Ноябрь сорок первого года. Обстановка тяжелая. Немецко-фашистские войска рвались к Москве, был блокирован Ленинград. На Тихвин двинулись дивизии армейского корпуса генерала Шмидта и другие пехотные дивизии врага. Этот город рассматривался гитлеровским командованием как стратегический пункт первостепенной важности. Он стоял на магистрали, соединяющей Ленинград со страной. Захват противником города означал усиление опасности Ленинграду. Кроме того, Тихвин был пунктом для дальнейшего продвижения на север, на соединение с финскими частями.

В начале октябрьского наступления ценою колоссальных потерь гитлеровцы прорвали оборону советских войск и 23 октября захватили Будогощь, а 8 ноября — Тихвин.

Чтобы сорвать коварный замысел врага, советское командование перебросило под Тихвин несколько соединений и частей. В ночь на 9 ноября поднятая по тревоге танковая бригада начала форсированным маршем следовать от берегов Свири под Тихвин.

Маршал Советского Союза К. А. Мерецков в своей книге «На службе народу» отмечал, что нашим соединениям предстояло

Марш совершался в сильную метель, в условиях бездорожья. Особенно трудно было в лесу. Колонна то и дело останавливалась. Следующий в головной походной заставе танковый взвод лейтенанта Василия Ежакова с саперами брался за лопаты, прокладывая дорогу сзади идущим машинам. Вот небольшая речка Мста. Легкие и средние танки по мосту проскочили, а для тяжелых — пришлось искать брод. При помощи местного старожила он был найден. Через усиленные бревнами разобранной бани наскоро сделанные переходы КВ благополучно форсировали речку и продолжали марш.

Следующим водным препятствием была Пинега. Как только головная тридцатьчетверка прошла на противоположный берег, деревянный мост рухнул, и колонна остановилась. Пришлось снова восстанавливать мост.

— Как же ты, Ежаков, умудрился проехать по такому мосту? — спросил подъехавший в этот момент комбриг Копцов.

— Товарищ генерал, за рычагами сидит отличный мастер вождения танка Андрей Денисенко, — не без улыбки доложил Ежаков.

150-километровый марш, пройденный менее чем за сутки, остался позади. Части и подразделения бригады сосредоточились в лесу в районе Каливец — Сарожа и разместились во временно построенных шалашах и оставленных нашими летчиками землянках.

Началась подготовка к боям на новом участке фронта. Уже которые сутки мороз набирает силу. Земля с каждым часом сильнее сковывается железной стужей. Кругом бело, снегу намело порядком. Правда, по-прежнему весело журчат родники.

Обстановка сложилась неясная. Слышны далекие раскаты одиночных выстрелов, кое-где гулко рокочут моторы, изредка над темным лесом взлетают ракеты.

— Сводка — сводкой, донесение — донесением, а лучше послушать, что расскажет живой «цырик» (так комбриг называл вражеских солдат). Поедем к разведчикам, комиссар, — предложил генерал Копцов Литвяку.

На заснеженный пнях, валежнике и ветках хвойных деревьев расселись разведчики. Начальник штаба полка капитан Тезиков вместе с командиром разведроты разбирали проведенную ночную вылазку.

Совсем рядом затормозила бронемашина. Вышли генерал Копцов и комиссар бригады Литвяк. Генерал, раненный в ногу, не мог забираться в танк.

— Как дела, молодцы? Не замерзли? — спросил он.

— Ничего, товарищ генерал. Разведчикам мерзнуть некогда, — выпалил комвзвода, старший сержант Н. Н. Войшвилов.

— Каковы результаты вашего ночного поиска? Почему не докладываете? — сурово спросил генерал.

— Притащили пьяного «языка», а он, не приходя в сознание, на рассвете умер, — доложил Тезиков.

— Вот это новость. Спасибо вам, порадовали вы меня, — комбриг посмотрел на комиссара.

— И ничего не добились от него? — вмешался комиссар.

— Нет. Перед смертью что-то возбужденно бормотал, но разобрать не могли. Сильно было помято у него горло.

— Кто перестарался?

— Я, красноармеец Бикенов, товарищ генерал, — доложил широколицый, черноволосый разведчик.

— Как звать? Какой национальности?

— Сейткерим. Казах.

— Комсомолец?

— С 1938 года.

— Вы, комсомолец Сейткерим Бикенов, испортили дело.

— Виноват, товарищ генерал. Фашист, как дурак, хватался за мой организм, — чуть не плача, пробормотал Бикенов.

Генерал улыбнулся, потом приказал:

— Впредь команду на разведку снаряжать из числа желающих. Верно, Михаил Моисеевич? — комбриг повернул голову в сторону комиссара Литвяка.

— Верно. «Языка» берем, а доставить не можем.

— Товарищ Тезиков, до утра достать другого фрица. Умерший не зря нервничал. Может быть, он хотел рассказать нечто важное? Понятно?

— Понятно, товарищ генерал.

— И старайтесь избегать необдуманных действий.

— Слушаюсь. А скажите, пожалуйста, товарищ генерал, мы тут будем обороняться или наступать? — совсем не по уставу задал вопрос комбригу Войшвилов.

— Будем выполнять все то, что прикажет нам генерал армии К. А. Мерецков. Надо освобождать Тихвин. К утру мне достаньте «языка», — с улыбкой погрозил генерал и уехал.

Группа разведчиков под командованием старшего сержанта Николая Войшвилова кустами подлеска с наступлением темноты пробиралась во вражеское расположение. Когда оказались на поляне, то и дело припадали к земле, замирали: фашисты часто освещали местность ракетами.

— Мороз пробирает. До чего холодно, аж сжимает в комок, — прошептал один из разведчиков.

— К утру завернет еще крепче, — добавил старший. — Надо поторапливаться. Если во время ужина не сработаем, то придется ждать, пока не уснут.

Но идти быстрее не удавалось: приходилось прислушиваться к каждому шороху, а иногда и лежать на снегу, чтобы не обнаружить себя. Вот прошли вдоль обросшего кустарником ручья и оказались метрах в ста от вражеской траншеи. Вдруг в темное небо взвилась и упала почти под носом разведчиков ракета, застрочил пулемет. Пули засвистели над головой.

— Андрей, ты живой? — шепнул Щетинский Макарову.

— А ты что, уже умер?

— Пока нет. Похоже, заметили нас.

— Прекратите, — оборвал их Войшвилов. — Вы что, впервые? Не изучили повадки немцев? Они в такую темень стреляют от страха. Лечат свои нервишки. Смотрите: в сторону кустарника взлетает еще ракета и раздается пулеметная очередь. Так они повторяют два-три раза, а затем со спокойной душой бегут в блиндаж погреться, понятно?

Разведка была проведена на редкость удачно и расчетливо. Оставшегося на время ужина немецкого часового выволокли из блиндажа…

Поздно вечером уставшие и промерзшие разведчики возвратились в часть. Комбриг, ждавший их, похвалил бойцов и обещал всех представить к награде.

Пленный показал, что в хуторе Вехтуй — вражеская оборона. Кругом огневые точки, траншеи. Это — на левом фланге исходных позиций танкового полка. Кроме того, вечером подошел отряд численностью до батальона. Имеются танки, много автомашин. Колонна рано утром будет двигаться дальше на север, вероятно, для соединения с войсками, вышедшими к реке Свирь.

Командир бригады приказал командиру танкового полка и комиссару немедленно организовать засаду, а утром уничтожить вражеское скопление.

Майор Косогорский со старшим политруком Тарасовым приняли решение: танковой группе и стрелковым подразделениям уничтожить врага между хуторами Вехтуй и Плавун. Для чего в лесу, вблизи большой поляны, которую пересекает дорога, соединяющая эти два хутора, организовать засаду из 2 тяжелых, 10 средних и 5 легких танков, чтобы вокруг вражеской колонны образовался огненный мешок. Командовать засадами приказано опытному, всегда спокойному капитану В. Свешникову, а также смелому и находчивому политруку Кузьмину.

К полуночи танки, тщательно замаскированные, стояли в засадах. Экипажи, готовые открыть огонь, сидели каждый на своем месте. Скрытно огневые позиции занимали стрелковые подразделения и минометчики. Подъехали на бронемашине командир полка и комиссар.

— Даже вблизи трудно обнаружить вас, — одобрительно проговорил Тарасов.

Они проверяли готовность к бою. Требовали, чтобы никто не уснул.

— Мороз к утру усилится. Можно уснуть и не проснуться. Кто замерз, пусть побегает вокруг танка, — предупредил командир полка Косогорский.

Прибежал политрук Кузьмин.

— Товарищ старший политрук, танкисты-огнеметчики лейтенанта Олейника выпустили «Боевой листок». Каждый экипаж пишет куплет или эпиграмму, — доложил политрук и передал картонную обложку, где находились два исписанных листа бумаги, несколько чистых и привязанный нитками химический карандаш.

— Ну-ка, почитаем, почитаем, — проговорил комиссар и забрался в бронемашину. — Молодцы, огнеметчики! Куплеты хлесткие. Передайте, Михаил Кузьмич, другим экипажам, пусть читают и пишут сами. Предупредите еще раз, чтобы не спали. Мороз не пожалеет никого.

Вот некоторые запомнившиеся куплеты этого «Боевого листка»:

11 ноября 1941 года. Только забрезжил рассвет, как в хуторе стали появляться небольшие огоньки.

— Проснулись, гады. Наверное, скоро тронутся, — спокойно проговорил Свешников, поправляя свою шатеновую шевелюру.

Вскоре орудийные залпы танков и минометов прорезали морозное утро. Впереди местность покрылась сплошными разрывами. Загорелись дома, машины, все заволокло дымом. Стали доноситься крики. Заметавшиеся фашисты, многие в нижнем белье, бросились к своим машинам, огневым точкам.

Теперь раздалась команда:

— Вперед! В атаку-у-у!

Тридцатьчетверки, вырываясь из сугробов, разбрасывая маскировку и сверкая огнем, ринулись на врага. Танкисты хорошо видели, как фашисты кидались в объятые огнем дома, наверное, за обмундированием.

— Часть колонны противника с танками следует на Плавун к Погребову, — докладывал вырвавшийся вперед лейтенант Василий Ежаков капитану Свешникову.

Не успел ответить капитан, как в его наушниках раздался сильный треск.

— Ежаков! Ежаков! — вызывал он. Но в микрофоне слышались лишь тяжелые хриплые вздохи.

В этот момент загремели выстрелы на левом фланге. Это вступил в бой взвод тяжелых танков лейтенанта Юрия Погребова.

Сначала Свешникову хотелось проехать к Ежакову, чтобы уточнить, что с ним. Но, подумав, что в той группе находится командир полка и комиссар, радировал Погребову:

— Еду к вам, не прихватите.

Стремительно продвигающийся вперед Т-34 Василия Ежакова от сильного взрыва потерял ход.

— Мина? Должно быть, разбита гусеница? — спокойно, словно ничего не случилось, спросил лейтенант.

— Полетела левая, — гладя ушибленную от удара голову, ответил механик-водитель Денисенко.

— Ничего не поделаешь. Пока не пройдут вперед остальные танки, постреляем с места, — сказал Ежаков и тут же скомандовал: — Осколочным!

Пяти средним танкам фашистов не удалось устоять против двух наших КВ и пробиться дальше. Когда с фланга к дороге вышел танк капитана Свешникова, он с ходу остановил замыкающего. А два вражеских танка уже пылали словно гигантские костры. Это был результат работы экипажей Погребова и Волкова. Первым ринулся на вражескую машину танк политрука Михаила Кузьмина. Его механик-водитель расчетливо ударил лобовой броней — и фашистская машина почти развалилась; потом обрушился на тягач с орудием.

Следующие за своими танками автомашины захватчиков быстро повернули обратно. Однако поехали не через Вехтуй, а повернули немного левее. Они приближались к нашим танкистам-огнеметчикам.

Когда шел бой, лейтенант Иван Олейник со своими огнеметчиками кричал:

— Оставьте нам трошки! Чем нам заняться? Ведь перемерзли!

Ему Свешников отвечал:

— Ты вперед батьки не лезь…

Теперь наступал черед Олейника. Кроме автомашин с прицепами к «спасательной» опушке стекались бежавшие из Вехтуя полураздетые вражеские вояки.

— Хлопцы, фашисты замерзли, надо погреть их трошки, — подшучивал комроты.

Наличие тут танков для врага было совершенно неожиданным. Сначала танкисты пулеметными очередями остановили головную и замыкающую машины. Затем, приблизившись на поражаемое огнем расстояние, лейтенант Олейник скомандовал:

— Первый выстрел без зажигания (не открывая крана «пито»), второй — с зажиганием, огонь!

Сначала горючая смесь без огня разлилась на снег. Затем, через несколько секунд, огненная струя ударила далеко вперед, воспламеняя горючую смесь. Возникло ужасное зрелище: горит снег, пылают автомашины, бегают горящие люди. Белоснежное поле моментально почернело, местами образовались лужи.

— Не знал, що хфашисты такые дурни. Прут прямо на ладонь, — обрадованно заговорил всегда молчаливый механик-водитель Немировский.

— Да, поколошматили мы их тут с самого утра, — добавил Гарин.

Особенно приводили в ужас фашистов удачно расположившиеся на левом фланге экипажи сержантов А. И. Дирябина и Г. Д. Миланича. Они, пропустив колонну, ударили по хвостовым машинам. Тем самым закрыли путь к отступлению и начали уничтожать оказавшихся в западне гитлеровцев.

В это время танки Василия Зайцева, Николая Рублева, Константина Ласмана вместе с танкодесантной ротой лейтенанта А. Д. Санкова расстреливали, давили гусеницами, выбивали фашистов из блиндажей уже в хуторе. Вскоре, устранив повреждение, подошел и Василий Ежаков.

Оборона противника была смята, его колонна уничтожена. Снег потемнел от крови и пороховой гари, покрылся обломками машин и трупами фашистов. Траншеи были набиты замерзшими гитлеровцами. Поэтому пленных оказалось лишь 27 человек.

— Товарищ генерал, по лесу бегают фрицы. Разрешите, мы их переловим, — обратился Санков к командиру бригады.

— Не следует тратить время. Дрались вы тут, лейтенант, на славу. Обещаю награды. А фашистские «цырики» и так долго не продержатся. Быстро покончит с ними трескучий мороз. Вон сколько валяется мерзлых! — показал комбриг на траншеи.

— Товарищ генерал, зато они не имеют право на нас обижаться. Мы всю ночь, не сомкнув глаз, «охраняли» фашистам сон, — вставил комиссар мотострелкового батальона старший политрук Н. А. Борисов.

— Это верно. Полюбуйтесь, на кого они похожи, чучела огородные, — махнул рукой генерал на стоящих в стороне дрожащих и передергивающихся от мороза пленных.

— Вот вам хваленые гитлеровские завоеватели, — вступил в разговор комиссар бригады Литвяк. — Вид у каждого настолько захудалый, что хуже некуда. Мороз-то — не более десяти дней, а они уже страдают от него. Напялили на себя не только мужскую, но и женскую одежду. Вон тот, крайний справа, под свою тоненькую шинель одел старенькую бабью дубленую шубенку, а стоящий рядом — шерстяную портянку намотал на шею.

На следующий день танкистам капитана Олиферко предстояло атаковать населенный пункт Кайвакса. Командовать танками непосредственно в боевых порядках было приказано старшему адъютанту батальона М. Е. Пятикопу. Вызвав к себе командиров рот, он обратился к Олейнику:

— Ты, Иван, из Полтавщины, як я. Давай зробымо нимецьким бисам що зробив Петро Перший пид Полтавой, — и хитро улыбнулся другому командиру роты.

— Буде зроблено, товарищ старший лейтенант, — твердо ответили ротные.

— Извлекаемо корень з фашистов, — произнес вдобавок свое любимое выражение Олейник.

Михаил Пятикоп со своими танками занял исходные позиции на опушке леса западнее Кайваксы, а другая рота — восточнее. Легкие танки Олейника сосредоточились левее роты Ласмана.

Старший лейтенант открыл люк, поднес к глазам бинокль и стал внимательно осматривать местность. Впереди в полутора километрах у горизонта, на небольшой высоте, прижалась к земле Кайвакса. Ветра почти не было. От этого избы в деревне издали казались подвешенными к небу серыми дымными канатами. Кругом — леса, а поле покрыто глубоким снегом. Да, тут простора для маневра маловато. По дороге двигаться нельзя — она наверняка заминирована и прикрывается огнем.

Михаил Евгеньевич полной грудью вдохнул свежий морозный воздух, еще раз оглянулся и только теперь заметил: на полпути справа и слева стоят две большие скирды: «Хороший ориентир на всякий случай», — подумал он и захлопнул люк башни.

Погода меняется, метет вихрастая снежная поземка, обнажая возвышенности. Мороз пробирает до самых костей, густеет смазка в баках.

В 14 часов 30 минут наши танки с десантом пехоты на борту, оставляя за собой снежную бурю, ринулись в атаку, с ходу ведя огонь из пушек и пулеметов. Сливаясь воедино с раскатами пушечных выстрелов, пулеметных очередей и пронзительным свистом вихрастого ветра, прокатилось громкое «Ура-а-а-а!». Это устремились в атаку за танками мотострелковые роты старшего лейтенанта Георгия Чаадаева и лейтенанта Анатолия Хижняка. Впереди, воодушевляя бойцов и командиров, с возгласом «Коммунисты и комсомольцы, впере-е-д!» бежали политрук роты Георгий Зарецкий и секретарь комсомольского бюро мотострелкового батальона младший политрук Василий Шарапа.

До начала боя ни наши разведчики, ни захваченный «язык» не могли установить всю систему обороны гитлеровцев. Многие огневые точки «оживали» лишь с появлением наших танков. Теперь засверкали вспышки и поднимались клубы дыма почти из каждой избы, сарая. Автоматные и пулеметные очереди плели над головой паутину, от которой наши пехотинцы все чаще прижимались к земле.

Смело атаковало врага отделение сержанта Игоря Соколова. Душой бойцов были коммунист с 1928 года Георгий Владимирович Шикин и комсомолец Николай Швайкус.

— Почему прекратил огонь? — крикнул лежащему на снегу Швайкусу Соколов.

— Товарищ сержант, в деревне бегают в тулупах. Должно, наши партизаны!

— Ты что? Посмотри как следует на рогатые каски! Натуральные фрицы, понятно?!

— Пали по ним! — крикнул сосед слева Шикин.

Фашисты сопротивлялись как фанатики. Вначале они ударили по нашему левому флангу, где находились легкие танки Олейника.

— Гриша, осколочным! — послышалась команда Олейника.

С первого же выстрела орудие перевернулось, а оставшийся в живых расчет забежал в избу. Последовали еще выстрелы. После боя в этой избе обнаружили двух убитых и трех раненых фашистов.

На северной окраине деревни показалась тридцатьчетверка с номером «24» на башне. «Это лейтенант Василий Ежаков», — облегченно подумал Олейник.

Да, это был он. Обнаружив фашистский танк, замаскированный в крайней избе, комвзвода и ударил два раза подряд бронебойным по вражеской машине, потом послал вдобавок два осколочных. Танк моментально вспыхнул. Теперь гитлеровцы не могли ни стрелять, ни выскочить из танка. На него рухнуло перекрытие деревянного дома, которое запылало вместе с танком…

Все это наблюдал в перископ старший лейтенант Пятикоп.

— Молодец, Вася! Жми вперед! Встретимся около школы! — передал он по рации.

Ежаков, как и другие командиры машин, продолжал уничтожать одну огневую точку за другой. До населенного пункта оставалось не более трехсот метров, как почти одновременно два удара потрясли танк — заглох мотор, заклинило башню, запахло гарью.

— Горим! — крикнул башенный стрелок Омельченко.

— Ни с места! — приказал Ежаков, чтобы не допустить опрометчивого выхода экипажа наружу. Но убедившись, что орудие наводить на цель нельзя, так как вражеский снаряд напал в ствол орудия и повредил спаренный пулемет, скомандовал:

— Радисту прикрывать огнем пулемета, а остальным выйти из танка и гасить огонь!

Под разрывы мин и свист пуль накинули на мотор лежавший на борту разорванный и исполосованный осколками брезент, затем закидали двигатель снегом. Огонь погас. Оказалось, что пробит левый борт, выведены из строя наружные баки и незначительно поврежден мотор.

Во время спасения танка осколком мины ранило радиста-пулеметчика Слепенка. Только начали перевязку, как перед танкистами вырос «скопинский комсомолец». Так любовно прозвали безгранично смелого санинструктора Ивана Тихоновича Курганова, уроженца села Князево Скопинского района Рязанской области. Ему в ту пору шел двадцать девятый год, но он не желал расставаться с комсомолом.

— Разрешите, помогу, — широко улыбнувшись, спокойно произнес он.

Несмотря на сложную обстановку, Ежаков начал приводить в боеготовность свою машину. Поодаль стояли два наших легких танка, которые были повреждены. Его волновало: где же Пятикоп?

В это время на западной окраине Кайваксы показалась наша тридцатьчетверка. Это был танк Пятикопа. Ворвавшись в деревню и оказавшись один во вражеском стане, он действовал дерзко и смело. Маневрируя между домами, чтобы не подставить борт, огнем из пушки и пулеметов крушил метавшихся в панике по снежной улице фашистов. Вот он в упор ударил из пушки по сараю и тот вспыхнул с находящимся в нем орудием.

Ежаков дважды пытался вступить в связь с Пятикопом, но тот молчал. «Ему сейчас не до меня. Не теряя времени, надо ехать к нему на помощь, хотя бы поработать гусеницами», — решил он.

Но подошедшие замкомполка майор Кузьменко с комиссаром полка старшим политруком Тарасовым остановили его и приказали отъехать в укрытие, чтобы, окончательно не разбить машину.

— Воевать на подбитой машине с неисправным вооружением и плохо работающим мотором — значит обрести себя на верную гибель, — сказал майор Кузьменко.

В это время Михаил Пятикоп огнем и гусеницами продолжал крушить гитлеровцев. Против столь дерзкого танка остервеневшие фашисты повернули несколько противотанковых орудий. От попаданий снарядов и, пулеметных очередей в башне стоял грохот, искрило в глазах. Однако отважный танкист продолжал стрелять. Вот танк сильно тряхнуло, он вспыхнул и, проехав несколько метров, остановился. Механик-водитель, башенный стрелок и радист-пулеметчик погибли. Пятикоп пытался погасить пламя, однако ничего не выходило. Он сел на место механика — мотор не заводился.

Фашистам хотелось захватить советского танкиста живым. Окружив танк, они стали горланить: «Рус, ставайс!» Заскрипел люк башни. Крикнув: «Желающих сдаться нема!», Пятикоп громко запел «Интернационал», одновременно начал бросать в разные стороны гранаты.

Вражеские солдаты истошно загалдели. С десяток из них намертво растянулись на снегу. Пятикоп, воспользовавшись замешательством гитлеровцев, выскочил из горящей машины и с пистолетом в руках залег около гусениц. Фашисты вновь стали приближаться к танку, но их встречал меткий огонь отважного танкиста. Кончились патроны. Теперь Михаил Евгеньевич один вступил в рукопашный бой против 22 вражеских солдат. В этой неравной схватке он пал смертью героя.

Однако атака продолжалась. Танки роты старшего лейтенанта К. Ласмана вместе с мотострелками выбили гитлеровцев из Кайваксы и к исходу дни ворвались в Березовик.

Гитлеровские захватчики в этом бою потеряли убитыми более 120 солдат и офицеров, 6 орудий, минометную батарею, около двух десятков пулеметов. Был подорван склад с боеприпасами, сожжены 4 автомашины и бензовоз. Мужественно дрались танкисты Коверин, Колесник, Семенов, Высоких, Малиновский, Романовский и другие.

По мере продвижения к Тихвину сопротивление гитлеровцев нарастало. 13 ноября танкисты трижды атаковали совхоз «Смычка». Захватчики, неся тяжелые потери, вынуждены были отступить. В бою получили ранения командир мотострелкового батальона старший политрук А. И. Демин, комиссар старший политрук Н. А. Борисов и начальник штаба старший лейтенант И. Г. Баранов. Во время третьей атаки смертью храбрых погибли вновь назначенный комбат старший лейтенант Григорьев и начальник штаба младший лейтенант Волков.

Танковая группа под командованием майора А. Д. Маркова разбила гитлеровцев у деревни Нов. Погорелец. Оставив на поле боя до 200 человек убитыми и потеряв склад с боеприпасами, противник отошел.

Мощными укрепленными пунктами на подступах к Тихвину были также Усть-Шомушка и Горелуха. На рассвете 27 ноября мотострелковый батальон, поддерживаемый восемью танками, атаковал их.

Ворвавшись в Горелуху, танкисты и мотострелки истребили до роты пехоты противника, спалили пять автомашин и четыре танка, захватили ценные документы. Но фашисты успели сжечь дом, в который согнали со всей деревни детей. Однако освободить полностью Горелуху и Усть-Шомушку нам не удалось.

«Надо дождаться разведчиков. Противник, наверное, подтягивает резервы», — подумал комбриг Копцов.

Не страшась ни мороза, ни глубокого снега, умело используя лес и болота, наши разведчики часто пробирались во вражеский тыл. На задание шли с желанием, хотя рисковали своей жизнью больше, чем другие бойцы, а при возвращении испытывали большие перегрузки. На себе приходилось тащить не только «языка», но зачастую и своих раненых, убитых.

— Возвратились? Что, за вас я буду докладывать начальству? — выпалил посыльный генерала первому попавшемуся командиру бронемашины, Василию Артемьеву. Тот кувалдой поправлял створки радиатора.

— Знаем без тебя, что нам делать. А ну, скройся, а то могу задеть.

— Тогда скажи, где ваш командир?

— Парень, чего ты пристал? Без тебя мы умаялись. Чеши вон к костру! — показал рукой Артемьев.

Там около двух закоченелых фрицев хлопотали разведчики. Перемерзшие фашисты не могли ни идти, ни разговаривать. Один, сильно пьяный, тут же скончался. Другой, рослый, располневший мотоциклист, быстро пришел в чувство. Открыв свои безбровые глаза, мелко стуча зубами, он озирался по сторонам.

— Опять помяли горло? — напустился комбриг на разведчиков.

— Товарищ генерал, мы через дорогу перетянули канат, а мотоциклист налетел на него своим горлом — и в сугроб, доложили разведчики.

— Ничего! Допросить сумеем, — сказал генерал.

Пленный показал, что в сорока километрах западнее Усть-Шомушки он на мотоцикле обогнал колонну своих войск.

Генерал Копцов приказал перерезать дорогу и уничтожить вражескую колонну. Для этого под командованием майора Кузьменко был организован разведотряд в составе трех легких танков старшего лейтенанта Ф. З. Семенного, трех средних — лейтенанта В. И. Ежакова, младших лейтенантов В. М. Зайцева, Н. Т. Рублева с десантом и саперами на бортах.

Под прикрытием темноты танкисты по лесным просекам, тропам, а чаще всего напрямик начали продвигаться в неприятельский тыл. Впереди, прокладывая путь, шли средние танки, а за ними — легкие. Майор не стал тратить времени для инструктажа, лишь сказал:

— Требую четкости в действиях. Глаза и уши держать востро!

Перед рассветом танкисты остановились возле опушки леса. Стояла тишина. Лишь изредка были слышны глухие пулеметные очереди.

Майор Кузьменко, сдвинув на затылок танкошлем, достал из кармана гимнастерки танковые часы. Было ровно семь. Потом вытащил из-за пазухи карту. Изучая ее, обратил внимание на валяющиеся пучки хвороста, связанные проволокой.

— Михаил Васильевич! Скажи, пожалуйста, зачем такой хлам понадобилось закручивать металлической проволокой? — спросил Кузьменко у Зайцева.

— В этих местах такими связками хвороста осуществляют дренажирование почвы. Закладывая их в землю, отводят избыток влаги.

— Ну, молодец, Вася! Не зря прозвал тебя наш генерал «профессором хлеба». Теперь внимание, товарищи! — сказал майор, оглядев открытую местность. — Мы находимся вот в этой точке, — ткнул пальцем в карту. — Направо — Усть-Шомушка, налево — Овино, впереди в трехстах метрах — дорога, а за спиной — река Тихвинка. Следите в оба, тут будем ждать «гостей».

Прошли томительные минуты ожидания. Сначала по дороге в тыл врага проскочила санитарная машина. Видимо, везла раненых. Прошло немного времени, и показалось до двух десятков пар огоньков.

— Ну, дают фрицы! С чего это они чешут с зажженными фарами? — удивился Федор Семенной.

— Это нам на руку, — сказал Ежаков. — Они дальше своих фар ничего не видят.

— Ежакову уничтожить головную машину! Рублеву ударить по хвосту! Когда колонна остановится, бейте всех подряд! Требую четкости! Не стрелять, пока не открою огня сам, — негромко скомандовал Кузьменко.

Впереди шла бронемашина, за ней, метрах в ста, тянулась колонна автомашин с прицепленными к ним орудиями. Высунувшийся из люка бронемашины гитлеровец заметил расположенные на опушке леса танки и стал разворачиваться. «Не уйдешь, гадина», — прошептал про себя Ежаков.

Загремели первые выстрелы. Бронемашина врезалась в сугроб и остановилась. Из нее выпрыгнули двое. Со второго выстрела машина вспыхнула. Одного из фрицев пристрелили, а второго, раненного, удалось схватить. Это был унтер-офицер. Он имел при себе секретную радиотаблицу, ключи к ней и руководство по расшифровке.

Вся колонна, за исключением нескольких мотоциклов, которым удалось развернуться и скрыться, была сожжена. С опозданием захлопали оставшиеся орудия. После нескольких выстрелов прекратили свое существование и они.

Этот бой разведчиков был коротким, но напряженным. Танкисты испытали удовлетворение от чувства выполненного долга.

За исключением огнеметчиков, им не пришлось вести огонь — расстояние было большое.

— Зачем вы нас взяли, товарищ майор? — каким-то обиженным тоном проговорил Семенной.

При возвращении настроение поднялось и у него. В сумерках на западной окраине Горелухи, почти на берегу Тихвинки, среди кустарников Семенной заметил продолговатую деревянную постройку с дымящей трубой и огоньком в окошке. Пока размышлял о том, что это может быть, оттуда выскочили два голых человека и быстро бросились обратно.

— Треба им устроить вторую баню, — проговорил Семенной и выпустил горючую смесь в направлении бани. Та вспыхнула словно жаркий костер. Огненные языки охватили моющихся фашистов.

— Вы, Федор Захарович, пожалели бы голых фрицев-то, хотя бы дали возможность им одеться, а то сразу начали опаливать, — рассмеялся Ежаков.

— Поэтому-то и палю, что «жалею» мерзавцев, — ответил Семенной.

Танкисты возвратились в свое расположение без потерь. Карта майора Кузьменко была испещрена разными пометками о противнике.

Выслушав доклад майора, генерал Копцов сказал:

— Благодарю, Николай Николаевич, вы сделали большое дело. — Однако, склонившись над картой, задумался и тихо проговорил: — В боевых порядках противника имеются большие резервы. Надо воспользоваться ими. Создать огневую группу, устроить засады и ударить с тыла по отходящим от Тихвина фашистам, — ткнув пальцем на две точки, показал комбриг майору Шнейдеру.

— Это идея. В образовавшиеся бреши в труднодоступных местах необходимо проникнуть во что бы то ни стало, — согласился начальник штаба.

Майор Шнейдер, вызвав командира разведроты капитана Разумного, командира минометного взвода лейтенанта Котляра и командира огневого взвода лейтенанта Анисимова, поставил задачу. Там же были разведчики и саперы.

Автомашина на прицепе тащила два семидесятишестимиллиметровых орудия и боеприпасы к ним. За ней, погрузив на себя по 20 килограммов груза (три восьмидесятидвухмиллиметровых миномета и 36 мин), следовали минометчики. Кроме того, каждый имел вещмешок, противогаз и карабин. А разведотделение с саперами впереди прокладывали путь. Итак, огневая группа, следуя через лес под прикрытием темноты по бездорожью и глубокому снегу шаг за шагом, к рассвету проникла в стан гитлеровцев на глубину до 4 километров. При движении с тяжелым грузом на плечах декабрьский мороз сначала почти не чувствовался, а когда заняли огневые позиции в засадах и пришлось ждать, холод пронизывал до костей. О костре не могло быть и речи.

Тяжелый бой развернулся на рассвете следующего утра. Послышались автоматные очереди по позициям наших разведчиков и саперов. Это была вражеская разведка. Вскоре появилась колонна, впереди шли четыре легких танка.

Вдруг раздался взрыв — направляющий танк подорвался на установленных нашими саперами минах. Два других были сожжены нашими артиллеристами, а четвертый — скрылся в лесной чаще. Минометчики обрушили огонь на колонну.

Рота гитлеровских пехотинцев развернулась в лесу и стала цепью обходить наши позиции с фланга и тыла. Обстановка исключала использование орудий и минометов.

Вдруг метрах в тридцати перед лейтенантом Федором Котляром из-за толстого ствола дерева показалась голова в большом клетчатом платке. «Откуда появилась тут женщина?» — подумал лейтенант. Поднятый пистолет опустился. Голова исчезла, а высунулось дуло автомата.

— Ах, ты, проклятый фриц! В бабу превратился?! — выругался Котляр и тут же резко выстрелил по нему.

Фашист строчил наугад, не высовывая головы. Тут над ухом раздался выстрел из карабина. Это наводчик чуваш Беляев ударил но врагу. Ему было удобнее. Гитлеровец, заорав, уронил автомат. Теперь Беляев начал строчить из автомата.

Огневая группа наших бойцов смело отразила яростную атаку врага. При этом пять человек были тяжело ранены. Во время ремонта своего миномета получил ранение в плечо сержант Д. И. Журавлев. Боеприпасы были на исходе, а поэтому группе было приказано возвратиться обратно. В пути одно орудие, проломив лед, провалилось в реку Нудакса.

— Боевая задача выполнена полностью, — похвалил участников рейда начальник штаба бригады.

Утро 28 ноября. Морозно. Танкисты совместно со стрелковыми подразделениями атаковали Усть-Шомушку и Горелуху. На КП полка приехал генерал Копцов. Он выглядел уставшим и был не в настроении. Сильно беспокоила раненая нога. О госпитале или санчасти не хотел и слышать.

— Доложите обстановку, — потребовал он от находящегося на КП начальника штаба бригады майора Д. Г. Бацкиаури.

— Атака приостановилась, товарищ генерал. Танки идут, а пехота лежит на снегу. Измучила ее артиллерия, — доложил майор.

— Докладом не удовлетворен. Сами-то там были?

— Мне доложили…

Майор Бацкиаури понял, что надо быть на переднем краю самому и пошел к атакующим танкам. Он приполз к находящемуся в 150 метрах от вражеской пехоты наблюдательному пункту на северной окраине Усть-Шомушки. Один наблюдатель лежал убитый, а другой перевязывал рану себе. Майор, уточнив у него вражеские огневые точки, скомандовал:

— По артиллерийской батарее фашистов огонь!

Через несколько минут на левом фланге прокатилось громкое «Ура-а-а!» Но вдруг кинжальный огонь ударил с фланга. Пехота опять залегла, а танки пошли вперед. Комиссар Тарасов знал, как опасен отрыв пехоты от танков.

— Василий, — сказал он своему связному, — ползя по снегу в колее танка и забросай гранатами этого пулеметчика.

— Товарищ комиссар, убьют же начисто, не подпустят.

— Я буду следить за тобой, прикрывать, если что. Буду рядом. Иди, не бойся. Ты везучий в бою. Знаешь, в прошлую ночь разведчик Бикенов обнаружил дзот и забросал гранатами, при этом уложил пятерых гитлеровцев.

— Круглолицый казах Сейткерим, товарищ комиссар?

— Точно, комсомолец Сейткерим Бикенов.

Боец пополз по глубокому, слепящему белизной снегу и скрылся в танковой колее. Через несколько минут впереди лихорадочно затрещали пулеметы.

«Неужто Вася нарвался?» — подумал Тарасов и поторопился к нему на помощь. Однако перед ним пули подняли бело-бурую пыль. Но в это время впереди раздались два взрыва, пулемет умолк. Пехотинцы закричали «Ура!» и стали догонять танкистов.

Василий, счастливый, стоял и ждал приближающегося комиссара, который обнял и по-отечески поцеловал его. Никто в это время не знал, кроме комиссара, какое важное задание выполнил его связной, не щадя жизни, ради победы над врагом.

Политрук Зарецкий был дважды ранен, но мужественный воин не пожелал покинуть поле боя. От третьего ранения он погиб.

— Друзья, мы потеряли такого человека! Отомстим за него! Вперед, советская комсомолия! — громовым голосом воскликнул комсорг роты, остроносый, всегда настороженный сержант Егор Воробьев. В Горелухе он лично истребил 12 фашистов и гранатой уничтожил расчет станкового пулемета врага.

Горячие призывы комсомольского вожака роты огнем обожгли сердца воинов. Ринулись вперед коммунист Георгий Шикин, комсомольцы Игорь Соколов, Николай Швайкус. Теперь и на правом фланге над снежным полем прокатился боевой клич русской армии: «Ура-а-а-а!»

Ранило Зубнова и Швайкуса. Их вынес с поля боя Шикин. Вражеские пули оборвали жизнь комсорга роты Егора Воробьева. Пробиты орден Красного Знамени и комсомольский билет. Раненый замполитрука Мостяев с трудом прочел вложенную в билет записку Егора Прокопьевича боевым друзьям. Там было написано:

На могиле комсорга секретарь бюро комсомола батальона младший политрук Шарапа сурово сказал:

— Клянемся отомстить за тебя, Егор!

— Клянемся, клянемся, клянемся! — громко повторили комсомольцы второй роты лейтенанта Полищука.

Враг сопротивлялся отчаянно. Майор Бацкиаури в лихорадке боя рискованно поднялся во весь рост на бруствер блиндажа с телефонной трубкой в руке. Наблюдая в бинокль, продолжал корректировать огонь наших артиллерийских батарей. С места можно было видеть взлетевшие на воздух бревна вражеских укреплений. Вскоре фашистский снайпер оборвал жизнь майора Дмитрия Георгиевича Бацкиаури. Все, кто пошел за ним, также были убиты.

— Немедленно выследить и уничтожить сволочь! Кто желает? — спросил генерал Копцов.

— Разрешите мне, товарищ генерал, — отозвался командир взвода Семен Урсов.

Этот молодой лейтенант за пять месяцев войны стал известен всей бригаде как отважный командир. Кроме нашего автомата, он носил финский автомат «Суоми». Чтобы выследить притаившегося снайпера, ему пришлось пролежать на снегу в трескучий мороз битых два часа. Впереди виднелось много черных квадратиков и прямоугольников, похожих на амбразуры. Вдруг метрах в четырехстах, на опушке леса, одна из подозреваемых амбразур засветилась. «Что это значит? Может быть, открыта дверь дота, а снайпер отошел?» — размышлял Урсов. Стоп, опять потемнела амбразура. Стало быть, он подошел и своим телом закрыл ее.

Последовала очередь из «Суоми» — и амбразура сразу засветилась. Затем несколько снарядов подбросили туда и артиллеристы. В результате дот был разрушен до основания.

Танкисты старшего лейтенанта Ласмана и Семенного стремительно продвигались вперед. Действующий на правом фланге танк Василия Ежакова по еле заметной проселочной дороге поднялся на небольшую возвышенность. Не останавливая машину, лейтенант решил в бинокль окинуть местность. Кругом было бело. Впереди полукругом темнел лес. «Неужто немцы отсюда смылись?» — подумал командир. Неожиданно с опушки загремел залп. Ежаков только успел заметить две вспышки и захлопнуть люк, как около танка поднялась снежная буря.

— Денисенко, подай машину назад, — спокойно проговорил Ежаков. Он, чем больше обстановка осложнялась, вел себя спокойнее.

Впереди на снегу остались четыре черных воронки. Снова четыре разрыва раздались возле танка. Потом еще и еще. И вот он уже вышел из поля зрения фашистов. Наши пехотинцы залегли.

— Нарвались на засаду. Что будем делать? — обратился Ежаков к экипажу. Потом, не дождавшись ответа, открыл люк. Слабый ветер дул в сторону противника.

— Омельченко, подожги две дымовые шашки и швырни в одно и то же место! — приказал командир.

Поле заволокло дымом. Тем временам танк повернул влево и, преодолевая глубокий снег, медленно стал продвигаться вперед. Вскоре удалось выйти на небольшую лесную просеку. Пехотинцы в белых халатах пробирались по опушке леса, а остальные — возле танка. Впереди лихорадочно затрещали автоматы и пулеметы.

— Товарищ лейтенант! На опушке два орудия! — доложил подбежавший командир стрелкового взвода Санков.

— Отводи своих назад! — крикнул Ежаков и процедил сквозь зубы: — Теперь-то уж отыграюсь.

Тридцатьчетверка, выдвинувшись вперед, почти в упор открыла огонь сначала по вражеским орудиям, а затем и по пехоте. Противник не успел развернуть орудия. Наши стрелки постарались добить разбежавшихся вражеских артиллеристов.

— Товарищ лейтенант, тут где-то остались еще два фашистских орудия. Как быть? — обратился башенный стрелок Омельченко.

— Искать не будем, — ответил командир.

— Тогда я проеду по лафетам орудий, — послышался голос Денисенко.

— Не смей! Они и так отвоевались, — не отрываясь от прицела, строго проговорил Ежаков. — Вон что-то выползает из леса, — заметил он и тут же скомандовал: — Осколочным!

Вражеский бронетранспортер выползал быстро из леса, но на обочине дороги застрял. Наши танкисты без единого выстрела захватили его, насадили в него раненых пехотинцев и на буксире доставили в расположение батальона. Огневая система гитлеровцев рушилась, живая сила таяла с каждым днем. Не выдержав натиска наших наступающих подразделений, гитлеровцы начали отступать.

— Преследовать противника! — приказал командир полка майор Косогорский лейтенанту Олейнику.

Наши легкие танки ринулись за отступающими гитлеровцами. Впереди, расстреливая огневые средства врага, шли пушечные, а за ними, извергая пламя по разбегающимся фашистам, — огнеметные танки. Вскоре на дороге стали попадаться разбитые или сожженные орудия, прицепленные к тягачам, искореженные автомашины, обгорелые трупы гитлеровских вояк.

Танкисты ворвались в Овино. Впереди шел сам комроты Иван Олейник. Он расстреливал вражеские орудия, ведущие огонь слева. Однако гитлеровцы успели сосредоточить здесь значительные огневые средства. Удар из-за дома справа с близкого расстояния остановил машину Олейника. От прямого попадания в моторное отделение она загорелась.

— Покинуть машину! — послышался голос командира.

Раненный в голову механик-водитель Николай Немировский, пытаясь выскочить, повис в своем люке.

— Гриша, помоги Николаю! — крикнул комроты Гарину.

— Сейчас, товарищ лейтенант! — отозвался тот, который в это время набивал сумки от противогазов патронами для пулемета.

— Дай мне пулемет, а сам тащи Немировского, — приказал лейтенант.

Выполнив приказ, Гарин передал раненого командиру. Но тут выбежавшие из изб фашисты лихорадочно открыли огонь из пулеметов и автоматов. Над головой засвистели пули.

— Ползите быстрее, я прикрою вас! — и Гарин открыл огонь по фашистам.

Взвалив на шину механика-водителя, Олейник медленно пополз по танковой колее в сторону опушки леса.

— Петрусь, заверни махорки. Не хочу умереть, не покуривши, — застонал Немировский.

— Я, Микола, не Петрусь, а командир роты.

— Як живе мамо, сынок? Не болеет? — опять прошептал тот над ухом.

Понял Олейник, что Немировский бредит. «Пусть подымит, может, полегчает ему», — подумал он. Лежа пошарил у себя курево, но папиросы оказались истертыми в порошок. Тогда достал из кармана ватных брюк раненого махорку, свернул самокрутку и засунул ее в рот Немировского. Несмотря на мороз, Олейнику было жарко. Он снял с себя замасленную и почерневшую шубу, прикрыл ею раненого и пополз дальше.

Пальба на поле боя продолжалась. Гарин строчил беспрерывно. Бросил в наседавших фашистов несколько гранат. Вдруг ротному обожгло шею, а лицо залило кровью. Подумав, что чиркнула нуля, Олейник на мгновение остановился. Но тут же, сказав «Нехай тече» и проведя замасленным танкошлемом по лицу, пополз дальше.

— Микола, ты жив? — спросил ротный.

Механик-водитель молчал. «Видно, не слышу из-за пулеметной трескотни», — подумал Олейник. Голову Немировского пробила вторая пуля. Выпавшая изо рта самокрутка обожгла шею лейтенанта. Это было уже на опушке леса.

Наши стрелковые подразделения закрепились на занятом рубеже.

Согласно указанию командующего Карельским фронтом генерала армии К. А. Мерецкова, бригада с приданным гвардейским тяжелосамоходным артиллерийским полком по железной дороге в конце сентября передислоцировалась в район Мурманска.

Наш эшелон медленно останавливается на станции Кола. В открывшиеся настежь двери вагонов-теплушек подул свежий, порывистый влажный ветер. Слева плещутся, оставляя белоснежные кружева пены, волны Кольского залива. Над ним низко плывет жиденький туман. Некоторые бойцы побежали с ведрами за водой. Но оказалось, что пить ее невозможно: была соленая. Думали: последует команда разгружаться, но нет — состав тронулся. Поехали в Мурманск.

После разгрузки немедля стали переправляться через залив на его западный берег. Переправа несколько затянулась, так как на борт баржи можно было погрузить только шесть танков. Причем, в связи с приливом и отливом менялся уровень воды в заливе. При отливе баржа не могла подойти к разгрузочной площадке. Поэтому приходилось около двух часов ждать прилива. Колесные машины переправлялись, обойдя залив.

Бригада с приданными частями и подразделениями сосредоточилась в лесу, расположенном в 8 километрах западнее Мурманска. Начали готовиться к боям по освобождению Советского Заполярья.

Стояла ненастная осенняя погода. Солнце появлялось редко из-за хмурых туч и тумана. Ветер холодный, влажный, часто дул со снегом. По ночам были заморозки. На земле даже в сухую солнечную погоду не посидишь, не говоря о том, чтобы полежать. Под ногами — обросший мхом и лишайником каменистый грунт, от которого тянет холодом. Местами попадались болота с качающимися кочками. На все эти капризы природы, ее суровые особенности мы не обращали внимания.

На следующий день после прибытия командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии полковник Соколов с командиром бригады полковником Юренковым повезли начальников служб, офицеров штаба бригады, командиров батальонов приданных частей и подразделений на рекогносцировку вероятных направлений боевых действий бригады.

Мы круглосуточно занимались подготовкой к предстоящим боям. Командиры батальонов читали доклады на темы: «Действие танков в горах», «Ночной бой в горах», «Оборонительная система противника». Все прочитанные доклады подкреплялись практическими занятиями по тактической подготовке, стрельбе, топографии и т. д. Интересный доклад о богатствах Кольского полуострова прочитал подполковник Жибрик. Иван Васильевич сказал:

— Одной из особенностей Кольского полуострова является то, что он исключительно богат минеральными ресурсами. Здесь в советское время открыто свыше ста крупных месторождений полезных ископаемых. Особенно Мурманская область богата запасом никелевой руды. Наша задача, — сказал в заключение начальник политотдела, — изгнать немецко-фашистских захватчиков и освободить Советское Заполярье.

Когда подготовительная работа была завершена, в ночь на 5 октября бригада, совершив 50-километровый марш, передислоцировалась в район боевых действий — в лес южнее озера Март-явр, которое опоясывали несколько крошечных озер.

— Собери командиров рот и взводов! Комбат повезет на рекогносцировку, — приказал мне после завтрака начальник штаба батальона старший лейтенант Вячеслав Смак.

Случается, что и в Заполярье иногда радует погода — кругом тихо, греет солнце. В один из таких дней наша грузовая машина, по булыжной дороге объезжая массу мелких озер и каменные валуны, пробиралась к переднему краю, который проходил в десяти километрах от расположения. Проехав километра три по чахлому лесу, выезжаем на открытую местность. Впереди — резко выраженная тундра. Виднеется множество высот с рыжими вершинами, обрывистыми скатами. Вся земля усеяна валунами, огромными камнями, среди которых сверкают разной величины озерки.

Нет никакого сравнения с Карелией. Там иногда можно было свернуть с дороги и совершить обходной маневр. Тут же не свернешь. Если даже пришлось бы выпустить по булыжникам боекомплект бронебойных снарядов, вряд ли мы бы продвинулись.

В пути встретились возвращающиеся с рекогносцировки офицеры первого танкового батальона. Начальник штаба капитан Зевцов-Лобанов рассказал нам, где — командные пункты нашего обороняющегося полка, батальона. Мы побывали на командных и наблюдательных пунктах подразделений, немало наблюдали, поползали по траншеям. Нужные данные отмечали на карте.

После проведенной рекогносцировки и изучения разведывательных данных нам стало известно, что опорные пункты противника хорошо оборудованы в инженерном отношении: проволочные заграждения были в виде рогаток в 2—3 ряда, система траншей и окопов — полного профиля, имелись бетонные доты. Все это соединялось ходами сообщения. Каждый опорный пункт приготовлен для длительной круговой обороны, для чего имелись большие запасы боеприпасов и продовольствия. Огневую систему опорных пунктов противник также усовершенствовал. Подступы к высотам заранее пристрелены артиллерией из глубины, Гарнизоны опорных пунктов вооружены пулеметами, минометами, огнеметами и орудиями калибра 75 и 155 миллиметров, которые стояли на прямой наводке. Вторая оборонительная полоса проходила в 6—7 километрах по естественному рубежу реки Петсамо-йоки. В четырех километрах юго-западнее Луостари противник имел аэродром, на котором находилось до 30 истребителей и 20 бомбардировщиков.

Нашим войскам предстояло преодолеть большое количество водных преград, такие, как Валас-йоки, Петсамо-йоки, Кассюкля-йоки, и множество ручьев с заболоченными берегами и долинами.

Возвратились к обеду. Во второй половине дня командир бригады Юренков на общем построении личного состава вручил правительственные награды отличившимся в проведенных боях бойцам и командирам. Затем вместе с начальником политотдела Жибриком провели беседу с награжденными.

Комбриг нам сказал, что противник намерен упорно обороняться на занимаемых рубежах и во что бы то ни стало удержать никелевые рудники и порт Петсамо. В конце беседы он выразил надежду, что орденоносцы и впредь будут умножать славные традиции гвардейской танковой бригады и в скором времени Советское Заполярье будет очищено от немецких захватчиков.

Приближался день наступления. 5—6 октября мимо нашего расположения шли наступающие части. Они почти все сосредоточивались в лесу южнее и юго-западнее озера Март-явр, потому что впереди до самого переднего края лежала пустынная с дымящимися сопками тундра. Немало досталось к артиллеристам, чтобы подготовить огневые позиции. Им всю ночь пришлось ворочать камни.

Наступило утро 7 октября. Все вопросы были утрясены: машины приведены в боевую готовность, проведены собрания, в батальонах прошли короткие митинги. Настроение у каждого, как всегда перед боями, бодрое, приподнятое.

С утра погода была пасмурная, подкрадывались дождевые тучи. Но это нас не пугало — мы привыкли к ее капризам.

Командир бригады, вызвав к себе командиров батальонов, доставил задачу: с приданным тяжелосамоходным артиллерийским полком подполковника Торчилина во взаимодействии со стрелковой дивизией генерал-майора Х. А. Худалова после овладения пехотой плацдармом на западном берегу реки Валас-йоки войти в прорыв. В передовом отряде — первый танковый батальон под командованием подполковника Панова. Колонну главных сил возглавил третий танковый батальон капитана Лодвикова.

В восемь часов утра задрожала спокойная тундра. Началось артиллерийское наступление. Оно продолжалось два с половиной часа. Хотя до переднего края было километров восемь напрямик, грохот канонады перерос в сплошной гигантский гул такой силы, что услышать рядом стоящего товарища было трудно. От рвавшихся на гранитных камнях снарядов резало в ушах. Вскоре впереди над горизонтом, сливаясь с тучами, появились черные облака порохового дыма. Когда гул артиллерийской канонады стал удаляться в глубь вражеской обороны, на переднем крае поднялась автоматно-пулеметная трескотня. Это ринулись вперед на Луостари стрелковые полки.

Противник, теснимый нашими частями, оказывал упорное сопротивление. По усыпанной булыжниками, изрытой снарядами и бомбами тундровой тропе загрохотали тридцатьчетверки и тяжелые самоходные орудия. Механикам-водителям на всем протяжении 35-километрового пути приходилось производить крутые развороты, давать предельные обороты моторам, чтобы не повредить гусеницы и ленивцы о гранитные камни или не наехать на них днищем.

Разгорался воздушный бой, и в наушниках танковой радиостанции послышалось: «Володя! Володя! К тебе подкрадывается «мессер», «мессер»! «Сокол»! «Сокол»! Не упускайте вражескую колонну!» Связь с авиаторами у нас была, как говорится, локтевая — в оперативной группе штаба бригады находились два офицера из штаба авиасоединения с радиостанцией. Они могли вызвать в любую минуту нужные нам самолеты.

На дороге увидели плоды трудов артиллеристов, авиаторов, пехотинцев: валялась разбитая техника, трупы врагов. В нескольких местах пришлось опрокидывать на обочины дороги разбитые тяжелые орудия, десятки сожженных нашими штурмовиками автомашин, которые мешали нашему продвижению.

Преодолевая бесчисленные препятствия, танки вплотную подошли к Луостари. Комбат Панов радировал комбригу:

— Мост через Петсамо-йоки взорван, продвижение приостановлено. Принимаю меры.

Вышедшие в район высоты, что юго-восточнее Луостари, гитлеровцы из орудий и батарей шестиствольных минометов открыли мощный огонь по переправам, передовому отряду и колонне танков главных сил бригады.

Чтобы выяснить положение и принять соответствующее решение на месте, комбриг с начальником политотдела Жибриком и начальником штаба Назаренко прибыли на передний край. Комбриг приказал командиру приданного тяжелосамоходного артиллерийского полка Торчилину изо всех САУ-152 ударить по высоте. Туда же открыли огонь орудия всех танков передового отряда. Затем комбриг стал слушать доклад комбата, начальника разведки Урсова и — инженерной службы Громыко. Внезапно около его танка стали раздаваться разрывы.

— Товарищ Панов, в чем дело? Ведь мы стоим за скалой! Откуда снаряды? — возмутился Юренков.

— На вершине скалы фашисты! Они бросают связки гранат! — доложил прибежавший разведчик.

Танкисты роты Смолина дали выстрелов десять по скале, и несколько человек в серо-зеленых шинелях полетели вниз.

Для поиска брода комбриг приказал организовать пять комбинированных групп из разведчиков, саперов и автоматчиков. Понтонно-мостовому батальону было приказано приступить к наведению моста через Петсамо-йоки табельными средствами. Артиллеристы должны огнем прикрывать разведгруппу и работу по наведению моста.

Разведгруппы, возглавляемые майорами Урсовым, Громыко, капитанами Краснянским, Зевцовым-Лобановым и старшим лейтенантом Смаком, по болотам, булыжникам под автоматным огнем фашистов измерили не один километр в поисках брода. Он был найден во второй половине дня 13 октября в четырех километрах юго-западнее Луостари. Однако требовалось проложить дорогу через болота и оборудовать брод через Петсамо-йоки и ее приток Нама-йоки. Эта работа была завершена саперами лишь в ночь на 14 октября.

Рано утром танки передового отряда вброд форсировали эти реки, миновали вражеский аэродром, где тлели несколько разбитых самолетов, валялись горы бочек с горючим, и вырвались на шоссейную дорогу Луостари — Петсамо.

Юго-западнее Луостари одновременно велась работа по наведению понтонного моста через Петсамо-йоки. Поскольку дорога в тыл была загружена, понтонно-мостовой парк к району переправы не могли доставить, и мост был наведен малой грузоподъемностью. Несмотря на это капитан Лодвиков с большим риском к 9 часам сумел переправить все танки главных сил.

Единственная дорога (местами. — лишь расчищенная тропа) на протяжении пяти-шести километров была забита автотранспортом, артиллерией, инженерными средствами, повозками и т. д. Пробраться по ней не могли порою даже легковые машины. Поэтому определенная трудность создалась в доставке горячей пищи действующим впереди танкистам и автоматчикам.

— Вы мне сухариками не отделывайтесь! Надо находить возможность, чтобы доставить на передовую горячую пищу. Иначе прицеплю ваши кухни к танку и поеду, — предупреждал комбат Лодвиков старшин.

Вообще-то старшины батальонов Владимир Николаев, Иван Чернобай и Павел Елисеев проявляли исключительную заботу о личном составе в любом бою. Но вот вчера с прицепленными к автомашине Сильвестрова двумя кухнями были затерты в середину колонны. Ни проехать, ни объехать. Где выход? Доставить пищу в термосах? Нет людей: все впереди.

— Не горюйте, старшины. Не нее потеряно, выход есть, — моргнул молодой лейтенант Иван Павлюк. Он несколько дней находился без машины, и поэтому дежурил по кухне. Лейтенант отозвал в сторону старшину Елисеева и посоветовал ему стать на одну минуту «полковником». Получив согласие, побежал к артиллеристам.

— Товарищ капитан, вас вызывает полковник! — обратился Павлюк к командиру артиллерийского дивизиона.

— Где он?

— Вот, стоит около кухни. Я провожу вас.

Вскоре лейтенант вместе с артиллеристом стоял перед «полковником» и докладывал:

— Товарищ полковник, ваше приказание выполнил.

Артиллерист видит: стоит краснощекий, в зеленой суконной фуражке, в командирской шинели, подтянутый, серьезный на вид военный без погон. Это был старшина роты Елисеев.

— Здорово, здорово, «бог войны». Слышите, дорогой, впереди идет пальба? — с серьезным видом, но довольно вежливо, пожимая руку капитану, проговорил Елисеев.

— Слышу, товарищ полковник.

— Так вот, там бьют фашистов наши танкисты… с пехотой, разумеется. У них вторые сутки во рту не было ни крошки пищи. Кухня стоит вон где, — показал рукой Елисеев. — А нести в термосах некому. Скомандуйте, пожалуйста, чтобы ваши гвардейцы сдвинули орудия на два штыка правее.

— Есть, товарищ полковник, — отчеканил капитан и побежал.

Через минуту послышалось: «Раз-два, взяли!» Таким путем кухни продвинулись дальше. Горячая пища танкистам и автоматчикам была доставлена еще до начала форсирования реки Петсамо-йоки.

Находящийся в передовом отряде начальник политотдела за своевременную доставку пищи старшин похвалил. Однако, когда узнал, как это было сделано, предупредил, чтобы в дальнейшем к такому методу не прибегали, а обращались бы к командирам с просьбой пропустить кухни, и те бы помогли.

Переправившиеся первыми через Петсамо-йоки танки передового отряда и главных сил, посадив на броню автоматчиков и пехотинцев стрелковых подразделений, не дожидаясь переправы остальных, сбивая заслоны противника, по шоссейной дороге вихрем ринулись вперед, чтобы захватить перекресток дорог Титовка — Тарнет (к Норвежской границе) и Луостари — Петсамо.

Танки рот старших лейтенантов И. А. Пугача и Г. Д. Смолина к трем часам дня достигли рубежа безымянной высоты (в двух километрах от перекрестка), где вспыхнул очередной бой с гитлеровцами. Организованным огнем танков и пехоты вражеское сопротивление было сломлено. Через час танк младшего лейтенанта А. М. Асрияна с автоматчиками, захватив перекресток, вступил в бой с дотами противника. Враги с открытием огня замешкались. Они думали, что танк повернет влево, вдогонку за вырвавшейся в сторону Норвегии колонной. А он на большой скорости проскочил прямо, в сторону Петсамо, и, выйдя во вражеский стан, начал расстреливать наспех сооруженные доты.

Навстречу Асрияну шла длинная колонна гитлеровцев с пехотой, орудиями на прицепах, груженные боеприпасами автомашины и тягачи, легковые автомашины, мотоциклы. Увидев наш танк, колонна остановилась. Противник поспешно стал разворачивать находящиеся в походном положении орудия.

«Промедление смерти подобно», — прошептал про себя Ашот и, доложив по рации комбату Панову «Встретил колонну противника, веду бой», крикнул механику-водителю Поберезникову:

— Вася, на предельной скорости! Дави! — А сам почти в упор открыл огонь из орудия по колонне. Радист-пулеметчик Севостьянов уже опорожнил несколько магазинов.

После доклада Асрияна комбат Панов хотел было сразу послать роте Пугача на помощь Смолина, но заметил движущуюся со стороны Титовки другую вражескую колонну, которая под прикрытием противотанковых орудий могла бы проскочить с ходу перекресток дорог. Надо было уничтожить ее.

В это время комбат Лодвиков направил танки лейтенантов Павла Третьяка, Пантелеймона Самсонова, младших лейтенантов Федора Кичигина и Ивана Никитина на левый фланг, вдогонку вырвавшейся из Петсамо на дорогу к норвежской границе немецкой колонны.

Тридцатьчетверка Асрияна и младшего лейтенанта Петрова опрокидывает в болотистую обочину машину за машиной. Мелкие — перемалывает гусеницами. От огня пушки переворачиваются и разлетаются орудия, навьюченные на лошадей минометы. Гитлеровцы строчили из пулеметов, автоматов, бросали гранаты. Первое попадание снаряда в левый борт вынудило Асрияна на мгновение остановиться.

— Все живы? — крикнул командир.

— Все! — разом ответил экипаж.

Противник бил из середины колонны, а она тянулась почти до самого Петсамо. Было немало орудий и в хвосте, они только разворачивались.

Посыпались снаряды и по танку. Над башней стоял свист перелетающих снарядов, большинство из который били осколочными. Они накладывали слой черной копоти на броню и создавали глухой звон в машине.

Танк Асрияна, подминая под себя все вражеское, неудержимо рвался вперед и только вперед. Сбиты башенный и лобовой пулеметы. Спустя минут десять повредило прицелы, но стрелять по колонне можно и без прицела. Осколочные снаряды кончились, остались одни бронебойные. Мало оставалось и пулеметных магазинов. Вдруг по танку дважды сильно ударило. Хотел Ашот сделать еще выстрел, но пушка оказалась поврежденной.

— Вася, гони вперед! — приказал командир механику-водителю. Но Поберезников молчал: был мертв. В последние секунды своей жизни он чудом сумел повернуть горящую машину вправо от дороги и направить ее в топкое болото. Послышался слабый голос радиста-пулеметчика Севостьянова, который с оторванной рукой стонал на своем сидении. Ранило и командира башни Дириндеева.

Асриян и Дириндеев вынесли из охваченного дымом танка безжизненное тело механика-водителя и истекающего кровью радиста-пулеметчика, погрузившись при этом по пояс в трясину. Потом начали сбивать бушующее пламя, но безуспешно. Пламя сбивали мокрым мхом. Комбат тут же заметил танк Петрова.

— Петров, вырывайся вперед! — скомандовал ему Панов.

Фашисты в предсмертной злобе нещадно продолжали налить из автоматов, бросать гранаты. Возможность спасения танка исчезла окончательно. У сокрушенного командира танка Асрияна потекли слезы. Плакать, когда гибнет родной танк, танкисту не зазорно. За годы войны не однажды приходилось видеть подобные случаи. Потеря своей машины, на которой громил врага, которая была родным домом, для танкиста так же тяжела, как и потеря близкого человека.

Теперь, расстреливая и подминая под гусеницы технику и живую силу противника, стремительно продвигалась вперед тридцатьчетверка Петрова. Вскоре и у нее оказалась подбита гусеница.

— Березину и Пикунову восстановить ходовую! — послышался в ТПУ зычный голос командира. Сам он с командиром башни из орудия и пулемета прямой наводкой уничтожал врага.

Подошли машины роты Смолина. Увидев отстреливающихся Асрияна и Дириндеева, а поодаль — ремонтирующий танк экипаж Петрова, танкисты резанули из пушек и пулеметов по засевшим за валунами фашистам.

О погибшем старшине Василии Самуиловиче Поберезникове и раненом Севостьянове позаботились наши санитары, а Ашот Асриян, пересев на другой танк, устремился в Петсамо. Вся дорога была густо усыпана трупами и техникой гитлеровцев.

Наградной лист на младшего лейтенанта Ашота Минасовича Асрияна свидетельствует, что его экипаж в бою за Петсамо уничтожил до 40 автомашин с пехотой и боеприпасами, батарею противотанковых орудий, 5 мотоциклов, 10 легковых автомашин, расстрелял 12 дзотов, 7 противотанковых ружей и до 100 солдат и офицеров гитлеровцев. Вместе с автоматчиками взвода младшего лейтенанта Владимира Милованова взял в плен группу пехоты врага.

На правом и левом флангах от перекрестка колонны гитлеровцев также были уничтожены. Сложнее было догнать устремившиеся к границе Норвегии автомашины, но дорога в этом направлении оказалась менее проходимой для тяжелогруженых колесных машин, нежели для танков. Действующему впереди лейтенанту Павлу Третьяку удалось поджечь идущий впереди бензовоз. Разлившийся бензин образовал огненный барьер и окончательно затормозил движение колонны. Досталось и танку Третьяка. Он дважды начинал гореть, но оба раза экипажу удалось погасить огонь. Всего танковой группой была уничтожена 31 автомашина, не считая бензовоза, бронемашин, повозок и т. д.

Разгромив колонну, танки повернули обратно, ринулись на Петсамо. К тому времени передовой отряд во главе с комбатом Пановым и частью главных сил с капитаном Лодвиковым вместе с гвардейцами стрелковой дивизии сражались в направлении на Петсамо. Туда же с офицерами оперативной группы двигался и начальник политотдела Жибрик.

Комбриг Юренков с несколькими танками главных сил остался на перекрестке. Он контролировал дорогу, идущую на Титовку. По ней пытались проскочить отдельные немецкие машины.

Бой продолжался. Танкисты с пехотинцами подходили к Петсамо. Некоторые машины почти полностью израсходовали боеприпасы.

— Немедленно доставить боеприпасы, — радировал комбат Панов.

— Что будем делать? Все бортовые машины заняты, — забеспокоился начальник штаба батальона Зевцов-Лобанов.

— Выход есть, товарищ капитан! — доложил старший техник-лейтенант Сергеев.

— Ящики таскать на себе? — засмеялся капитан.

— Нет. Отремонтируем трофейную машину!

У немецкого грузовика наладили зажигание, накачали шины. Желто-зеленые полоски на бортах и капоте соскоблили и замазали, грязью, чтобы танкисты не приняли его за вражеский.

Боеприпасы были доставлены вовремя.

Ожесточенные бои развернулись на ближайших подступах к городу, где противник имел прочные оборонительные сооружения и сопротивлялся яростно. Старшие лейтенанты Иван Пугач, Георгий Смолин, вырвавшись вперед, ведя огонь с ходу, ворвались в город Петсамо. За ними — танки Федора Кичигина, Пантелеймона Самсонова, Михаила Бронникова, Ивана Никитина и другие. Лейтенант Павел Третьяк со взводом автоматчиков Владимира Милованова заняли мост через реку Насюкка-йоки. Удерживая его, автоматчики вступили в рукопашный бой с захватчиками. Лишь один автоматчик — рядовой Жуков прикончил во вражеской траншее около моста пятерых фашистов.

На восточную окраину города ворвались моряки Северного флота.

В два часа ночи 15 октября командир первого танкового батальона подполковник С. А. Панов доложил комбригу:

— Город Петсамо освобожден, продолжаем преследование противника.

Танкисты, выехав на северную окраину Петсамо, с побережья начали расстреливать отчаливавшие рыболовные боты с гитлеровцами.

На рассвете около наших танков остановились три «виллиса». Из первой машины ловко соскочил среднего роста, с усами, в серой поношенной шинели генерал.

— Молодцы, танкисты! Четко выполняете задачи! — громко произнес он.

Танкисты, автоматчики и морские пехотинцы оглянулись. Комбат Панов высунул голову из башни, разговаривая с кем-то по рации. Он, как бывший офицер штаба фронта, сразу узнал заместителя командующего фронтом генерал-полковника Валерия Андреевича Фролова. Быстро спрыгнул на землю и начал было докладывать. Но генерал жестом руки остановил и обнял его.

— Спасибо, Степан! Ваши гвардейцы — и танкисты, и автоматчики — вовремя подоспели, а дрались выше всякой похвалы! — сказал он. — Вояки Лапландской армии Гитлера бежали без оглядки. Разумеется, уцелевшие. Вон, смотрите, — генерал показал на перевернутую кухню, раздавленные гусеницами чемоданы с разными вещами и две пары боксерских перчаток. — Они хотели нас молниеносно нокаутировать и думали, что нам не под силу преодолеть заполярные хребты. А мы, как видите, преодолели!

Генералу представились комбриг, начальник политотдела, командиры танковых батальонов. Останавливая гвардейцев, он спрашивал, как прошел ночной бой, хватило ли боеприпасов, когда обедали…

— А у тебя кто оторвал ушко танкошлема? — не без улыбки спросил генерал у старшего сержанта Малинина.

— Фриц, товарищ генерал.

— Стало быть, забрались в танк?

— Никак нет — около танка.

— Товарищ генерал, ночью отказал спаренный с пушкой пулемет. Старший сержант устранял неисправность, — доложил комроты Пугач.

— Ухо-то цело?

— Царапины, товарищ генерал.

— А ты «отблагодарил» за такое?

— Ухлопал пятерых, товарищ генерал, — доложил тот же комроты.

— Из какой области?

— Из Марийской АССР.

— Молодец. Не вздумай отдавать дешевле и второе ушко, — вызывая всеобщий смех, заключил генерал.

Вместе с заместителем командующего приехали начальник инженерной службы фронта генерал-полковник Герой Советского Союза А. Ф. Хренов и командующий артиллерией генерал-полковник Г. Е. Дегтярев. Генерал-полковник Хренов разговаривал с бригадным инженером Громыко. Он уточнял, какие трудности были во время преодоления танками разного рода препятствий и т. д. А генерал-полковник Дегтярев интересовался, как «боги войны» обеспечивали бой.

— Товарищ Юренков, как будем преодолевать фьорды? — генерал Фролов повернул голову в сторону комбрига. Тот не успел ответить, как совсем рядом громко зазвучала протяжная песня:

— Никак, отмечают освобождение Петсамо? — возмутился генерал.

— Товарищ генерал, разрешите разобраться, — обратился Панов.

— Нет. А ну, обегайте, уточните, что за весельчаки появились, — приказал генерал одному из связных. Вскоре связной доложил:

— Товарищ генерал, танкисты еле стоят на ногах…

Замкомандующего посмотрел на комбрига, а тот уставился на комбатов. Потом распорядился:

— Степан Алексеевич, проверьте лично, в чем дело.

Через несколько минут командир батальона доложил, что танк парторга роты младшего лейтенанта Ф. А. Кичигина, увлекшегося боем, еще в ночной мгле на изгибе реки Петсамо-йоки завяз в болоте. Впереди — река. Отбуксировать его назад было невозможно: мешал большой камень. Прежде чем вытащили, танкисты с автоматчиками шесть часов беспрерывно трудились. Им, уставшим и промокшим, чтобы согреться, выдали по чарке.

— Дайте возможность им отдохнуть. Готовьтесь двигаться на Киркенес, — приказал генерал Фролов, и все уехали.

Бригада сосредоточилась в карликовом заполярном лесу, в трех километрах юго-западнее Петсамо, чтобы подготовиться к следующим баям: Советское Заполярье не было полностью освобождено от немецко-фашистских захватчиков.

В середине следующего дня состоялся митинг, на котором был зачитан приказ Верховного Главнокомандующего по случаю освобождения города Петсамо. Тогда гвардейцы поклялись изгнать фашистов с нашей территории. Начальник политотдела Жибрик, выступая на митинге, сказал:

— Не исключена возможность, что нам придется воевать на территории Норвегии. Мы являемся частью великой армии страны Советов, армии-освободительницы. Поэтому мы, гвардейцы, должны показать образцы примерного поведения и дружественного отношения к местному населению. Попавшим в беду жителям — оказывать помощь.

Подразделения стрелковой дивизии продолжали преследовать отступающего противника.

— Вместе с пехотой надо послать и наших разведчиков с рацией, — приказал комбриг Юренков начальнику штаба. — Им придется следовать по горам и сопкам, поэтому надо подобрать физически выносливых разведчиков и радистов, — предупредил он.

— Товарищ полковник, наши разведчики все физически выносливые, а из связистов возьмем расчет «снайпера эфира», — доложил начальник разведки Урсов.

— Кубанского казака?

— Так точно!

— Кто возглавит?

— Сам, товарищ полковник.

— Согласен, действуйте.

Наши разведчики были достаточно опытными. Особенно отличались старшины Голосовский и Карповский. Из батальонных радиостанций лучше всех мог развернуть работу в полевых условиях батальон автоматчиков бригады.

— Радиостанция готова для работы в любых условиях боя, — доложил начальник связи батальона автоматчиков Алексей Малахов начальнику связи бригады Гладышеву.

Тут же стоял расчет: начальник радиостанции — невысокого роста, стройный кубанский казак, старший сержант Василий Шабалин. Он еще до войны имел звание радиста второго класса. Боевые друзья за знание радиосвязи, храбрость и находчивость прозвали его «снайпером эфира». Опытными и беспредельно смелыми связистами были сержанты Леонид Тараканов и Серафим Маринин.

Группа в количестве 14 разведчиков двинулась в направлении гор.

— Задача, — сказал майор Урсов, — двинуться вперед по правому флангу, выбрать наблюдательный пункт, установить связь с командным пунктом бригады, нашей пехотой и докладывать обстановку.

Через три часа разведчики оказались высоко в горах и вышли к небольшому ущелью. Оттуда достаточно хорошо открывалась панорама всей долины от дороги, за которую так цепко держались гитлеровцы. Движение разведчиков остановили дозорные противника, которые суматошно открыли огонь из автоматов.

— Занять оборону. Рацию — в укрытие! — скомандовал Урсов.

Вскоре захлопали вражеские минометы, а через несколько секунд стали рваться мины. Противник запоздал с открытием огня. Радисты за выступом и огромными камнями нашли укромное место для разворачивания рации.

— Начальник штаба уже сидит на приеме, скоро развернете? — озабоченно спросил у начальника рации Урсов, посмотрев на часы.

— Товарищ майор, еще минуту. Тараканов с Марининым не могут установить переносную мачту, — доложил Шабалин.

— Где они?

— Вон за тем камнем, на котором карликовая береза.

Майор не успел подойти, как ему доложил Тараканов:

— Фашисты не дают поднять головы. Строчат из автоматов!

— Голосовский! Прикройте связистов огнем из всех автоматов! — крикнул Урсов.

— «Маяк»! «Маяк»! Я — «Кама»! Как слышите? — заговорил вскоре Василий Шабалин.

Засвистела рация. В наушниках послышалось многоголосье звуков — треск, свист, музыка, иностранная речь. В такие минуты думаешь, что где-то далеко еще веселятся, там нет войны. А когда же кончится она у нас?

Шабалин повторил позывные еще раз. Наконец среди шумов послышалось:

— «Кама»! «Кама»! Я — «Маяк»!

Радист Василий Водолажский сообщил, что позывные услышал с первого же раза, но в это время шла бомбежка КП, поэтому произошла небольшая заминка. У Василия Шабалина от радости заискрились глаза, на щеках выступил румянец. Ему вдруг стало так жарко, что он сорвал с головы танкошлем, вытер им виски и курчавый черно-смоляной чуб. В такие минуты радисты испытывают чувство огромной радости и удовлетворения. Забывают на миг все трудности, невзгоды и усталость. Они становятся счастливыми. То, ради чего шли сюда, сбылось. Оправдали надежды, доверие товарищей. Это все придавало им еще больше силы, энергии. Была передана первая радиограмма о противнике.

Наступила ночь. Гитлеровцы освещают долину ракетами, ведут пулеметный и артиллерийский огонь.

— Учуяли гады, что приходит им тут конец, вот и ерепенятся! — зло выругался сержант Тараканов.

— Пусть ерепенятся, а мы вздремнем, — проговорил Серафим Маринин и растянулся на плоском замшелом камне. Ему сегодня досталось больше всех. Один из связистов сказал: «Ленив ты, Симка». Поэтому, как бы оскорбившись, он нес на себе самый тяжелый груз, не отдавая никому.

Заняв круговую оборону и установив дежурство на рации (дежурил сержант Тараканов), разведчики начали выбирать место для отдыха. Как ни устали, но сон не брал. Каждый хотел поделиться своими мыслями. Например, Василий Шабалин, как всегда, ловил момент, чтобы начать очередной рассказ о своем любимом крае: зеленых берегах реки Кубани, о бескрайних полях, цветущих садах хуторов и станиц, полногрудых чернооких казачках. Как узнал Василий об освобождении родного края, не один десяток писем отправил на родину.

— Товарищ майор, поймал радиостанцию противника. Уж очень часто повторяют слово «рус», — доложил дежурный по рации сержант Тараканов Урсову.

— Пусть повторяют, скоро перестанут.

В пять утра раскаты выстрелов и взрывов возвестили о новом наступлении наших войск.

— Как ложатся наши снаряды? — послышалось в наушниках.

— Толково! — ответил Урсов.

Разведчики следовали за нашей пехотой, постоянно докладывали обстановку. Местами приходилось обивать удачно расположившиеся заслоны врага.

Внизу, на единственной дороге, ведущей на Киркенес, разгорался бой, все больше нарастала артиллерийская дуэль. Вдруг сзади, несколько выше по склону, воздух потрясли раскаты взрывов огромной силы. Посмотрев в бинокль, Урсов сердито проговорил:

— Открыли огонь корабли фашистов. А ну, быстрее вперед! Надо немедленно оторваться от лавины огня и камней! — крикнул он.

Подразделения нашей стрелковой дивизии в трех километрах от Тарнета были остановлены мощным огнем противника. Для непосредственной поддержки пехоты и обеспечения ее продвижения вперед введена в бой танковая рота старшего лейтенанта В. М. Боярчикова из второго танкового батальона.

В 11 часов 22 октября танки ринулись в атаку. Организованным огнем начали подавлять на высотах и их скатах артиллерийские и минометные точки гитлеровцев. Впереди шел взвод кавалера ордена Ленина лейтенанта Н. Бордюга, за ним — старшего лейтенанта А. Ходулина. Ночью танкисты пересекли норвежскую границу.

Гитлеровцы, отступая, применяли самые разнообразные заграждения. Единственную дорогу на Киркенес минировали, взрывали мосты, дефиле. Закапывали в землю не только мины, но и авиабомбы. Причем минированные участки прикрывали массированным огнем.

Саперы приданного бригаде второго отдельного штурмового-инженерно-саперного батальона, обезвреживая мины и восстанавливая разрушенные мосты, дорогу, работали с большим напряжением. Иногда им помогали местные жители — норвежцы. Они указывали минированные места, предоставляли лесоматериалы.

Теперь, не сбавляя скорости, уничтожая огнем с ходу вражеские заслоны, в голове колонны следовал танк лейтенанта В. Небольсина. Неожиданно раздался страшной силы взрыв. Машина развернулась с разорванной левой гусеницей, вырванными двумя катками и встала поперек дороги.

Боярчиков не стал уточнять. И так ясно, что танк напоролся на фугас.

— Бордюг! Объезжай Небольсина слева и поторопись на Тарнет! — скомандовал он по рации командиру первого взвода.

Опять неудача. Пройдя несколько сот метров, подорвался и танк Бордюга. Радист-пулеметчик убит, механик-водитель тяжело ранен и контужен. Саперы не могут пройти вперед, потому что по всей дороге — одни разрывы мин и снарядов, противник режет из автоматов. До Тарнета оставалось с километр.

— «Маяк»! «Маяк»! Я — «Кама»! В Тарнете много фашистов, бегут к заливу Ярфьорден! — послышалось в микрофоне. Это передали на КП бригады наши разведчики.

Прослушав радиограмму и решив, что гитлеровцы будут переправляться через залив, Владимир Боярчиков, не дожидаясь указаний, приказал механику-водителю Самсонову:

— Николай, объезжай Бордюга и жми на полную педаль в Тарнет! Смотри на подозрительные места!

К счастью, до населенного пункта мин больше не оказалось, и машина ротного стремительно ворвалась в Тарнет. Он не ошибся: там, действительно, два катера и самоходная баржа, до отказа нагруженные людьми и техникой, отчалили от берега залива Ярфьорден и уже успели отойти метров на восемьсот.

— Карпенков! Осколочным! Осколочным! — раздался голос командира.

Почти каждые четыре-пять секунд ложились снаряды на вражеские тяжелогруженые катеры. Гитлеровцы тоже открыли огонь по танку из зениток. Их выстрелы были менее удачными, да и бронебойных снарядов у них не оказалось.

Подошедшие танки взвода старшего лейтенанта Ходулина также открыли огонь по отступавшим. Через несколько минут катер и баржа, завертевшись, исчезли с поверхности воды. Второй катер, оказавшийся более быстроходным, получил повреждение, но вышел из зоны прямого попадания и скрылся вдали.

Продвигаясь с боями, рота Владимира Боярчикова, усиленная танками младших лейтенантов Павла Пастухова и Михаила Бронникова из третьего батальона, вместе с пехотой освобождает населенные пункты Вестернес, Пандор, Тернес, Пандорнес.

Когда в освобожденных населенных пунктах утихли выстрелы, стали появляться скрывавшиеся в пещерах местные жители. Они радостно встречали советских воинов, со слезами обнимали своих освободителей. Однако было заметно, как вначале некоторые бросились к своим жилищам. Мы подумали, что они спасались от нас. Как выяснилось позже, гитлеровцы внушали им, что русские, оккупировав Норвегию, ограбят каждого до ниточки. Они убеждались в лживости гитлеровской пропаганды, потому что оставленная ими домашняя утварь была цела, и с большой радостью вступали в разговоры с нашими воинами, приглашали к себе в гости, жестами рук показывали то на небо, то на нас. Все это означало: «Вот бог послал нам спасители». Потом кулаками грозили в сторону фашистов.

Разумеется, времени, чтобы развернуть в полном объеме разъяснительную работу среди населения, у нас не было. Но все же политработники бригады находили моменты для беседы с местным населением. Рассказывали ему, что Советская Армия выполняет свою освободительную миссию, что мы на норвежской земле находимся временно, очищаем ее от гитлеровских захватчиков.

Как-то в Пандоре, перед вечером, молодые супруги по запомнившимся им приметам разыскивали молодого советского лейтенанта. Позже стало ясно, что они искали командира разведвзвода бригады лейтенанта Василия Крылова. В разгар боя он спас жизнь им и их грудному ребенку. Теперь супруги хотели его отблагодарить.

Командир роты управления капитан Ананий Иванченко организовал питание гражданам, жилье которых гитлеровцы спалили.

Ожесточенный бой завязался на подступах к населенному пункту Тофте. Наши разведчики по горам, сопкам, пробираясь через колючие кустарники, следовали за пехотой. В радиограмме они доложили:

— Противник ведет сильный огонь из тяжелых орудий с высоты 186 и ее скатов, а слева из Стурслоттена поливает из автоматов и пулеметов. От града свинца залегла наша пехота. Гитлеровцы бросились в атаку.

О создавшейся обстановке Боярчиков доложил комбату Устинникову. Через несколько минут комбриг Юренков передал командиру роты:

— Держитесь, поддержит авиация и артиллерия.

Артиллеристы сделали такой налет по высоте 186 и ее скатам, что, казалось, загорелись там камни. Через полчаса низко над головой появилось с десяток наших самолетов. И вообще за все время боев за Луостари, Петсамо, Киркенес в воздухе господствовала наша авиация. Вражеские летчики не только бомбить, но и приблизиться не могли к нашей наступающей колонне.

Танкисты из пяти пушек открыли огонь по артиллерийским и минометным батареям противника. Потом, ведя огонь с ходу, воодушевляя наших пехотинцев, устремились к Тофте. Головной танк младшего лейтенанта Пастухова подорвался на фугасе, а сам он погиб. У танка Боярчикова снайпер разбил головку прицела, что затрудняло наблюдение. Поэтому ротный распорядился:

— Бронников, объезжай нас и гони вперед! А мы за тобой.

Михаил Бронников, расстреляв с ходу два орудия, ворвался в Тофте. За ним последовали другие машины и стрелковые подразделения. Но на противоположной окраине Тофте тяжелый осколочный снаряд лопал в башню машины Боярчикова. Тяжело контуженный Карпенков лежал на боеукладке. Танк остался на ходу. Командир с трудом удержался на своем сидении. Контуженный, он скомандовал механику-водителю:

— Николай, вперед!

Машина вырвалась вперед, но выстрелы ротного были уже не те, что раньше, да и команды непонятные. Комбат Устинников из доклада по рации понял сразу, что состояние Боярчикова ненормальное. Пришлось выводить его из боя.

К 11 часам 24 октября наши наступающие части достигли Яардфьерботна, затем — Эвре Стурскугена. Переправы через ручьи западнее Яардфьерботна на Мюрслет и через залив Бек-фьорд были взорваны. Инженерной разведкой майора Громыко броды не были обнаружены на расстояния в девять километров южнее — и полтора километра севернее Эльбенес. Наименьший уровень при отливе был около двух метров. Командир стрелкового корпуса приказал переправу для танков не наводить и продвижение нашей танковой бригады приостановить. Стрелковые части вместе с отдельным моторизованным батальоном особого назначения (батальон был укомплектован плавающими автомашинами «форд-амфибия»), продолжая наступление, утром 25 октября ворвались в Киркенес.

Итак, Петсамо-Киркенесская операции завершилась. За время боев танкистами и автоматчиками нанесен огромный урон немецким захватчикам. Отличившиеся в боях бойцы и командиры награждены орденами и медалями, а младшему лейтенанту Ашоту Минасовичу Асрияну присвоено звание Героя Советского Союза.

За успешное выполнение боевого задания по освобождению Советского Заполярья Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 октября 1944 года наша танковая бригада награждена орденом Суворова второй степени. Таким образом, на знамени нашей бригады появился третий по счету орден. С чувством большой гордости и воодушевлением встретили танкисты эту награду.

После завершения боевых действий бригада была выведена в резерв ставки Верховного Главнокомандующего. Какое-то время мы располагались в районе Петсамо, а 26 октября передислоцировались в район станции Кола. Так мы оказались в глубоком тылу. Не летают вражеские самолеты, не слышны канонады, выстрелы. Одним словам, началась мирная жизнь в военное время.

Погода тут своенравная. Если под Петсамо стояли солнечные прохладные дни, то здесь бесконечной чередой тянулись сумрачные тучи. То моросит теплый дождь, словно летом, то падает снег.

Как только передислоцировались в новый район, в гарнизонном Доме офицеров города Мурманска состоялось собрание партийного актива бригады, делегатом которого посчастливилось быть и мне. Мы выслушали доклад командира бригады полковника Юренкова об авангардной роли коммунистов в проведенных боях и дальнейших задачах партийных организаций в окончательном разгроме немецких захватчиков. Коммунисты горячо, по-деловому обсуждали доклад комбрига. Было немало предложений, критических замечаний в адрес того или иного коммуниста. Выступление каждого сводилось к тому, что надо готовиться к решающему удару, поскольку армия Гитлера еще не разгромлена. Для этого — немедленно приступить к боевой учебе, включиться в соревнование за лучшие показатели в боевой учебе, внутренний распорядок между подразделениями, батальонами. Собрание проходило целый день, однако времени для всех желающих выступить не хватило. В одном из пунктов решения собрания партактива было записано:

После собрания состоялся концерт художественной самодеятельности личного состава. За сценой предварительно репетировали и тут же выходили на сцену. Сидит ли в танке с тобой рядом товарищ, стоит ли в траншее — неведомо тебе, какой в нем кроется талант. А вот теперь он поет, пляшет или читает стихи. Концерт прошел с большим успехом.

Воодушевленные решением партактива, мы с энтузиазмом приступили к боевой учебе. Занимались в основном днем, но проводились и ночные занятия. По вечерам часто организованно посещали кинотеатр на станции Кола или ездили в гарнизонный Дом офицеров. Времени на этот раз хватало и для учебы, и для отдыха.

Боевые машины сдали другим частям. Все наши танки требовали самого тщательного осмотра и ремонта. Шутка ли! По лесисто-болотистой, гористой местности без планово-предупредительных ремонтов они прошли 1084 километра! Из них 181 — с боями. Все моторесурсы были израсходованы давно, истекли межремонтные гарантийные сроки. Гусеницы многих машин держались на трех-четырех катках. Резиновые бандажи с них слетели давно. Если удалось так долго сохранить боеспособность машин, то в этом была большая заслуга технического персонала бригады. Именно он восстанавливал, а порою «оживлял» их буквально из обломков и снова ставил в боевой строй.

Свирепствовала заполярная зима. Но она нас не пугала. Помпохозы давно позаботились о нас. Одели в белые овчинные шубы, ватные брюки, валенки, меховые танкошлемы, теплое белье. Палатки свои утеплили, заготовили немало дров. И питание было организовано лучше некуда. Около перекрестка дорог, что под Петсамо, совместно со стрелковыми подразделениями захватили у противника продовольственную базу 20 Лапландской армии.

Зима под Мурманском довольно своеобразная. С утра — морозище. Кажется, камень превращается в ледяшку. Над заливом в такую погоду низко стелется густой темно-серый туман. А перед сумерками подует теплый ветер, и снег начинает садиться, таять. Или повалит мокрый снег. Еще позже начинают играть на небе сотни ломаных лучей полярного сияния. В такую пору долго не ложились спать.

Как-то, чтобы рассеять тоску тыловой жизни и отведать какое-нибудь морское блюдо, мы, десять офицеров, решили посетить ресторан «Арктика». Посещение было неудачным. Не успели раздеться, как к нам подбегает директор ресторана и просит:

— Танкисты, помогите!

В ресторане шла настоящая рукопашная схватка: американские моряки били своих же моряков-негров. Как только мы появились, негры сразу приблизились к нам. Американцы посмотрели, что перед ними стоят десять здоровых военных в шубах, черных танкошлемах, и усмирились моментально.

Тут старший лейтенант Жора Иванов своим басистым голосом строго проговорил:

— Господа джентльмены! Хулиганить вам тут не позволим, прошу покинуть ресторан!

Слышим, один из них шепчет: «тэнкерс, тэнкерс». Стало быть, поняли, что мы танкисты, и поторопились в раздевалку.

Наше настроение было испорчено. Выпив по стакану вина и закусив морскими гребешками, покинули ресторан и мы. Больше там мы не появлялись: было противно смотреть на пьяных, задиристых американских моряков. Они всюду пытались проявлять превосходство перед неграми. В городском кинотеатре негры занимали самые задние места. И если кто-нибудь из них осмеливался сесть в середине, то его американцы начинали притеснять.

Около двух месяцев мы настойчиво продолжали занятия. К новому году наш третий батальон занял второе место по боевой подготовке. По вечерам смотрели много кинокартин, слушали концерты. Давно восстановили письменную связь с родными, знакомыми.

Но всех нас тянуло на фронт. Там наши гонят гитлеровцев, а мы занимаемся, да в кино ходим. Счастливые, они в скором времени будут на танках въезжать в Берлин, водружать над рейхстагом Красное Знамя. А мы сидим тут. Эти мысли не давали покоя каждому из нас.

28 января 1945 года. После завтрака командиров батальонов и отдельных подразделений вызвали в штаб бригады. Комбриг дал указание на передислокацию. Во второй половине дня наш воинский эшелон с техникой и танками медленно отошел от станции железной дороги. Подул сильный теплый ветер, а вскоре повалил мокрый снег с дождем. Над Кольским заливом висели низкие черные тучи. Мы покидали край северных сияний.

Толпа победителей около рейхстага росла. Несколько человек, становясь на плечи друг другу, писали автографы на колоннах и стенах поверженного гитлеровского логова. Один из них, написав крупными буквами «Всеволод Коряков, Москва», повернулся, заметил меня и громко произнес:

— Танкист из Йошкар-Олы! Поздравляю тебя с Победой! — спрыгнув, он стал трясти мою руку. Поговорить не успели — его повели друзья.

— Твой однополчанин? — спросил у меня Веселов.

— Нет. Два дня тому назад познакомились в бою.

Поскольку Коряков громко крикнул, напомнив, что я из Йошкар-Олы, нас быстро окружило несколько человек. Первым, расталкивая толпу, подошел сапер, с которым я встречался на перекинутом через Одер понтонном мосту. Это был Василий Кушаков из Звенигова. Он, козырнув мне, выпятил грудь, на которой блестели ордена, в том числе — орден Красного Знамени.

— Храбрый ты, Василий Игнатьевич! Поздравляю с Победой! — обнял его. — Эти товарищи тоже нашенские — из Марийского края, — представил я, и мы начали обниматься. Вдруг кто-то меня сзади крепко обхватил.

— Ко-о-оля! Дорого-о-о-ой! Поздравляю тебя с Победой!

Передо мной стоял с золотой Звездой Героя на груди старший лейтенант Алексей Федорович Гвоздев.

— Алеша! — обнял я его крепко. — Друзья, это же наш, косолаповский.

Все обняли его по очереди. Потом Саша Изотов предложил:

— Качнем?!

Качнули. Только успокоились, как к нам подошел черноволосый старший сержант, артиллерист, Герой Советского Союза.

— Я — Терентий Филиппович Мороз. По национальности — украинец. Но город Йошкар-Ола для меня как родной. Я там учился, начал свою трудовую деятельность и призывался в армию. Так, примете меня в вашу компанию? — засмеялся старший сержант.

— Добро пожаловать, Тереха! Поздравляем тебя с Победой, как Героя! — вырвалось у меня, и мы все бросились обниматься. — Дорогие товарищи! На фронте мы потеряли немало боевых товарищей. Они пали смертью храбрых. Во время штурма Берлина сгорел в боевой машине Демид Сергеевич Малинин. Почтим память погибших минутным молчанием, — предложил я. Все поддержали меня, взгрустнули…

Победа влила радость в наши сердца. Мы смеялись и плакали. Даже не верилось, что завершили войну в Берлине, что остались в живых. Каждый хотел рассказать о пережитом, обменивались адресами.

Посмотрев на часы, Алексей Гвоздев сказал, что ему пора в часть, которая снимается и перебрасывается в Чехословакию. Там война еще не кончилась.

— Алексей, а мы с тобой попутчики: наша часть тоже должна направиться туда, — сказал напоследок Иван Веселов.

На прощание мы пообещали переписываться и когда-нибудь встретиться в Йошкар-Оле. Крепко обнявшись, разошлись.

М. К. Середа