Кортеж проследовал по живописным холмам, обрамляющим Лазурный берег и остановился у ворот кладбища. Специально назначенные мужчины донесли гроб до могилы. Трое богатых и светских друзей семьи на землю кладбища не вступили, а наблюдали за ритуалом извне, читая молитвы, которые никто не мог услышать. Причина в том, что они принадлежали к еврейскому сословию священнослужителей в иудаизме, состоящее из потомков рода Аарона, называвшимися Коэнами. Им не разрешен вход на кладбище, загрязненное место и, возможно, прибежище злых духов. Часто те, кто нес гроб, останавливались и клали свою ношу, и не потому, что они устали, а потому, что это было частью ритуала. Пока они шли, меламед читал девяносто первой Псалом, полный обещаний тем, кто уповает на Всевышнего. Но Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Он укроет тебя своими крыльями и под ними обретешь ты Его доверие: Его правда будет щитом и защитой. Ты не бойся ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем, ни язвы, ходящей во мраке, опустошающей в полдень. Тысяча падет на твоей стороне, и десять тысяч одесную тебя; но не приблизится к тебе. Так говорил псалмопевец; он упомянул язвы, камни, львов, гадюк и драконов, но ничего не сказал о нацистах!

Несколько раз в паузах друзья-мужчины подходили и заменяли тех, кто нес гроб, ибо это способ отдать честь покойному. Ланни Бэдд приехал на кладбище на такси и ждал у ворот. Когда друг семьи объяснил обычай шепотом, Ланни подошел и отдал честь покойному. Он знал семью Робинов в течение двадцати лет, и слышал плач бедной мамы о страшной судьбе своей кровиночки. Он сделал бы все, что она захотела бы, даже если ему пришлось по древнейшему обычаю нести гроб босиком, чтобы никто не споткнулся на ремешке его сандалии.

Гроб прибыл к могиле, и раввин читал Zidduk ha-Din, молитву на иврите. Очень немногие понимали, что она означала, но это были прекрасные переливающиеся звуки. Когда гроб был опущен в его назначенное место ортодоксы вышли вперед и выщипывали корни травы и землю и бросали всё на гроб как символ воскресения. Они произнесли формулу на иврите, которая означала: «И жители города расцветут, как трава на земле». Некоторые из гоев бросали цветы, их можно извинить, потому что они не понимают приличий. Еврейский народ плакал громко, потому что это было хорошим тоном, а также потому, что они чувствовали себя заодно с женщинами умершего, изгнанниками на чужой земле и наследниками человека из земли Уц. Когда черноглазый и бледный маленький сын умершего шагнул вперед и со слезами на глазах прочитал Kaddish, часть на иврите и часть на арамейском, почти ни у кого глаза не остались сухими.

Шломо Колодный выступил с besped. Он сказал о сыне Йоханнеса Робина то же самое, что он говорил о тысяче других еврейских мужчин в течение своей долгой службы. Он сделал акцент на набожности молодого человека, достоинства, которого Фредди не хватало, если только не выбрать, более современного смысла этого слова. Он сделал акцент на соблюдение долга Фредди и его почтительности к родителям, к своей жене и ребенку, особой добродетели по еврейскому закону. Меламед произнес другую переливающуюся молитву на иврите, а затем настала очередь молодого гоя говорить для Социалистической части этой странной неоднородной процессии.

Ужин был сервирован в гостиной апартамента, который занимал Робби, чтобы четыре человека могли бы поговорить наедине. Дени был практичным человеком, и с ним не надо разводить церемоний. Как только официант удалился, Робби сказал: «У меня есть проект, который, я думаю, будет интересен для Вас». Собеседник ответил: «Расскажите мне о нём, пожалуйста».

Робби начал свою «заготовку», выступление, которое он готовил с такой же тщательностью, как Дэниэл Уэбстер или Жан Жорес готовили свои речи. Он практиковал это много раз, варьируя содержание и манеру в зависимости от аудитории. Сегодня не надо было указывать на важность авиации в современном мире, француз более, чем один раз высказывался по этому вопросу. Робби тактично указал, что мнение Дени было одним из факторов, побудивших его принять этот проект. Он приехал во Францию, потому что знал, как глубоко был обеспокоен его друг о неадекватности ПВО своей страны и потому, что Ланни рассказал ему о кампании перевооружения генерала Геринга, командующего ВВС Германии.

Робби заявил: «Есть одна вещь, в которой вы можете быть уверены, между вашей страной и моей никогда не будет войны. Если я преуспею в строительстве лучшего в мире авиационного завода в той части мира, до которой Геринг не сможет дотянуться, для la patrie, а также для индивидуальных инвесторов это будет большим преимуществом. Я мог бы пойти к немцам с моим предложением. Но вы знаете, мои чувства к Франции и, насколько я предпочел бы помогать ей, чем помогать её врагам».

Робби ничего не сказал, что он будет делать в том случае, если французские капиталисты не поддержат его. С другой стороны, он не сказал, что он не будет ни при каких обстоятельствах посещать Германию. Это показалось бы ему сентиментальным с точки зрения делового человека и, кроме того, Дени не поверил бы ему. Деловые люди говорили об открытом рынке, который современная техника расширила до целого мира. Именем нового концерна станет Бэдд-Эрлинг[11], который будет производить самолеты для мирового рынка, и избранных не будет. Есть цена, условия оплаты и правила, первый пришел, первый получил. Ваши деньги так же хороши, как и у того парня, и мы не спросим о вашей национальности, ваших политических взглядах, вашей религии, цвете вашего флага или вашей кожи.

Владелец парижских такси сказал, что ему кажется, что у Робби весомое предложение. Он задал много вопросов, и Робби ответил на них полностью. У американца все документы были в папке, и француз попросил оставить её ему для изучения и решения о дальнейших действиях. Он предложил показать её друзьям, и Робби сказал, что вернется в Париж после посещения Лондона. Урегулировав это дело, и друзья перешли к политике, где было очень много вещей, далеких от совершенства.

Убийство Барту привело французские дела в хаос. Министр иностранных дел был одним из немногих настоящих патриотов, оставшихся в стране. Кто собирается занять его место? Ведутся переговоры и действуют тайные пружины. Дени объяснил, что ему придется уйти раньше, чтобы тоже потянуть за тайные пружины. Это было время реальной опасности для Франции. Сумасшедший Гитлер быстро перевооружает свою страну. Его агенты интригуют и разжигают беспорядки в каждой стране, большой и малой. Между тем Францию раздирают внутренние распри, и где среди политиков она сможет найти друга и защитника?

Чем больше Ланни Бэдд смотрел в кипящий котёл la haute politique, тем чаще чувствовал тошнотворные запахи, выходящие оттуда. Увы, Марианна, la douce, la belle, больше не казалась Ланни сияющим, романтичным существом, каким он представлял её в своем счастливом детстве. Затем он любил ее, и всех ее детей, богатых и бедных, на этом прекрасном Лазурном берегу, где стоял его дом. Но теперь Марианна воспринималась в тусклом свете. Ёе честь была выставлена на продажу на рынке, и шум на этом рынке портил день и ночь. Французские политики были марионетками Комите де Форж[12], крупных банков и двухсот семей. Глава одной из этих правящих семей определял, какие цены должны быть уплачены и какие услуги должны быть оказаны. Он был против выскочек и демагогов, кроме тех, кого сам нанял.

Дени сообщил, что был разговор о Пьере Лавале в качестве преемника Барту, и, видимо, это был тот политик, с которым де Брюин имел дело. Как и большинство членов этой шайки, сын трактирщика начинал слева, и как только получил власть, стал набивать карманы. Когда его чуть не разоблачили в одном из непрекращающихся скандалов, он спас себя, перевербовав информатора. Он купил сеть газет по всей Франции, а теперь приобретал радиостанции, которые использовал в поддержку своих финансовых и политических интриг. Он стал таким консервативным, как мог бы пожелать даже Дени. Ведь желая сохранить свое имущество, что он стал уязвим для нацистских шантажистов. Богатый человек не может больше думать о Франции, а только о своем собственном имуществе. Рассказав все это, и войдя в подробности о нем, де Брюин добавил: «Я должен извиниться сейчас, у меня назначена встреча с этим fripon mongol» — этим монгольским мошенником.

Джеральд Олбани был коллегой лорда Уикторпа в МИД Великобритании. Они вместе учились в Винчестерском университете и были близкими друзьями. Олбани был сыном сельского священника и должен сам пробивать себе дорогу. Возможно, по этой причине он был более сдержан и немногословен, чем другие члены дипломатического корпуса, которых встречал Ланни. Это был худой высокий человек с вытянутым серьезным лицом. Он нашел себе подходящую жену, широкую в кости леди, носящую темно-синий вечерний костюм, несомненно, дорогой, но выглядевший очень просто. В полуголодной маленькой fille de joie, с кем Ланни прогуливался по бульварам, было больше chic, чем Вера Олбани когда-либо имела или, возможно, хотела бы иметь.

Её муж был тщательно продуманным эталоном британского дипломата, холодный в манерах и точный в высказываниях. Все же, узнав его ближе, можно обнаружить, что он был сентиментальным человеком, своего рода мистиком, знавшего длинные сонеты Вордсворта наизусть. Он даже читал его Церковные очерки и не один, а много раз, и был готов защищать их как поэзию. Он был консервативен в своих суждениях, но старался быть открытым или, по крайней мере, верил, что был им. Он позволил Ланни высказывать самые нестандартные идеи и обсуждать их таким толерантным образом, с такой учтивостью, что, если бы не знать его взглядов, то возможно было подумать, что он наполовину согласился с вами. Да, конечно, мы все теперь социалисты. Мы просвещенные люди, и мы понимаем, что мир меняется. Правящие классы должны быть готовы уступить и разрешить людям больше говорить о своих делах. Но не в Индии или Центральной Африке, в Гонконге или Сингапуре. Прежде всего, не надо слишком спешить. Сейчас только консерваторы понимают ситуацию и в состоянии вести государственный корабль в опасных морях! Ирма была под глубоким впечатлением этого добросовестного функционера и желала, чтобы ее муж был таким же. Она пыталась найти тактичный способ донести эту мысль до него. Но Ланни был нетерпелив и думал, что мир должен быть изменен сразу. Он сказал, что разница между большевиками и тори заключается в основном в сроках. Жесткого старого твердолобого члена Карлтон клуба можно было убедить, что, возможно, через несколько тысяч лет темнокожие расы станут достаточно образованными, чтобы управлять своими собственными делами в политике и экономике. Но пока мы должны нести бремя белого человека, возложенного на наши плечи Богом наших отцов.

Вот появилась танцующая Марселина. Она всегда, казалось, танцевала, такая счастливая, такая молодая, полная энергии. Она была на месяц или два моложе, чем Альфи. Но, как девушка, она оставила его далеко позади. Она уже стала цветущей молодой леди, пока он оставался застенчивым мальчиком, так он чувствовал себя, и был беспомощен в её руках. Дочь Бьюти Бэдд не могла не глядеться чем-то особенным, а при таком известном отце, как Марсель Дэтаз, эта особенность увеличивалась многократно. Ещё ребенком её окружали зеркала, в уши попадали разговоры женщин, друзей дома и служащих ее семьи, поэтому она знала о себе многое и представляла, что собирается с этим делать. У неё были стройная, изящная фигура, в соответствии с модой того времени, восхитительные светлые волосы с золотистым отливом, черты лица, напоминали Ланни её отца, брови гораздо темнее, чем волосы, придавали необычный штрих её яркой привлекательности. Она была наполовину американка и наполовину француженка, обладая оживленным темпераментом соотечественников отца и уверенностью в себе, полученной от матери, которая сбежала из дому баптистского проповедника и стала моделью художника в теперешнем возрасте Марселины.

Да, в самом деле. Бедному Альфи, влюблённому по уши, и в отсутствии расположения придётся трудно, чтобы удержать ее. Она была единственным ребенком в семье великого художника, о котором говорили все, и который, действительно, вот-вот станет «старым мастером». Из доходов от его труда Марселина собиралась наслаждаться комфортом и, возможно, роскошью. Она знала о существовании Лондона и Парижа, дворцов и яхт, и что все эти изыски были в пределах ее досягаемости. Уж так она была воспитана. Ланни, который, если бы смог, воспитал бы её по-другому, пришлось занимать позицию зрителя. Здесь, как и во многих других местах этого beau monde, который спеленал его условностями, он был вынужден оставаться тихо покорным.

Эта Бьюти вся в Бэддов, так называл её Рик, уселась на переднем сиденье между двумя мужчинами, и Ланни вёл машину и слушал ее болтовню. Её слова лились нескончаемым потоком, потому что жизнь была так прекрасна, а она не может быть сдержанной. Она говорила только о знакомых: о девочках в школе, которых Альфи знал или должен был знать, о мальчиках, которые на выходные приезжали в «Плёс» на танцы и на вечеринки. Когда они собрались вместе, они все так же болтали, по крайней мере, девушки. Они помнили, что они говорили в других местах и повторяли то, что слышали, и это было похоже на разговор синиц на живой изгороди. Довольно сильный контраст между этой болтовней и разговорами, которые вёл Ланни с Альфи. Он подумал: «Неужели женщины все должны быть синицами или это было просто способ общения, которому их научили?»

Эта молодая пара была влюблена друг в друга, но в их собственной соперничающей манере, не подлежащей постороннему вмешательству. Марселина возмущалась, что за неё решали её судьбу, и настояла на том, чтобы начать все сначала на её собственных условиях. Она заявила, что Альфи серьёзен, как старая сова, и продолжала всё время его дразнить, делая его несчастным. У нее не было ни малейшего интереса к таким вопросам, как политика, и она имела только смутное представление, что такое математика. Но она знала всё об искусстве кокетства, и применяла его на каждом привлекательном молодом человеке, который попадал в её поле зрения. Как правило, они были старше Альфи, и это приводило его в панику. Всё это было довольно жестоко, но такова природа, и, несомненно, было лучше урегулировать такие дела шутками и дразнилками, чем позволять молодым людям бодаться друг с другом, как олени в лесу.

Курт Мейснер всё еще жил в пятикомнатном каменном коттедже, который хозяин замка выделил ему для проживания. На деньги, полученные от нацистской партии, Курт рядом построил себе студию, похожую на ту, какую Бьюти Бэдд выстроила для него в Бьенвеню. Нежная блондинка жена Курта располнела и наградила его четырьмя детьми, отвечавшими моделям, утвержденными нацистскими лидерами, которые сами им не отвечали. Старшему исполнилось шесть лет. Розовощекий и серьёзный мальчик уже играл на фортепиано лучше, чем Ирма Бэдд, которая не сумела так научиться даже с помощью самых дорогих учителей.

Курт остался таким же длиннолицым и суровым, преждевременно состарившимся от войны и невзгод. Будучи немного старше, чем Ланни, он всегда покровительствовал ему, и теперь чувствовал мягкую жалость к нему за то, что тот тратил впустую свою жизнь. В то время как Ирма тренировала свой немецкий на восхищённой Hausfrau, Курт повёл Ланни к себе в студию и сыграл свою новую сонату. Ланни внимательно слушал и думал: «Это, скорее, сухо. Курт теперь подражает Курту. То есть, не подражает Баху. Фонтан вдохновения высох. Это адажио почти плагиат Бетховена. Эти бурные пассажи вынуждены». И так далее. Существует большая разница, кто, с каким настроением и с какой предрасположенностью слушает музыку. Та же самая соната только что была представлена композитором аудитории в Бреслау, которая считала его наиболее перспективным композитором новой Германии и слушала сочинение с напряженным вниманием.

Ланни знал, что должен был сказать, и сказал это. Он знал, как иметь дело с Куртом, потому что в течение пятнадцати лет или около того он считал его великим человеком и своим духовным наставником. Он знал все фразы восхищения и преданности, которые должен использовать сейчас, считая, что он делает это для собственного блага Курта. Однажды этот нацистский кошмар исчезнет, благородная душа проснется и, протирая глаза, будет радоваться, что Ланни отстоял те идеалы, которым они поклялись в детстве. Любви и служению всему человечеству, а не только белокурым арийцам.

По молчаливому согласию они не касались политики, и ни разу не упомянули семью еврейского Schieber. Курт мог предположить, что, поскольку Фредди был похоронен, а остальные были на свободе, то печальная страница может быть перевёрнута и забыта. Когда Ирма была одна с Куртом, она использовала этот повод, чтобы сказать ему, что в настоящее время Ланни ведёт себя гораздо более разумно. Курт был рад услышать это, о чём и сообщил. Добрый и по-настоящему хороший, но слабый, таково было суждение композитора о своём товарище детства, и Ланни не стал возражать.

Жить двойной жизнью, это было определение Рика. Здесь так оно и было. Ланни был шпионом в Гитлерлэнде, секретным агентом в стране противника. В воображении людей, которые никогда не жили двойной жизнью, это казалось романтичным и захватывающим. Среди них могли быть некоторые, кто хотел бы лгать, мошенничать и получать удовольствие от введения в заблуждение других лиц, но Ланни среди них не было. И любое слово, сказанное Курту и не представлявшее его истинных убеждений, доставляло Ланни душевную боль. Он заставлял себя вспомнить, что Курт делал то же самое, как немецкий агент в Париже сразу после перемирия. И не походит ли это на обмен любезностями? Если это так, то композитор, вероятно, не раскрыл его. Но он будет копать глубже под позиции Ланни, как это делают в военное время окопавшиеся войска, проводя минирование и контрминирование. Ланни искал признаки этого, так как боялся, что Курт был хитрее его, и, вероятно, не показал бы, что обнаружил его двойную игру. Они будут, как два противника в темноте нащупывать горло друг друга. Но пока они все еще были друзьями, говоря языком симпатии и, как ни странно, чувствуя её.

Да, Ланни решил, что независимо от того, как сильно ему придется бороться с Куртом, он будет по-прежнему испытывать к нему привязанность, с истинным старомодным немецким Schwärmerei[33]. Это решение он ощущал всеми фибрами своего существа, когда они играли в четыре руки на фортепиано, когда они молились в торжественном экстазе Баху, когда они танцевали в позолоченных бальных залах с Моцартом, когда они трудились в духовной тоске с Бетховеном. Братья сражались с братьями, отцы с сыновьями во всех гражданских войнах. Но тут был новый вид войны, быстро распространявшийся по всей земле: национал-социализм против истинного социализма, расизм против братства человечества.

Это был мальчишник, и Ирму не пригласили. Обед им прикатили в ту же комнату на столе с роликами. Он состоял из вареной камбалы под обильным и жирным соусом и Hasenpfeffer[42]. По-видимому, великий человек не уделял никакого внимания представлениям о диете. Он объедался в середине дня и навязывал огромное количество пищи своему гостю. Он говорил быстро и с набитым ртом, так что это выглядело более отталкивающе, чем обычно. Но Ланни смеялся над его шутками, восхищался его возможностями и не смущался от сексуальных анекдотов. Когда официанты подали обед, генерал прорычал: «Вон!», и они исчезли, и не возвращались, пока он не нажал на кнопку.

Теперь у Ланни была возможность показать, что он в состоянии добывать ценную информацию для организатора военной мощи Нацилэнда. Он задумывался об этой проблеме и выбрал с осторожностью свою манеру поведения. Он никогда не скажет Герману Вильгельму Герингу ничего, что бы принесло ему реальную пользу. Только то, что Герман Вильгельм Геринг уже знал. Посетитель будет поставлять много информации такого рода, и она будет точной. Так Его превосходительство будет всегда начеку, надеясь получить что-то новое. На прямой вопрос, Ланни ответит, что он не знает, но хотел бы попробовать узнать. Как долго он сможет продержаться с такой программой, он не мог догадаться, Рик сказал: «Не очень долго», и Ланни ответил, что как только генерал устанет от его общества, тот сможет найти более полезного шпиона.

Хозяин перевёл разговор на Францию, и Ланни рассказал ему о анти-нацистской ориентации Барту, и как сильно его коллеги-заговорщики пришли в замешательство от его смерти. Он рассказывал это человеку, которого подозревал, что тот был настоящим убийцей. Ланни описал, как министр иностранных дел подставил себя под пули в стремлении спасти своего королевского гостя и получил рану в артерию плеча. Его могли бы спасти, если бы кто-нибудь из его сотрудников догадался перевязать его руку и затянуть повязку палкой или авторучкой. Но никому это не пришло в голову, и он медленно истек кровью. Ланни вошёл в кровавые подробности, думая испортить аппетит убийцы на Мозельское вино. Но такого эффекта не получилось.

Посетитель рассказал о новом министре иностранных дел Франции, которого один из его финансовых спонсоров называл монгольским мошенником. Часть определения «мошенник», по мнению Ланни, была правдой, а что касается части «монгольский», сын трактирщика шутил об этом сам, потому что был смуглым и имел толстые губы и странные раскосые глаза. Геринг спросил, действительно ли у него была монгольская кровь, и Ланни ответил: «Кто знает? В этой части мира расы сильно смешались». Ланни точно знал, как угодить чистокровному белокурому арийцу. Посетитель рассказал всё, что знал о личности Лаваля, и как мало в ней хорошего. Он рассказывал о двухстах семьях, которые правили Францией, и выразил мнение, что Лаваль стал двести первым и будет отныне автоматически служить их интересам. — «Их собственное состояние занимает их так глубоко, что им не остается времени думать о своей стране. Они не будут слишком сильно горевать, если вы захватите остальное, оставив им шахты, сталелитейные заводы и другие ценные активы».

«Хорошая идея», — сказал массовый убийца. «Я воспользуюсь ею».

Ланни был бы озабочен, если бы не был уверен, что Геринг уже сделал это.

Исследователь долго и напряжено думал. Он должен вести разговор с опаской, зная, что недовольный вождь может в любой момент его прервать. «Люди», — пояснил он, — «вы должны понимать, что ваша жена ходит купаться летом, и многие люди видят эту родинку. Не можете ли вы придумать что-то, о чём знает только она?»

«Ладно», — ответил странный голос, смесь звуков, издаваемых старой польской женщиной, ирокезским индейцем и берлинским рекламным художником, членом социал-демократической партии. — Скажите ей: «Чин-чин».

— Будет ли она знать, что это значит?

— Она будет знать.

Вдруг из горла старухи вырвались звуки, походившие на лай маленькой собачки. Это было настолько реалистично, что Ланни мог себе представить существо в нескольких сантиметрах от своей лодыжки, прыгающей на него в ярости, что ему захотелось пнуть его прочь. Это продолжалось в течение целой минуты, а затем стихло.

«Это было Чин-Чин?» — спросил исследователь.

«Это был я», — сказал голос духа. «Труди расскажет вам об этом», — добавил он. — «Все делают глупые вещи, когда они молоды, счастливы, любят и любимы».

«Конечно», — сказал Ланни, который сам испытал всё. — «Она захочет знать, как вы перешли, Люди». Этот термин считался хорошим тоном среди спиритов.

— Было бы лучше, не касаться этого. Я был в Ораниенбурге. И не выдержал больше, ночью я грыз свои запястья, пока не порвал артерии.

— Скажите мне, где вы сейчас, Люди. Вы знаете, как много это будет значить для нее.

— Она придет сюда однажды, и всё узнает.

«Я хочу попытаться убедить ее», — настаивал американец. — «Вы можете помочь мне, объясняя ситуацию. У вас есть тело там, где вы сейчас?»

— Что бы я делал с телом, которое я покинул в Ораниенбурге и которое нацисты сожгли в печи?

— Вы знаете, все, что вы знали на земле. Вы знаете и другие вещи также?

— Очень много. У меня собственная память и память других тоже.

«Память людей на этой земле или на вашей стороне?» — Это было плохо сформулированный вопрос, который прервал сеанс.

«Что за разговоры?» — раздался голос старого воина. — «Вы не верите в то, что он говорит вам, и опять беретесь за своё».

«Но, пожалуйста, Текумсе!» — взмолился Ланни. — «Я так старался, чтобы помочь своему другу и его несчастной жене».

«Он хороший парень», — объявил вождь. — «Ради него я потерплю тебя, но ты совсем не хорош, ты просто заворачиваешь себя в длинные слова, и не веришь, что я могу тебе дать в глаз».

«Попробуй как-нибудь», — храбро сказал плейбой. — «Может это пойдёт мне на пользу».

«Вот посиди с мадам в темноте однажды ночью, и я покажу тебе, что я могу сделать. Только не говори, что это телеплазм! А сейчас иди и займись своими делами».

И это был конец. Ланни знал, что умолять бесполезно. Долгое молчание. А затем мадам начала вздыхать. Когда она вышла из транса, она спросила, как всегда: «Вы получили хорошие результаты?»

«Всё очень хорошо». — Ланни был счастлив сказать это, потому что такой ответ ей нравился. Она никогда не спрашивала о том, что слышали её клиенты. Она понимала, что это был плохой вопрос, поскольку люди часто слышали неудобные вещи о себе или о других. Вместо этого она легла и закрыла глаза, отдыхая. Наконец она заметила: «Я сегодня выиграла три игры в карты».

«Вы надули себя», — ответил он. Это была его обычная шутка, при которой она всегда хихикала. Она в своем сердце считала его своим сыном, заменив того, кого родила и потеряла. Каждый миг, какой он выделял из своей светской жизни, чтобы пообщаться с ней, был для неё подарком и мечтой.

Шла дипломатическая игра в шахматы с континентом Европы в качестве доски. Новый и очень сложный вид шахмат, в которых фигуры, вместо того, чтобы выстроиться на противоположных сторонах, были выкрашены каждая в свой цвет и играли в свою игру. Каждый король, ферзь, конь, ладья, даже самая маленькая пешка имели свою группу из старейших государственных деятелей, которые собирались вместе для консультаций, и после нескольких дней и, возможно, недель споров они делали ход. После чего вся ситуация на доске менялась, и государственные деятели всех других фигур сходились в спорах и в отчаянии, пока какая-то другая группа не делала ответный ход, вызывая сразу крики протеста и новые консультации во всех остальных шахматных канцеляриях.

Великобритания и Франция были партнерами в игре, но каждый испытывал жадность и подозрительность в отношении другого. Англия была готова разрешить Германии окрепнуть, чтобы не дать Франции стать слишком сильной. А Франция обратилась к России, которую она ненавидела, пытаясь выработать соглашение по совместной обороне против большей опасности. Гитлер и Муссолини, два выскочки, испытывающие ревность друг к другу, были готовы нарушить все правила игры, чтобы ухватить что-нибудь для себя. Пьер Лаваль, только что вернувшийся из поездки в Москву, отправился в Рим, где готовил сделку с Муссолини о взаимной помощи в ответ на «односторонние действия» Германии по перевооружению. Между тем министр иностранных дел Великобритании напросился на приглашение в Мюнхен для того, чтобы вести переговоры с Гитлером по условиям, на которых Британия могла бы предоставить ему разрешение на перевооружение. Тогда, конечно, это перевооружение не было бы «односторонними действиями»!

Таково было состояние дел на шестнадцатое марта, когда Гитлер одним из своих резких движений, к которым к своему ужасу Европа привыкла, опрокинул шахматную доску континента, объявив призыв и всеобщую воинскую повинность в Германии. Численность армии, которая была ограничена Версальским договором до ста тысяч человек, будет увеличена до пятисот тысяч. В то же время он обратился к немецкому народу с одним из своих ярких манифестов, в котором Ланни Бэдд как бы услышал его несдержанный и грубый голос. Десятитысячный раз «Ади» осудил беспредел Версальского диктата. Десятитысячный раз он повторил историю, которую сам выдумал и которой научил немецкий народ, что союзники обещали в Версале разоружиться. Десятитысячный раз он сделал заявление о мирных и честных намерениях, которые ничего не стоят, а принесут ему и его партии несколько армейских корпусов:

«В этот час перед немецким народом и перед всем миром немецкое правительство возобновляет свои гарантии никогда не переходить пределы обеспечения безопасности немецкой чести и свободы рейха, и особенно не намерено перевооружать Германию, создавая инструмент для военного нападения, а, наоборот, исключительно для обороны и, таким образом, для поддержания мира. Таким образом, правительство Германского рейха выражает уверенную надежду, что немецкий народ, снова вернувший свое доброе имя, может быть удостоен чести внести в независимом равенстве вклад в умиротворение мира при свободном и открытом сотрудничестве с другими странами и их правительствами».

К концу второй половины дня огромный светло-голубой мерседес министра-Президента прибыл в отель Адлон за американской парой и их сумками. Куда бы ни приезжал этот автомобиль, благоговеющие лакеи низко кланялись, а иностранные гости навсегда заслуживали репутацию. Двое любимцев фортуны были доставлены в министерский дворец, где обер-лейтенант сопроводил их на церемонию просмотра подарков. Для выставки были зарезервированы три большие комнаты, а для её охраны была выставлена дюжина эсэсовцев в черных мундирах, отороченных серебряной тесьмой, с черепами и скрещенными костями. Сокровища были выложены на десятках отдельных столов. Это было похоже на визит к Тиффани или Горам[70]. Там был представлен каждый вид мужских и женских ювелирных изделий и каждый вид золотой и серебряной посуды и столового серебра. Фюрер подарил своему верному другу один из трех существующих портретов Бисмарка кисти Ленбаха. Жених подарил своей невесте прозрачный синий циркон огромных размеров, а также все мыслимые украшения из драгоценных камней, которая может носить женщина, диадемы, серьги, браслет, кольцо, ожерелье. Штабной офицер сказал, что это стоило тридцать шесть тысяч марок, и он не счёл нужным понизить голос.

Это была слава, это был успех. Долгий путь наверх по лестнице славы для человека, который начал скромным лейтенантом рейхсвера без каких-либо связей, бывшим в окопах в начале мировой войны. И даже сейчас генерал был лишь в начале своего головокружительного восхождения. Его гостям об этом говорила вся манера его поведения. Его шаг был тверд и быстр, его смех был неудержим, а его рукопожатие даже сокрушало. Он был одет в белую форму с бледно-голубым кантом под цвет своего автомобиля, а его ордена и знаки отличия заставили Ланни снова подумать о Тиффани.

Багаж был помещен во вторую машину, с генералом и его гостями ехали два старших штабных офицера. Фуртвэнглер и еще один юнец следовали во втором автомобиле, а их сумки в третьем. У ног Ланни лежало нечто укрытое ковром, но то, как оно двигалось под ногами, и его экспертные знания не позволили ему усомниться, что это был пистолет-пулемет. Он не мог быть уверен, был ли он производства фирмы Бэдд, но он знал, что фирма продала их тысячи нацистам для уличных боев с коммунистами. Der dicke Hermann не оставлял никаких шансов!

Весь путь великий человек говорил о самолетах и об авиации, как о науке будущего. Он употреблял технические термины, потому что Ланни был в теме. Он хотел знать, как идут дела у Бэдд-Эрлинга, а у Ланни, получившего письмо как раз перед отъездом, не было никаких оснований сохранить в тайне, что земля в Новой Англии оттаяла, и фундамент должен быть скоро завершен. В детстве он изучал технические термины баллистики, а во время его недавних разговоров с отцом он узнал о нагрузке на крыло и наддуве, увеличении степени сжатия, октановых числах, регулируемом шаге винта. Когда он упомянул вскользь, что Робби фактически получил двигатель мощностью в тысячу лошадиных сил, генерал захотел его увидеть немедленно. Ланни усмехнулся и сказал: «Если вы первым его попросите, то это его обрадует».

Глава прусского государства, по-видимому, не чувствовал страха после своей недавней автомобильной аварии. Они ехали на высокой скорости, постоянно сигналя другим автомобилям на их пути. Уже стемнело, когда они въехали в леса Шорфхайде, и все прибывшие увидели яркий свет огней в новом дворце, который назывался «охотничьим домиком». Ланни видел много таких сооружений, как в Новом Свете, так и Старом, так что ничего нового для него не было в большом зале с огромным камином, длинным банкетным столом, с медвежьими шкурами на полу и головами многих видов рогатых существ на стенах. Все, что нужно было для этого, только четверть миллиона в любой валюте. А архитекторы и декораторы интерьеров выполнят всё в течение трех или четырех месяцев. Хороший управляющий найдёт обученный штат прислуги в одеяниях лесников, или в военной форме, или в средневековой одежде, или опереточных костюмах по выбору.

Всё, кроме Filmkönigin. Это надо добыть самому, и это будет стоить гораздо больше. Эмми Зоннеманн имела щедрую фигуру, позволявшую играть Брунгильду или любую другую валькирию (выбирающую убитых). На самом деле она достигла той точки, где, если чуть располнеть, то станет комичной. Но это уже будет не так важно. Уже было объявлено, что она выступит на сцене последний раз, а затем её долгом перед Фатерландом будет служить примером для других немецких невест. У неё были густые светлые волосы, яркие голубые глаза, спокойные черты, и цвет лица, о котором могли зародиться сомнения, так как ей были доступны все средства макияжа.

Ее манеры не были аристократическими, а отдавали сценой. Она бурно приветствовала своих гостей, навязала им еду и питье, называла их по именам, а потом уселась на подлокотник кресла своего новобрачного и нежно поцеловала его. Ее первый муж был видным коммунистом, и Ланни было интересно, какое впечатление, если таковое имелось, он ей оставил. Он хотел бы побыть с ней наедине и попытаться выяснить.

Она была, очевидно, добрым и немного наивным человеком, и Ирме понравилась. Легко понять, почему зрители шли смотреть на нее как на сцене, так и на экране. Кроме того, почему режиссеры избегали давать ей роли, которые требовали проявления безудержной страсти. Когда двое гостей были в своей комнате, они тщательно избегали выражать свои впечатления. Архитектор Каринхалле наверняка позаботился об устройствах для прослушивания. Тем не менее, когда оба лежали в постели, Ирма тихо прошептала: «Ланни, что за бедная женщина!»

«Она, кажется, получила то, что хотела», — отважился ответить муж. На что все еще шепотом она спросила: «Как ты думаешь, сколько весит der Dicke?»

Робби сопровождал пару при осмотре строительства нового завода, магически приближающегося к завершению. Ряды свай загнали в болота, и огромные экскаваторы выбрали ил, чтобы сделать причалы и доки для пароходов. Пастбища, где когда-то паслись коровы, были покрыты бетоном, и на них вырос стальной каркас. И теперь на нём уже были стены из стекла и крыши из патентованных материалов. На его этажах были видны бесчисленные болты, на которых должно крепиться оборудование, большие и малые станки. Бетонный был покрыт каббалистическими знаками различных цветов. По потолку были линии, где скользили роликовые тележки, на которых будут подвозиться части самолета. Все было спланировано до миллиметра, а чертежей было столько, чтобы покрыть этажи всего здания.

Сюда входило большое литейное производство, а электростанция уже дымила, давая электроэнергию для строительных работ и освещения в ночное время. Уже стали прибывать станки в таинственной водонепроницаемой упаковке. «Приезжайте в следующем месяце», — сказал Робби, — «и вы не узнаете это место. Через шесть месяцев мы выдадим свой первый самолет, и вы можете покататься на нём». Он оказывал честь лично, потому что Ирма была его крупнейшим акционером и имела право знать, на что тратятся ее деньги. Она была сильно впечатлена и задавала много вопросов, показывая, что она думает не только о своих деньгах, но и о работе, которую он собирается делать.

Ланни только смотрел, разрешая говорить другим. Он верил в машины и в мощь, которую они давали человечеству. Но ему не нравилось, как они используются. Он мечтал увидеть их в коллективной собственности и служащим коллективным целям. Но не было никакого смысла говорить об этом отцу или жене. Эти двое подходили друг к другу, они понимали и дополняли друг друга. У Ирмы были «средства», а Робби их использовал для нее. Они разделят прибыль, и ожидают, что остальная часть мира будет работать на них, и делать то, что им будет сказано. А теми, кто будет недоволен такой расстановкой сил, будет заниматься служба безопасности компании, которая уже была организована и обучена своим обязанностям надежным экс-ковбоем Бобом Смитом, который учил Ланни стрелять, и делал вид, что был социалистом, когда был телохранителем малышки Фрэнсис в Бьенвеню.

В воскресенье утром американская пара приехала в замок Уикторп, чтобы провести там день и ночь. Это было важно для Ланни, потому что он там встретит Джеральда Олбани и других правительственных чиновников и услышит, как они обсуждают проблемы этого очень опасного времени. Если он встретит Геринга, то сможет повторить, что они говорили, конечно, удержав все, что было на самом деле секретным. Он не был пристрастен, но рассказал своим английским друзьям о своей последней встрече с жирным командующим ВВС Германии. Поведав о том, что этот словоохотливый персонаж открыл ему информацию о замечательных новых истребителях, которые он построил, о многочисленных опытных пилотах, которых он подготовил, и о том, как они собираются сбивать все вражеские самолеты в воздухе в первые часы войны. Увы, это не навредит Герингу, потому что Седди и его друзья были уверены, что жирный генерал туманит им мозги, пытаясь посеять страх в их сердцах на случай, когда Гитлер будет готов к милитаризации Рейнской области, или при другом его возможном шаге.

У Ирмы не было причин для спешки, поэтому в понедельник они поехали в Лондон. Там она занялась шопингом, привела в порядок волосы и провела время за неторопливым чаем с одной из своих подруг, в то время как Ланни занимался своими профессиональными обязанностями, рассматривая предложения различных торговцев картинами. Вечером они пошли посмотреть комедию, которая шла все лето, под названием Tovarisch. Там шла речь о русском великом князе и его жене, которые были беженцами в Париже и жили в нищете, потому что они не хотели трогать огромную сумму, которую им доверило не существующее больше правительство. Рассказывали, что герру Гитлеру очень понравилась эта пьеса, хотя он принял меры предосторожности, убедившись, что её автор был чистым арийцем!

Ланни Бэдд никогда не встречал лиц, похожих на эти романтические фигуры, среди великого множества белоэмигрантов в Париже и на Ривьере. Когда в конце из-за патриотических чувств великий князь передал деньги советской власти, Ланни порадовался «счастливому концу» сказки. В газетах на следующее утро он читал новости о Конгрессе Коминтерна, а также редакционные статьи лондонской прессы полные ненависти, в них ничего не было ни юмористического, ни романтического. Старая Европа была кипящим чайником полным ненависти, и единственный вопрос был, когда он взорвётся, и в каком направлении хлынет обжигающий поток?

Пришло письмо от подруги Ирмы княгини Доннерштайн, которая пережидала жаркий сезон в шале в Оберзальцберге, недалеко от австрийской границы. Она назвала шале «маленьким», но можно быть уверенным, что там будет несколько гостевых комнат. «Приезжайте и поглядите, как здесь», — умоляла она. — «Берлин совершенно невозможен в августе. С нашей веранды наверху можно увидеть Бергхоф, гнездо орла, где укрывается наш великий фюрер, и, возможно, Ланни сможет посетить его». Она слышала, что плейбой был удостоен этой великой чести, о которой ни один из них, ни она, ни ее муж, никогда не смели мечтать.

«Что ты думаешь об этом?» — спросила Ирма. А Ланни ответил: «Ты действительно хочешь увидеть Гитлера?» Она сказала, что это может быть забавно, и, конечно, это было бы приключением, о котором можно рассказывать своим друзьям. Ланни подумал: «Что бы я ни узнал от Ади о его планах, будет полезно для Рика, Блюма, Лонге и Рауля Пальма, возможно, даже для Труди. Конечно, они всё воспримут более серьезно, если я получу информацию из первых рук».

А жене он сказал: «Я попрошу об этом Генриха Юнга, когда мы приедем в Берлин». Он не встречался со своим старым нацистским другом в последних поездках, отчасти потому, что сам Ланни был слишком занят, и отчасти потому, что Ирма находила Генриха и его жену слишком скучными. Это была такая вещь, которую дочь Дж. Парамаунта Барнса отказывалась терпеть, и Ланни планировал воспользоваться этим в Берлине. Он должен был бы оторваться от Ирмы, чтобы увидеть Труди. А это будет не так просто, когда все ее друзья были вне города. Но если он пойдёт встретиться с Генрихом в его офисе, то этот фанатичный энтузиаст поведет Ланни на демонстрацию Гитлерюгенда, или в школу, или в оздоровительный центр. Всё это заставит Ирму сказать: «Я лучше пойду, посмотрю выставки картин!»

Это была самая странная поездка на автомобиле, которую сейчас совершал по старому континенту Европы опытный водитель! Ирма не говорила ни слова, и Труди уважала ее желания. А Ланни держал себя, как хорошо обученный шофер. Ему надо было покрыть почти семьсот километров, не было времени на передышку. Он не отрывал глаз от прекрасного Reichs-autobahn и не снимал ноги с педали газа. Если какой-либо офицер дорожной полиции на маршруте Берлин-Лейпциг-Регенсбург-Мюнхен решился бы остановить его, то у Ланни был заготовлен самый лучший ответ. При сомнении в его словах, он был готов предъявить документ из офиса второго человека в Рейхе. Видя это, любой офицер дорожной полиции добровольно поедет впереди, очищая путь.

Это была дорога, по которой Ланни и его жена проехали более чем один раз. Плоские равнины Пруссии сейчас были покрыты зеленью картофеля и сахарной свеклы. Но часть из них была отобрана высшей инстанцией и покрыта пылью, поднимаемой марширующими новобранцами или танками, грохочущими, как стада слонов при паническом бегстве. Ланни считал, что насмотрелся на военные приготовления, но никогда не встречал ничего подобного. Практически везде на больших полянах можно было увидеть группы юношей, одетых в сандалии, шорты цвета хаки и открытые на горле рубашки, запускавших в воздух планеры. Большие самолеты выписывали круги над головой, и не раз путешественники слышали звуки выстрелов. Туристам был открыт свободный доступ в Фатерланд и дана возможность стать свидетелями этих зрелищ. Там могли быть агенты Англии, Франции и других стран, подписавших Версальский договор. Но, видимо, ни один государственный деятель из этих стран не мог ничего сделать, кроме произнесения нервных речей об этом.

Отель предоставил сухой паек в дорогу, и после того как они проехали Лейпциг Ланни отважился предложить, чтобы Ирма раскрыла его и угостила всех присутствующих. Он жевал бутерброд, сидя за рулём. Затем, ему показалось, что мертвая тишина была неуместной во время приема пищи. Он вспомнил о радиоприемнике, который Ирма установила в автомобиле, чтобы развеять скуку во время поездок. Он решился негромко включить его. Она не отреагировала, и он покрутил рукоятку настройки, находившуюся перед её коленями. Ревел нацистский оратор. Нацистский журналист осуждал недавнее британское заявление по вопросу о германских делах. И вдруг поплыла волшебная, прекрасная мелодия, оркестр играл первое движение Pastoral Symphony. «Allegro ma non molto. Радостные чувства возникают в сердце при выезде на природу» — так Бетховен написал на партитуре. Мастер имел в виду благодатную сельскую местность около Вены, где не было топота солдат, урчания бронированных машин и рева истребителей в небе.

Без сомнения за всё время музыкальной истории не было более устойчивого выражения, чем «Радостные чувства». Ланни надеялся на воздействие этих звуков на аномально молчаливую женщину, сидевшую рядом с ним. Если музыка пища любви, пусть звучит! Возможно, это был живой оркестр, может быть, «запись». Как бы то ни было, сейчас звучала музыка: «Andante con moto. Сцена у ручья». Назовите это так, если угодно вашей фантазии, но у Ланни эта музыка вызывала мысли о планерах, летящих над горами и долами, и о молодежи, сидящей там и думающей не о бомбах, сбрасываемых на людей, а о власти над природой, расширении представлений и получении радости от жизни. Что-то вроде той волшебной колесницы, переносящей от одного пейзажа к другому, превращающей пространство в элемент времени, а географию в историю и декорации в панораму.

«Scherzo. Веселое сборище поселян» Ланни знала все о этом, ибо он участвовал в торжествах крестьян Прованса, и ещё мальчиком научился танцевать фарандолу. Как много невинных удовольствий предлагает жизнь, если бы только людей смогли бы уговорить, не грабить и не убивать! Или пусть они только разрешат Бетховену научить их, как радоваться самим, а не красть радость у других! Вот на селян обрушилась гроза. И Ланни, который, как правило, не обращал внимание на программную музыку, нашел это музыкальное изображение дождя таким жизненным, что у него появилось желание включить стеклоочистители. Он не имел никакой возможности оторвать глаз от дороги, поэтому не мог угадать, разделяла ли его настроения женщина, сидящая рядом.

«Allegro. Пастушеская песня. Радостные и благодарные чувства после бури» Конечно, ни одна женщина не сможет мысленно продолжать ссориться, когда в её ушах звучит божественная мелодия! Конечно, она также должна быть благодарна за то, что просто живёт в мире, где такую красоту сочинили и записали! Конечно, она должна кричать: «О, Ланни, давай будем добрыми друг к другу. Будем счастливы, и не пропустим больше святого восторга бытия!» Но если у неё и возникали такие мысли, то она их подавляла и постоянно сохраняла непримиримое молчание, нарушаемое только практическими замечаниями, когда она обращала внимание на указатель уровня топлива или предлагала занять его место за рулем.

Леса Тюрингии, а затем живописная долина реки Наб, притока Дуная. В последний раз Ланни везли по этому маршруту в ночное время. Эсэсовцы везли его в Берлин по причине, о которой ему пришлось гадать. Он предпочёл бы, чтобы его везли в дневное время, хотя виды Верхнего Пфальца были довольно неприглядны, его иногда называют баварской Сибирью. Они проехали город Мюнхен немного раньше семи, им оставалось проехать ещё больше полутораста километров, и времени для отдыха не было. Ланни настаивал, что он не устал, он знал маршрут, изучив его при планировании вывоза Фредди Робина.

Спокойный подъём в предгорья Баварских Альп. Дорога стала более извилистой, вокруг бежали ручьи, и здесь и там были видны маленькие озера, которые делали этот район популярным среди туристов и отдыхающих. Солнце скрылось за горами, и спустились сумерки. Туристы ужинали, или пели свои нацистские песни. Все молодые люди носили военные знаки отличия, и все пешие походы были военными учениями, тренировка скрываться от врагов или приближаться к ним. Ланни знал, что они с Ирмой глядели на эти вещи разными глазами. Она видела «Силу через радость», в то время как для него это были деморализация, жестокость и разрушение Германии, которую он знал и любил в музыке, литературе и философии.

Последнее село Берхтесгаден назвали по имени ведьмы Берхты, которую боятся баварские дети. Для Ланни казалось уместным, что Ади Шикльгрубер выбрал это место для своего пристанища, когда замышлял околдовать Европу. До приюта фюрера оставалось еще тринадцать километров. Далеко впереди и высоко был виден мигающий, как у маяка, свет, и Ланни понял, что это пункт его назначения. «Вот где у нас будут проблемы, если таковые возникнут», — сказал он. И конечно, у въезда на дорогу фюрера стоял шлагбаум, окрашенный белыми и голубыми полосами. Рядом находились вооруженные часовые в черно- серебристой эсэсовской форме и караульное помещение.

Ланни остановился в метре от препятствия, и, когда появился капитан стражи и направил электрический фонарик на него, он вытянул руку. «Хайль Гитлер!» Все нацисты, как один отсалютовали. «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!»

«У меня назначена встреча с фюрером», — сказал Ланни.

— Ihr Name, mein Herr?

— Ланни Бэдд.

— Und die Dame?

— Meine Frau.

Человек направил фонарь на Ирму, а затем в заднюю часть автомобиля, в лицо Труди. «У вас еще один пассажир», — сказал он, его тон выразил удивление.

— Горничная моей жены.

— Aber, Herr Budd, у нас нет инструкций, касающихся третьего лица.

— Безусловно, никто не приглашает прислугу!

— Aber, mein Herr, это должно быть указано. Строго запрещено — strengstens verboten — пропускать тех, о ком мы не были уведомлены.

— Что вы от меня хотите?

— Горничная пусть подождёт здесь до конца вашего визита.

«Aber» — сказал Ланни, — «после визита мы собираемся отправиться в Зальцбург. Конечно, мы не собирались возвращаться сюда за прислугой?»

— Leider, mein Herr.

Ланни знал, что с подчиненными в Фатерланде разговаривают надменным тоном. Они ожидают этот тон и уважают его. «Это смешно», — сказал он, — «это противоречит здравому смыслу».

— Leider, Herr Budd. Es ist der Befehl[86].

— Ну, в таком случае, визит отменяется. Wir gehen nicht hinein[87]. Где дорога на Зальцбург?

Ужас отразился на лице офицера и окружавших его эсэсовцев. Иметь приглашение к фюреру и отказаться от него ради чего-то на свете! Undenkbar! Echt Amerikanisch!

Ланни начал разворачивать машину. «Bitte, Herr Budd, einen Augenblick!» — воскликнул офицер, — «я позвоню». Совершивший такое может быть разжалован, может быть даже обезглавлен!

«Поговорите с секретарем фюрера», — скомандовал надменный голос. — «Скажите ему передать фюреру, что у фрау Бэдд с собой горничная, и она хочет после визита ехать прямо на Зальцбург, и, естественно, не хочет ехать тринадцать километров обратно, а затем делать крюк, чтобы добраться до границы».

— Zu Befehl, Herr Budd![88]

Офицер поспешил в караульное помещение, а Ланни ждал. Он надеялся, что Труди не упала в обморок от шока, почувствовав свет фонаря на своём лице. Но он не обернулся, чтобы посмотреть.

Офицер вышел снова. «Ihnen ist’s gestattet[89]» — он сказал с облегчением в голосе. — «Необходимо понимать, что во время визита горничная должна оставаться в автомобиле».

«Конечно,» — был ответ. — «А куда ей выходить?»

Шлагбаум был поднят, и автомобиль помчался дальше.

Халлайн был старым и бедным городом, но им удалось получить два смежных номера в гостинице. Ирма удалилась в свою комнату с вежливым «Спокойной ночи». В порядке любезности она не закрыла свою дверь на ключ, и Ланни, столь же вежливый, не стал даже приближаться к ней. Возможно, если бы он прокрался, сел на край кровати и стал ласкать её, то, возможно, вернул ее обратно и убедил ее дать ему еще один шанс. У него было очень сильное искушение. Он любил ее, и его сердце болело от ожидаемого одиночества. Было ли у неё тоже искушение? Его дверь была не заперта, и у неё была возможность прокрасться и сказать: «Ланни, я люблю тебя. Поверь, делай, что хочешь, я все еще люблю тебя!» Они, возможно, продолжали бы жить дальше жизнью кошки и собаки, как живут многие другие пары, которых они знали.

Но нет, она выдвинула свои требования и будет их придерживаться. Ланни подумал: «Могу ли я дать обещания, которые она требует? Могу ли обещать что-нибудь похожее?» Его ответ был: «Нет» По крайней мере, это был частичный ответ. Но потом он будет думать об этом прекрасном теле, которое лежит там и ждет его и, может быть, даже жаждет его. В его душе шёл поединок, как между дьяволом и совестью, который шёл в душе Ланчелота Гоббо, — «Пошевеливайся», — говорит бес. «Ни с места!» — говорит совесть.[105] В данном конкретном случае казуистам будет трудно решить, что отнести к бесу, а что к совести. Это будет зависеть от его отношения к брачным обетам мужчины и его привязанности к матери своего ребенка, с одной стороны, и с другой стороны, к эксплуатируемому пролетариату, плохо оплачиваемый труд которого обеспечил его досуг, его культуру, все те вещи, которые выделяют его из вышеуказанного пролетариата.

Они встретились вежливо утром. Беглый взгляд на ее лицо показал ему, что она плакала, а также, что она сделала все возможное, чтобы скрыть этот факт пудрой и румянами. Страдала ли она, потому что он не пришёл к ней? Причинила ли боль его гордость ее гордости? Он никогда не узнает, она вытолкнула его из своего сердца и не примет обратно. Когда хирург режет живую плоть, он никогда не режет помалу и медленно. Он острым ножом режет быстро. И сразу повреждённая плоть начинает заживать, образуя свою собственную кожу на оставшейся ткани. Ланни вспомнил слова из Короля Лира: «Они должны достать огонь с небес, Чтоб выкурить нас порознь из темницы, Как выживают из норы лисиц»[106]. Здесь был огонь, и он обжигал и причинял страшную боль.

Ирма не захотела завтракать, она попросила просто чашку кофе. Она хотела скорее добраться до Зальцбурга, чтобы успеть на утренний поезд. Ладно, он довезёт ее по всем правилам вежливости. В бюро путешествий она узнала, о чём она догадывалась, что самый быстрый маршрут был через Берлин и Бремен. Она сядет на немецкий пароход. Почему нет? Ей всегда нравились немцы, она всегда ладила с ними. И не существовало никаких причин в мире, почему ей не следует ехать через Германию. Разве она не друг фюрера после её заявления о поддержке, сделанного только накануне вечером?

Ланни осознал, что огонь с небес сделал с ними. Она пойдёт своим собственным путём. Будет жить собственной жизнью, как и он. Она будет выбирать собственных друзей, думать собственные мысли и разговаривать с друзьями несомненно с тем же чувством облегчения, которое он испытывал, но в котором он едва осмелился признаться себе. Происходило ли то же самое с ней? Очевидно, нет. Он был удивлен решительностью ее слов и поведения. Для этого нужны были усилия, и она их сделала. Может быть, она была более твёрдой, чем он. Более эгоистичной, или, во всяком случае, менее сентиментальной? Как может быть иначе, если она собирается стать нацистом или терпеть нацистов?

И вдруг он понял, что значит отказаться от своей маленькой дочери. Бедный ребенок! Она будет воспитываться в этом мире. И когда ей будет сорок, будет ли она выглядеть, как Магда Геббельс? Размышляя так, Ланни обнаружил, что может быть придет такое трудное время, когда он будет ненавидеть мать своего ребенка. Это был ненавистный мир, в котором она жила, и она станет одним из столпов этого мира, одним из его создателей. Она не интересовалась политикой до сих пор. Но Ланни заставил её измениться. Она поймет, что политика означает теперь защиту ее состояния и ее привилегий. Она знает, кто угрожает отобрать их, и как бороться против этих врагов.

Эти мысли сопровождались наблюдением, как женщина платит за поезд и пароход и заказывает по телеграфу бронирование! Потом он ждал, пока она напишет телеграмму горничной и телеграмму матери, не сказав ему, что она там написала!

Другое письмо было от «Корнмалера», и оно тоже было кратким и формальным. «Только два слова, чтобы дать знать, что я в Париже, и еще раз сказать, как я благодарна за вашу доброту. Я сообщу вам, когда у меня появятся несколько эскизов, чтобы показать вам, и когда у меня будет постоянный адрес».

Содержание было абсолютно понятно. Труди продолжала пользоваться своим псевдонимом, хотя была в безопасности во Франции. И что это значит? Она собиралась заняться работой, о которой немецкие агенты в Париже не должны были узнать. Для этого ей придется держаться подальше от других беженцев. Во всяком случае, от всех, кроме одного или двух, которым она могла бы доверять. Возможно, она хотела использовать Ланни, как свой контакт с Германией. Или, возможно, она хотела время от времени возвращаться туда. Она, возможно, даже хотела, чтобы он помог ей вернуться обратно. Ланни вздрогнул, когда он подумал об этом, но он знал, что он должен был бы помочь ей. Что бы Труди не потребовала от него, его стесненная совесть заставила бы его это сделать.

Она не дала ему адрес. Это означало, что она не хочет, чтобы он приехал, пока она не будет готова. Пока не будут готовы «эскизы», то есть, не будет разработан какой-то план, требующий денег или другой помощи. Ну, это было то, что он хотел, не так ли? Конечно, он не собирался ехать в Париж и пить с ней кофе, или взять ее на шоу, или покатать её в Булонском лесу! Он не собирался одеть ее в презентабельную одежду и ввести ее в круг друзей своей матери! Что привязывало его к ней, было именно то, что она отличалась от других женщин, которых он знал. Она была суровой дочерью гласа божьего, которого воспел Вордсворт. Она и ее друзья — Ланни вспомнил еще раз строчки из старой немецкой поэмы, которые заставили его упасть духом: «Wir sind all des Todes Eigen.» Мы все принадлежим смерти. А там принесли телеграмму из Нью-Йорка: «благополучно прибыла после приятного путешествия Фрэнсис чувствует хорошо и счастлива Удачи Ирма». Как они и договорились, она проявляла вежливость. Её долгом было сообщить отцу о дочери. Но сообщение, что ребенок «счастлив» в отсутствии своего отца, может быть воспринято, как намёк отцу продолжать отсутствовать. Ведь легко было бы написать: «Фрэнсис в порядке, но скучает по тебе»! А если бы она написала так, что бы он сделал? Купил бы билет на пароход? Или направил телеграмму с вопросом: «Хочет ли Фрэнсис, чтобы я приехал и увидел ее?»

Никто из них не экономил на телеграфных расходах, но это ее сообщение мужу было, пожалуй, самым коротким, которое Ирма Барнс когда-либо отправляла. «Приятное путешествие», — отметила она. Но не экономия удержала ее от высказывания: «Приятное, но одинокое». Ланни подумал: «Она на самом деле собирается всё закончить!» А потом: «Интересно, мысленно она спорит со мной об этом, как я. Интересно, какие мысли она не написала». Не желая отставать в вежливости, он ответил: «Ганси и Бесс здесь играют Любовью дочери Нежные приветы Прости». Он мог бы сказать меньше, но и мог бы сказать больше. Он хотел встретиться с ней примерно на полпути.

Он высадил свою подопечную и припарковался на другой стороне улицы чуть дальше по ходу. Он сидел и читал книгу Рише Тридцать лет исследований паранормальных явлений, которую он собирался дать почитать Труди. Он никогда не возражал ждать, потому что у него в автомобиле было всегда что-то почитать. Через час или более неожиданно появилась Труди и скользнула на сиденье рядом с ним. Он бросил книгу, завел двигатель и спросил: «Ну, как это было?»

«Я ничего не услышала от Люди», — были ее первые слова.

«Очень жаль!» — он ответил. — «Так бывает».

— Но я услышала много других вещей. Ланни, это создаёт сверхъестественное впечатление!

— Вы уверены! Расскажите мне все.

— Ну, во-первых, он сказал, что там была моя мать, она высокая, у неё были седые волосы, и она носила черное платье. Это все верно, потому что мой отец был убит в войне, но вы видите, Ланни, я довольно высокая, так что можно догадаться, что моя мать, возможно, была такой же.

— Она назвала своё имя?

— Текумсе сказал, что оно звучало, как Грета. Её звали Гретхен.

«Очень распространенное имя», — прокомментировал Ланни, который знал, что делать с новичками в этой странной области, — «так что вы могли бы подумать, что это тоже догадка. Она что-нибудь сообщила?»

— Она хотела, чтобы я узнала, что с ней всё в порядке, она здорова и счастлива. Я, конечно, была бы рада узнать, что моя мать здорова и счастлива в любом месте, если бы я была уверена, что это была моя мать.

— И что потом?

— А потом было странно: Мне сказали, что пришёл большой, грузный человек, который назвался Грегором. Я сказала, что когда-то у меня был учитель с таким именем, но, по его словам, это был не он, он сказал, что хочет передать сообщение Отто, но я не знаю никакого Отто.

— Что за сообщение?

— Я должна передать, что Грегор работал с ним, и что деспот будет свергнут, но это займёт долгое время.

— Это ничего не значит для вас?

— Я подумала о Штрассере и его брате, который основал Черный фронт против Гитлера. Вы знаете о них, без сомнения.

— Я когда-то находился рядом с Грегором. Я был в комнате с ним, когда Гитлер сделал ему страшный разнос в своей квартире в Берлине. У меня был такой хороший случай изучить его. Так что я всегда чувствовал, что я его знал. Я также слышал, как он выступал с речью на митинге в Штутгарте. Когда его убили во время Ночи длинных ножей, я был в тюрьме Штаделхайм, но мне после этого рассказали об этом, но это было всё в обычном порядке. Так что Грегор Штрассер занимает видное место в моей памяти, возможно, это сообщение было предназначено для меня.

— Вы знаете, где Отто?

— Не имею представления, хотя я слышал, что он находится где-то в Европе, работает против нацистов. Мне он не интересен, потому что я не стал бы доверять человеку, который когда-либо был одним из них.

«Я с вами согласна», — сказала Труди. — «Но странно, что эта старуха знает о Штрассерах».

«Она не знает», — заявил Ланни. — «Держу пари на все, что у меня есть, она не имеет никакого представления о политике. Пока я вёз ее сюда, она рассказала мне все о теленке, которого она растила, как о ребенке. Что ел теленок, какие звуки издавал, и какие странные чувства она испытывала, когда она, опустив пальцы в ведро молока, давала теленку их пососать. Продолжайте. Что еще?»

— Был старик, который сказал, что он ваш дед.

— Он часто посещает все мои сеансы. Сейчас он был очень зол, я полагаю.

— Да, он сказал, что хочет, чтобы вы знали, что вы нарушаете человеческие и божьи законы. Он повелевает вам вернуться к своей жене.

— Я не знаю ни одного закона, который обязывает меня жить с моей женой, когда она отвергает меня. Видите, старый джентльмен хотел, чтобы Ирма и я имели детей, и он заявил об этом нам на простом библейском языке перед тем, как умер.

— Как вы думаете, это действительно сейчас ваш дед, Ланни?

— Я не знаю, что это за дьявол. Я знаю, что Зыжински ничего о моем деде никогда не слышала, и ничего о моем разрыве с Ирмой, потому что она была в Балэнкуре в течение нескольких месяцев. Что-нибудь еще?

— Была Леди — Леди птица?

«Это довольно пикантно», — сказал Ланни. — «Я сожалею, что я никогда не думал об этом, пока она была жива. Это Леди Кайар, по имени Птичка».

— Это имя.

— Она приходит часто. Она разговаривает с Захаровым, и говорит ему, что она на небесах.

— Она передала сообщение от жены для Захарова. Она ждет его, и он скоро придет. Это не самое приятное сообщение, не так ли?

— Для него приятное. Он уйдёт с удовольствием, если будет уверен, что она там. У него мало причин, чтобы любить этот мир, насколько я знаю его жизнь.

Робби Бэдд явился к концу вечера, довольный собой, по-видимому, сумевший заинтересовать жирного генерала. Он был приглашен остаться на ужин в резиденции министра и обсудил с несколькими штабными офицерами развитие авиации, и что в этой области делается в различных странах. Робби собрал много информации, и не считал нужным скрыть этот факт от старых друзей своего сына. Ему не нужно было лицедействовать, его позиция была ясной и простой. Он верил в выживание сильнейших, и как раз в настоящее время сила была доказана способностью оценить и готовностью приобрести Бэдд-Эрлинг P7. Поскольку Германия, по-видимому, будет располагать этими машинами первой, то информация удовлетворила Курта Мейснера и Генриха Юнга.

Американский воротила полагал, что за свою жизнь он повидал кое-что значительное, но признал, что когда его провели по новому зданию в Берлине, где размещался штаб ВВС Германии, то он был поражён. Три тысячи кабинетов, постоянная связь с каждым аэропортом и военным объектом в Германии. Представьте себе, какие силы потребуются, чтобы руководить всем этим! Робби сыпал техническими подробностями, а немецкая пара внимала, затаив дыхание, даже не понимая деталей. Ланни наблюдал и подумал: «Нет, Курт, ты собираешься в Париж не для того, чтобы узнать о французской музыке, и не для того, чтобы помочь распространению общеевропейской культуры».

После того, как гости ушли, Робби рассказал о своих делах. Как он и предвидел, жирный генерал хотел лицензии на его патенты. Если Бэдд-Эрлинг выдержит испытания, запланированные на завтра, то генерал был готов предложить ему годовую выплату, с двадцати-процентным увеличением каждый год на весь период, пока используются патенты. Эта выплата должна была заменить отчисления за каждый самолёт, так как количество изготовленных самолётов была военной тайной. Робби сказал, что эта выплата будет неожиданной прибылью для компании и инвесторов. Для компании это обещало лёгкую жизнь, и Ланни мог видеть, что его отец был склонен принять предложение. Он не думал о моральной стороне сделки. Если британские и французские самолеты когда-нибудь будут сбиты истребителями Бэдд-Эрлинг, научит ли это чему-то этих чиновников и вояк, с которыми Робби Бэдд боролся со времён последней войны. Что, кроме пулеметной пули, может проникнуть в их бронированные черепа?

«Строго между нами», — заметил производитель, — «Я считаю, что Геринг делает серьезную ошибку, ему-то нужны бомбардировщики, иначе он не достанет Британию. Это британцам будут нужны истребители для защиты. Но видишь, Геринг был летчиком во время последней войны, и его мысли одержимы этими воспоминаниями. Он говорил в течение часа или более о своих подвигах, и дал понять, что считает воздушную войну серией индивидуальных воздушных боёв. Он видит, как стаи молодых немцев зарабатывают славу победами, как он сам. И качества, которые он хочет для своих самолётов, это скорость и маневренность. Он не ожидает появления тяжелых самолетов с броней и большей огневой мощью. Но, конечно, не мне учить ему бизнесу. У меня нет бомбардировщиков для продажи!»

«Заставь его платить!» — воскликнул сын, и отец ответил: «О, мальчик, будь уверен!»

Однажды утром он прочитал в газете, что Терри Хаммерсмит был в городе. В газете была его фотография, полное лицо, нос с очками и самая доброжелательная улыбка. Ланни не видел этого многообещающего чиновника с июня 1919 года, когда они вместе входили диссидентствующую группу, которая обедала вместе, обсуждая недавно заключённый Версальский договор. У них на повестке дня стояло, должны ли они подать в отставку в знак протеста против многочисленных отступлений договора от Четырнадцати пунктов. Терри был одним из тех, кто произносил уклончивые речи и решил остаться для улучшения ситуации. Теперь он заслужил свою награду, получив пост координатора P.D.Q., или какой-то другой комбинации букв, призванной объединить шесть других различных групп, которые приводили в замешательство друг друга другими буквенными сочетаниями за прошедший год или два.

Ланни подумал: «Вот шанс узнать о Новом курсе!» Он позвонил, и после некоторых трудностей добрался до занятого чиновника, и они словесно похлопали друг другу по спине. Терри, наверное, слышал об Ирме Барнс, и, конечно, был впечатлен. «Давай пообедаем вместе», — предложил принц-консорт, — «и ты расскажешь мне о вашей работе».

Гость опоздал, потому что был на важной конференции. Его переполняла энергия и энтузиазм. Он переделывал весь мир, и счастье многих тысяч зависело от его усилий. Это возбуждало его. Ланни получил от его разговора впечатление, что Новый курс состоял из многих благонамеренных людей, тянущих и толкающих, каждый в свою сторону и против других. Терри только что вышел победителем из титанической борьбы за власть. Он сумел добраться до «Большого шефа» и представил план реорганизации своего бюро и других организаций.

— Честно говоря, старик, я был просто ошарашен, когда я узнал, что мой план был принят, и что я должен был всё возглавить! Конечно, проблемой в настоящее время является, смогу ли я убедить других сотрудничать, или как набрать новый персонал.

Ланни пытался выяснить, о чём шла речь, но из описаний многочисленных деревьев он так и не увидел леса. Поэтому не был уверен, что его друг видит этот лес сам. Вскоре он был удивлен предложением: «Слушай, парень, а почему бы тебе не поработать с нами?»

— Ты собираешься взять меня на работу?

— Я был бы рад взять тебя, и ты мог бы быть чрезвычайно полезным.

— Но, Терри, у меня нет никакого опыта!

— Очень немногие из нас имеют его в работе такого рода. Мы учимся по мере того, как идем вперёд. Конечно, зарплата не высокая, но тебе, вероятно, это не так важно.

— Я боюсь, что я не приспособлен к оседлому виду работы, Терри. Я не особенно хорошо разбираюсь в людях, и я не верю, что я имел бы успех, отдавая приказы.

— Главное, что ты честен, и будешь болеть всем сердцем за работу. Мы должны подготовить целый штат людей к бескорыстной государственной службе, и если они ошибутся, ничего не поделаешь. Ты знаешь хорошо, как я, что к прошлому возврата нет, все частные предприятия должны стать на государственную службу, но мы не можем сделать это, пока мы не обучим людей и не сделаем их, готовыми взять на себя ответственность, когда возникнут чрезвычайные ситуации. Это тяжелая работа, но она на самом деле приносит удовлетворение.

Одна половина Ланни это слушала в то время, как другая думала: «Вот шутка была бы для Робби! Интересно, как он воспринял бы это!» И затем: «Интересно, как бы это повлияло на наши отношения с Ирмой. Это может стать решением нашей проблемы, если я получу работу от правительства, то стану респектабельным и произведу впечатление на нее». Но потом он подумал о Труди в Париже, и откуда она возьмёт средства? Она не сможет продолжать свою работу на то, что Ланни может выделить от шести или восьми тысяч долларов, которые правительство будет платить ему за работу. Он думал о Рауле и школе, и о Рике, и других людях, которых никогда не увидит, если бы он привязал себя к столу в Вашингтоне.

«Мне очень жаль, Терри», — сказал он. — «Все это звучит заманчиво, и когда-нибудь я клюну на твое предложение, но сейчас я получил работу, которая, как я думаю, очень важна, я дал обещания, которые не оставляют мне свободу маневра. Я как-нибудь забегу, когда буду в Америке, узнать, как у тебя идут дела».

Ланни вызвал Рауля Пальма и повёз его в горы, подальше от посторонних глаз и ушей. Он спросил: «Ваши друзья в Испании знают о том, что происходит в их армии и даже в их правительстве? Знают ли они, что депутация реакционеров из Мадрида в настоящее время сидит с Муссолини и разрабатывает детали мятежа? Выясняют, сколько денег они должны собрать и на какие поставки вооружения они могут рассчитывать. Знают ли они, что генерал Санхурхо в Берлине с тем же поручением, и что, когда они решат все проблемы, то в Испании произойдёт государственный переворот? Это неотвратимо, как завтрашний восход солнца».

— Я слышал об этом, Ланни, и написал всем товарищам, которых я знаю. Нет сомнений, что они слышали это от других источников, но вы знаете наших людей. Мы не желаем насилия, и нам трудно поверить в него. Очень печально, но я начинаю сомневаться, не зажмут ли нас, социалистов, между двумя жерновами и не сотрут ли в порошок. Мы считаем, что, когда мы обучили людей и получили большинство голосов, то решили вопрос. Предполагается, что это правило в политической игре.

— По этим правилам не играли ни Муссолини, ни Гитлер, и они только начали свою карьеру. Муссолини не уступил Лиге по санкциям, говоря: есть способ сделать это, напугать недоумков, и у них коленки подкосятся.

— Вы действительно верите, что Англия и Франция позволят Муссолини и Гитлеру свергнуть законно избранное наше правительство в Испании?

— Мы не должны зависеть от капиталистических государственных деятелей. Мы должны сами влиять на массы и учить их защищать свои интересы.

— Но, Ланни, мне сказали, что англичане имеют большие инвестиции в испанских шахтах, железной руды, меди и ртути.

— Капиталисты заключают джентльменские соглашения и уважают интересы друг друга. Посмотрите, как французы и немцы защищали стальные заводы в бассейне Брие во время войны. Английские капиталисты не хотят левого правительства в Испании. Они боятся разорительных налогов. Они хотят, что они называют, сильное правительство, которое прижмёт трудящихся и перенесёт налоги на потребителя.

— Ланни, вы должны поехать в Испанию и предупредить людей в правительстве об ожидающих их опасностях. Вы могли бы достучаться до них.

— Я в этом не сомневаюсь, но история вернётся обратно домой, и я буду занесён в чёрные списки и потеряю все свои источники информации. Поэтому я говорю с вами, и позволяю передать им всё.

— Но когда я не указываю источники моей информации, товарищи думают, что это просто сплетни бездельников на Ривьере. Всем известно, как беженцы обманывают друг друга. Они не верят тому, что разрушает надежду.

— Вы можете рассказать своим друзьям, что на Мысу есть родственники Хуана Марца. Слыхали о «табачном короле» из Майорки? Мне сказали, что он начинал контрабандистом табака, а теперь вложил несколько миллионов песет в мятеж. Говорят, что генерал Франсиско Франко выбран Каудильо.

— Но я читал, что наше правительство выслало Франко на Канарские острова!

— Может быть и так. Но, сколько часов потребуется ему долететь оттуда в Марокко? Спросите себя, что Франко будет делать, если он узнает, что некоторые из его офицеров были в заговоре с целью свергнуть его и выгнать его из армии

«Вот в каком невыгодном положении находимся мы, интеллектуалы», — заметил подавленный директор школы. — «Наши оппоненты могут совершить убийство в любое время, когда захотят, но если бы мы сделали это, что стало бы с нашими идеалами?»

«О да!» — ответил не слишком бодро художественный эксперт. — «Мы не можем совершить убийство, поэтому мы терпим!»

Они въехали в Барселону, которая была, по заявлению Рауля, наименее испанским из всех городов Испании. Это был большой порт, возможно, такой же, как Марсель. Ланни наблюдал много раз ранее, как современная техника и коммерция ставят свою печать на все доступные части земли. Здесь были те же корабли, те же трамваи и автомобили, те же моды для всех, кто мог себе это позволить, те же всемирно рекламируемые товары.

Они припарковали машину и пошли вниз по Рамбла, широкому, усаженному деревьями бульвару, который проходил по старому городу. Его оживляли продавцы цветов и клеток с певчими птицами. Посетители с деньгами в их кошельках могли купить товары из любого крупного порта земли. Они могли бы посмотреть фильм об американской наследнице, сбежавшей из дома отца и вышедшей замуж за красивого молодого механика гаража, или об американском газетном репортере, который обставил полицию и победил целую банду гангстеров сам. Из этих фильмов барселонцы могли узнать о сотнях различных устройств, от паровых катков до зажигалок, и если бы они поискали, то смогли бы найти большинство этих устройств в продаже в своем городе. В киоске на углу они могли приобрести газету и узнать о событиях, которые произошли несколько часов назад в Нью-Йорке или в Сингапуре. Если они захотели бы попасть в эти места, и имели бы деньги, то это можно было бы организовать в течение нескольких минут. Если они захотели бы попасть туда быстро, система авиасообщений уже действовала с Сингапуром, а с Нью-Йорком уже была в процессе завершения.

Но Ланни туда не хотел. Он хотел увидеть Испанию. Они ушли с бульваров и пошли вниз в сторону доков, в район с именем Барселонета. Там они нашли кафе на берегу, посещаемое рабочими. Голые деревянные столы и опилки на полу, табачный дым в воздухе, и каракатицы, обжаренные в оливковом масле. Такое меню тоже могло бы быть в Марселе, Генуе или Неаполе, портах, в которых Ланни ужинал с любопытством и удовольствием.

Двое мужчин, одетых, как они, не могли не привлечь внимания. Extranjeros, естественно. de dónde bueno? Крепкий, небритый рабочий через стол вежливо задал этот вопрос, и когда он услышал волшебное слово americano, то понял, что он наступил великий момент. Он был в кино, ну, много, много раз, и знал все об этой стране чудес. Также у него был кузен в Сан-Франциско, и может быть, сеньор знает его? Ему было не так легко общаться, потому что он был каталонец и говорил только немного по-испански. Но это продолжалось не долго. Докер из Мурсии с тяжелыми черными усами и в красной рубашке перешел с соседнего стола, чтобы помочь. «Él es americano», — облетело всё кафе. И всем захотелось послушать. Закончив есть свой рис с сосисками или треску с помидорами, они вместо того, чтобы идти по своим делам, собрались вокруг стола. Ланни заказал дополнительную бутылку красного вина, а потом еще, и вскоре разговор пошёл свободно.

Без малейших колебаний они рассказывали о политических делах в Каталонии. Революция идет полным ходом, и она началась с предоставлением права говорить, что хочешь, и стучать по столу, говоря это. В каждой группе этих рабочих и рыбаков был кто-то, кто недавно освободился из тюрьмы, и использовал это право. Большинство из них были анархисты. Все они являлись членами профсоюзов синдикалистского толка. Правительство нужно было убрать в сторону, и профсоюзы должны были взять под контроль промышленность и управлять ею. Это была не теория, а прямое наблюдение за политиками и за тем, что они делали, когда их избрали, или вернее за тем, что они не сделали. Al hacer puñeta[135] с ними! Здесь они были у власти в течение четырех месяцев, и что они сделали, кроме говорильни? При таком раскладе, сколько жизней потребуется, чтобы убрать patrones и выдвинуть trabajadores?

Нет большего заблуждения в мире, что рабочие могут изменить своё положение путем опускания куска бумаги в урну! «Мы не будем делать это», — сказал каталонец, который начал разговор и застрял в кресле в пределах досягаемости бутылки вина. «Мне самому заплатили пятьдесят песет за исполнение гражданского долга. Агент C.E.D.A. заплатил мне деньги, чтобы я проголосовал за них, а я взял деньги и проголосовал за республиканцев». Был смех и аплодисменты, и Ланни сделал вывод, что здесь был открыт новый метод экспроприации экспроприаторов. Так как его исследования находили такие же методы в стране первых колонистов, то он был не слишком сильно потрясен.

Ланни закончил все свои дела, чтобы покинуть Мадрид на следующее утро. Картинные сделки нужно было завершить оперативно, пока одна из сторон не изменила своих намерений. Таких у него было несколько. Представители состоятельных классов думали, что их картины могут быть вывезены из Испании, несмотря на правительственные постановления. Два путешественника уложили свои сумки и купленное столовое бельё в машину и отправились по дороге на Барселону.

Они сделали остановку в Алкала де Энарес, чтобы увидеть, где родился Сервантес. В городе теперь лучший отель носил его имя. Остановка в Гвадалахаре, чтобы посмотреть на Паласио, где сейчас размещался детский дом. Ещё один город, где ясновидение должно было заставить Ланни вздрогнуть, но не сделало этого! Большую часть времени его мысли были заняты сообщениями по радио в его машине. Восхитительное изобретение, позволявшее путешествовать и при этом быть дома, или там, где хотелось быть. Фашисты в Мадриде объявили государственные похороны своего героя, но это было запрещено. Вопиющие нарушение гражданских свобод, заявил господин в маленьком кафе, где путешественники обедали.

Город под названием Калатаюд построен из глины с окружающих его холмов. В них многие люди выкопали себе пещеры. Здесь путешественники покинули шоссе, свернув к более дальним холмам на ту деревню, где родился Рауль, и куда ему был обещан визит. Он написал своему старшему брату, предупредив его о своём прибытии, и получив от него ответ с ошибками. Рауль объяснил, что грамотность в семье Пальма не врожденная, а приобретенная. Брат, вернувшись из Аргентины, назвал себя sindicalisto и пытался организовать группу очень бедных крестьян в кооператив, чтобы они могли построить плотину на небольшом ручье, сначала для орошения, а затем для энергии и света.

Автомобиль полз по дороге, которая была не шире, чем тропа для мулов. Ланни видел много бедности здесь и в других местах. Но не встречал более худых и изможденных людей, чем он нашел в этой одинокой долине в голых холмах Арагона, морозных зимой и раскаленных летом. «Забытой Святой Троицей и Пресвятой Богородицей и сохранившийся в памяти только у сборщика налогов», — сказал Эстебан Пальма, крепкий парень, смуглый, как араб, и щедро покрытый вьющимися черными волосами. Он не трогал растительность на лице и уже имел там великолепный куст. Когда его брат прокомментировал это, он пропел старую андалузскую песню об «усах, каких не видели на земле со времён Иисуса Христа». В этой песне не было непочтительности, это была испанская наивность. Они действительно верили в своих многочисленных богов и во все физические черты этих богов.

Эстебан был великим человеком для этих забытых крестьян. Он был моряком и посетил большинство портов мира. Всё, что он рассказывал им, было благой вестью. Теперь он обещал, что к ним в гости приедет американский миллионер прямо из кино на автомобиле, быстром как ветер и отделанном внутри словно королевский дворец. Крестьяне видели старые автомобили Форда, времён, когда они вышли на рынок, и лишь немногие из них были в кино, по крайней мере, один раз. Теперь они собрались и смотрели, как если бы это была одной из тех колесниц, используемых спускающимися с небес пассажирами, облачёнными в одежды, сотканные из света. Но в то же время они не забывали свое достоинство. Они стояли прямо и, казалось, говорили: «Это правда, что мы одеты в лохмотья, но нас нельзя унижать, над нами нельзя издеваться».

Рауль вспомнил некоторых из них, повзрослевших мальчишек, с которыми он играл. Они обменялись воспоминаниями. Посетители бродили, глядя на достопримечательности. Позже они отправились к низкой темной хижине без стекла, которую Эстебан называл домом, и съели сухого черствого хлеба, сушеные оливки, сыр и те травы, какие были не выщипаны соседскими курами. Одним из усовершенствований, о котором мечтал кооперативный ум, было помещение, в котором все общественные цыплята могли копаться в земле в поисках еды. Эстебан не питал иллюзий относительно человеческих цыплят. Они поцарапают друг друга, но их можно научить лучшему, и теперь пришло время, когда Испания движется к современному миру.

Эстебан объявил крестьянам о присутствии чуда. Señor americano обладал одним из тех чудо-коробок, в которых можно услышать голоса, говорящие в Мадриде и даже в Барселоне. Сеньор милостиво изволил продемонстрировать свои чудеса. Так что все дети, и все мужчины и женщины, кто не работал в поле, собрались вокруг и слушали самые свежие новости о надвигающейся буре гражданской войны: представитель правительства объявил, что работа Кортесов была приостановлена, и призывал население сохранять спокойствие и доверие властям. После того, как радио было выключено, Эстебан выступил, объясняя, почему помещики и ростовщики хотят уничтожить народную власть, и почему рабочие и крестьяне должны быть готовы защищать ее, не щадя своей жизни. Решимость этой аудитории была продемонстрирована, но Ланни и Рауль не могли понять, каким оружием эти голодные жертвы земельной эрозии собирались встретить самолеты и пулеметы, привезенные из Италии и Германии на деньги Хуана Марца и герцога де Альба.

Никуда не годилось, выдержать такое долгое путешествие, подвергнуться опасностям, и в самый последний момент отдать свою машину мятежникам. Они расспрашивали по пути массу людей и собрали много информации. Единственная проблема заключалась в том, что эта информация была полна противоречий. Мятежники были во всем городе Барселона. Находились ли они в Цитадели? Поговаривали, что так. А где были казармы восставших полков? Они тоже оказались во многих местах. Выяснилось, что чем ближе находишься к гражданской войне, тем меньше знаешь о том, что происходит. Снова попробовали радио. Вещание Барселоны в основном отказалось от осуждений преступлений врага и призывало всех здоровых людей вступать в вооруженные силы. По-видимому, правительство Каталонии не хотело, чтобы остальная часть страны знала, что мятежники удерживают часть их столицы.

Ланни и Рауль получили сведения, что мятежники захватили пригород Педральбес, который находился в более высокой части города к западу, недалеко от королевского гольф-клуба и королевского дворца. Поэтому путешественники рассматривали возможность объезда через ипподром, недалеко от берега. Но этот путь проходил мимо крепости Монжуик, которая, казалось, скорее всего, будет в руках врагов. Они решили разделить опасность и въехать в город через главный бульвар, Калле-де-лас-Кортес Каталанас. Этот путь давал им преимущество, они могли видеть далеко вперед, и если они натолкнулись бы на что-нибудь подозрительное, то могли бы быстро свернуть в боковую улицу.

Очень скоро они подъехали к баррикаде с вооруженными рабочими и красным флагом над ней. Это выглядело как дома, и Рауль высунулся из окна машины, махнул платком и крикнул: «Amigos!» когда они подъезжали к стене из булыжников. Рауль вышел и представился, отметив, что в течение многих лет он был директором Эскуэла-де-лос-Трабахадорес-дель-Миди. В этом длинном слове содержалась магия, оно означало рабочие. Как, на юге Франции, так и в Каталонии, рабочие имели свои собственные школы! Молодые ребята с профсоюзными билетами подняли свои стиснутые правые кулаки, показывая, что они были коммунистами, а другие подняли обе руки, сложив их над их головами, показывая, что они были анархистами.

Тяжелый грузовик, который составлял часть баррикад, был отодвинут в сторону, и автомобиль проехал через баррикаду. Солдаты добровольцы с оливковой кожей разделись до белья на горячем солнце и навязали матерчатые полосы на головы, чтобы защитить глаза от пота. Что заставило Ланни подумать, что он вернулся во времена Французской революции, как она изображалась художником Давидом. Естественно, что эти революционеры не решились обратиться со словами «compañeros» к обитателям такого аристократического экипажа. Они вежливо спросили, могут ли они поднять большой объект странного вида и убедиться, что в нем не содержится контрабанды. После того, как они сделали это, они пожали руку Раулю и сказали ему, добро пожаловать. Они засыпали его вопросами относительно того, что он видел в пути, и в ответ рассказали ему то, что знали. Мятежный полк готовился напасть из пригородов на юго-западе, также как и артиллерийский полк. Другой пехотный полк был заперт в казармах его офицерами, а солдаты пытались решить, что им делать. Реальные боевые действия могут начаться в любой момент.

Труди сообщила о ходе своей работы. До сих пор она напечатала более двухсот тысяч антифашистских листовок, которые были распространены в Германии. Несколько распространителей попали в руки гестапо, но она не знала, кто они, но об этом ей рассказали. До сих пор не было никаких признаков того, что немецкие агенты в Париже ее раскрыли или тех, с кем она имела дело. Но, конечно, это может произойти в любой момент. Она хотела было дать Ланни некоторое представление, как распространяются листовки, но он остановил ее, сказав, что он не хочет ответственности. «Пока вы считаете, что все в порядке, я доволен», — сказал он и дал ей часть денег, которые он получил за картину Сулоага. «Мне будет нужна часть денег», — сказал он. — «Я должен заплатить за художественную работу реставраторов картины, которую я привез из Испании».

В ходе вечера раздался стук в дверь Труди, и она дала знак Ланни сделать шаг назад в альков и исчезнуть из виду. Он услышал, как она сказала: «Мне очень жаль, Андре, но я не могу принять вас в этот вечер, у меня здесь люди по делу». После того, как визитёр ушёл, и она закрыла за собой дверь, она сказала: «Это молодой студент, которого я встретила в художественной школе, очень приятная личность, с кем бы я хотела вас познакомить при других обстоятельствах».

«Да, будет лучше вам не встречаться», — поддакнул он.

«Похоже, что он влюбился в меня», — добавила Труди — «и это неудачно. Убедитесь, что у меня не было ничего общего с ним». Она сказала это со своей обычной серьезностью. Ланни, который любил улыбаться и с этим он прошел через жизнь, заглянул в эти откровенные голубые глаза и заметил: «Вам надо что-то делать с этим, даже если вы не знали об этом». Затем, решив, что это будет «подходящий повод», он добавил: «Любому человеку легко влюбиться в вас, Труди. Я и сам сделал бы это, если вы позволите».

«О, нет, Ланни!» — воскликнула она. Они сидели у открытого окна маленькой студии, луна освещала одну сторону ее лица, а другая была поглощена темнотой. Он вообразил, что мог видеть, как краска залила её бледные щеки.

«Вы знаете», — сказал он, — «я порвал с Ирмой, потому что мы расходились в наших идеях. Я решил, что, если я когда-нибудь снова подумаю о любви, то это будет женщина, с которой у меня не будет никаких интеллектуальных разногласий. Просто так получилось, что вы единственная женщина, которую я знаю, и которая подходит под эти условия».

— Вы должны встречать больше женщин, Ланни!

— Моя любящая и обожаемая мать всегда предоставляет их для моего осмотра. Все они располагают деньгами и тщательно культивируют свои прелести, которые ограничивают их интеллектуальную жизнь. Моя мать и ее светские друзья советуются в тайне и подбирают новую кандидатку, и, прежде чем они привести ее ко мне, они отводят ее в сторону и предупреждают ее о моих чудачествах. Вы знаете, что для средней женщины идеи ничего не значат, по крайней мере, в светском обществе. Они надевают их, как новое платьице. Так что, если дебютантке понравятся мои вид и манеры, то она не будет стесняться, чтобы попытаться сделать вид, что обеспокоена социальными проблемами. Это действительно грустно. Но когда одна из них просит вас рассказать ей все о России за пятнадцать минут между чашками чая, то это становится трагическим.

— Вы должны встречаться с более серьезными женщинами, Ланни.

— Мой друг Рик высказал ту же идею. Если бы я поехал навестить его, то его жена будет рада пригласить феминистских и социалистических дам и помочь представить меня им в выгодном свете. Такие хитрости тщательно культивируется среди тех классов, где любовь означает не просто роман, но и перенесение права собственности, иногда огромных размеров. Ровно семь лет назад капитан грязного грузопассажирского судна в Северном море объявил меня мужем Ирмы Барнс и тем самым дал мне право пользования чужой собственностью и доходами от неё на многие миллионы долларов. Судья, который когда-нибудь объявит меня больше не ее мужем, лишит меня этих привилегий и вернёт меня туда, с чего я начал.

— Я знаю, Ланни, должно быть об этом довольно страшно подумать.

— Наша система собственности имеет много ужасающих аспектов. Приблизительно за двадцать лет я наблюдал её власть, которая может исковеркать и уничтожить человеческие взгляды и характеры. Она представляет собой силу настолько подавляющую, что лишь малая часть человечества имеет шанс сопротивляться ей. Я не уверен, если я сам из этого числа. Я чувствую себя барахтающимся в сети, и как раз, когда я думаю, что я из неё выпутался, обнаруживаю, что её еще раз забросили на мою голову, и я, опять беспомощно запутался.

Ланни было интересно наблюдать, как Парсифаль Дингл, его отчим, проявляет мало энтузиазма по поводу этих новых духовных упражнений. По-видимому, Бог не говорил те же вещи отставному агенту по недвижимости из штата Айова, что любимцам светского мира Лондона. Парсифаль, как Ланни, вежливо слушал, но когда он остался наедине со своим пасынком, то процитировал по памяти древнее повеление, И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.[153]

Мадам Зыжински жила в загородном имении Блюграсс, и некоторые из гостей стали интересоваться экспериментами с ней. Она тоже приобрела авторитет, находясь в аренде у Захарова, леди Кайар и других состоятельных людей. Она оставалась совершенно неизбалованной. Воспитанная служанкой, она не хотела ничего, кроме того, что имела. Она была глубоко тронута добротой Парсифаля, и всегда была счастлива сидеть с ним. Теперь он рассказал Ланни о серии откровений, которые он получил в течение прошлого месяца, от давно умершего обитателя буддийского монастыря Додандува на Цейлоне. Парсифаль никогда не читал и не слышал о Цейлоне, и понятия не имел, почему Бхиккху Синанайеке направил свой палец на него из другого мира. Парсифаль решил выяснить, существовал ли когда-либо такой монастырь, а если он все еще действует, то он хотел написать туда и сравнить полученные детали.

Очень любопытно, сказал Ланни. Но в эти дни его мысли были заняты Испанией, и он не предложил путешествия на Цейлон, чтобы продолжить исследования паранормальных явлений. Он выслушал информацию относительно ритуалов и повседневной жизни темнокожих арийцев, которые носили хлопковые одежды шафранового цвета и имели длинные тамильские имена. А также описания различных буддийских преисподних, в которых грешников жгли в ревущем огне, разметали свирепыми ветрами, пронзали копьями, а также подвергали другим наказаниям в зависимости от тяжести их преступлений.

Но потом пришло известие, которое заставило Ланни подпрыгнуть. Бхиккху Синанайеке спросил, знал ли Парсифаль Дингл человека по имени Люди. Этот человек, согласно его заявлению, настаивал на том, что он однажды встречал Парсифаля, но не смог сказать где.

«Я знаю Люди», — объявил Ланни; — «И более того, я уверен, что вы встречались с ним. Я не буду напоминать вам об этом, пока вы не попробуете еще раз и не посмотрите, может ли ваш друг монах вывести этого человека на свет». Парсифаль принял предложение, и Ланни добавил: «Лучше, если я не буду присутствовать, потому что вы знаете, как ведёт Текумсе, когда я рядом».

Попытка была сделана, и Парсифаль сообщил, что его цейлонский друг ничего не знает о Люди, за исключением того, что дух сказал, что он Люди и ищет свою жену. Видимо, это странное темное царство было полно духами, бродящими без причастия, разочарованными, не помазанные елеем. И все методы, которые они использовали для общения, были не лучше, чем на земле. Конечно, эти методы указывали на неудовлетворительную адресную систему, когда рекламный художник и социал-демократ из Берлина, пытаясь найти свою жену, прибегает к помощи цейлонского буддиста, польской вдовы, индейского вождя и бывшего агента недвижимости из кукурузного и свиноводческого пояса США!

Во время своего пребывания в Блюграсс Ланни проводил каждый вечер на одном из этих сеансов, и эта странная игра воображения продолжалась. Если «Остров Эрмитаж» на Додандуве не существовал, то он был хорошо придуман. Общение стало прямым, то есть, Текумсе был подавлен, а звучал голос Бхикху, или нищенствующего монаха. Ланни рискнул прийти, и это не вызвало никаких трудностей. Божий человек говорил свободно с любым из американцев. Когда Ланни хотел узнать, существует ли монастырь сейчас, тот ответил утвердительно. Но теперь там были немцы, новообращенные в буддизм, которые нашли, что здесь приятное место, но пренебрегали своими духовными упражнениями. Ланни, всегда недоверчивый, спросил: «Может быть, что они работают над чем-нибудь еще?»

Бхиккху ответил: «Может быть, но они мне не говорят».

«А что этот Люди,» — продолжал Ланни, — «он немец?»

— Может быть. Это немецкое имя?

— Иногда. Он пришел к вам из-за немцев в монастыре?

«Я не знаю, почему он пришел. Я попытаюсь найти его». — Но он никогда его не нашёл.

Автомобиль остался в Париже, отчасти потому, что его владелец учился экономить и отчасти потому, что не мог возить в нем Командора. Он приехал в Гавр в наемном автомобиле-универсале, американского производства ставшим сейчас популярным. На борту роскошного парохода он наслаждался обществом тучного джентльмена, который производил карандаши в маленьком городке штата Огайо. Он осматривал Европу с двумя честолюбивыми дочерьми, ехавшими в другой каюте. По-видимому, они знали все о супружеской трагедии Ланни Бэдда, и надеялись, что он расскажет кому-нибудь из них об этом. Отец любил играть в покер, а это означало, что он приходил спать очень поздно и спал долго. В другое время он говорил о президентской кампании, которая в настоящее время будоражила всех американцев. Республиканцы выдвинули нефтяника из Канзаса, а тот пытался выглядеть «либералом», как Рузвельт. Производитель карандашей считал это большой ошибкой, американский народ хотел, чтобы его оставили в покое реформаторы и оригиналы. Ланни убежал от него и читал книги и журналы, изучал корабельные бюллетени, следя за продвижением армий генерала Франко, и ходил по палубе, думая, как новорожденное демократическое правительство душат в колыбели.

Две бабушки прибыли к причалу вместе с Фрэнсис встречать ее отца. Это должно было выглядеть лейтмотивом мира. Несмотря на все соперничество и ревность обе дамы продолжали играть в бридж и делать вид, что трагедия была совершенно нормальной, респектабельной и не особо важной. Ланни изгнали из постели Ирмы, но не из ее владений. В самом деле, пока она отсутствовала, он занимал свои привычные апартаменты с исторической кроватью с балдахином и массивным блестящим сантехническим оборудованием. Он имел право распоряжаться поместьем, пользовался автомобилем, лошадьми и игровыми площадками и другими местами. Слуги прислуживали ему с расторопностью и радушием. Короче говоря, он был всё еще королевских кровей. У него возник вопрос, было бы всё тем же самым, если бы он был настолько болен, что согласился бы с предложением Джозефа Барнса и дал бы Ирме исключительное право опеки над ребенком!

Четыре месяца прошло, а малышка стала больше, привлекательней, с большим количеством слов и любопытства. Она не могла отвести глаз от своего замечательного, почти легендарного, отца. Ей рассказали, что он был в чужой далекой стране, где была война, и что пуля из самолета прошла в сантиметре от его локтя. Это было слишком захватывающим для шести с половиной лет. Он должен был рассказывать об этом снова и снова каждый раз перед сном. Двум пожилым дамам пришлось смириться и отойти в сторону на время. Природа начинается с самого начала, а женское существо восхищается, обожает и жаждет компанию мужчины, даже если в дальнейшем она будет его пинать!

В одном из ангаров стоял двухместный учебный самолет, и Альфи спросил: «Хотите пойти со мной». Ланни ответил: «Конечно». Он летал на Бэдд-Эрлинге у себя дома, и в сравнении с ним все остальное должно быть проще.

Самолет выкатили, и пока разогревался двигатель, он надел тяжелый летный костюм и парашют, который требовался по правилам. Альфи проверил датчики, и они пристегнулись и надели шлемофоны. У пилотов имелся телефон, чтобы говорить друг с другом, даже когда они находятся рядом. В бою нельзя отрывать глаз от цели, даже на время, чтобы крикнуть слово в чье-то ухо. Двигатели начали реветь, и самолет двинулся. Он набрал скорость и изящно поднялся, и вскоре они летели над сельской местностью Хартфордшира, а Альфи показывал особенности ландшафта, что было частью его задачи, которая состояла в изучении местности на фотографиях и картах, а затем распознавании её с воздуха.

Было очень приятно сидеть и общаться, пока совершалось действие, которое было мечтой человечества в течение двадцати или тридцати веков, или, возможно, с того времени, как первый человек увидел орла и ястреба, летающих с восхитительным изяществом и заманчивой легкостью. Альфи сказал: «Мне никогда не надоедало заниматься этим и учиться этому». Ланни ответил: «Давай», потому что он знал, что эта роскошь обходится недёшево.

Самолет начал подниматься, и в ушах пассажира появилось шипение. Пилот сказал: «Не разрешайте мне поднимать вас слишком высоко, я привык, вы знаете». Ланни подождал, пока не понял, что могут выдержать его барабанные перепонки, а потом сказал: «Прошу пощады!»

Они выровнялась на высоте трех километров, и там было явно холодно, даже в лётном костюме. Альфи спросил: «Попробуем потерю скорости?» Ланни знал все об этом, что это самый страшный несчастный случай, который может произойти с самолётом. Он начинает заваливаться и рушиться вниз, выходя полностью из-под контроля, если пилот не знает трюка. Но боевые пилоты должны знать каждый трюк, и этот особенно, поскольку он является средством ухода от преследователя, чтобы исчезнуть в мгновение ока из поля зрения. Ланни спросил: «Ты пробовал его на этом самолете?» И когда его друг ответил: «Много раз, и вот что я придумал», в ответ тот сказал формулу, которую его страна дала миру: «ОК».

Так вдруг самолет на половину перевернулся и стал скользить боком. Сначала не поймешь, что падаешь, потому что земля была далеко. Потом понимаешь, что земля быстро приближается, а воздух давит на барабанные перепонки, и кровь чувствуется в венах. Инстинктивно пилот будет упорно тянуть ручку управления, потому что это обычный способ выровнять самолёт, но теперь ручка управления не будет двигаться. И чем сильнее её тянуть, тем хуже будет обстоять дело. То, что нужно сделать, это перейти в пикирование, набрать скорость и еще больше скорости, и если есть достаточно высоты, то можно выйти из пике. Ланни сжал руки и постарался не пугаться. Он знал, что если умение его друга подведёт, то бояться долго не придется. В его ушах начался потрясающий рев, и когда самолет начал выравниваться, то в глазах его почернело, и он упал на свое место и не почувствовал посадки. Когда он снова открыл глаза, у него кружилась голова, а все предметы были размыты. Он услышал голос своего молодого друга в большой тревоге: «О, Ланни, я не должен был делать этого!» Он сразу же понял, что вернулся на английскую землю и обязан изобразить улыбку на своём лице. Он сделал усилие, и заметил: «Это довольно любопытно, примерно так же, как принимать обезболивающее».

«О, какой я дурак!» — воскликнул парень.

«Совсем нет», — быстро ответил Ланни. — «Интересный опыт, и я рад, что получил его».

— «Вы просто не привыкли к этому. Я готовился к этому постепенно, и мне следовало бы почувствовать разницу». Ланни увидел, что Альфи пытался сохранить лицо своего друга в присутствии прибежавших механиков и курсантов.

Теперь американцу следовало играть в соответствии с правилами. Поэтому он сказал: «Теперь я знаю, что вы чувствуете, ребята, когда вы уходите от мятежников». Здесь были те, которые получали свою подготовку для той же цели, что и Альфи, и Ланни был им представлен. Некоторое время он сидел и слушал разговоры о разных самолётах и как они ведут себя при пикировании. Он был рад, что ему не нужно было двигаться, пока он не был уверен, что его ноги не пришли в норму, и что он не устроит спектакля окружающим.

Они достигли побережья сразу после заката и увидели голубую воду, лодки рыбаков с алыми парусами, грязные грузовые судёнышки разных размеров. На границу они прибыли ночью. На французской стороне им сказали, что падение Мадрида ожидается в любое время, и действительно ли les messieurs хотят туда ехать при таких обстоятельствах? Ланни показал расписку о реквизиции его автомобиля в Барселоне. Ему необходимо ехать, а молодые messieurs отгонят автомобиль обратно. Большинство французов поймет такую командировку и пожелает ей удачи.

На испанской стороне, в маленькой рыбачьей деревне Портбу, всё было по-другому. Здесь чиновники были крайне подозрительны к этому вторжению. Они проверили, что extranjeros имели соответствующие визы. Но такие вещи могут быть подделаны, что часто и случается. По их виду, они могут быть агентами Франко. И даже когда Ланни произнёс americano, это тоже не помогло, ибо встречались реакционные americanos, особенно periodistos, то есть, журналисты, славшие омерзительные отчеты о народном правительстве и Народном фронте.

Их приняли, и отправили в Барселону. Но менее чем через полчаса они были остановлены milicianos контроля дорожного движения и пропущены через инквизицию. Очень досадно и опасно. Была ночь, и при тусклом свете фонарей extranjeros гляделись еще более зловещими, чем днем. Буржуи, приехавшие требовать деньги от Республики в час тяжелейших испытаний, конечно, не могли встретить доброго приёма в Красной Каталонии. После того, как они снова продолжили свой путь, Ланни сказал своим пассажирам: «Это не работает, мы должны рассказывать вашу историю, а не мою».

«А это не помешает вашей работе?» — спросил Альфи.

— Не очень. Эти ребята на обочине дороги не запомнят имена, а в Мадриде я стану снова нейтральным, так что всё будет в порядке.

Так на следующем посту все трое приготовили свои самые сердечные выражения, подняли правые сжатые кулаки и крикнули: «Salud!» Ланни объявил на своем самом безупречном кастильском: «Compañeros, я americano simpatizante, везу двух английских пилотов на оборону Мадрида». Все лица засияли, голоса зашумели, и череда потных коричневых рук потянулись за рукопожатием.

Ланни попросил довести их к главе политической организации или местного профсоюза. Этому персонажу он предъявил документы двух молодых людей, которыми они запаслись: сертификаты от английской авиационной школы, а также рекомендательные письма от секретаря группы Социалистической партии их родного района. Ничего лучше и не требовалось. Их снабдили надлежащим salvoconducto[162], который уберег их от последующих недоразумений.

Но обеспечил только гостеприимство! Для испанцев было трудно понять, что люди действительно спешили, даже в военное время. «Какие новости, Señores?» — спрашивали milicianos. — «Неужели, Мадрид находится в опасности?» Ланни избегал упоминать, что у него было радио в машине, в противном случае от них могли бы любезно потребовать устроить коллективное прослушивание. Им пришлось более чем один раз остановиться для еды, или, по крайней мере, выпить бокал вина. Но они продолжали говорить: «Время дорого, Компанерос.» Молодые охранники отвечали: «Buena suerte». Старшие скажут более церемонно: «Le deseo á Vd. toda felicidad».

Четыре колонны Франко в Мадрид не попали. Интернациональная бригада остановила их на реке, и держала эту линию день за днём в ожесточенных боях. Мятежный генерал, ожидавший смести всё пред собой, был очень раздражен, а его покровители, ожидавшие получить всё за просто так, подняли неистовый крик, обвиняя, что красные поддерживают эту жестокую войну. Красные, с другой стороны, утверждали, что если бы там не было ни итальянцев, ни немцев, то не было бы никакой войны. И что, если теперь остановить их помощь, война будет закончена в течение недели. Для всех незаинтересованных лиц было очевидно, что подавляющее большинство испанцев хотели того правительства, которое они мирно избрали. Война, которая была навязана им, была мировой гражданской войной, по крайней мере, в своей пропаганде, и никто не мог сказать, в какой момент она может вылиться в конфликт хуже, чем тот, который закончился восемнадцать лет назад.

Следуя в Париж, Ланни слушал войну слов в эфире. Все новости сейчас были пропагандой. Необходимо было знать направленность каждой станции и игнорировать её фальсификации или умолчания. Маленькие страны боялись больших, богатые и процветающие страны боялись бедных и голодных. Католики боялись нацистов, но еще больше боялись красных. Профсоюзы не могли сделать выбор, чего им бояться больше, нацизм-фашизма или войну, или другими словами, что они любили больше, свободу или мир. Было бесконечное разнообразие партийных мнений, классовых мнений, религиозных мнений, все спорили до белого каления под давлением отчаянной ситуации. Во что бы кто бы ни верил, верил со страстью. Что бы ни хотел сделать, то сделать немедленно, иначе будет слишком поздно. В таких условиях, те, кто знает, что они хотят, это захватывают. И, к сожалению, это были враги Ланни, а не его друзья.

В мире, несущемся к краху, он нашел одно прочное место опоры, и это было сердце и разум Труди. С ней он никогда не будет спорить, от нее он никогда ничего не будет скрывать. Однокомнатная студия на левом берегу стал местом, к которому обращались его мысли всякий раз, когда у него появлялось свободное время. Когда он пытался заработать деньги, он делал это для Труди. Когда ему это удавалось, он думал, как интересно было бы рассказать ей об этом. Ланни был воспитан женщинами, и в результате он был сильно склонен восхищаться ими и попадать под их влияние. Он был тем, что называли дамским угодником. Но тут был новый тип дамы, тот, в котором нелегко распознать даму, потому что ей не хватало обычных умений и грации. Но Ланни решил, что настоящая леди должна была иметь самообладание и моральную стойкость, а не притворство. Её ум должен распознать, в чём заключается проблема, и отделить истинное от ложного. Какое бы название вы не дали такого рода компаньону, необходимо было знать, где она живёт, и быть уверенным, что она откроет вам свою дверь.

Робби рассказал о событиях дома. Американский народ был в панике по поводу возможности быть втянутым в войну. Американский народ был «изоляционистом» и требовал остаться дома и заниматься своим делом, а весь остальной мир пусть уничтожает себя, если ему так хочется. Собрался вновь избранный Конгресс и первым делом заткнул дыру в Законе о нейтралитете, то есть применил его к гражданским войнам, как и другим прочим. С этого момента никакие военные поставки не могут быть отправлены ни мятежникам, ни лоялистам.

У пирса в Бруклине состоялась довольно комичная гонка между Конгрессом и торговым судном под названием Mar Cantabrico, с грузом на сумму два миллиона долларов, состоявшим из боеприпасов и самолетов. Армия, в соответствии с её обычной практикой, продала на аукционе много подержанных моторов самолетов. Они были куплены неизвестными и, как полагают, погружены на борт этого судна, направляющегося в Валенсию. Портовые власти сделали все возможное, чтобы задержать отплытие, но капитан и команда в той же степени сопротивлялась, устроив даже драку на палубе. Судно отбыло в спешке, оставив несколько самолетов на пирсе. Его преследовали скоростные катера береговой охраны и самолет. Но законопроект был принят и подписан позже, чем судно вышло из территориальных вод. Когда судно приблизится к испанским водам, немецкий или итальянский военный корабль может перехватить его, или какая-нибудь неизвестная подводная лодка его потопит. Что в этом случае потребуют сделать достоинство и честь правительства Соединенных Штатов? Люди помнили, как их честь и достоинство ввергло их в прошлую войну, и очень боялись этих слов[171].

Отец и сын обсуждали эти проблемы по дороге к де Брюинам. Новый закон не представлял для Робби никакой опасности, потому что он мог продавать свою продукцию в Германию, Италию и Португалию. Но Робби был против общих принципов, которые позволяли политикам рассказывать деловым людям, что они должны или не должны делать. Каждое такое вмешательство было посягательством на американскую систему предпринимательства, так Робби называл то, что его сын считал «капитализмом». Теперь, один или два раза отец назвал это «демократией», что позабавило сына, который слышал, как Робби всю жизнь обвинял демократию, как величайшую опасность для его родной страны. Но времена изменились, новый курс был переизбран, и американские крупные бизнесмены решили считать капитализм и демократию одним и тем же.

Ланни пренебрегал семьёй де Брюинов в течение некоторого времени. Теперь он был рад возможности послушать, что Дени говорит Робби о подноготной французской политической жизни: все промахи, совершенные режимом Блюма, шаги, которые принимали двести семей, чтобы противодействовать им и привести народный фронт к провалу. Слушая разговоры молодых людей, Ланни был поражён, как это мощное течение реакции захватило богатую и аристократическую молодежь Европы. Они так ненавидели и боялись левых, что забывали старые национальные противоречия, и эти два молодых француза смотрели с надеждой на человека, который призывал к уничтожению Франции. Класс был больше, чем страна!

И Дени, сын, и Шарло часто виделись с Куртом Мейснером, так и не встретившего своего старого друга, но Ланни мог обнаружить его след в Париже. В те дни, когда Курт был любовником Бьюти, он считал культуру Франции декадентской и намеренно отстранялся от неё. Но теперь он воспевал la vieille gloire française и заявлял, что вся Европа смотрела на неё, как на крепость под осадой варварских орд Москвы. Курт выступал против союза между Россией и Францией, который называл актом измены западной цивилизации. В качестве личного друга фюрера, обладая его доверием, он заверял всех французов, что их усилия свергнуть предательское левое правительство найдёт полное сочувствие фюрера, а, в случае необходимости, получит его помощь. Германия хотела похоронить все древние обиды и объединиться с Францией и Великобританией, чтобы построить новый мировой порядок, основанный на искреннем и свободном сотрудничестве высших наций и высших классов внутри этих стран.

Курт не произносил речи и не появлялся на политическом небосклоне. Он был композитором и пианистом-виртуозом, который иногда играл свои произведения в гостиных элиты. Там он встречал некоторых мастеров податливого французского стиля прозы, и вдохновлял нужную главу в новой книге привередливого джентльмена. Он встретит издателя одного из крупных ежедневных газет и передаст ему заверения Гитлера, а на следующий день могущественный человек созовет своих сотрудников и даст им новую редакционную директиву. Или, возможно, Курт с возмущением расскажет ведущему капиталисту из Комитэ де Форж о секретной помощи, посылаемой из Франции испанским красным, на что последний внесет большие денежные средства на ведение войны Круа-де-Фё. Эта и другие французские фашистские организации были распущены по приказу правительства Блюма, Но они секретно продолжили свою работу и создавали смятение на улицах Парижа.

Так началась странная четырехсторонняя семейная интрига. Ланни и его мать полностью доверяли друг другу, но Марселине они доверяли меньше, а Витторио совсем не доверяли. Позже они обнаружили, что Марселина и Витторио жёстко ограничили доверие друг к другу. Марселина считала себя обиженной, потому что ни ее брат, ни ее мать не давали ей столько денег, сколько ей нужно, а ещё они пытались поставить ограничения на то, что они давали. Витторио заставлял ее получить больше и обвинял ее, что она оставляла себе слишком большую долю. У них были ссоры, а затем примирения, потому что они были страстно влюблены друг в друга, и это было одним удовольствием, которое было бесплатным.

Пятый член семьи, мистер Дингл, порхал, как привидение по этой сцене. Физически круглолицый, румяный и седовласый старик не был похож на привидение. Но для него было странно позволить всем быть в одиночку и как бы даже не знать, что происходит вокруг него. Ланни давно пришел к выводу, что он был наблюдателен и понимал странные причуды человеческой природы. Но он никогда не вмешивался, и если он делал замечание, то делал это каким-то косвенным образом, так что если вы не знали его хорошо, то никогда бы не догадались, что он намерен сделать.

Судьба представила Парсифалю Динглу фашистского зятя, новое явление, и, возможно, самую трудную задачу, которую Новая мысль когда-либо должна решить. Капитано отвергал в принципе все эти спиритические идеи, которые Парсифаль сделал центром своего существования. Столкновение двух противоположных философий представляло собой психологический спектакль, который Ланни хотел бы остаться и посмотреть. Молодой аристократ, воспитанный как убийца и циник, был продуктом старой культуры с ее только что возобновленной порочностью. Старик, родившийся в прериях, родители которого жили в землянке, был самоучкой, иногда совершавшим ошибки на своем родном языке, не говоря уже о его французском языке. Витторио смотрел на него как на урода и, возможно, как на ненормального, чья единственная польза заключалась в том, что он имел влияние на Бьюти, хранителя кошелька.

Парсифаль, с другой стороны, смотрел на Витторио, как на божье дитя, которого надо не критиковать, а просто любить. Витторио ни в коей мере не хотел быть любимым Парсифалем, и действительно счёл бы это наглостью. Но Парсифаль продолжал бы любить его, и когда-нибудь, с Божьей помощью, в душе Витторио начнут происходить изменения. Он поймет, что любовь божественна, и что она бесконечна и единственная вещь во Вселенной, которая действительно важна. Гораздо важнее, чем убивать людей или даже строить империю!

Марселина рассказала Витторио об Альфи, потому что быть помолвленным с внуком английского баронета было выдающимся событием. Она представила, что Альфи ушёл на войну из-за разбитого сердца. А кто мог бы сказать, что это было не так? Теперь беспокойство о его судьбе для нее выглядело романтично и ярко, и она действительно беспокоилась, так, по крайней мере, считала Бьюти, рассказывая об этом своему сыну. Марселина заставляла Витторио все время ревновать, ей не надо было слишком трудиться над этим, он был ревнив, и к тому же не мог танцевать, а Марселина привыкла иметь много партнеров по танцам. Они ссорились по поводу ее страсти к танцам, а потом мирилась из-за её страсти к любви.

Стоял вопрос первой важности о розовости Ланни, так как он собирается находиться среди фашистов. Марселина рассказала своей матери, что Ланни была отчасти виноват в проблемах Альфи, так как поощрял его в своих эксцентричных взглядах. Но Марселина не рассказала это своему мужу, потому что она считала это скелетом в семейном шкафу. Теперь она поняла, что Ланни постепенно изменил свой тон. Она предоставила ему право делать это и была рад этому. Она приписала это отчасти произволу красных, который потряс всех в её мире, и отчасти по деловым причинам. Это было не очень благородно с его стороны, но Марселина не ожидала, что он будет благородным. Все равно ей казалось, что он был лучше, чем все остальные. «Она не может понять, почему ты не считаешь своей обязанностью помогать ей и ее покалеченному мужу», — объяснила Бьюти.

«Я готов помочь им обоим некоторое время», — был ответ; — «и в то же самое время они могут помочь мне».

Производитель колбасок, несколько помещиков и директор больницы, которая была когда-то иезуитским колледжем, все имели комфортабельные дома с картинами в них. Это были работы заурядных художников, но Ланни принял их со всей серьезностью, делал заметки о них и намекал о возможности получения разрешения на экспорт таких работ. Аристократия нищего Касереса была рада узнать, что война не собиралась уничтожить весь интерес к культуре, а, когда они обнаружили, что уважаемый americano не состоял в браке, они даже позволили ему увидеть своих дочерей. Кроме того, они говорили о мировых делах. По их словам, Испания стала полем битвы новейшей войны против вторжения варваров. Но эти варвары пришли не из широких равнин Азии, а из трущоб больших городов Европы. Ланни не был застигнут врасплох, потому что он уже слышал почти те же слова от генерала Кейпо де Льяно, выступавшего по радио Севильи. Ланни спросил, не чувствовали хозяева беспокойства о наличии таких крупных иностранных армий на их земле. Хозяева ответили, что они полностью доверяют союзникам своей страны, и поспешно сменили тему.

Ланни обильно ел, спал на удобной кровати и проводил приятное время, узнавая небольшой городок испанских «белых». Из своего окна, которое выходило на Пласа-де-ла Конституции, он видел внизу через моросящий дождь длинные колонны с припасами и оборванных и вялых чернорубашечников и итальянских военных, носящих маскировочные пончо. Они шли на фронт Харама, около двухсот километров, а из случайных обмолвок, которые Ланни собрал и сложил вместе, он понял, что многие из них шли на новый фронт, который Франко планировал открыть выше на той же реке. Но чтобы добраться до него, им придётся предпринять долгое путешествие. Путь вокруг большой петли, которую наложил генералиссимус на Мадрид, начинался с юго-западной части города и затем шёл на запад или фронт Мансанарес, Северо-Западный фронт от университетского города до гор Гвадаррама и через эти горы на восток до истоков реки Харама. Эта река имеет только небольшую длину, но протекает к востоку от столицы, и лоялисты занимают эту территорию и плотно прижимаясь к реке. Если её захватить, то будет блокирован их единственный проход к внешнему миру, в Картахене и Валенсии, и к жизненно важным поставкам, идущих из Средиземноморья.

Так что исход войны был четко определен. Если Франко захватит всю долину Харама, около ста километров, то он заставит голодать Мадрид и вынудит его сдаться. Франко посылал большую итальянскую армию, с небольшим количеством испанских войск по пути вокруг петли, чтобы спуститься с гор на севере и открыть новый фронт. Там, очевидно, произойдёт следующее большое сражение. Ланни хотелось найти способ передать эту информацию властям в Мадриде.

Принимая этот мрачный и беспощадный конфликт, как своё личное дело, он запирался в своей комнате, и приложив ухо к радио, слушал странную войну слов, которая шла весь день и большую часть ночи. Своего рода открытый форум эфира с аудиторией, включавшей весь мир. Иностранные корреспонденты слушали его и включили в свои донесения. Это была битва новостей и пропаганды, соревнование по борьбе, в которой не было правил. Может ли правда выжить в таком ближнем бою? Никто не мог дать ответ. Потому что это было в первый раз, когда пробовали такую битву новостей и пропаганды. Так же, как это было в первый раз, когда испытывали новые немецкие пушки, танки и самолеты. Когда был составлен новый немецкий план бомбардировок открытых городов для устрашения их населения и принуждения к сдаче.

Ланни получил острые ощущения, когда услышал голос своего друга Рауля Пальма, выступавшего из Мадрида, красноречиво призывавшего испанский народ выстоять против этого нашествия средневековья. Другие острые ощущения он получил, услышав голос Констанции де ла Мора, которая в Валенсии работала на правительство. Эти голоса пришли подобно лучам солнца в кромешную полночь. Ланни задался вопросом, был ли он единственным человеком в городе Касересе, кто слышал эти слова? Или же были другие за этими мрачными каменными стенами, запиравшие свои двери, закрывавшие замочные скважины и прижимавшиеся одним ухом к приемнику, ловя слабый шепот просветления и надежды? Ланни вспомнил слова Эмерсона, которым научил его двоюродный пра-дед, унитаристский проповедник в Новой Англии:

Один лишь вздох Святого Духа

И безрассудный мир спасён.

Было бы хорошо, если бы это было правдой. Но Ланни сомневался.

Они не хотели плату за еду, но Ланни всунул несколько песет в руки человека, и сказал, что хочет с ним поговорить. Они прогулялись вниз к берегу реки, где Ланни спросил, хороша ли рыбалка, а затем прокомментировал красоту желто-коричневого потока. «Я полагаю, что через него идёт много трафика», — заметил он.

«Нет, сеньор,» — был ответ. — «Это строго запрещено».

Ланни улыбнулся. — «Я знаю, но некоторые пересекают реку, я полагаю, вопреки закону? Не в дневное время, конечно, но после наступления темноты?»

— Может быть, сеньор, не я не знаю об этом.

«Дороги во всей Испании переполнены военным транспортом» — заметил приезжий. — «Но мне сказали, что можно попасть в Лиссабон без больших задержек. Я полагаю, что если можно было бы найти лодку, заплатить за затруднения, то можно было бы переправиться через реку».

— Может быть, сеньор. Но я такие вещи не обсуждаю.

— Что вы думаете, сколько возьмёт лодочник за такую услугу?

— На самом деле, я не могу знать. Для бедного человека это будет опасно.

— У меня есть друг, который может быть захочет пересечь реку. Конечно, я мог бы попытаться нанять лодку и грести сам. Но, не зная реку, я не смогу вернуться к тому же месту в темноте. Мне нужно найти человека, который перевёз бы нас двоих, а затем вернул меня обратно. Можете ли вы найти того, кто это сделает, если я ему достаточно заплачу?

Тишина. Потом: «А сколько вы считаете, было бы достаточно, сеньор?»

— Я не знаю. Это не такой длинный маршрут. Человеку выгребет туда и обратно за полчаса, не так ли?

— Возможно. Но там есть охранники, которые патрулируют реку, особенно сейчас, в условиях военного времени.

— Это длинная река, и, возможно, охранники патрулируют в определённое время. Допустим, если пересекать реку между тремя и четырьмя утра, будет ли так много шансов, чтобы это заметили?

— Нет, сеньор, не думаю.

— Если обернуть ткань вокруг каждого весла, то это приглушило бы звуки, мне так сказали.

— Это может быть хорошей идеей, Сеньор.

— Скажем, если кто-то захочет заплатить пятьсот песет за такую услугу. Как вы думаете, можно было бы найти лодочника по такой цене?

— Деньги, будут выплачены до начала поездки, сеньор?

— Сто будет заплачено перед поездкой, двести будут выплачены при высадке пассажира на берег на другой стороне, и двести, когда вы вернёте меня к этому месту. Также propina за удачу.

Было долгое молчание. Теперь человек знал, почему симпатичный незнакомец был настолько общительным, и почему он заплатил так щедро за его еду. Он не смел взглянуть в лицо незнакомца, но не отрывал глаз от противоположного берега реки, возможно, в воображении переправляя себя туда и обратно. В конце концов, он сказал: «Я думаю, что можно будет найти человека по этой цене».

«Очень хорошо», — объявил Ланни, — «Будет ли лодка на этом месте?»

— Si, Señor.

— Bueno. Я не могу сказать, когда точно мой друг захочет приехать, но это будет в ближайшие два-три дня. Могу ли я попросить, чтобы вы держали ваших собак внутри, чтобы они не наделали так много шума? Я постучу в вашу дверь, и надеюсь, что смогу разбудить вас. Примите мой совет, и ничего не говорите об этом, даже членам вашей семьи.

— Si, Señor.

— Еще одна вещь. Я здесь с друзьями, и я обещал принести домой хорошую жирную курицу на обед. Не продадите ли мне одну?

— Я спрошу мою жену об этом, сеньор, она занимается птицами.

— Назначьте мне хорошую цену, так чтобы вы и ваша жена относились ко мне дружелюбно. Крестьянин ухмыльнулся, и после консультаций он поймал курицу, связал ей ноги и крылья. Он попросил двадцать песет, а Ланни дал ему тридцать. Давным-давно Робби Бэдд научил своего сына способу заставить людей полюбить вас.

Первое и единственное представление этой испанской мелодрамы прошло отлично, и занавес упал. Но сразу же после этой мелодрамы надо было сыграть ещё одну под названием Бегство в Португалию. Вводная сцена будет сразу за пределами Касереса. Там, Ланни знал, стоял военный пост с черно-бело-полосатым шлагбаумом на дороге. Перед тем как играть эту сцену, претендент на роль «молодого любовника» должен удалиться в гримерную для быстрой смены имиджа.

В этом безмолвном старом городе в полночь одна улица была похожа на другую. Так Ланни завернул за пару углов и остановился в тени другого дерева. Потом он откинулся на спинку сидения и прошептал Альфи: «Ты в порядке?»

Ответ был: «Превосходно». Потом: «Как вам это удалось?»

«Длинная история», — сказал Ланни. — «Теперь мы должны спешить. Сначала вымой лицо. Открой чемодан. Там есть все, на самом верху бутылка воды. Воду не транжирь».

Беглец начал работать. «Что это за кровь?» — прошептал он. Когда ему сказали, что это была респектабельная пожилая курица, он сказал: «Уф» и стал энергично оттирать лицо мокрым полотенцем в темноте.

«Я думаю, что тебе надо побриться», — объяснил спасатель. — «Ты должен хорошо выглядеть».

— У меня совсем мало щетины.

— Не торопись, я не думаю, что за нами будет погоня.

— Они не обнаружат, что гроб с телом стал легче, когда они поднимут его?

— Я положил туда камни в достаточном количестве.

— Вот это да! Я задавался вопросом, что вы делали все это время.

— Берегись не порежься. У нас было достаточно крови.

— У вас есть одежда для меня?

— Форма итальянского офицера под приборами для бритья.

— Righto. Но я не знаю итальянского языка.

— Ты и не должен, через два-три часа ты будешь в Португалии.

«Но я не знаю и португальского!» — Альфи опять взял свою английскую манеру, если он её когда-либо терял. Он будет вести себя так, как будто в него стреляли и переносили в гробу каждую ночь с самого начала войны. «Я говорю, старик», — заметил он, между движениями, очищавшими его подбородок в темноте, — «все это на самом деле потрясающе».

«Это была самая весёлая забава, чем когда-либо», — ответил Ланни, который был сам англичанином, с тех пор как он встретил отца Альфи. — «Но мы не еще не выскочили, ты знаешь».

— Что мы делаем дальше?

— Во-первых, ты должен стать настоящим капитаном ВВС Италии, а затем мы едем на реку Тахо и переправляем тебя на лодке. Ты должен выглядеть соответственно, даже до каблуков обуви, потому что нам, возможно, придется выйти из машины на одном из контрольных постов дорожного движения.

— А мы не встретим итальянцев?

— Я сомневаюсь в этом. Если встретим, то ты заснешь сидя, а я объясню, что ты вымотался после долгого пребывания на фронте Харама.

Когда беглец был отмыт и выбрит, Ланни посветил на него фонариком и убедился, что он пройдёт осмотр. Тогда он сказал: «Твоё имя капитан Витторио ди Сан-Джироламо».

— Ах, вот оно что! Он что тоже в деле?

— Он должен был быть, но отказался. Последнее, что я слышал, что он и Марселина были в Севилье. У меня есть пропуск на их имя. Если возникнет вопрос, я скажу, что твоя жена с нами не поехала.

— Они не будут знать, где находится Витторио?

Я не думаю, что мы встретим кого-нибудь, кроме гражданской гвардии, возможно, капрал с полудюжиной солдат, наблюдающих за дорогой. Они никогда не слышали о капитано, и я сомневаюсь, что они запомнят имя. Как только, ты пересечёшь реку, я порву этот пропуск.

Была ещё одна проблема, что делать с рваной и залитой кровью тюремной одеждой, которую только что сбросил Альфи, и кровавым полотенцем, которым он чистил своё лицо. Нельзя, чтобы всё это нашли, либо в машине или на обочине дороги. Ланни свернул их туго, как мог, и засунул всё в мешок, в котором держал автомобильные инструменты и домкрат. В сложенном виде под сиденьем водителя, оно сошло бы на рабочую одежду, и он был уверен, что никто не заметит. Позже он выбросит всё в реку.