриминации католиков при приеме на работу, отвергнутым британским и ирландским правительствами.

Прогулочный пароходик (фр.).

Я выйду у Музея Родена (фр.).

Не отвечают (фр.).

Ничего страшного… Благодарю и хорошего дня (фр.).

«Врата Ада» — незавершенная скульптурная (горельефная) композиция Родена, навеянная «Божественной комедией» Данте; «Ева» — один из многочисленных этюдов к «Вратам Ада».

«Граждане Кале» — памятник, выполненный Роденом по заказу муниципальных властей г. Кате в память о героическом эпизоде Столетней войны; авторские копии установлены также в Париже и Лондоне.

Норманнское завоевание — вторжение в 1066 г. на территорию Англии нормандского герцога Вильгельма Завоевателя; в результате образовалась англо-нормандская монархия, просуществовавшая до двенадцатого столетия. Катары (от греч. «чистый») — приверженцы одной из крупнейших сект (ересей) на территории Северной Италии и Франции в XI–XIV вв.; катары полагали, что земной мир, светская власть, Католическая церковь созданы Сатаной, и объявили папу римского наместником дьявола; в 1243 г. центр катаризма — французский город Монсегюр был осажден войсками короля; после почти годичной осады город пал, и 16 марта 1244 г. около двухсот монахов и монахинь и около двадцати присоединившихся к ним жителей города были сожжены вместе с епископами.

Библиотека Уайденера — библиотека Гарвардского университета, построенная Элеонорой Уайденер в память о сыне, погибшем на «Титанике»; открыта 24 июня 1915 г.

Мейз — тюрьма строгого режима в Северной Ирландии; в период ирландского конфликта в ней содержались полувоенные заключенные; в настоящее время не используется.

Погода сегодня прекрасная. — Да, действительно. — У советника все хорошо? — Да, благодарю. — У деток? — Тоже, спасибо. — Ну и хорошо. Все, значит, в порядке (фр.).

Все (um.).

Элиот T. С. Любовная песнь Альфреда Пруфрока. Пер. Н. Берберовой.

Данте. Божественная комедия. Ад. Песнь XXVII, ст. 64. Пер. М. Лозинского.

Простите, я услышала… (фр.).

Да, мадам (фр.).

Да, мадам. Прошу прощения, мадам, мсье (фр.).

Фарук Хосни (р. 1938) — египетский художник-абстракционист; в 1987–2011 гг. — министр культуры Египта.

Сэм Гиллиам (р. 1933) — американский художник-абстракционист; получил известность в 1960-е гг. благодаря своим «драпировочным картинам» — пятнистым полотнам без рам.

Осторожней! (фр.).

Вы их портите! (фр.).

Дайте мне (фр.).

Прекрасно, мадам Мурхаус (фр.).

Ну как же… я всегда ее слушаю (фр.).

Все очень красиво. — Спасибо огромное (um.).

Все в сборе?.. Звать к столу? (фр.).

Через пару минут (фр.).

Ах, спаржа! (фр.).

Пер. Я. Фельдмана.

Так вот, благодаря песчаной почве… (фр.).

Окорока (фр.).

Музей современного искусства (фр.).

Закройте, пожалуйста, окна в гостиной (фр.).

Невероятно! (фр.).

Полная идиотка! (фр.).

Поуп Л. Опыт о критике.

Бобур (плато Бобур) — район Парижа, в котором 31 января 1977 г. был открыт Центр Помпиду; на трех верхних этажах Центра расположился Национальный музей современного искусства.

Бобби Сэндс (1954–1981) — ирландский волонтер, член Временной Ирландской республиканской армии, депутат британского парламента от Фермана (избран 9 апреля 1981 г.); 1 марта 1981 г., находясь в заключении в тюрьме Мейз, объявил бессрочную голодовку, требуя статуса политического, а не уголовного преступника; к голодовке присоединились другие участники; в ходе голодовки умерли десять человек, выдержав от сорока шести до семидесяти трех дней голода.

Третий фестиваль старинной музыки (фр.).

Я там кое-что забыла (фр.).

Джон Майнард Кейнс (1883–1946) — английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории; Джон Мильтон (1608–1674) — английский поэт, политический деятель, философ, автор политических памфлетов, религиозных трактатов, поэм «Потерянный рай», «Возвращенный рай», «Самсон-борец»; Джон Куинси Адамс (1767–1848) — шестой президент США (1825–1829), первый официальный посланник США в России (1809–1814).

Отель-Дьё де Пари — старейшая парижская больница, центральное лечебное заведение Дирекции государственных больничных учреждений.

Здравствуйте, мадам (фр.).

Следуйте за мной, пожалуйста (фр.).

Ладно (фр.).

Да, уже поздно (фр.).

Главное полицейское управление (фр.).

Не хотите позвонить кому-нибудь в посольстве? (фр.).

Сюда (фр.).

Мадам. — Майор. — Спасибо, что пришли (фр.).

Трудно по одной фотографии (фр.).

Нужно знать наверняка (фр.).

Я хочу на него посмотреть. На арестованного. Лично (фр.).

Разбудите его (фр.).

Прошу вас (фр.).

Вы совершили мужественный поступок (фр.).

Но почему же вы не пришли раньше? Почему ночью? (фр.).

Я же пришла (фр.).

Это он (фр.).

Благодарю, мадам Мурхаус. — Благодарю, господин майор (фр.).

Вида на жительство (фр.).

Франции (фр.).