Такого сопровождения Он не помнил даже в бытность своего президентства. Он ехал в головном «Роллс-ройсе», за ним машина с охраной, дальше, соблюдая дистанцию в пятнадцать метров, «Бентли» ректора университета сэра Чарльза Вайтли, за лимузином ректора тянулись три огромных автобуса с преподавателями и журналистами, а следом катила армия велосипедистов. Орущую ватагу на колесах составляли студенты, только что прослушавшие его лекцию, те, кто не смог попасть на нее, и теперь изо всех сил давили на педали в надежде увидеть знаменитость поближе, ну и, конечно, болельщики. Его визит англичане превратили в праздник. После лекции начинались заплывы лучших гребных команд университета. В «Роллс-ройсе» рядом с водителем сидел профессор кафедры русского языка, бородатый Томас Слоун, на заднем сидении из светлой лайки Он и неизменный Лева — бывший референт президента, а нынче главный консультант фонда Его имени.

Рассчитанная по контракту на два часа лекция растянулась до трех с половиной за счет вопросов. На вопросы отвечал стоя. Ноги гудели, и Он с удовольствием отдыхал на мягком диване лимузина, мысленно повторял выпады аудитории и свои ответы.

— По-моему, лекция прошла нормально. Как тебе показалось? — Спросил Он помощника, помахав рукой вихрастому парню, который, обогнав и автобусы с преподавателями, и охрану, и «Бентли» ректора, несся параллельно их лимузину и улыбался во весь рот.

— Главное, что народ в восторге, — ответил консультант: — Мне, кажется, им совершенно все равно, что вы скажите. Им важно увидеть своими глазами человека, который положил конец «империи зла».

— Спасибо, ты как всегда найдешь ложку дегтя. — Он еще раз помахал рукой вихрастому велосипедисту и отвернулся от окна: — Что у нас дальше по плану?

Лева раскрыл блокнот:

— Сейчас, как вы поняли, нас везут на соревнования университетских команд, приуроченные к Вашему приезду. Затем ужин в городской мэрии и отдых.

Водитель притормозил, потому что кортеж въехал в рыбацкий поселок. «Роллс-ройс» и раньше двигался не слишком быстро, а теперь полз со скоростью деревенской телеги. Жители выстроились живым коридором по обе стороны единственной улицы, бросали в машину цветы, заглядывали в окно, бежали следом. Он опустил стекло и успевал пожимать протянутые руки. Сидевший рядом с водителем профессор Слоун повернулся назад всем туловищем:

— Видите, господин президент, как вас принимают?! А это люди суровые — рыбаки. — Англичане продолжали называть Его президентом, хотя он давно покинул Кремль, да и самой страны, которой Он руководил, уже не существовало.

Ответ прозвучал скромно:

— Даже не ожидал, что и в английской глубинке обо мне наслышаны.

— Ну, деревня Мамблс не такая уж и глубинка. — Гордо возразил рыжебородый профессор: — От нее до Лондона всего три часа езды. Но думаю, господин президент, вы правы. Вас знают и уважают подданные любой части Объединенного Королевства.

Машина остановилась у деревянной пристани, превращенной на время соревнований в амфитеатр для болельщиков. Ему помогли выйти и повели на трибуну. Охрана оттеснила толпу молодежи и репортеров, создавая для Него и отцов университета свободный коридор. Под навесом, на отгороженной канатами площадке их ждали кресла и длинный стол с напитками. Он уселся и вдохнул всей грудью. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулось море. Пристань венчала оконечность полуострова Гоувер. Сам полуостров с университетскими корпусами и рыбацким поселком остались позади. Пока они ехали, моросил мелкий дождик, а тут, словно по заказу, тучи раскрыли свой занавесь, и солнце вырвалось на волю.

Начальственная ложа быстро заполнялась. По правую руку от Него устроился ректор Чарльз Вайтли, по левую — рыжебородый профессор и его лаборантка Светлана Таторина. Молодая женщина вышла замуж за одного из преподавателей и за один год сумела стать для Слоуна и всей кафедры незаменимой сотрудницей. Сзади Него присел помощник Лева. Дальше расположились принципалы факультетов, заведующие кафедрами и попечители. Остальные преподаватели занимали места за канатом. На Него глядели, Ему улыбались. Его без конца фотографировали. Даже спиной Он ощущал доброжелательное внимание. Он снял шляпу, помахал ей трибунам и положил на стол. В ответ раздался гул приветствий.

Гребцы уже дожидались на старте. У причала покачивался судейский катер. Рефери поднялся на его борт и посмотрел на секундомер.

— Коллега, объясните нашему уважаемому гостю — обратился сэр Чарльз к Томасу Слоуну, — что сейчас здесь произойдет.

Профессор кивнул и заговорил по-русски:

— Господин президент, видите семь экипажей? В каждой лодке по пять человек. Четверо гребцов и рулевой. Они так и называются — четверка с рулевым.

Он ответил:

— Я в студенческие годы сам часто ходил в походы на байдарках и неплохо разбираюсь в гребле.

Слоун перевел ответ русского. Сэр Вайтли широко улыбнулся:

— Приятно слышать, господин президент, но кое-что из происходящего может показаться вам любопытным. Видите крайнюю лодку под номером семь, с парнями в трехцветных жилетах?

Лева перевел слова ректора. Он прикрыл глаза ладонью, чтобы уберечь их от солнечной ряби волн. Ему тут же протянули бинокль. Он навел окуляры на указанную лодку и увидел крепких молодых людей, застывших в ожидании старта:

— Да, вижу. Это цвета нашего флага.

Ректор выдержал паузу:

— Да, это студенты из России. На веслах четыре брата, а за рулем гордость университета, Юлий Постников. Юлий пишет дипломную работу по современному праву, и мы ждем от нее сенсации. Всех пятерых на свои средства учит Ваш соотечественник. Как я уже заметил, четверо других его сыновья. Трое очень способные парни, а четвертый наша головная боль. Рассмотрите самого мелкого, что сидит в середине. Соображает неплохо, но озорник еще тот. — Озорник заметил направленный на их лодку бинокль и помахал Ему рукой.

— Мы его едва не исключили, — продолжил сэр Чарльз: — но мистер Коленев, весьма достойный джентльмен, немало сделавший для нашего университета… Я пошел ему навстречу…

Профессор Слоун перевел слова сэра Чарльза и добавил от себя:

— Мистер Коленев — не родной отец этих юных джентльменов. Он воевал в Афганистане и усыновил сирот погибших однополчан. Вообще, наш ректор строг, но в этом вооруженном конфликте и у него убили старшего сына. Поэтому сэр Чарльз и проявил снисходительность.

Гость из России опустил бинокль и перестал улыбаться:

— Мне искренне жаль… Афганская война была ошибкой советского руководства и, к сожалению, не единственной.… Откуда этот Коленев? Из Москвы?

Ответить профессор не успел. Раздался выстрел стартового пистолета, и гребцы рванули вперед. На старте экипаж русских отстал, но постепенно переместился на четвертую позицию, потом на третью. Трибуны поддерживали своих любимцев свистками и громкими криками. Его тут же охватило чувство болельщика. Не выпуская из рук бинокль, Он привстал с кресла. Гребцы в сине — бело-красных жилетах упрямо рвались вперед. Весла опускались и поднимались с такой скоростью, что уследить за их движениями не представлялось возможным. Вот они уже нагнали вторую лодку. Забыв про этикет, Он подбежал к канату, отделявшую начальственную площадку от остальных зрителей, размахивая биноклем, громко закричал:

— Молодцы, Молодцы! Я с вами! Поддайте еще немного!

Болельщики перестали наблюдать за гонкой и восторженно Ему зааплодировали. Он смутился, вернулся в свое кресло и выпил стакан минеральной воды. Профессор Слоун тут же наполнил опустевший бокал. Он от волнения выпил и его.

Гонку обе лодки закончили одновременно.

Он захлопал в ладоши:

— Наша взяла!

— Фотофиниш поможет судьям определить победителя, — невозмутимо возразил ректор.

После соревнований сэр Чарльз Вайтли и руководство студенческого городка давали совместный ужин в честь высокого гостя.

Возвращались той же дорогой. Рыбаки снова забрасывали лимузин цветами и тянули к Нему руки.

Он привычным жестом отвечал на их приветствия, думая о том, как давно пора навестить туалет. После лекции он забыл о потребностях организма, для владык и рабов абсолютно одинаковых, а тут еще эта минеральная вода… Отвлекая себя от навязчивой мысли, попросил помощника:

— Лева, разузнай о русских студентах и их отце. Возможно, наш фонд сможет оказать этой семье содействие.

Лева записал Его просьбу в блокнот.

Кортеж уже катил по улицам Сванси. Второй по величине город графства Уэльс мало отличался от других провинциальных городов Англии. В жилых районах плющ на стенах, небольшие, аккуратно стриженные газончики, внушительные парадные. Все чисто, строго и солидно. В центре дома повыше, обилие магазинов, железнодорожный вокзал и несколько пабов. На главной площади лютеранская церковь и здание муниципальной власти.

Мэр города, окруженный толпой журналистов, встретил Его у порога. Дежурная улыбка политика перед камерами репортеров. Вопросы на злободневные темы.

— Господин президент, как вы относитесь к войне с чеченцами?

— Это не война, а последствия развала Великой страны, который произошел вопреки моей воле.

На ужин в Его честь явились не только университетские профессора и руководство городского муниципалитета, сюда приехали многие известные деятели графства, вожаки профсоюзного движения, ученые, писатели, священнослужители. Профессор Слоун представил Ему каждого. И каждому Он пожал руку.

Перед тем как приступить к трапезе, Его провели по помещениям библиотеки и совещательной залы, показали макет Сванси времен фашистских налетов. Немцы сильно бомбили городок, и на макете он представал в руинах.

— Жители скрывались от бомбежек в укрытиях, а когда выходили, вместо своих домов заставали дымящиеся стены. Вот так выглядела наша церковь, — пояснял мэр, водя указкой по муляжным развалинам. — У вас в России, господин президент, люди считают, что только русские претерпели ужасные жертвы от нацистов. Но нам тоже досталось. И заметьте, Англия первой объявила войну Гитлеру, как только он стал агрессором.

Он кивал головой и думал, когда, наконец, сможет добраться до туалета. Но после экскурсии все расселись за длинным столом в главном зале. Теперь по правую руку от него сидел мэр города, а слева сэр Чарльз Вайтли. Место профессора Слоуна оказалось за креслом мэра, что осложняло перевод. Напротив уселись трое ветеранов в форме королевских ВВС. Он поискал глазами помощника, но Левы за столом не увидел. Зато увидел лаборантку Слоуна — Светлану Таторину, служившую сегодня мэру города личной переводчицей.

Безмолвные официанты наполнили бокалы. От журчания струящегося шампанского в туалет хотелось еще сильнее. Он улыбался.

В своих тостах англичане не скупились на похвалы в Его адрес. В ответном выступлении Он поблагодарил радушных хозяев за внимание к своей персоне.

В конце ужина в зал привели хор мальчиков, и они спели две песни. Как только дети ушли, к Нему образовалась очередь желающих получить автограф. Для этого англичане приготовили Его книгу «Перестройка и гласность», переведенную на английский язык.

Вернулся в отель с одним желанием — скорее добраться до туалета. Его номер состоял из пяти комнат. Консультант дожидался в холле. Он указал помощнику на дверь кабинета и бросился в заветное место. Вышел с блаженной улыбкой. Теперь он был спокоен и счастлив. Лева зачитал распорядок на следующий день. Завтра Его принимала сама королева.

— В девять утра мы отправляемся в Лондон. Так что постарайтесь хорошенько выспаться.

— Почему ты меня бросил и не пошел на прием?

— Я решил, что профессор Слоун справится с переводом, и отправился исполнять Ваше поручение.

— Какое еще поручение?

— Наводил справки о русских студентах и их родителе, — уточнил консультант.

— Молодец. Кстати, что показал фотофиниш?

— Два экипажа поделили первое и второе места.

— Выяснил, откуда они, такие быстрые?

— Все уроженцы Глухова. Вам название города ни о чем не говорит?

— Первый раз слышу.

— Помните, перед пленумом о кооперативном движении Вы ткнули зубочисткой в карту?

Он задумался. Слишком много событий произошло с тех пор. И они были для Него куда важнее и драматичнее:

— Нет, Лева, не помню. Но вот что я тебе скажу: если бы не перестройка и не демократические перемены, которые я успел начить, парни из России никогда бы не соревновались в гребле с английскими студентами.

На это бывшему референту возразить было нечего:

— Я могу идти?

— Можешь. Но все же выясни, не надо ли чего отцу этих ребят?

— Я уже встретился с господином Коленевым. Он просил передать Вам свою благодарность за заботу и заверил, что ни в чем не нуждается.

— Он живет здесь?

— Да, у него миленький домик на берегу залива.

— Решил стать эмигрантом?

— Нет. Когда его ребята получат дипломы, намерен вернуться в Россию.

— Хорошо, иди отдыхай. — Помощник не двинулся. — Ты что-то хочешь мне еще сказать?

— Хочу Вам напомнить. При встрече с королевой не протягивайте ей руку первым.

Он усмехнулся и ничего не ответил.

Валентина Андреевна Покровская сегодня спешила. Обычно перед тем как решиться на покупку, она долго стояла у сырного прилавка, выбирая себе кусочек сыра по настроению, как модница выбирает шляпку для воскресной прогулки. Но на этот раз уже в магазине она вспомнила, что поставила чайник на плиту и перед уходом забыла выключить.

Сыр Валентина Андреевна обожала с детства. Когда-то ее отец работал торговым атташе во Франции. Ребенком она провела три года в Париже и на всю оставшуюся жизнь пристрастилась к этому изысканному изобретению гурманов. В отличие от большинства москвичей, она понимала в сырах как истинная парижанка, но, вернувшись на родину, много лет не имела возможности порадовать себя разнообразием. В Советском Союзе едва ли производилось больше десятка сортов. В этот десяток входили и так называемые плавленые сырки «Волна» и «Дружба», благодаря своей дешевизне снискавшие всенародную популярность. И только при новом режиме в дорогих универсамах появились сотни сортов сыра, вкус которых она за столько лет не смогла забыть. В гастрономе на Смоленской площади выбор сделал бы честь и любому парижскому магазину. Но у старушки возникла новая проблема. На пенсию она могла позволить себе дорогое лакомство не чаще двух раз в месяц. На сегодняшний день лимит уже израсходовала. Но утром ей так захотелось себя побаловать, что она не выдержала и отправилась в магазин.

В большой пластиковой корзине покупки Валентины Андреевны выглядели более чем скромно. Особенно это бросалось в глаза в очереди возле кассы. Перед ней господин в спортивных кроссовках (обуви, по мнению Покровской, для города совершенно непристойной) подвез тележку, доверху наполненную всевозможными яствами. «Сколько же все это стоит!?» — мысленно изумилась пенсионерка, догадываясь, что такое количество дорогой провизии и за год купить не сможет.

Тем временем мужчина в кроссовках расплатился банковской карточкой, и сумма, которую он потратил, для Валентины Андреевны так и осталась тайной. С нее же за кусочек рокфора и два рогалика взяли тридцать пять рублей. Пожилая женщина раскрыла кошелек и негнущимися пальцами извлекла четыре десятирублевых бумажки. Получив сдачу, аккуратно ссыпала мелочь в отделение кошелька, а кошелек убрала в сумку.

В дверях повезло. Сегодня Валентину Андреевну никто не пихнул и не поторопил грубым окриком. Наоборот, молодой мужчина раскрыл перед ней тяжелую дверь и придержал, пока старушка не выбралась на улицу. Преодолев ступени, облегченно вздохнула. Все помехи теперь позади, а по гладкому асфальту она передвигалась вполне сносно. Ей предстояло преодолеть метров триста Садового кольца, завернуть в первый переулок за метро Смоленская и пройти еще сто метров. Раньше она бы добралась до дома минут за десять. Теперь и за сорок не всегда удавалось. Годы унесли здоровье и силы. Жизнь пролетела, как одно мгновение, и это мгновение навряд ли можно было назвать веселым. В юности она встретила большую любовь. Он ушел на фронт и не вернулся. В конце войны познакомилась с будущим мужем. Вышла замуж не по любви, а чтобы не остаться старой девой. Поскольку миллионы молодых мужчин поубивало на фронтах, ее опасения имели реальную почву. Но с годами душевно привязалась к супругу и прожила с ним много спокойных лет. Вот только детей завести не удалось. Кто в этом виноват, врачи тогда определять не умели. Потом муж заболел. Через год его не стало. Одиночество поначалу переносилось трудно. Но шло время, и она научилась получать старческие радости от одинокой жизни. Вкусная еда вошла в их число. Валентина Андреевна приноровилась есть понемногу, но того, чего ей хотелось. А любимый гастроном, хоть и подорожал в сотни раз, но удовлетворял любые запросы и находился под боком.

Покровская никому и никогда не жаловалась на бедность. Она могла одним росчерком пера сделать себя богачкой. Старушка проживала в добротном «сталинском» доме, и одна занимала трехкомнатную квартиру. Ей много раз предлагали заключить контракт с фирмой. За документ, позволявший этой фирме получить квартиру после ее смерти, пожилой женщине обещали кучу денег. Но ходили слухи, что одинокие старики, поддавшись уговору, очень быстро умирали, и не всегда своей смертью…

Валентина Андреевна пережила репрессии тридцать седьмого, когда расстреляли ее отца, войну с немцами, голод, карточную систему и дурным слухам верила куда охотнее, чем благим обещаниям.

Совсем недавно ей предложили и нечто другое. Переехать в новый район, поселившись там в однокомнатной квартире, а свои апартаменты продать. Но коренная москвичка считала все новые районы деревней, а блочные и панельные дома бараками. К тому же такого гастронома, как Смоленский, в Москве больше нет, и магазин от нее так близко… Поэтому от предложения отказалась.

Близко-то близко, но с каждым годом времени на дорогу тратила больше. Сегодня побила свой же рекорд — добралась до поворота не за тридцать, а за двадцать пять минут. Вот и долгожданный переулок. Обычно она в этом месте немного отдыхала и уж потом шла без остановок до самого парадного. Но сегодня мысль о кипящем чайнике заставила от отдыха отказаться. Теперь всего десять минут, и она у цели. Вот уже и ее дом.

Сейчас войдет, и первым делом на кухню. Хорошо, если чайник не успеет выкипеть, а то может и распаяться.

— Вы Валентина Андреевна Покровская? — Она даже не поняла, откуда возник этот здоровый мужик на ее дороге. Кажется, он выскочил из припаркованой к тротуару машине. Она растерянно заморгала, близоруко вглядываясь в незнакомца:

— Да, это я. А что вам угодно?

Ответа не услышала. Ее схватили за локти и впихнули в большую черную машину.

— Что вы делаете!? Помогите!

Валентине Андреевне казалось, что она кричит на всю улицу. Но голос ее звучал едва слышно, и прохожий, спина которого быстро удалялась, даже не оглянулся.

Они куда-то долго ехали. Ее держали головой вниз, и она не видела куда. Когда позволили разогнуться, за окном проплывал лес. Машина остановилась. Молодой человек присел с ней на сиденье, раскрыл кейс и выложил лист гербовой бумаги. Рядом он положил обыкновенный молоток.

— Вот что, бабка, или ты сейчас подпишешь этот документ, или я тебе проломлю голову, — и приподнял молоток своей огромной лапищей.

«Если они меня убьют, кто же выключит чайник?» — подумала она и бумагу, подтверждающую, что ее трехкомнатная квартира переходит в собственность гражданки М. И. Соловьевой, подписала. Но жизни это ей не спасло. Трое крепких парней набросили на голову бабушки целлофановый пакет, подержали, пока она задохнется, и вытащили труп из машины.

— Эта тетка и двадцати килограммов не весит, — сказал один из участников «сделки», передавая тело старушки напарнику.

Тот усмехнулся:

— Божий одуванчик. Сейчас мы его и посадим головкой в землю.

— Что делать с ее сумкой?

— Достань ключи от квартиры и посмотри документы.

— Ключи нашел. Документов нет. Есть кошелек с мелочью, два рогалика и чего-то в бумаге.

— Чего?

Бандит брезгливо понюхал сверточек с рокфором:

— Гадость какая-то. Тухлятиной воняет.

— Да брось на хер подальше. В лесу всякой живности много, а зверье тухлятину любит.

Бандит последовал совету подельника. Сверток с деликатесным сыром полетел в кусты, а содержимое кошелька исчезло в его кармане.

Яму предусмотрительные молодые люди выкопали заранее. Засыпав труп, аккуратно прикрыли место захоронения свежим дерном, и через двадцать минут машина уехала. Через час в квартире старушки уже хозяйничали чужие люди. Они же и выключили злополучный чайник, который хоть и выкипел, но распаяться не успел, а только покрылся темными пятнами.

Одноэтажный особнячок в Хамовниках сиял свежей охрой стен и радовал дубовыми дверями с золоченой ручкой. Еще год назад этот островок фамусовских времен являл собой грустное зрелище — проржавевшая крыша, сбитая штукатурка и заколоченные досками окна. В таком виде он простоял лет десять, вызывая жалость коренных москвичей и радуя бродячих кошек.

Но год назад сюда на черном лимузине приехал высокий, прекрасно одетый мужчина с массивным золотым перстнем на мизинце правой руки, и с кейсом в левой. Рабочие в опрятных комбинезонах вышибли дверь и мужчина, морщась от запаха, оставленного четвероногими жильцами, прошелся по комнатам особняка, внимательно осматривая все вокруг, затем вышел, стряхнул носовым платком пыль с лакированных ботинок, и уехал. Через неделю после его визита, домик обнесли высоким забором, пригнали технику и началась работа. Крышу покрыли новенькой жестью, окна и двери выломали вместе с рамами, заменив их новыми, стены оштукатурили, а у парадного повесили табличку с надписью: «Некоммерческий фонд «УЗНИК СОВЕСТИ»».

А еще через неделю в кабинете директора фонда уже восседал Ибрагим Казиев. После гибели своего брата Алехана Казиева, он стал одним из главных авторитетов солнцевской братвы, но бандитской деятельностью не афишировал. Ибрагим давно купил корочки доктора философских наук и заказал тесненные золотом визитки. Фонд «УЗНИК СОВЕСТИ» официально боролся за соблюдения прав заключенных, а на самом деле осуществлял теневое руководства в зонах исправительных лагерей, не брезгуя при этом и другими, далеко выходящими за рамки уголовного кодекса и приносящими быстрый доход, видами деятельности.

Сегодня рабочий день директора фонда складывался удачно. Еще до обеда трое его служащих привезли своему шефу документ, поднявший ему настроение и суливший немалую прибыль. Положив бумагу перед собой на полированную столешницу, Ибрагим снял трубку и набрал номер.

— Все, бля, в порядке, Мака. Можешь приезжать.

Не прошло и часа, как Мака сидела в директорском кабинете и внимательно рассматривала бумагу. Документ имел печать жилищного департамента Москвы и подпись ее начальника.

— Молодец, Ибрагим. Сколько?

— Полтинник, бля, как и договорились.

Посетительница вынула из сумочки мобильный телефон и, сказав в трубку два слова, убрала обратно. Через минуту в дверь кабинета вошел молодой человек с кейсом в руке. Молча приблизившись к Казиеву, раскрыл кейс, вынул перевязанную резинкой пачку сто долларовых купюр и выложил на стол.

— Свободен, — бросила ему Мака и дождалась, когда молодой человек удалится.

— Что-нибудь еще? — Улыбнулся Казиев, скидывая деньги в приоткрытый ящик стола.

— Есть одно дело, — сообщила посетительница, доставая из сумки сигареты.

Казиев щелкнул зажигалкой:

— Выкладывай. Что в наших силах, все, бля, сделаем.

Мака с удовольствием затянулась и выдержала паузу:

— Хочу баллотироваться в Государственную Думу.

Ибрагим долго и весело смеялся. Мака стряхнула пепел и, не мигая, смотрела на веселившегося бандита. Когда он немного успокоился и носовым платком промокнул набежавшую слезу, спросила:

— Ты меня понял?

— Хули не понять?! Неприкосновенности, бля, захотела?

Теперь расхохоталась Мака. Смеялась долго. Внезапно лицо ее стало серьезным:

— Дурак.

Казиев покраснел, наливаясь гневом:

— Что ты сказала?

— Дурак, я сказала, — спокойно повторила она и затушила сигарету: — Сидя в Думе лучше видно, что еще можно прикупить в стране. Хочу немного заработать и предлагаю тебе поучаствовать.

При словах «заработать» Казиев тут же успокоился, а предложение поучаствовать вызвало у него добрую улыбку:

— Хули я должен делать?

— Возглавить мой избирательный штаб.

Бандит почесал затылок:

— Бегать, бля, много придется…

— Бегать не надо. Подключишь своих шестерок. Чем больше, тем лучше.

— Помозгуем, госпожа депутат.

— Вот и помозгуй.

— А скажи, был бы жив Кащей, ты бы ко мне, бля, с этим пришла?

— А был бы жив Алехан, ты бы сидел в этом кресле?

— Не трогай, бля, память брата. До сих пор не врубился, кто же его шлепнул… Думаю, теперь никогда, бля, не узнаю.

Мака загадочно улыбнулась:

— Не зарекайся, еще не вечер.

— За брата, блядь, Алехана, клянусь тебе, женщина, если выплывет имя гада, из-под земли вытащу, порежу на мелкие кусочки и опять на хер в землю зарою.

Она согласилась:

— Хорошо, зароешь. — И поднялась с кресла: — Ну хватит, мне пора. При следующей встрече обговорим детали.

— Начинать такую игру, бля, нужны большие деньги, — задумчиво произнес директор некоммерческого фонда.

— Деньги найду. Твое дело грамотно провести избирательную компанию.

— Никогда, бля, не занимался подобной лабудой…

— Ты же доктор философских наук, вот и оправдывай ученую степень, — посоветовала Мака, направляясь к двери.

Казиев проводил ее до машины, галантно усадил в Мерседес и долго смотрел вслед удаляющейся иномарке. Черный лимузин, принадлежавший когда-то Кащееву, он хорошо помнил. Вернувшись в свой кабинет, открыл ящик стола и внимательно пересчитал доллары. Удостоверившись, что не обманут, вытащил из бара бутылку водки, выпил четверть прямо из горлышка, поморщился и нажал кнопку. Секретарь директора с татуировкой на шее почтительно замер на пороге.

— Скажи, бля, Корявому, пусть закажет сауну и обзвонит братков. Сходняк завтра в восемь вечера, — распорядился хозяин.

— Телок готовить? — Услужливо предложил секретарь.

— На хера? Бабы делу помеха. Сами, бля, посидим. Базар есть. — Ответил доктор философских наук, вовсе выпустив из вида, что именно баба с сегодняшнего дня и становится его главным делом.

Лена заглянула к мужу. Увидев на письменном столе опустошенную бутылку, нарезанный на газете лимон и разбросанные вокруг бумаги, тихо попросила:

— Трофим, может на сегодня остановишься? — Бывшего телохранителя Маки, кроме жены, никто больше не называл по имени. Трофим Юрьевич Мараконов уже несколько лет занимал кабинет мэра города.

— Лена, не нуди. Завтра выходной, а мне надо расслабиться. Ты же знаешь, — он сгреб разбросанные по столу бумаги, поднял их и серпантином разбросал вокруг: — как я устал от всего этого?

На глазах Лены выступили слезы:

— Ты меня больше не любишь. — Она захлопнула дверь кабинета и быстро ушла в свою комнату. Трофим вошел следом, покачиваясь, встал рядом, положил ей руку на плечо:

— Ленка, я ненавижу свою должность. Ты же помнишь, как я не хотел идти в мэры! Она меня заставила.

Лена сбросила его руку:

— Нечего обвинять Маку. Ты не ребенок. Согласился, веди себя достойно. Не желаю краснеть за мужа. Мне своей дочке в глаза смотреть стыдно.

Трофим заглянул ей в лицо:

— Тебе дочке стыдно в глаза смотреть, а мне всем. Понимаешь, всем!? Меня теперь даже в соседний дом на машине возят.

— Зачем же ты не бросишь пить?! Ты сильный, молодой еще мужик. Перестань пьянствовать, и не надо будет стыдиться людей.

— Ничего ты, Ленка, не понимаешь.

— Я все понимаю. Ты боишься эту женщину. Она тебя поработила. Она заставила тебя стать мэром и теперь вьет из тебя веревки!

— Ты так ничего и не поняла… — Он, пошатываясь, вышел из ее комнаты. Лена слышала, как супруг завернул в спальню и, не раздеваясь, завалился на кровать.

Она остро почувствовала жалость. Захотелось бежать к нему, пожалеть, погладить, как маленького, по голове. Но порыву воспротивилась живущая в ней профессиональная учительница: «Трофим сам себя слишком жалеет. Нельзя потакать». Поднялась, постояла немного и пошла умываться. В огромном зеркале отразилось ее покрасневшее от слез лицо. Решила принять ванну, разделась и включила воду. Система джакузи тугими струями массировала тело. В сорок с небольшим она сохранила подтянутую фигуру, да и лицом выглядела моложе своих лет. Только постоянные боль и стыд за мужа резали нежную кожу морщинами.

Трофим пристрастился к алкоголю давно. Но сперва не напивался до свинства. Ему долго удавалось скрывать от нее пагубную привычку. В девяносто пятом Руфина Абрамовна ушла на пенсию и порекомендовала Лену на свое место. Молодой директрисе работать приходилось допоздна. Когда возвращалась, муж уже спал. Частенько она ощущала запах алкоголя, но не придавала значения. Мэра города постоянно приглашали на банкеты и другие торжества. Рюмку-другую приходилось выпить. Но однажды она обнаружила дома в его кабинете пустую бутылку. Потом уже находила их часто. Так в ее жизнь вошло горе. Последние несколько лет Трофим напивался почти каждый вечер.

Струи джакузи приятно успокаивали нервы. Она отдалась их массажу, но тревожные мысли не отпускали.

Она давно заметила, что его изнутри что-то гложет. Догадывалась, пьянство мужа связано с Макой. Сначала подозревала, что у кооператорши с ее любимым интимная связь, которая тянется со времен его «телохранительской» службы. Но супруг божился, что между ними никогда не было физической близости: «Мака любит Олега Коленева, а я для нее всего лишь преданный работник».

Женщина сердцем чувствовала, что он говорит правду, но Маку возненавидела. Поводов для неприязни имелось предостаточно. Когда та приезжает из Москвы, то заходит к ним как к себе домой, уводит Трофима в кабинет и подолгу обсуждает с ним какие-то дела. Иногда даже остается у них на ночь, хотя ее собственный особняк совсем близко. Теперь весь участок берега от Вороньего холма до деревни Щеглы превратился в район для богатых. Мака сумела прихватить берег и продавала участки вместе с коттеджами. В народе поселок и прозвали Макаград. Но самое живописное место облюбовала для себя. Ее огромный особняк с круглыми башенками, отраженный в тихом омуте реки Глуши, возвышался над всеми.

Выразить неудовольствие посещениями Маки Лена не имела права. Коттедж они возвели на участке, который она подарила Трофиму на свадьбу. Хорошо хоть подняли стройку сами. На строительство муж взял кредит в банке. Лена поначалу предполагала, что ему трудно выплачивать проценты, и он от этого запил, много раз спрашивала о деньгах, даже хотела попросить взаймы у Коленева. Трофим посмеивался и всегда отвечал, что деньги для него не проблема. Что же тогда его гложет?

Вспомнила пустую бутылку на столе кабинета, лимон на рваной газете, бумаги, разбросанные вокруг, его жалкую улыбку… Вздохнула и выбралась из джакузи. Надев халат, заглянула в спальню. Трофим неловко запрокинул голову и издавал свистящий храп. Подпихнула ему под щеку подушку и отправилась наводить порядок в кабинете. Брезгливо отодвинула пустую бутылку, свернула рваную газету с обрезками лимона, выбросила ее в корзину для мусора, вытерла стол, собрала бумажки.

Ими оказались письма жителей города. Взяла одно в руку, уселась в кресло, начала читать: «Уважаемый Трофим Юрьевич, вам пишет ветеран Великой Отечественной войны, герой Советского Союза Николай Степанович Тищенко. Хочу спросить Вас, до каких пор в нашем городе бандиты будут чувствовать себя хозяевами? Моего сына Валентина Тищенко, директора строительной фирмы, три раза избивали, требуя дани. В городе все знают, что лютуют братки гражданки Соловьевой. Неоднократно обращался в милицию, но и там работают ее люди. Кто руководит нашим городом, мэр, или эта, с позволения сказать, женщина? Я боюсь за жизнь сына и требую принять меры». Лена отложила письмо, взяла другое. В нем жительница города сообщала, что у нее бандиты отняли дом, заплатив ей смехотворную сумму. Дом тут же сломали, а на его месте строят казино. Грозили разделаться, если надумает жаловаться. В конце письма снова указывалось на подручных Соловьевой. В третьем послании также взывали к мэру о помощи, но имя Маки впрямую не упоминали.

Лена разволновалась — почему Трофим ей никогда не говорил о жалобах на его бывшую хозяйку? По его словам, Мака давно ведет достойный образ жизни. Лена ему верила, потому что Соловьева много лет помогает детскому дому, взяв на себя расходы по питанию ребят. И почему эти письма здесь, а не в его служебном кабинете? Все это очень странно.

Выдвинула ящик стола, чтобы убрать туда письма, наткнулась на кипу фотографий. Перебирая карточки, узрела свою персону в самых разных видах. Вот она на балконе их нового дома, а здесь во весь рост на Красной площади. Немного смутилась, разглядывая себя в купальнике на пляже в Анталии. Внизу Трофим написал: «Моя Ленка самая красивая женщина в мире» и поставил три восклицательных знака. Карточка напомнила об их медовом месяце, и она грустно улыбнулась. Трофим обожал ее фотографировать. За годы их жизни скопил целую коллекцию. Муж предпочитал снимать только ее. Лишь на нескольких снимках он запечатлел жену с падчерицей. В последний приезд Иры снял ее крупным планом. Лена невольно залюбовалась портретом повзрослевшей дочери. Ирочка превратилась в красавицу. Ее вздернутый носик с возрастом сохранился, и веснушки тоже, но ее это только красило, а чуть насмешливое выражение озорных глаз выдавало пытливый и ироничный ум.

Дочка оканчивала Московский Университет и домой приезжала лишь на каникулы. А с тех пор как Трофим начал пить сильно, старалась появляться у них еще реже.

Лена отложила снимок дочери, а остальные фотографии аккуратно сложила. Затем так же аккуратно сложила в стопку письма горожан.

Укладывая фото и письма, выдвинула ящик до конца и вздрогнула…В глубине хранились доллары. Банковские нераспечатанные пачки лежали небрежно в навал. Лена побледнела. Всю зарплату до копейки Трофим отдавал ей. Откуда у него такое богатство — неужели муж берет взятки!?

Она схватила пачку заокеанских денег и бросилась в спальню. Трофим посапывал, отвернувшись к стенке. Лена наклонилась к постели, дернула его за руку, с силой повернула к себе. Супруг замычал, но не проснулся. Лена ударила его по щеке. Трофим открыл глаза и ошалело смотрел на покрасневшее от возмущения лицо жены.

— Ты чего, Ленка?

Она ткнула ему под нос доллары:

— Откуда у тебя это?

Он мутным взглядом осмотрел деньги, перевел взгляд на жену:

— Где ты их нашла?

— В твоем столе. Ты берешь взятки? Отвечай, я тебя спрашиваю!

Он сел на постели и долго тер лицо руками:

— При чем тут взятки? Это прибыль от наших акций.

— Каких акций?

— Цементного завода. Я же тебе говорил, что во время приватизации поменял ваучеры на пять процентов акций. Это наша прибыль…

— Где ты взял столько ваучеров?

— Мака дала.

— А у нее откуда так много?

— Скупила у наших алкашей и поделилась.

— И за это ты позволил ей заграбастать весь цементный завод?

— Почему весь? Половина акций у Коленева. Они с Макой победили на аукционе. Все было по закону.

— При чем тут Олег Николаевич? Он же в Англии!

— Коленев оставил доверенность Маке как своему компаньону.

— И Олег Николаевич в курсе, что его компаньонка скупала ваучеры по дешевке у несчастных пьяниц?

— Этого я не знаю.

— Позвони ему и узнай.

— Не могу.

— Почему?

— Она мне не простит.

— Ты ее так боишься?

— Ленка, я же за тебя боюсь.

— За меня?

— Да, за тебя. Мака страшная женщина. Сама называет себя ведьмой.

— Вот и живи со своей ведьмой.

Лена запустила в него пачку долларов и, открыв шкаф, начала выбрасывать на пол свои вещи.

Трофим поднялся, подошел к жене, растеряно наблюдая за происходящим:

— Что ты делаешь?

— Собираю шмотки и ухожу.

Он упал на колени, схватил подол ее платья и стал его исступленно целовать. Она отвернулась. Трофим обнял ее ноги и теперь покрывал поцелуями их:

— Прости меня, я скотина и трус.

Лена вырвалась, подняла вещи и выбежала из комнаты.

Мака сидела на корточках, гладила своими тонкими пальцами шрамы на груди Олега и смотрела на него немигающим взглядом.

Огромные напольные часы пробили полдень, а они еще не выходили из спальни.

— Чего ты на меня так смотришь? Давно не видела?

— У тебя на груди шерсть седеть начинает? Стареешь, солдатик.

— Не всем же, как тебе, только молодеть, — улыбнулся Голенев.

— Жениться на мне не надумал? И я скоро состарюсь. Мы с тобой уже сколько лет трахаемся?

— Не считал.

— А ты посчитай. Надоело, как девке по вызову, к тебе мотаться. Раньше ты отказывался, ссылаясь на своих малых сынков. Теперь они выросли, что нам мешает?

— Зачем тебе замуж?

— Не понимаю, чего ты боишься? Бабки у нас и так общие. Правда, пока на троих.

— Почему — пока?

Она усмехнулась:

— Бабки такая вещь, которая плохо на троих делится.

— На что ты намекаешь?

— Скоро твой Нелидов потребует долю и начнет разводить розы. Не думал, сколько ему лет? Ему за шестой десяток перевалило.

— Да, порядочно. — Согласился Голенев: — Но держится Алексей молодцом.

— Долго не продержаться. Так что скоро останемся мы с тобой вдвоем, солдатик. Поэтому решайся.

— Давай подождем еще немного, — уклонился он от ответа.

— Радуйся, что я тебя еще люблю, а перестану, берегись.

— Хватит пугать, лучше иди ко мне, — он поднял ее и привлек к себе. Почувствовав его внутри, она закрыла глаза и застыла. Он сжал ее маленькую грудь, положил на спину, прильнул к губам. Она укусила его, вывернулась и снова оказалась над ним. Они сплетались, превращаясь в одно целое, торопили и одновременно продлевали миг, словно вели неистовую борьбу между собой. Акт близости у них превращался в поединок страстных соперников.

— Ты мой желанный кобель, — шептала Мака, трогая кончиком языка его ухо и больно царапая ноготками его спину: — Люби меня. Я ведьма. Я тебе никогда не надоем.

— Замолчи, сучка. — Он зарычал, дернулся и затих.

— Приплыл, мой солдатик. Получил свою девочку?

Он промолчал. Она освободилась от него, встала, взяла со столика сигареты, закурила и снова уселась на постель:

— Недели три будешь жить монахом. Выдержишь?

— Почему так долго? — Спросил Олег, стирая ладонью кровь с прокушенной губы.

— Помимо бизнеса надо с хатой в Москве разобраться. Присмотрела две квартирки на одном этаже. Хочу стены выломать и соединить две хаты вместе. Получится семь комнат.

— Куда столько?

Мака выпустила ему в лицо струйку дыма:

— Много — не мало. Приедешь, у тебя и личная спальня, и свой кабинет.

— Я собираюсь жить в своем доме на Вороньем холме.

— Когда приедешь в гости. Ты же знаешь, в Москве я теперь чаще, чем в Глухове. В нашем захолустье все, что можно, мы уже прихватили.

— Что значит — прихватили?

— Не придирайся к словам. — Она встала, взяла бутылку коньяка, налила себе и ему: — В Глухове и немец справится. Основные дела мои теперь в стольной. Надеюсь, будешь навещать свою девочку?

Олег пронаблюдал, как она мелкими глотками прикончила коньяк, залпом выпил свой и поморщился:

— Одной спальни нам для этого хватит.

— Дурачок. Я становлюсь бизнес-дамой. Иногда за день так натрахаешься с делами, что не до члена А тебе подавай по первому требованию. В отдельной и милому спокойно и мне хорошо.

— Черт с тобой. Делай, что хочешь.

— Я и делаю.

— Пойдем купаться.

— Пошли. Видишь, какая я послушная. — Она затушила сигарету, потянулась и, опустившись на колени, начала его целовать. Голенев прикрыл глаза и вновь ощутил желание. Приподнял ее и снова бросил на постель.

— Завелся?

— Сама завела, — рявкнул он, сжимая ее железной хваткой.

Через полчаса они все еще продолжали валяться. Мака зевнула и положила голову ему на грудь:

— Ты, наконец, доволен?

— Наверно.

— Кто-то собирался в море? Или мне показалось?

— Ты меня до смерти умотала. Сил нет двинуться.

Она встала и потянула его за руку:

— Нечего притворяться.

— Я не притворяюсь. — Он набросил на себя халат и остановился на пороге:

— Пошли?

— Иди первым, я нам полотенца возьму. — Она дождалась, пока он вышел и позвонила Светлане Таториной. — Привет, Светка. Я перевела на твой счет пять штук фунтов. Уеду, следи за каждым его шагом.

— Спасибо, не волнуйся. — Ответила лаборантка профессора Слоуна. Мака положила трубку и, прихватив из ванной два полотенца, вышла в сад. Когда она спустилась с крыльца, он уже плавал. Олег помахал ей рукой и поплыл к берегу. Она бросила полотенца на шезлонг, пачку сигарет на маленький столик и не спеша погрузилась в воду. На ее лице не дрогнул ни один мускул, хотя море еще не так сильно прогрелось, и чтобы окунуться, требовалось некоторое мужество. Она нырнула к нему, и они вместе проплыли метров триста вдоль берега, вернулись и выбрались на пляж. Мака замерзла. Олег взял полотенце и растер ей спину.

— Согрелась?

— Принеси коньяк. Я бы немного выпила.

Он принес бутылку и два бокала, уселся на шезлонг, посадил Маку себе на колени. Она потерлась щекой о его подбородок и потянулась к бутылке:

— Составишь мне компанию?

— Ты слишком много пьешь…

— Не больше тебя. Смотри, сам не спейся в этой английской дыре.

— Постараюсь.

— Сваришь мне кофе?

— Есть проблема.

— Какая?

— Тебе придется встать с моих колен.

— Не сейчас, попозже.

— Как скажешь.

— Купи яхту, — попросила она.

— Зачем? Мы скоро отсюда уедем. Получат ребята дипломы, и вперед. Тут хорошо, а дома лучше.

Она оглядела стриженый газон, что тянулся от особняка до самого пляжа, увитые плющом стены, каменное крыльцо с двумя массивными колоннами:

— Дом не продавай. Еще может пригодиться.

Олег удивился:

— Для чего? Я жду не дождусь дня отъезда. Слава Богу, уже скоро.

— Кто знает, еще бежать из России придется?

— С какой стати?

— Мало ли что… — Ответила она уклончиво.

— Не понял?

— Опять красные вернутся. Помнишь ГКЧП? У меня уже не та грудь, чтобы останавливать ею танки.

— Глупости.

— Насчет моей груди?

— Нет, насчет России. С грудью у тебя все в порядке.

— А с Россией нет?

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Россия сегодня так повязана с Западом, что назад дороги нету. Да и кто хочет этого? Только пенсионеры.

Мака усмехнулась:

— Наши тупоголовые старцы мечтают проснуться в Советском Союзе. Ну ничего, скоро они повымрут и дышать станет легче.

— Откуда в тебе столько злости? Не тупоголовые, а несчастные. Проработали всю жизнь за гроши, а на старости лет их еще и ограбили.

— Сами виноваты. Как говорится, за что боролись… Ну, это я только тебе говорю. В Москве я другая, добрая и отзывчивая. Но все равно, твои старички зашоренные болваны.

— Не надо так о пожилых людях.

Мака сбросила с себя его руки, поднялась, уселась в свободный шезлонг и закурила:

— Подумаешь, обидели дедулек с бабульками. Их кино закончилось, пора кинотеатр освобождать.

— Ты куда лучше, когда молчишь, — вздохнул Голенев.

— Конечно, вам подавай куклу. Трахнул — и в сторону. Нет, мой милый, мы тоже кое-что можем и кое-что понимаем. Нравится вам это или нет. Вот приватизируем отели, увидишь, на что способна твоя Мака.

— Догадываюсь. Кстати, Нелидов прислал письмо, в конце месяца назначили аукцион.

— Без тебя знаю. Я все уже сделала.

— Что ты сделала?

— Припугнула кое-кого, чтобы не вздумали разевать рот на наш каравай. Я в ремонт этих сараев кучу денег впендюрила.

— Опять с бандитами связалась?

— Не волнуйся…

— Хотелось бы поконкретнее.

— Зачем тебе? Занимайся своими сынками, а я уж там как-нибудь разберусь. Ты, солдат, прекрасно устроился. Живешь здесь буржуем, а я на передовой веду сражение за наши общие бабки.

— Сколько раз говорил, нужна помощь, дай знать.

— Не жалуюсь, милый. Я девушка бездетная, времени у меня много. Просто напоминаю о том, кто чем занят.

Голенев промолчал, налил себе коньяку и разом выпил. Он всегда после близости с ней ощущал пустоту. И даже когда она оставалась рядом, ему казалось, что он совершенно один. Все менялось, стоило приехать из Москвы Ирочке или появиться в доме его мальчикам. Рядом с ними он переставал страдать от одиночества, которое после гибели Тони и Тихона все чаще наваливалось тяжелым камнем. С Макой все было не так. Олег не понимал почему, и злился. Его возлюбленная не только отдавала себя ему в постели. Она прекрасно справлялась с их делами. Общий капитал компаньонов возрастал год от года. Мака выкупила не один цементный завод в Глухове. Они владели акциями еще трех солидных предприятий. Но теплее с ней ему от этого не становилось. И после нескольких совместно проведенных дней, а особенно ночей, даже мысль о том, что она завтра летит в Москву, Олега не огорчала. «Мака права. Я отношусь к ней как к кукле», — с грустью подумал он о любовнице, поднялся и пошел варить ей кофе.

Ира брела по Старому Арбату, разглядывая витрины и лавки с сувенирами. Сегодня она сдала последний зачет по западной литературе, и сдала на отлично. Ей достался Теодор Драйзер. Две последних недели она часами штудировала его трилогию. Удивлялась сходству Америки времен «Финансиста» с нынешней родиной. Так и построила свою работу на сравнительном анализе. Профессор Неглянский пожал студентке руку и росчерком золотого пера украсил ее зачетную книжку. Девочки предлагали отметить конец сессии в кафе, но Ира отказалась. Хотелось побыть одной. На улице художники торговали своим талантом. Она остановилась возле лысоватого полненького творца, с интересом понаблюдала, как он создает карикатуру с высокого холеного мужчины. Действо казалось особенно комичным, поскольку натура держалась величественно, без тени улыбки, а на мольберте возникал злой шарж.

«Умный мужик. Он же видит, как его уродуют, и, кажется, доволен», — подумала Ира про заказчика, улыбнулась и пошла дальше. Следующую остановку совершила возле золоченой Турандот. Памятник персонажу Вахтанговского шлягера сверкал в лучах весеннего солнца. Возле него фотографировался чернокожий турист, а трое ребят бренчали на гитаре и что-то пели. Вокруг собралась небольшая толпа.

— Давайте после негра вместе сфотографируемся, — услышала она красивый баритон возле своего уха и оглянулась. Перед ней стоял тот самый мужчина, с которого рисовали карикатуру. Он и держал в руках свернутый лист ватмана.

Ира нахмурилась:

— Вы так знакомитесь с девушками?

— Как так? — Ответил он вопросом на вопрос.

— Предлагаете себя в качестве украшения?

— Я же красивый мужчина, — ответил он совершенно серьезно и, словно раздумывая, добавил: — Но вас украшать не надо, вы сами обворожительны.

— Не люблю фотографироваться. Извините.

— Жаль. Я себе уже сделал один подарок, захотелось и второго.

— Этот? — Ира кивнула на свернутый ватман.

— Да. Я сегодня родился.

— Поздравляю.

— Спасибо. Имелась альтернатива — собрать приятелей в ресторане и выслушать много слов о себе любимом. Но мне это показалось скучным, и я решил подарить себе день безделья. Ну, и немного милых сюрпризов.

— Как трогательно. Я должна войти в их число?

— Если вам это обидно, могу спеть вам серенаду. — Не дожидаясь ответа, протянул гитаристу пятьсот рублей одной купюрой и забрал у него гитару. Ира с интересом пронаблюдала за действиями незнакомого кавалера. Она уважала неординарность мыслей и поступков людей. Тем временем незнакомец провел пальцами по струнам, артистично прокашлялся и действительно запел: «От Севильи до Гренады в темном сумраке ночей раздаются серенады, раздается звон мечей…».

Прекрасный мягкий баритон никак не вязался с выражением его лица. Оно застыло в маске поющей заводной куклы. Исполнив всего два куплета, певец вернул гитару хозяину и обратился к ней за отзывом:

— Вам понравилось?

— Вы здорово поете. Почему прервали песню?

Он ей подмигнул:

— Когда хорошего слишком много, оно становится плохим. Не хотите фотографироваться, согласен на другой подарок. Пошли, перекусим. Я знаю тут хорошее кафе с грузинской кухней.

— На это я, пожалуй, согласна, но с одним условием.

— Заранее принимаю.

— Каждый платит за себя.

— На лету подрезаете крылья. Знаете, какой я богатый?

— Не знаю и знать не хочу. — Ответила Ира: — Где ваше кафе?

Они спустились в маленький подвальчик и уселись в нише. Кафе было оформлено в виде грота. В глубинах каменных стен стояли глиняные кувшины и старинные бутылки. Дневной свет едва проникал в маленькое окошко под потолком, и на каждом столе горел маленький светильник.

— Владимир Ясное солнышко, — представился незнакомец.

— Ира, студентка. У меня тоже сегодня почти праздник. Сдала последний зачет.

— Это великолепно. Давайте съедим по такому случаю два карских шашлыка. Здесь их хорошо готовят, — предложил Владимир.

— Заказывайте, что хотите, раз вы тут все знаете. Но мое условие остается в силе.

Владимир подозвал жестом официанта, распорядился насчет меню, и, когда тот удалился, спросил:

— Вы тоже богатая девушка?

Ира вздохнула:

— В деньгах меня родители не ограничивают.

— Что так грустно сообщаете столь оптимистическую информацию? Лучше, чтобы ограничивали?

— Не хочу об этом говорить.

— Дело хозяйское. А вот я очень богатый, и радуюсь этому каждый день. Люблю деньги.

Ира внимательно посмотрела на своего случайного кавалера, стараясь определить, шутит он или говорит серьезно. Но понять по лицу Владимира не смогла.

— Вам нравится морочить людям голову, — сделала она вывод.

— Я не только красив, но еще и загадочен. Думаете, лишь прелестным девам идет играть в тайны? Мужчины еще больше любят наводить тень на плетень. Но деньги я, правда, очень люблю. Деньги это свобода. А что может быть прекраснее свободы!

Ира подумала об отчиме:

— Я знаю человека, у которого денег много, а он раб.

— Это грустно, — ответил он и замолчал. Ей показалось, что на сей раз его слова прозвучали искренне. Официант принес на подносе бутылку вина и наполнил их бокалы.

Она тряхнула головой и трогательно сморщила носик:

— Ну что же… Давайте выпьем за ваш день рождения.

— И за ваш последний зачет. Теперь диплом?

— Да, теперь диплом. Но я суеверная и за это пить не буду.

— У нас и так достаточно поводов. — Он легонько коснулся ее бокала. Раздался тонкий мелодичный звон. Ира улыбнулась и сделала глоток. Вино пахло настоящим виноградом.

— Я такое пила в Италии.

— Путешествуете?

— Да, мама меня балует.

— А папа?

— Мой отец погиб в Афганистане.

— Простите. Не хотел вас расстраивать.

— Ничего. Я родного папу совсем не помню.

— Вас растит мама, и не ограничивает деньгами. Она занимается бизнесом?

— Моя мама директор детского дома. Но деньги в семье есть. У меня отчим мэр города.

— Надеюсь, не Москвы?

— Нет, что вы?! Я из маленького городка.

— Слава Богу! — Вырвалось у него непроизвольно.

— Вы так не любите московского мэра?

— Дело не в этом. Но с его дочкой я бы справлять свое рождение не хотел. Все хорошо в меру…

— Сколько вам сегодня исполнилось?

— Задаете нескромные вопросы.

— Вы же не женщина.

— Сорок четыре.

— Вы на три года старше его.

— Кого, если не секрет?

Ира внезапно покраснела и, чтобы скрыть смущение, пригубила вина:

— Секрет.

— Ой, как обидно.

— Что вам обидно?

— Я уже размечтался, что допою вам серенаду при луне под окнами. А ваше сердечко, оказывается, занято. Да еще и моим ровесником.

— А что это меняет?

— У зеленого юнца я бы вас отбил. А у мужика своих лет, не уверен. Да еще вы так смутились, что надежд у меня не осталось вовсе. Когда свадьба?

— Какая свадьба?

— Ваша со счастливым соперником. Я не могу поверить, что взрослый мужик, пленивший сердце такой прекрасной девушки, предложит ей стать своей любовницей. Он же не прохвост?

— Он замечательный. Таких теперь нет.

— Вы меня хороните заживо. Так когда свадьба?

— Не будет никакой свадьбы. Он даже не догадывается, что я о нем так думаю.

— Как, так?

— Как о мужчине своей мечты. И давайте закроем эту тему.

— Как хотите. К тому же вот и наши шашлыки. А баранину надо есть горячей. Хватайте ребрышко руками, и вгрызайтесь в горячую плоть. — И не дожидаясь ответа, Владимир показал пример. Ира посмотрела на него и тоже принялась за еду.

— Какой вкусный! Вы знаете толк в гастрономии.

— Я ужасный обжора. Только нормально поесть обычно некогда. Но сегодня мой день.

— Еще раз поздравляю.

— Еще раз спасибо. Пришла пора выпить.

Ира прикрыла свой бокал ладошкой:

— Мне больше не наливайте. С меня хватит.

— А я выпью. И выпью за мою прелестную весталку.

— Вы знаете про богиню Весту и ее жриц?

— А почему вас это удивляет?

— Да так. Вы вообще человек странный. Чем вы занимаетесь?

— Покойниками.

— Какой ужас! Вы шутите?

— Нисколько. Я специалист по уходу из этого мира.

Ира отодвинула тарелку:

— Вы меня напугали. Вы роете могилы?

— Тоже доходное дело, но им занимаются другие. Я работаю с остывшей плотью на предыдущей стадии.

— Вы священник?

— Я патологоанатом.

— Врач.

— Можно и так сказать. Но мне легче. Врачебная ошибка может дорого стоить живому пациенту, а покойнику навредить трудно.

— Все равно медик. — Она облегченно вздохнула и доела баранину.

— После шашлыка все же надо выпить. Раз ваше сердечко занято, предлагаю вам дружбу. Давайте за дружбу. — Он снова тихонько коснулся ее бокала, дослушал смолкающий звон и осушил свой. Ира допила остаток вина:

— Спасибо за компанию. Мне пора.

— Так рано?

— Для меня в самый раз.

— Разрешите, я вас провожу. Так хочется пройтись с вами по весеннему Арбату. Пусть мне сегодня прохожие завидуют. Они же не знают, что вы любите другого.

— Никого я не люблю. Попросите счет. — Она открыла сумочку и достала портмоне с деньгами.

— Послушайте, Ира. Вы можете презирать мужчин, но унижать их не имеете права. У нас в России пока не принято разрешать девушкам платить по счетам за угощение. Я не студент, и давайте не будем проявлять упрямство.

— Если вам так хочется, платите. Но провожать меня не надо.

— Тогда я здесь немного еще посижу. Не возражаете?

— Не возражаю. И раз вы такой щедрый, сделайте мне подарок.

— Все что захотите.

— Отдайте мне эту картинку. — И она кивнула на свернутый ватман.

— Вы желаете иметь мой портрет?

— Да. Он мне очень понравился.

Владимир поднялся, вручил ей рисунок и галантно поклонился.

— Спасибо вам большое. — Ответила Ира, взяла рисунок и пошла к выходу. По дороге она слышала, как Владимир заказал себе еще коньяка.

Выбравшись из подвала, зажмурилась от яркого солнечного света и быстро зашагала к метро. Спускаясь по эскалатору, развернула ватман. С листа бумаги на нее взирал напыщенный индюк с маленькой головкой и огромным туловищем.

«И почему я нахамила этому мужику. Он очень даже приятный человек. А я хамка», — и сделав такое заключение, сразу успокоилась. Пока ехала в метро, едва сдерживала улыбку. Все время хотела еще раз посмотреть на шарж, что держала в руке. Пересилила это желание и вскоре о рисунке забыла. Вспомнила маму и решила ей срочно позвонить. До общежития едва не бежала. У нее сегодня не намечалась никаких дел, и она сама не понимала, почему спешит. Она вполне могла прогуляться с Владимиром по Арбату, а потом еще и в кино сходить. С таким кавалером совсем не скучно.

В университетском общежитии она делила комнату со Светланой Корнеевой, студенткой из Костромы. Девушки дружили и часто занимались вместе. Светлану Ира застала дома. Та только приняла душ и сушила волосы феном.

— Привет, Ирка. Пляши!

— В честь чего?

— Тебе телеграмма и денежный перевод. За телеграмму расписалась, а за деньгами сама на почту топай.

— Из дома? — Голос Иры радости не выдал.

— Из Англии.

— Где!?

— На кровать твою положила.

Ира бросилась к постели, схватила бланк и, беззвучно шевеля губами, прочла:

«Ирочка нашим мужикам пятнадцатого июня вручают дипломы. Хочу тебя видеть торжестве. Билет бери заранее, сообщи номер рейса. Встречу аэропорту Лондона. Помнишь стоянку справа на площади, перед аэровокзалом Хитроу». И подпись — «Олег Коленев».

— Плясать будешь? — Выключив фен, поинтересовалась Света.

— Еще как! — Крикнула Ира, подбежала к подруге, стащила ее с кресла и закружила по комнате.

— Ты сумасшедшая.

— Я самая счастливая на свете! Я опять поеду к нему! — Ответила Ира, завалила Светлану на тахту, а сама продолжала кружить, прижимая телеграфный бланк к сердцу. Потом расправила свернутый лист ватмана и прикнопила шарж на стенку.

— Кто это? — Спросила Света.

— Мой сегодняшний рыцарь. Правда, красивый?

— Ужас какой! — Ответила девушка, и обе проказницы расхохотались.

Голенев проводил Маку в аэропорт и на обратном пути заехал в Лондон. Ему надо было решить в Российском посольстве вопрос о поездке группы студентов университета и их преподавателя в Москву и Санкт-Петербург. Он обещал профессору Слоуну, что оплатит путешествие и поможет ускорить технические вопросы. С консулом Владимиром Федоровичем Раскиным Олег давно успел познакомиться, и у них сложились добрые отношения. И на этот раз чиновник принял его сразу, и они быстро обо всем договорились. Голенев пообедал в маленьком ресторанчике в самом центре Сити и отправился домой. Из машины он позвонил Слоуну и обрадовал профессора.

— Пятого июля получите визы.

— Спасибо, мистер Голенев. Я давно мечтал об этой поездке в Москву и Санкт-Петербург.

— Сначала летите в Питер, пока там еще белые ночи, а затем уже в Москву.

— Прекрасно, мистер Голенев. А у меня для вас тоже есть хорошие новости. — Ответил Слоун: — Все ваши парни сдали последние экзамены. А работа Юлия Постникова заслужила аплодисменты профессорского жюри. И, кажется, вас ждет сюрприз.

— Не томите душу.

— Пока не имею права.

— Ладно, потерпим.

— Да уж потерпите. Так что осталось только торжественно вручить им документы, и они свое образования могут считать законченным.

— И Леня? — Недоверчиво переспросил Олег.

— И Леня. — Усмехнулся в трубку профессор Слоун: — Представьте себе, на отлично. Случай уникальный — отъявленный хулиган выбрал факультет криминалистики и блистательно его завершил.

— Вы меня и вправду обрадовали. Надо будет отметить это событие. Что если сегодня вечером я приглашу вас с ректором поужинать?

— Я с огромным удовольствием. А насколько располагает временем сэр Чарльз, я не знаю.

— А вы поговорите с ним и позвоните мне.

— Нет, мистер Голенев. Хоть мы с ректором считаемся друзьями, приглашение должно исходить от вас.

— Не возражаю, — ответил Олег и набрал номер ректора. Но секретарша не смогла его соединить:

— Сэр Вайтли сейчас занят. Оставьте ваш номер.

Голенев продиктовал телефон, убрал трубку в карман и прибавил скорость. Известие о том, что Леня сдал экзамен на отлично, обрадовало Олега. Он вспомнил, как они вместе с бывшим детдомовцем Леней Касаткиным бросали курить. Даже поспорили, если кто закурит — лишится шевелюры. Однажды Голенев договор нарушил. Но Леня его простил, и бриться наголо не пришлось. После гибели Постникова Олег закурил снова и больше бросать не пытался, но Леня курить не начал. Парень не стал пьяницей или наркоманом, но пока рос, приемному отцу проблем хватило и без этого. Голенев-Касаткин таил в себе необычайный запас энергии, который выплескивался в самых разнообразных и не всегда пристойных формах. Парень мог подложить на стул учителя муляж кобры, украденный им из кабинета биологии, или принести на урок живого крокодила. Это пока был подростком. В студенческие годы он шалил еще с большей фантазией.

На третьем курсе, изменив голос, позвонил в службу безопасности и сообщил, что в университете заложена бомба. За эту шалость Леню чуть не исключили. Олегу с трудом удалось уговорить ректора проявить снисхождение к сыну. После трудного разговора с сэром Чарльзом он даже взялся за ремень. Но перед тем как выпороть чадо, приказал объяснить причину хулиганского поступка. Выяснилось, что весь курс Лени мечтал попасть на концерт Майкла Джексона в Лондоне. И не только его курс, но и многие другие студенты. Пока искали бомбу, они всей компанией на этот концерт и отправились. Олег пороть сына не стал, но все, что думает о нем, высказал без стеснения. Разговор подействовал. Ангелом Леня не заделался, но подобного безобразия больше себе не позволял, да и учиться стал лучше. Тем не менее известие о том, что он сдал последний экзамен на отлично, Голенева приятно удивило.

По обе стороны трассы тянулись поля, отгороженные от дороги сетчатым забором. На сочной темно-зеленой траве паслись отары знаменитых уэльских овец. Здешние фермеры специализировались на разведении племенных животных. Олег вспомнил картины старых английских мастеров. Не так давно он ездил со своими ребятами в национальную галерею и там подобных пейзажей насмотрелся вдоволь. И сейчас, поглядывая в окно, удивился, насколько точно передавали художники картины своей родины, которые за пару сотен лет не слишком изменились.

До Сванси оставалось километров сорок, когда зазвонил телефон. Олег взял трубку и поехал тише. Он ждал звонка ректора, и не ошибся. Звонил сэр Чарльз.

— Мистер Голенев, профессор Слоун уже передал мне ваше приглашение. К сожалению, сегодня вечером я занят. Как я понимаю, вы после торжества, связанного с вручением дипломов, собираетесь на родину. Или я не прав?

— Вы правы, я планировал ехать в Россию.

— Хотел бы с вами встретиться до вашего отъезда, и как можно скорее.

— Готов в любое время. Вы человек занятой, а я о себе этого сказать не могу. К тому же и мне надо вам кое-что сказать.

— Прекрасно. Я хотел бы вас видеть завтра утром в своем кабинете. В десять вам не рано?

— Ровно в десять я у вас.

— До встречи, господин Голенев. И хочу вас поблагодарить за ваши хлопоты. О поездке в Россию наших студентов мне тоже доложили.

Подъезжая к дому, Олег увидел маленькую японскую машинку Юлика и обрадовался: «Неужели ребята приехали?» Но Юлик приехал один. Голенев обнял юношу.

— Поздравляю с защитой.

— Спасибо. Я приехал посоветоваться.

Голенев указал на кресло у камина и уселся сам:

— Есть хочешь?

— Нет, я пообедал в университетской столовой.

— Тогда выкладывай.

— Меня сегодня вызвал к себе наш ректор, — начал Юлик и замолчал.

— Дальше, — поторопил Голенев.

— Он предложил мне остаться в университете в качестве профессора.

Олег немного растерялся от известия, но вида не подал:

— И что ты решил?

— Пока ничего. Хотел услышать, дядя Олег, твое мнение.

— Ты уже сам взрослый мужик. Я за тебя решать не могу.

— Я этого не прошу. Хочу знать, что ты об этом думаешь?

Голенев встал с кресла и подошел к окну. Ему не хотелось, чтобы Юлик видел его лицо:

— Я рассчитывал, что ты приедешь в Глухов и займешь место своего отца. Леня, Митя, Саша и Тема стали бы твоими помощниками. Вместе вы бы подняли город. Это моя мечта. Но мечты не всегда осуществляются. Я человек уже не молодой, и это хорошо понимаю.

Юлик поднялся и подошел к Голеневу:

— Тогда я откажусь. Мне тоже, дядя Олег, хочется домой. Я маму давно не видел. И потом, там… — И он явно смутился.

— Кто там? Договаривай.

— Да, так… — Уклонился от ответа юноша.

— Не хочешь, не говори. — Улыбнулся Голенев: — Но решать этот вопрос придется тебе самому.

— Я уже решил. Ира давно не звонила?

— Надеюсь, приедет на ваше торжество.

— Правда!? Откуда ты знаешь? — Юлик не смог скрыть волнения, густо покраснел и стал очень похож на отца. Олег невольно воскресил в памяти образ погибшего друга.

— Ты мне так и не ответил, — напомнил Юлик.

— Я послал ей телеграмму. Если не могла, позвонила бы. Значит, собирается. — Улыбнулся Олег и подумал: «Неужели у Юлика к Ире что-то серьезное?»

— Здорово! Можно я поеду ее встречу?

— Конечно, поедем вместе. Она, когда возьмет билет, мне сообщит.

Юлик еще немного посидел с Голеневым. Но выглядел рассеянным и часто смотрел на часы. Олег его не задерживал. Простившись с парнем, он вышел в сад, спустился к пляжу и уселся в шезлонг. На столике еще лежали сигареты Маки и бутылка коньяка. Он налил себе пол-стакана, сделал глоток, припомнил смущенное лицо Юлика и вытянул из пачки сигарету. Пролежав несколько дней на улице, табак немного отсырел, но Голенев этого не заметил. Сегодня он как-то особенно остро понял, что его дети выросли. У них уже начинается своя взрослая жизнь, и он сомневался, вправе ли навязывать придуманную для них жизненную схему. Но тогда как быть с целью, ради которой он столько потратил сил и времени? Он учил своих сынов и Юлика Постникова, для того, чтобы повзрослев, они вернулись домой и сделали, то, что не смогли их родители. Создали хоть в маленьком Глухове модель нормальной европейской жизни. Голеневу для этого не хватало образование. Он, конечно, поможет, и сил еще достаточно, но руль брать в свои руки должны молодые. Потом он стал думать об Ире. Его с девушкой связывали какие-то особенно нежные отношения. Когда Ира приезжала, все наполнялось удивительным светом. Ира излучала солнышко. Ему было грустно, что у Лены и Трофима не все хорошо. Он знал, что отчим Ирочки становится пьяницей. Голенев не понимал почему? Ведь Трофим занял место Постникова. У мэра города нагрузка не шуточная. Молодого мужика это должно стимулировать. Рядом любимая жена, хороший новый дом, возможность помогать людям своей работой. Что еще нужно для счастья мужчины!? А он запил. Голенев сам стал понемножку прикладываться к спиртному. Недаром любовница его предупредила — «Смотри не спейся». Но с ним все понятно. Настоящего острого дела нет. На родине прекрасно обходятся без него. И здесь, в Англии, парни учатся без его помощи. Большой любви тоже нет. Мака скорее привычка, чем лирическая привязанность. Ее тело по-прежнему волнует его мужское начало, оставляя душу и сердце спокойными. Но зависимости от алкоголя Голенев не боялся. Он знал, в любой момент может убрать бутылку в бар и забыть о ее существовании.

После встречи с Юликом Олег догадался, о чем хочет говорить с ним ректор. Посоветует оставить Постникова в Англии. Бывший афганец сам хотел и боялся последней встречи с сэром Чарльзом. Впервые познакомившись с ректором, он мучительно вспоминал, откуда знает его фамилию, и вдруг понял — у него на руке часы с гравировкой на обратной стороне — Bear with honour, что переводится как «носи с удовольствием» или «носи с гордостью», и подпись «твой отец Чарльз Вайтли».

Отец Никодим сам чувствовал, что провел воскресную службу вяло. Толпа, заполнившая маленький храм, держалась плотной массой, и воздуха верующим не хватало. Священник тоже начинал задыхаться и воскресную службу по возможности сократил. Когда он уходил за Врата Господни, видел, как бабки в правом пределе шушукались и неодобрительно посматривали ему в спину. Никодим забыл подойти к ним и окропить святой водой. Рассеянность батюшки проистекала не только от спертого воздуха, но имела и вторую вполне мирскую причину. Молодой священник со вчерашнего дня ждал свою главную прихожанку и не дождался. Он уже было скрылся от своей паствы, но его кто-то схватил за рукав:

— Исповедоваться бы, батюшка. Грех на мне. — Священник оглянулся и увидел полную женщину, взирающую на него с тихим восторгом.

— Приходи, сестра, в любой будний день. Сегодня Воскресенье, и не положено, и народа тьма. — Отказался Никодим, но прихожанка не сдавалась, схватила его руку и присосалась к ней поцелуем: — Смилуйся, батюшка, трудно терпеть. Исповедуй.

— Ладно, сестра, иди за мной. — В маленькой церкви, выстроенной бандитом Кащеевым, исповедальной комнатки не имелось. Да в его времена не возникало и большой необходимости в этом. Кащеев стоил церковь для себя и на приток верующих не рассчитывал. На территорию его царства горожане приходили за покупками, а молились в церкви деревни Щеглы. Маленькая деревянная часовня на кладбище постоянно не действовала. В ней отпевали покойников. А город, с тех пор как храм на Вороньем холме большевики взорвали, своей церкви не имел. Но времена изменились. На месте кащеевского кооператива возникли огромный супермаркет и здание офиса компании Маки из стекла и бетона. Заведовал офисом приезжий немец, благодаря чему супермаркет и его окрестности горожане прозвали Немецкой слободой. Из прежних строений подружка убиенного бандита сохранила церковь и свой коттедж. Народ в супермаркет съезжался со всей округи, и маленькая церковь теперь едва вмещала прихожан. Построив себе особняк на берегу реки, Мака передала кащеевский коттедж отцу Никодиму.

— Ну в чем ты грешна, раба Божья? — Рассеянно поинтересовался батюшка.

— Мне стыдно, — прошептала толстуха, продолжая пожирать глазами священника.

— Перед Господом стыда нет, а я слуга его на земле. Так что и меня стыдиться не нужно. Выкладывай. — Ободрил женщину священник.

— Грешна я, батюшка, и в своих помыслах, и в своих желаниях. А по-людски сказать, любовь к тебе извела мою бабью душу. Вот и пришла открыться.

Никодим осмотрел женщину, отметив про себя ее объемные прелести, и покачал головой:

— Не искушай, сестра, понапрасну. Не будет этого. Что вы, сговорились все!? Я же священник, а не племенной жеребец.

— А вот хозяйку свою не гонишь, — продолжала настаивать влюбленная прихожанка.

— У меня нет хозяйки. Ты что-то путаешь, сестра. Надо мной один Хозяин, Господь наш.

— Не лукавь, батюшка. Все знают, что Соловьева частенько у тебя ночует. Люди-то видят. Она же тощая, как смерть. А я мягкая да ласковая. Пригласи, в любое время приду. Вот, потрогай. — Она освободила одну из своих внушительных грудей от одежд и продемонстрировала батюшке.

Никодим, расталкивая толпу прихожан, вырвался на улицу и, приказав сторожам проследить за порядком в храме, быстрым шагом двинул к своему коттеджу. Если бы не сан и длинные одежды, он бы с удовольствием перешел на бег. Но коттедж отстоял от церкви всего метров на двадцать, и Никодим вскоре скрылся за его стенами.

— Привет, батюшка. — Он вздрогнул и увидел Маку. Она, по привычке, сидела без одежд в кресле и смотрела на него своим немигающим взглядом — У тебя такой вид, будто сзади стая волков гонится.

— Только от бабы вырвался, одна прихожанка чуть не изнасиловала.

— А ты не поддавайся. Силы для меня сохраняй, — усмехнулась Мака. Встала с кресла и подошла к нему: — Веди меня в свои чертоги.

— Я тебя вчера ждал….

— Вчера я в другом месте грешила. Отпустишь грешок?

— Окаянная ты. Погубишь мою душу, — тихо отозвался Никодим, но обнял Маку и повел в спальню. Она бросилась на кровать и не без ехидства отследила, как он разоблачается из своих одежд.

— Как же я по тебе истосковался, — прошептал Никодим, заключая ее в свои объятия.

— Теперь получишь свое. — Ответила она и повалила его на спину: — Лежи тихо. Я сама с тобой поиграю.

Он послушно опустил руки вдоль тела и зачарованно смотрел на происходящий на нем танец. Не выдержал, потянулся к ее маленькой груди и получил пощечину.

— Не трогай. Сказала, сама. — Прошипела любовница, и он послушно руки одернул. Не останавливая свой танец, она улыбнулась краешком губ, продолжая рассматривать его красивое молодое лицо с черной окладистой бородкой, нежную кожу, лишенную волосяного покрова, разметавшиеся по подушке кудри, длинные пальцы рук с ухоженными ногтями. Под ней лежал прекрасный молодой мужчина, и его сан только раззадоривал ее страсть. Не даром толпы прихожанок добивались его благосклонности. Почувствовав оргазм, она завопила истошным голосом и до крови расцарапала ему грудь. Он хотел продолжения, но она покинула его, достала из пачки сигарету.

— Господь от меня отвернется. — Вздохнул он и прикрылся простыней.

— Перестань ныть. Твой боженька такой же миф, как все сказки на этой земле. Жизнь только здесь. Сдохнем, превратимся в кусок дряблого тухлого мяса.

— Ты не хочешь понять, плоть — лишь одежда для нашего духа. А дух бессмертен. Я свою душу из-за тебя загубил. Ты дьявол-искуситель.

— Дурак, я обыкновенная стареющая ведьма. Не видишь, что со мной делают годы? Я превращаюсь в живую мумию.

— Ты прекрасна. — Никодим смотрел на ее худое тело влюбленными глазами, не замечая чрезмерной худобы своей любовницы, ее выступающих над животом ребер, маленькой, но уже не столь упругой груди. Он не видел в ней недостатков. Он любил эту женщину и восхищался ею. Она стала его наркотиком, его болезнью и его счастьем.

— Все мужики идиоты. Я всегда это знала. Скажи, как мне вести себя с избирателями? Ты же священник, умеешь обращаться с толпой.

— Что ты хочешь от меня услышать?

Мака затушила сигарету о серебряный потир старой русской работы и рассмеялась:

— Я могу сказать им правду. Поведать, что я блядь. В молодости переспала с кучей подонков, своим телом выбилась в бизнес, а потом поняла, что грехи надо искупать, и стала святая. И теперь для меня главное это искупление. О себе не думаю, все для них. Это одна песня. Вторая проще. Я родилась ангелом, несу людям свет и деньги. Хочу всех сделать богатыми и счастливыми. Каждой бабе по члену, каждому мужику по счету в банке. Есть и третий вариант. Я подружка ветерана-афганца. Знаю, как несправедлива страна к своим воинам. Каждому офицеру обещаю в конце службы по квартире, денег за ратный подвиг и надел земли — на старости лет репу сажать. Три таких песенки. Посоветуй, что выбрать?

— А ты не советовалась со своим дружком-афганцем?

— С Голеневым? Ты кретин или юродивый? Чего с ним советоваться? Для него я покаявшаяся блядь. Узнает другое, бросит.

— Я не стал бы исповедоваться перед рабами божьими. Это Господь умеет прощать. Прихожане прощать не умеют. Они могут тебя пожалеть, но уважать не будут. А дальше решай сама. Я в мирских кознях плохой советчик.

— Почему плохой? — Усмехнулась Мака: — Ничего. Я приму к сведению. Хочешь меня еще разочек? — И не дожидаясь ответа, забралась к отцу Никодиму под простыню: — Давай. Только не очень долго… В шесть вечера у меня переговоры, ночью тусовка в доме моды, а в шесть утра на самолет.

Нелидов проснулся рано и пошел смотреть, что сделали строители за вчерашний день. Накануне сидел допоздна на аукционе и, вернувшись домой, сразу завалился спать. Аукцион прошел так, словно Боги стояли за его спиной и помогали победить конкурентов. Те торговались, пока Нелидов не назвал сумму, которую они обговорили с Макой накануне. Выше уже никто не предлагал. Аукцион они выиграли. Оба отеля «Дружба» и «Парус» становились частной собственностью трех главных акционеров. Это было как в сказке, и бывший подводник еще раз поразился проницательности компаньонки. Спал всю ночь крепко, без сновидений, а рано утром отправился в пижаме на стройку. Он уже месяц назад начал реконструкцию своего гаража. Так Алексей Михайлович называл эту работу, хотя никакой реконструкции не происходило. Старый гараж был снесен за два часа, и работяги начали возводить бетонное сооружение с ремонтной «ямой», подъемником, автоматической мойкой и небольшой автомастерской. Проект начертил сам хозяин. В новом гараже Нелидов рассчитывал разместить свой личный автопарк. Помимо любимой «Волжанки», бывший подводник завел себе представительское «Ауди», и двухместный Мерседес «Смарт». На этой почти игрушечной модели он катался в редкие свободные часы, а в другое время получал мальчишеское удовольствие от обладания маленьким чудом. Да и все три его машины чаще простаивали без дела. Директора возили на «Джипе» фирмы, и за руль своих авто он садился редко.

Алексей Михайлович прошелся вокруг стройки и заметил, что его старое мандариновое дерево изрядно помяли. Пятясь задом, машина сломала ветку и содрала кору. Узкий проезд в ограде сада требовал от водителя грузовика ювелирной точности. Поэтому ругаться Нелидов не стал, а только тяжело вздохнул и осмотрел стройку. Вчера бетонную коробку накрыли крышей и, теперь рабочие навешивали тяжелые стальные ворота. Ворота имели электронный замок и вместо ключа дистанционное управление в виде брелка с кнопкой. Темпами работ Нелидов остался доволен и, отметив мастеру место для подъемника, вернулся в дом. В столовой его ждал обильный завтрак, а в спальне белоснежная рубашка. Став директором двух отелей, Нина Петровна своих привычек не изменила, продолжая готовить в несколько раз больше еды, чем они с мужем могли поглотить.

Нелидов сел за стол, выпил стакан крепкого чая с румяным поджаристым пирожком, вытер рот салфеткой:

— Спасибо, мать, побежал.

— Скушай еще хоть икры из синеньких. И вот курочки немного. Вкусная же курица.

— Верю, мать, но сейчас больше не могу. Потом перекушу в городе. Все равно предстоит кормить завтраком компаньоншу. Рубашку приготовила?

— Обижаешь, капитан второго ранга.

Он поцеловал жену в шейку и побежал бриться. Через десять минут к их воротам подкатил джип. Радом с водителем сидел Анатолий Рогов — бывший афганский разведчик теперь неотлучно сопровождал директора. Приказ об этом поступил от Голенева из Англии. Сначала Алексей Михайлович возмущался, даже позвонил Олегу. Но тот довольно грубо пресек его жалобы: «Ты, Алеша, мне нужен живым, а нравится тебе постоянная охрана или нет, мне глубоко плевать». И Нелидов смирился. Компаньон и так редко вмешивался в его деятельность, и упрямиться Нелидов права не имел.

Водитель тронул с места:

— Куда едем, Алексей Михайлович?

— Дуй, Ваня, в Адлер к аэропорту. — Приказал хозяин и посмотрел на часы. Московский рейс прибывал через сорок минут, и они вполне успевали.

Самолет приземлился по расписанию. Нелидов ждал у дверей, откуда обычно появлялись прибывшие пассажиры. Но пока еще никто не выходил. На дверь помимо него смотрели еще около трех десятков глаз.

Первым на улицу вылетел пятилетний карапуз, через значительный интервал за ним выскочила растрепанная женщина с чемоданом и огромной клеенчатой сумкой, какими пользуются «челноки», огляделась и истошно закричала:

— Тончик, ты где!?

Кто-то подвел к ней упирающегося карапуза, и семья воссоединилась. Затем пассажиры пошли гуще. Нелидов сразу увидел стройную худощавую фигуру в маленькой кепочке и зашагал навстречу.

— Привет, Мака! Как всегда налегке?

— А чего хлам зря таскать, — ответила она и протянула Нелидову руку. Он поцеловал ей запястье и повел к машине. Рогов распахнул им дверцу. Мака покосилась на афганца, но ничего не сказала.

— Сразу в мэрию или сначала кормить? — Поинтересовался Нелидов.

— Пожрать, Лешка, успеем. Бумаги готовы?

— Все в порядке. Мэр нас ждет.

— Тогда в чем задержка?

— Кати в мэрию. — Распорядился Нелидов, и они тронулись.

Ощутив приятную прохладу в салоне, Мака похвалила Нелидова:

— Послушался, завел, наконец, себе машину с кондиционером. А то приезжаешь, как в печку.

— Да, в салоне прохладно. Воды хочешь?

От воды путешественница не отказалась. Рогов откупорил бутылку минеральной, налил в пластиковый стаканчик и подал на заднее сидение.

Мака усмехнулась:

— Натуральное хозяйство… Собственная вода из собственной посуды. — Отпила два глотка, приоткрыла кнопкой стекло и вышвырнула стакан с остатками воды на дорогу: — Как идут дела?

— Курортный сезон только начинается, а все автоматы уже работают с полной нагрузкой. — Доложил Нелидов.

— А отели?

Алексей Михайлович развел руками:

— На две четверти пустуют. Дорого людям.

— Не дорого людям, а рекламы на севере не даем. Вот и клиентов нет. Взаимосвязанные вещи. Ладно, займусь. Как с деньгами? Лимона полтора накапало?

— Не знаю. В бухгалтерии скажут.

— Мне, Лешка, деньги нужны. Скоро выборы в Государственную Думу. Решила стать депутатом.

— Зачем тебе в политику? — Удивился Нелидов.

— Старый мужик, а вопросы задаешь детские. Там бабки лежат, и большие. Пора переходить на другой уровень. Уже приватизировали нефть, уголь, сталь. Не хочу ушами хлопать.

Алексей Михайлович присвистнул:

— Ну ты и замахнулась, девочка.

— Я уже не девочка, а скоро ягодка опять… Помнишь поговорку?

— Тебе же еще сорок не стукнуло.

— Когда стукнет, будет поздно.

— Приехали. — Сообщил водитель, останавливая машину.

Рогов открыл им дверцу, проводил до парадного, проследил, как они миновали пост милиции и вернулся в машину.

— Не нравится, Ваня, мне эта баба.

— Наглая сучка. Капитана второго ранга Лешкой называет, — согласился водитель.

— Да не в этом дело. — Бывший афганец так и не рассказал Голеневу, как Мака встречалась с подручным бандита Жвания. Случилось это много лет назад. У скрипача из кафе «Ласточка» бандиты похитили внучку. Теперь это уже взрослая замужняя женщина, сама недавно стала матерью, а тогда ей не было и пятнадцати. Олег помогал музыканту найти девочку. Летучий отряд Сережи Скворцова, в котором до сих пор состоит и Анатолий, прочесал всех местных бандитов. За подручным Жвания, Вахтангом Самонидзе, следил Рогов. Он тогда не знал Маку в лицо, и когда она вошла в ресторан, где сидел Вахтанг, не обратил внимания. Понял, что допустил ошибку, на вечеринке, куда Олег Маку привел. Заподозрив, что подруга Голенева каким-то образом связана с криминалом, разведчик был обязан сообщить Олегу. Но внучка музыканта к тому времени уже нашлась, а Голеневу было не до того. У него на родине погиб друг детства. Так эта информация и осталась у Анатолия. Начальник летучего отряда, Сережа Скворцов, недавно узнав об этом эпизоде, назвал его «жопой». Свою оплошность Рогов и подразумевал, ответив водителю Ивану Кацапову «Да не в этом дело».

Нелидов с попутчицей вышли из дверей мэрии, громко беседуя. Оба улыбались.

— Теперь, Лешка, можно позавтракать. Мы полноправные владельцы отелей. — Сообщила Мака, усаживаясь в машину, и довольно потрясла над головой папкой с документами: — А кто этот хмырь, что стал мэром Бирюзовска? Нормальный парень?

Нелидов усмехнулся:

— Господин Сутягин? Что тебе сказать… Олег с него начал свой бизнес. Альберт Николаевич тогда ведал кооперативами в горисполкоме. Олег дал ему взятку. Кажется, первый и последний случай в его деловой практике.

— Взяточник со стажем — это хорошо. — Успокоилась Мака, и мэр города Бирюзовска ее интересовать перестал. Маку теперь интересовали налоги.

— У меня есть одна мыслишка, чтобы не отдавать этим козлам бабки с отелей.

— О чем ты? — Насторожился Нелидов.

— О налогах, о чем же еще? Я предлагаю создать «совместку» где-нибудь на Кипре.

— Зачем нам это? — Продолжал недоумевать компаньон.

— Там зона свободного предпринимательства и налоги в половину меньше, да и бабки держать в зарубежном банке спокойнее.

— Это я понимаю, но где взять надежного зарубежного компаньона? Насколько я знаю, его уставной капитал должен быть основным?

— Об этом не волнуйся. В университете, где учатся сынки Олега, есть одна русская девочка. Ее муж преподаватель вполне подходит. Я оформлю СП на него.

— Тебе виднее. — Согласился Нелидов.

Завтракали они в своем собственном отеле «Парус». Здесь давно закончили ремонт, и зал ресторана радовал глаз изысканным дизайном. Мака поинтересовалась у метрдотеля выручкой за неделю, обругала за отсутствие рекламы ресторана в городе и выпила чашку бульона. Бульон ей понравился. Нелидов сидел молча. Со стороны могло показаться, что он вовсе не генеральный директор и совладелец компании, а служащий Маки.

После завтрака поехали в офис. Алексей Михайлович отвел ее в бухгалтерию и направился в свой кабинет. Молоденькая секретарша Лиза подала ему факс. Олег Голенев приглашал компаньона в Сванси по случаю торжественного вручения дипломов его сыновьям. В факсе имелся московский номер телефона, по которому Нелидов мог получить экстренную помощь по оформлению визы. Внизу стояла приписка — «Рогова тяни за собой до трапа самолета в Шереметьеве».

Алексей Михайлович прикинул время и понял, что должен вылететь через десять дней. Он уселся к компьютеру писать электронный ответ Олегу. Пока входил в почту, в кабинет вернулась Мака. Усевшись в кресло, она заглянула на стол и прочитала факс:

— В Англию намылился?

— Вот, Олег приглашает. А ты летишь?

— Я недавно там была. Пусть празднует с друзьями. У меня с его мальчиками особого контакта не возникло.

— Жаль, — вздохнул Нелидов.

— Жаль, не жаль, а факт. Когда полетишь в Москву, позвони. Вышлю к трапу автомобиль.

— Прямо к трапу? — Улыбнулся Нелидов.

— Если машина могла бы подниматься в самолет, прислала бы в салон.

— Ты же пока не депутат?

— Вот потому, что я все могу, буду и депутатом. Так что звони. А сейчас вези меня в аэропорт. Пора возвращаться.

— Я думал, погостишь пару дней? В море искупаешься?

— В гробу я видела ваше море. У меня дома бассейн. Деньги надо делать.

— Что в бухгалтерии?

— Перевела на свой счет полмиллиона долларов. На начало пиара мне хватит.

— Крутая ты у нас девушка, — вздохнул Нелидов и вызвал водителя.

Лена только закончила урок и, собрав тетради, поднялась в свой директорский кабинет. Последние три дня она ходила сама не своя и только старалась, чтобы ее внутренняя жизнь не отражалась на лице и поведении. На уроках, объясняя ребятам новый материал и проверяя их знания, она немного отвлекалась. А на педсовете, который длился больше часа, заставить себя сосредоточиться так и не смогла. Детский дом получил от Олега Голенева очередной подарок. В каждом классе теперь будет стоять по компьютеру. Учебников по преподаванию с помощью виртуального помощника у нее пока не было, а она должна была объяснить учителям, как заставить работать на детей подарок бывшего детдомовца. Никто так ничего и не понял. Педсовет закончился общими фразами, и она понимала, что виновата сама.

Последние три дня Трофим пил. Если раньше ее супруг напивался только вечерами, то на этот раз, загуляв в воскресенье, на следующий день не вышел на работу. Она пыталась его вразумить, плакала, просила, устроила мужу скандал. Но ничего не помогло. Трофим и во вторник остался дома.

Она убрала тетради в стол, накинула плащик и поторопилась уйти с работы. По улице шагала, глядя себе под ноги. Ей казалось, что все горожане знают о пьянстве мэра и смотрят на нее осуждающе. Но и это было не самое страшное. Вчера вечером, когда она перед сном решилась на последнюю попытку вывести мужа из запоя и вошла к нему в кабинет, он посмотрел на нее отсутствующим взглядом и сказал: «Ты должна меня ненавидеть. Я не стою твоей любви». Она попыталась успокоить его. Сказала что-то нежное. А он на нее страшно заорал и запустил пустой бутылкой. Хорошо, что бутылка угодила в стену. Под звон разбитого стекла она захлопнула дверь и всю ночь плакала. Перед уходом на работу опять заглянула к мужу. Он спал на ковре и громко храпел. В комнате с порога отвратительно несло перегаром. И вот зная обо всем этом, она проводила педсовет. Хорошо, что не разрыдалась перед учителями.

Домой идти боялась. Покинув работу, направилась к Меджрицкой. Ей стало необходимо высказаться, кому-то рассказать о своем горе. Ближе Руфины Абрамовны человека у нее не было. После того как Меджрицкая ушла на пенсию, они сначала виделись по несколько раз в неделю. Лена по каждому поводу бегала к старой воспитательнице за советом. Та всегда была ей рада и никогда в поддержке не отказывала. С годами их встречи становились реже. Лена уже сама многое поняла, нагрузки увеличивались, и у молодого директора не оставалось времени и сил часто навещать старушку. Но раз в месяц она обязательно приходила к Руфине Абрамовне, а звонила ей постоянно. Лена знала, что Меджрицкая ни в чем не нуждается. Группа старшеклассников помогала бывшей директрисе по хозяйству, и та имела полное обслуживание на дому. Причем ребята ходили к ней как на праздник. Несмотря на возраст, Меджрицкая не утратила чувства юмора, и дети ее обожали.

— Леночка, как я рада тебя видеть! Почему таки не позвонила? Я бы уже успела организовать чай. — Радостно встретила ее Руфина Абрамовна. Но, внимательно оглядев гостью, тут же поняла — Лена пришла с бедой. Он взяла ее за руку и проводила в свою маленькую, заваленную книгами и учебниками, квартирку: — Что случилась, милая? На тебя смотреть страшно.

— Руфина Абрамовна! Я не знаю, что мне делать? — Воскликнула Лена, и губы у нее задрожали. Оказавшись рядом с близким человеком, она больше не могла сдерживаться. Старушка напоила ее чаем и понемногу успокоила. Лена рассказала о своем горе:

— Представляете, на работу не вышел?! Он мэр города! Это же позор. Что мне делать?

— Пойдем к нему. Я таки постараюсь привести его в чувство. Не убьет же он старуху?

Лена отговаривала старую женщину, но Меджрицкая ничего слушать не хотела. До особняка на берегу реки они доехали на частнике. Во всех окнах двухэтажного дома горел свет. Лену это испугало. Раньше муж, если и пил, то делал это в своем кабинете. Она остановилась у крыльца, не в силах шагнуть к парадному. Меджрицкая взяла молодую подругу за руку и решительно открыла дверь:

— Он всегда не запирает дом? — Спросила она у Лены.

— Обычно я пользуюсь ключом, — шепотом ответила хозяйка коттеджа. Они вошли в холл. В помещениях стояла полная тишина. Везде горел свет, и везде — никого. Они обошли все комнаты, но хозяина не обнаружили. Затем вышли в сад, обогнули здание и увидели его под кустом сирени. Трофим сидел на скамейке в странной позе. В его ногах валялась пустая бутылка водки, а рядом белел листок бумаги. Скамейку освещал садовый фонарик, но голова Трофима оставалась в тени. Когда женщины подошли ближе, Лена заметила на его лице кровь. Ноги у нее подкосились. Руфина Абрамовна с неимоверным трудом усадила ее рядом с Трофимом и пошла в дом искать телефон. Позвонив в милицию и скорую, вернулась в сад с мокрым полотенцем. Лена оставалась на том же месте и смотрела на мужа полными ужаса, широко открытыми глазами. Руфина Абрамовна приложила ей ко лбу полотенце и попыталась заставить подняться. Со второй попытки ей это удалось. Лена встала и послушно пошла за ней в дом и так же послушно легла на тахту. Меджрицкая вернулась в сад. Она хотела найти листок бумаги, что лежал рядом с неподвижным мэром на скамейке. Но листок исчез. Она осмотрела землю вокруг и увидела маленький черный пистолетик. Старушка поняла, что Трофим из него и застрелился. Но куда делась бумажка? Она вернулась в дом и попыталась заговорить с Леной. Та ничего не помнила и ничего не понимала. Через несколько минут приехала милиция, а следом «скорая помощь». Руфина Абрамовна сама едва держалась на ногах, но нашла в себе силы все членораздельно рассказать следователю Белянчикову. Захар Гаврилович подробно записал ее рассказ и попытался поговорить с вдовой. Но с Леной произошло несчастье. Она снова впала в состояние беспамятства, в котором пребывала несколько лет назад. Ее увезли в больницу. Руфину Абрамовну Белянчиков доставил домой на служебной машине. Старушка от нервного напряжения ослабла, но заставила себя подняться на второй этаж, войти в квартиру, принять сердечные капли и позвонить Голеневу в Англию.

Директор некоммерческого фонда «Узник совести», доктор философских наук Ибрагим Казиев сидел в плетеном кресле у бассейна с листком в руке, старательно зазубривая несколько предложений. Одеждой, кроме полотенца, прикрывающего гениталии, он не пользовался. Полностью погрузившись в непривычное дело, бандит не видел и не слышал ничего вокруг. В том числе и двух обнаженных русалок, которые резвились в бассейне. Губы Казиева старательно шептали слова, написанные на бумаге, а глубокие морщины на лбу выдавали недюжинное напряжение мысли. Компьютерная распечатка несла следующую информацию: «Дамы и господа, извините нашего кандидата. Она сегодня уже провела встречу с избирателями и, наверное, задержалась в пробках. Уверен, с минуты на минуту прибудет».

Казиев привстал с кресла и, не обращая внимания на упавшее к его ногам полотенце, громко вслух зачитал вышеуказанный монолог. Закончив чтение, посмотрел на бассейн и крикнул:

— Телки, я готов.

Русалки тут же выбрались из воды и встали возле Ибрагима. Казиев отложил листок на стул, поднял взгляд к потолку и попробовал произнести текст по памяти:

— Дамы и господа, извините, нашего кандидата. Она, бля, сегодня уже прове…

Договорить русалки не дали. Подскочив к чтецу, они спихнули его в бассейн и, радостно заверещав, прыгнули в воду сами. Казиев мрачно выбрался из бассейна, вытер полотенцем руки, взял листок, снова уселся в кресло и зашевелил губами:

— Уважаемые дамы и господа… — Бандит не был дебилом и столь несложный текст запомнил быстро, но произнести столько слов и не вставить между ними спасительную матерную добавку у него никак не получалось. Девушки должны были принимать экзамены и в случае неудачи устраивать «студенту» купание. Но тот продолжал упорствовать, они замерзли и попросили пощады.

— Хер с вами. Идите грейтесь.. — Смилостивился Казиев, и русалки тут же исчезли. Он решил и сам сделать перерыв, попариться с девушками, а потом взяться за дело с новыми силами. Но в это время к нему подошел секретарь и сообщил, что Корявый привел того самого мента.

— Тяни их сюда, и больше никого не пускай. — Приказал Казиев и снова прикрылся полотенцем. Подручный по кличке Корявый растительности на голове не имел, а кличку заработал за пристрастие прятать глаза за солнцезащитными очками. Их он не снимал, кажется, даже ночью. Небольшого роста, с длинными мускулистыми руками и шишковатым черепом, он производил по настоящему отвратительное впечатление. Но Казиев его примечал и много лет держал при себе. Недавно он поручил своему любимцу отыскать милиционера, уволенного из органов. Казиев затевал навестить ребят, открывших подпольный цех с фальшивыми дисками и, чтобы напугать владельца, желал иметь в банде настоящего мента. Помощник поручение Казиева выполнил. И сейчас происходило знакомство. Корявый подвел к хозяину плечистого русоволосого парня, с голубыми глазами и чуть застенчивой, едва заметной улыбкой.

— Мент? — Вместо приветствия, поинтересовался Казиев.

— Бывший. — Улыбнулся блондин.

— Ментов, бля, бывших не бывает, бывают только мертвые. Тебе Корявый объяснил, о чем базар?

— В общих чертах…

— Форму сохранил?

— Все он сохранил. — Ответил за своего протеже подручный Казиева: — И форму, и корочки. Только пушку сдал. Ему бабки нужны.

— Бабки, бля, всем нужны. Мент, а что ты вообще умеешь?

Блондин снова улыбнулся застенчивой улыбкой:

— Стреляю неплохо, машину вожу, могу с рацией на любую волну сесть, с взрывчаткой умею работать, сигнализацию немного знаю, в охране секу…

— Погоди, не тараторь. — Ибрагим задумался: — С взрывчаткой, бля, это хорошо. Ты, Корявый сколько ему обещал за цех с лохами?

— Пару штук обещал.

— Пусть корочки покажет.

Улыбчивый блондин засунул руку в карман и извлек милицейское удостоверение. Казиев раскрыл документ и внимательно рассмотрел. Блондин его успокоил:

— Настоящее, не волнуйся. Я его должен был сдать, да прикинулся, что потерял. Мытарили, но потом отмотался.

— Вот что, мент. Я тебя могу предложить десять штук баксов. Устроишь мне один салютик?

— За десять штук баксов он тебе Кремль подорвет, — ухмыльнулся подручный.

— На хера нам Кремль? У них, бля, свои заморочки, у нас свои. Ладно, дай ему штуку авансу, и пусть сидит ждет. А теперь идите на хер. Мне надо текст учить.

— Никак в школу намылился? — Удивился Корявый: — Зачем тебе? Ты же и так доктор наук.

— Я теперь, блядь, начальник избирательного штаба, а с этим народом матюгаться нельзя. Отучаюсь.

Подручный хохотнул для порядка и повел нового работника за собой. Казиев его остановил:

— Пусть мент в холле посидит, а ты мне еще, бля, нужен.

Корявый вывел блондина и быстро вернулся:

— Чего тебе?

— За что его уволили?

— Снял с казенной тачки движок и на свою поставил.

— На хера?

— Хотел пихнуть подороже. Он на игру подсел, долгов наделал. Сейчас в полной жопе.

— Значит, мудак. Слушай, Корявый, мне он нужен на один раз, а потом можешь его, бля, закопать.

— Нужно, закопаем. А что ты с ним задумал?

— Будешь, бля, много знать, яйца отсохнут, — ответил Казиев и снова принялся зубрить текст.

Мака на похороны своего бывшего телохранителя не явилась, ограничившись телеграммой соболезнования. Да и самих горожан проститься со своим мэром пришло немного. Даже из близких его проводила в последний путь только мама. Вдова лежала в больнице, а Руфина Абрамовна после известных событий слегла дома с сердечным приступом, и врачи ей вставать не разрешали.

Народ давно разошелся, и Голенев остался на кладбище один. Похороны Трофима его сердца не тронули. Отчима Ирочки он почти не знал, а вести о его пьянстве вызывали досаду. Но помимо свежей могилы последнего мэра, на глуховском кладбище покоился прах молодой жены Олега, Тони, друга детства Тихона Постникова и его приемной матери тети Гали. Женщина не надолго пережила Постникова. Узнав о трагедии с приемным сыном, сразу попала в больницу и больше из нее не вышла.

Все они были дорогие для Олега люди, и уход из жизни каждого из них оставил в его душе кровоточащий след.

Возле могилки Тони Олег стоял долго. Мысленно поделился с ней событиями своей жизни. Признался, что после ее смерти никогда не был до конца счастлив с другой. Еще раз попросил прощения. Вдовец продолжал винить в гибели молодой женщины только себя. Просветлив душу покаянными мыслями, отправился к Тихону. Ему требовалось пройти до конца аллеи и повернуть направо. Пока шел, с неба заморосил мелкий дождик. Поднял воротник куртки и, засунув руки в карманы, двинулся дальше. Повернув за угол, не узнал место захоронения друга.

На могиле Постникова горожане установили бронзовый памятник. Они собрали деньги и пригласили скульптора из Москвы. Мастер изваял бюст Тихона, точно уловив движение его головы. Это было особенно удивительно, потому что свою модель скульптор изучал только по фотографиям. Памятник Голенев видел в первый раз, и он ему понравился.

Обойдя монумент со всех сторон, медленно побрел по аллее к выходу. Покинув кладбище, решил не брать машину, а пройтись до Вороньего холма пешком. Хотелось побыть одному и подышать родным воздухом. Вчера он уже успел навестить Руфину Абрамовну, повидать Ирочку, которая, узнав о несчастье, примчалась из Москвы, вдову Постникова Татьяну и, конечно, Павла с Верой. Встречи отняли у него много эмоций, и психика требовала передышки. Особенно тяжело далось посещение больницы, где лежала Лена. Ему пришлось успокаивать Иру, которая ужасно переживала за мать. Олег обещал перевезти Лену в Москву к профессору Пучковой. Лена часто рассказывала об удивительном докторе, и это был некоторый шанс вернуть ее в реальный мир.

Размышляя о том, как это разумней сделать, дошел до набережной и по новой бетонке, проложенной на месте бывшего проселка, направился к своему дому. Вчера, впервые за много лет вернувшись в город, Голенев Вороний холм не узнал. Новые коттеджи тянулись по берегу Глуши, разительно изменив знакомый пейзаж. Вот и сейчас, поднимаясь к себе, он с интересом разглядывал терема и замки возникшего на берегу Макаграда. Судя по архитектуре, новые соседи — люди состоятельные, но страдающие полным отсутствием вкуса. После строгой и чопорной Англии, где он прожил много лет, это бросалось в глаза еще острее. Усугубляло картину жалкая растительность из недавно посаженных яблонек и вишен. Саженцы не успели вырасти и хоть немного прикрыть листвой изощренные архитектурные излишества владельцев недвижимости.

Грустно усмехнувшись своим наблюдениям, он добрался до ворот собственного коттеджа. В отличие от соседей, его дом успел обрасти зеленью, и на яблонях уже можно было заметить признаки будущих плодов. Голенев отпер ключом калитку и увидел Иру. Девушка его не заметила, продолжая поливать розы. Приезжая из Москвы, Ира всегда навещала его владения и, что особенно растрогало Олега, посадила куст роз на месте, где он похоронил Салана. Голенев никогда не забывал собаку, которая отдала за него жизнь.

— Привет, Ирочка. Рад тебя видеть.

Она вздрогнула и густо покраснела:

— Я тебя не заметила. Привет… Ничего, что я в купальнике?

— Нормально, если тебе не холодно…

— Не холодно. — Она бросила лейку и подошла к нему: — Олег, я боюсь одна в нашем доме. Можно я у тебя переночую?

— Конечно, можно. Почему ты спрашиваешь? — Голенев год не видел девушку. За это время она успела еще похорошеть, превратившись в настоящую юную леди. Вчера он не успел ее как следует рассмотреть и сейчас невольно залюбовался.

— Ты стала просто красавицей.

— Не смей меня смущать. Я и так красная как свекла.

Он удивился:

— Вот дурочка. Меня-то чего тебе смущаться?

Она не ответила и убежала в дом. Он остался в саду, медленно обошел деревья, обнаружил огород с зеленью и понял, что Вера с Павлом тут немало поработали. Газон в последний раз стригли совсем недавно, а садовые деревья выглядели ухоженными. Войдя в дом, застал Иру на кухне. Она уже переоделась в джинсы и трикотажную блузку, прикрыв их фартучком. На столе стояли приборы на две персоны.

— Садись обедать.

— Спасибо.

— Руки мыл?

Он улыбнулся и пошел в ванную. Улыбнуться заставила по-матерински строгая интонация Иры. Обедали молча. Олег выглядел рассеянным. Посещение кладбища навеяло воспоминания. Ира меняла тарелки с блюдами, иногда бросая в его сторону торопливые взгляды. Закончив трапезу, Олег поблагодарил молодую хозяйку и поднялся из-за стола. Она не ответила. Он посмотрел на нее и понял, что Ира плачет.

— Ты чего?

— Мамочку жалко. Мы, правда, заберем ее отсюда?

— Я же обещал. Завтра утром дозвонюсь в Москву и договорюсь с профессором.

— А что если она маму забыла?

— Не забыла. Лена уникальный случай в ее практике. Такое настоящие врачи не забывают.

— А вдруг она работает в другом месте или ушла на пенсию? Столько лет прошло.

— Давай не будем гадать. Завтра все выяснится…

До вечера они не общались. Ира ушла в гости к подруге, а Голенев прогулялся по застроенному коттеджами берегу реки. Добравшись до деревни Щеглы, спустился к лодочной станции. Ее владелец Солохин успел расширить свое хозяйство и построил рядом с беседкой ресторан. Больше на территории ничего не изменилось. Лишь обшитые досками стены уже не сверкали свежеструганным деревом, и крыльцо немного покривилась. Олег вышел на причал. Лодки отдыхающие уже разобрали. На воде остался один водный велосипед, поржавевший и пристегнутый цепью на амбарный замок. Голенев понял, что велосипед неисправен и ржавеет здесь давно. Он стал смотреть на омут, мысленно отыскивая место, где утонул Постников. За поворотом кружило несколько лодок. А над самим омутом возвышался огромный особняк-монстр с круглыми башенками и высоким глухим забором. Голенев догадался, что это и есть дом его подруги. Мака как-то сказала, что построилась возле бывшей мельницы Василия Прохорова и из окон спальни видит тихий омут реки. Голенев тогда спросил: «А черти в этом омуте водятся?», Мака только усмехнулась в ответ.

Он еще раз бросил взгляд на дом с башенками, постоял у причала, посмотрел на темную воду, принявшую душу Тихона и медленно побрел назад.

Ира вернулась, когда начинало темнеть. Спросила, не хочет ли Олег чая, и когда он отказался, поднялась в свою комнату. В этой комнате она когда-то жила с мамой. Опасаясь, что Ира опять начнет плакать, Голенев подумал, не зайти к ней поговорить, но застеснялся. В этот его приезд, девушка вела себя немного странно. Поглядывала на него исподлобья и почти с ним не общалась, хотя они год не виделись. Он помнил ее совсем другой. В его английском доме они просиживали за разговорами до глубокой ночи. Ира рассказывала Олегу самые сокровенные девичьи мечты, просила совета, как вести себя с очередным воздыхателем, и ему даже приходилось проявлять настойчивость, чтобы загнать ее в постель. А сегодня уединилась и больше из комнаты не вышла. Между ними возникло какое-то напряжение. Голенев поразмышлял о странных переменах в поведении девушки, но чувство, что Ира рядом, приятно успокаивало. Он улегся в своей спальне и без сновидений проспал до утра.

Утром позвонил в Москву. Через справочную нашел телефон института имени Ганнушкина. Опасения Ирины не подтвердились. Мария Васильевна продолжала заведовать отделением. Лену она тут же вспомнила и, хотя среди своих пациентов столь тяжелых больных не держала, сразу согласилась принять. Отделение профессора Пучковой занималось подготовкой выздоравливающих к выписке и адаптацией их к предстоящей жизни среди здоровых людей.

В девять утра они везли Лену в Москву в санитарной машине. Женщина не узнавала ни Олега, ни дочку. Она сидела на лежанке и всю дорогу тихо раскачивалась из стороны в сторону. Ира на маму старалась не смотреть. Она отвернулась к окну, чтобы Голенев и санитары не заметили ее слез.

В три часа дня прибыли на место. Теперь в психиатрическом институте имелось коммерческое отделение, и Голенев щедро оплатил лечение Лены и уход за ней. Пришло время расставаться. Ира со слезами на глазах пронаблюдала, как два санитара увели маму за железную дверь приемного покоя:

— Олег, ну за что мамочку так Бог наказывает?

— Все будет хорошо, дочка. — Обняв за плечи, попытался успокоить ее Голенев. Но результат получил обратный. Ира оттолкнула его и зло воскликнула:

— Какая я тебе дочка?! Ты же прекрасно знаешь, что мой настоящий отец погиб.

— Прости, Ира, я совсем не хотел тебя обидеть. — Растерялся Олег.

— Больше никогда не называй меня дочкой. Обещаешь?

— Обещаю, если ты просишь.

— Да, я прошу. Пойдем отсюда. Здесь тошно.

— Пошли.

Она взяла Олега за руку и решительно вывела на улицу. Шагая рядом с ним, вытерла слезы, и вдруг улыбнулась:

— Я знаю, мама скоро поправится. А этого мне совсем не жалко. Он баба.

— Ты о ком? — Не понял Олег.

— О Трофиме, о ком же еще?

Голенев возразил:

— Я очень мало знал твоего отчима, но мне показалось, пока он не пил, был вполне приличный парень. А я много разных мужиков повидал.

— Он трус. Он Маку боялся. Ты ее любишь? — Олег не знал, что ответить и достал расческу. — Ладно, не отвечай. Я тебя хочу попросить об одной вещи.

Он собирался сказать «проси, дочка», но вовремя спохватился:

— Слушаю.

— Обращайся со мной как с взрослой девушкой. Мне двадцать два года, я уже не ребенок. — Потребовала Ира и снова насупилась: — Я что, совсем не красивая?

Олег возмутился:

— С чего ты взяла? Я тебе еще вчера сказал, что ты очень красивая.

Она тут же повеселела:

— Тогда изволь за мной ухаживать.

— Пожалуйста, но как?

— Не знаю. Можешь пригласить меня обедать. Я есть хочу. Я сутки не ела.

— А почему вчера дома не поужинала?

— Не хотела.

— Хорошо, где ты хочешь обедать? Ты же у нас москвичка, а я житель провинциальный. Ничего у вас в столицах не знаю.

Ира вышла на проезжую часть и остановила машину. Они уселись на заднее сидение.

— Везите нас на Арбатскую площадь. — Бросила она водителю, и когда машина тронулась, положила голову Олегу на плечо: — Если б ты знал, как я по тебе соскучилась.

— Я тоже соскучился, моя девочка.

— Ты не так. — Она тяжело вздохнула. Они выехали на Садовое кольцо, и он почувствовал, как она дрожит:

— Что с тобой, Ирочка?

— Маму жалко. Помнишь, когда ты привел ее к бабе Вере с дедой Павлом, она мне родинку на плече показывала? А я, дура детдомовская, не могла поверить, что родную мать вижу. — Ира горько расплакалась. Олег достал платок, вытер ей глаза, нос и щеки:

— А говоришь, взрослая. Не плачь, эта тетка маму вылечит.

— Да, профессорша хорошая. Мама мне про нее много рассказывала. Когда она первый раз из больницы выходила, профессорша ей даже денег дала. Представляешь, какая баба!

— Нормальный человек. — Ответил Голенев. Он в поступке доктора ничего удивительного для себя не видел.

— Ты сам маленький. У тебя все люди хорошие, а они в основном гады. Когда хорошего человека встретишь, это праздник. Вот ты — мой праздник. — Она неожиданно сжала ладонями его голову, повернула к себе и долго поцеловала. Олег замер. Оттолкнуть девочку он не мог и не хотел, и пришел в совершенное замешательство. Она прервала поцелуй и отвернулась к окну:

— Теперь ты знаешь, что я тебя люблю. Понял, папочка?

— Ты сама не понимаешь, что творишь?

— Я все прекрасно понимаю. Сколько можно играть в ребенка и взрослого дядю? Я про тебя ночи напролет мечтаю. Не дождусь когда увижу, а ты «дочка»… — И она рассмеялась: — Может, ты дурак?

Машина остановилась. Ира посмотрела в окно и увидела ресторан «Прага»:

— Приехали, папочка. Выходи. — Она взяла его под руку и повела по Старому Арбату. Олег шагал, пытаясь осмыслить, что происходит и вспомнил Тоню. Только рядом с ней он чувствовал нечто похожее. Но он тогда был молод, и все было закономерно и естественно. А это еще совсем девочка, целует его, признается в любви. Кошмар какой-то. Но этот кошмар ему нравился, только поверить и осознать происходящего он не решался. Уж слишком все произошло неожиданно. Но с другой стороны, он еще в прошлом году, когда Ира приехала в Англию, ощутил необычайный внутренний подъем. Казалось, что его дом стал светлее и наполнился праздником. И как он тосковал, когда она уехала. Вполне возможно, что он сам уже несколько лет испытывал к девушке вовсе не отцовские чувства, только не мог понять этого или не хотел признаться в этом даже самому себе.

Они шли сквозь строй художников, предлагающих прохожим свои услуги. Она узнала полного лысоватого шаржиста и потащила Олега к нему:

— Нарисуй мне этого мужика, да посмешнее. — Приказала она творцу и поставила перед ним Голенева, предварительно повернув к свету.

— Что ты задумала?

— Сейчас поймешь, — и звонко рассмеялась.

Художник старательно штриховал шарж на бывшего афганца, но ничего особо смешного не получилось. Только когда он пририсовал к голове натурщика маленькие кривые ноги, Ира наконец улыбнулась.

— Халтурите? Я тут однажды видела, как вы умеете по-настоящему. — Пристыдила она мастера.

— Девушка, все зависит от натуры. Ваш кавалер не дает повода. В нем все как-то слишком правильно. Ну, нечего утрировать. Так что не обижайтесь. Не нравится, можете не платить.

Ира полезла в сумку:

— Сколько?

— Пятьсот. Но я еще раз говорю…

Она не стала слушать, бросила деньги в его чемоданчик и потянула Голенева дальше.

— Девушка, а рисунок?

— Оставь себе.

Олег только через двадцать метров сообразил, что произошло, и остановился:

— Почему ты за меня платишь?

— Не приставай, я плачу за свои удовольствия. Нам сюда. — И она потянула его в подвальный ресторанчик. Они уселись за тот же столик, за которым она сидела с Владимиром: — Знаешь, почему я тебя сюда привела? — Он, естественно, не знал. — Потому что я здесь одному ухажеру призналась, что люблю тебя. Мужик был приличный, даже красивый. И всего на пару лет тебя старше. Он меня и научил заказывать тут шашлыки по-карски. Мы сейчас их будем есть. Ты посиди, официант появится, скажешь ему, чтобы принес две порции шашлыков, зелень и сыр. И жди меня.

— А ты куда?

— Я в туалет. Хоть глаза подкрашу. А то сижу дурочка зареванная.

Олег кивнул, как китайский болванчик, и продолжал пребывать с лицом человека, который проглотил живую змею или выпил стакан скипидара.

— Выбрали? — Спросил официант, приготовив блокнот и ручку.

— Что? — Не понял Олег.

— Заказывать будете, или спутницу подождете?

— Принеси бутылку коньяка.

— А закуску?

— Потом.

Официант подозрительно оглядел странного клиента, удалился, но бутылку принес быстро. Голенев налил четверть стакана и залпом выпил. Ира вернулась, напудрив щеки и подкрасив ресницы:

— Заказал?

— Еще нет.

— А почему бутылка на столе?

— Бутылку заказал.

— И уже выпил?

— Немного.

— Вот что, папочка, или это последняя рюмка в твоей жизни, или я тебя убью собственными руками. Выбирай?

— Кажется, я хочу жить. — Ответил Голенев и вдруг расхохотался.

— Чего смеешься, папочка?

— Никогда не думал, что мной будут так мило командовать. И долго ты собираешься папочку дрессировать?

— Всю жизнь, — не задумываясь, ответила Ира: — А тебе не нравится?

— Нравится, как ни странно. Только несправедливо. Ты меня папочкой называешь, а мне тебя дочкой нельзя.

— Женщине все можно. А вы, мужики, как дети, вас надо всю жизнь воспитывать.

— Хорошо излагаешь. Заказывай свои шашлыки, я тоже есть хочу.

Они вышли из ресторана и, взявшись за руки, побрели в потоке туристов и московских гуляк. Перед ними вели верблюда, на котором восседал мальчик в ковбойской шляпе. Верблюд презрительно поглядывал на толпы вокруг и аккуратно переставлял ноги.

— Я полечу с тобой в Англию. — Сказала Ира. Она сказала это таким тоном, что возражать ей было совершенно бесполезно.

— О тебе Юлик спрашивал. Ты ему нравишься.

— Он маленький. Свою любовь еще найдет.

— А ты знала, что он тебя любит? Я это понял совсем недавно.

— Он меня любит с тех пор, как ты меня взял из детского дома. Я его тоже люблю, как братика, а тебя по-настоящему. И тоже с первого взгляда. Помнишь, ты меня в детском доме на руки поднял. Я с тех пор больше ни о ком не думаю.

— Тебе тогда было всего девять лет?!

— Ты, папочка, ничего не понимаешь в женщинах. Мы же детдомовские. В девять лет я уже три раза целовалась с мальчиком. А ты был для всех нас героем.

Голенев долго молчал, потом остановился и посмотрел Ире в глаза:

— Грустно это. Юлик огорчится, поняв, что мы вместе.

— Пусть.

— Подумай хорошенько. Он очень способный юноша и сделает прекрасную карьеру. Ему уже предлагают остаться в университете профессором. Мне ректор собирался об этом сообщить, но мама Руфа позвонила, и я улетел.

Она взяла его под руку и повела дальше:

— Хватит о нем. Женись на мне.

Он снова остановился:

— Так сразу?

— Ты женился на Тоне сразу? Я про тебя все выведала.

— Тогда я был молодой.

— Какое это имеет значение. Ты мужчина, я женщина. — Она опять потянула его за собой: — Ты Драйзера читал?

— Не довелось.

— Солдафон ты, папочка. У Драйзера есть роман-трилогия об одном бизнесмене. Тот в последний раз женился на девушке в три раза моложе, и она его любила. Потому что он личность.

— Значит, так… Пить мне не придется, а придется читать Драйзера.

— И курить бросишь. Ты же Леньке обещал. Это при мне было. А я все помню.

— Веселая предстоит семейная жизнь…

— Зато я тебя всегда любить буду. А что тебе еще надо? И детей тебе рожу. Мальчика и девочку. Это будут наши дети. Ты же совсем один, как волк степной. — Он не ответил. — Твоя Мака не в счет. Она скоро утешится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Больше ни о чем, папочка, не спрашивай. Не хочу грязи. — Она остановилась и снова его поцеловала. После этого поцелуя он понял, что будет делать все, что скажет эта курносая девочка, которую он когда-то удочерил и отказался от отцовства не по своей воле.

Вечерним рейсом они вылетели в Лондон. В кресле Голенев взял ее руку в свою и задремал. Проснулся от того, что она вздрагивала всем телом.

— Опять плачешь?

— Как представлю, что мама совсем одна в этом страшном доме, так и реву. Прости, это пройдет.

— Если Лене через месяц не станет лучше, мы заберем ее в Англию.

— Не надо, она поправится. Только пусть мама всегда живет с нами. Ладно?

— Она же у тебя еще совсем молодая. Вдруг встретит кого?

— Не думаю. Конечно, если полюбит, пускай. Только ты ее не гони. Ой, смотри, звездочка упала! Да как ярко. Загадывай скорей желание. — Олег обнял ее, улыбнулся и подумал: «Кажется, мне желать больше нечего». — Загадал?

— Загадал.

— Только не говори вслух. А то не сбудется.

Он обещал. Она положила ему голову на плечо и тут же уснула.

У парадного входа, двух служебных входов и даже возле двери подвала котельной стояли крепкие парни с бритыми затылками. С десяток таких же несли вахту вокруг всего здания. Входящих не обыскивали, но строго спрашивали куда идут, и оглядывали с ног до головы. Внутри, в холле и на лестницах, так же дежурили мускулистые ребята с цепким, прилипчивым взглядом. В самом зале, где собралось человек пятьсот избирателей, с десяток молодцов уселись в первом ряду, охраняя подходы к сцене.

В клубе завода «Каучук» ждали Маку Игоревну Соловьеву. Она баллотировалась в депутаты Государственной Думы по округу, на территории которого и находился известный московский завод. Плакаты, с которых улыбалась будущий депутат, висели повсюду.

На сцене, за столом, покрытым трехцветной скатертью, уже сидели члены ее избирательного штаба. Возглавлял штаб Ибрагим Казиев. Заместителем Казиева работала заведующая городской библиотекой Анна Валерьяновна Шишкова. Мака помогла библиотеке с ремонтом хранилища. Анна Валерьяновна считала ее святой, и с пеной у рта вела за нее агитацию. Труженице культуры в этом помогали два пенсионера, Владимир Арнольдович Цыпин и Александр Александрович Блохин — два бывших коммуниста, разочаровавшихся в своих теперешних вождях. Оба пенсионера отвечали за наглядную агитацию. Немного поодаль от коммунистов сидел отец Никодим в монашеском облачении и молча смотрел поверх голов собравшихся в зале избирателей. Пенсионеры уже раздали им листовки с призывом голосовать за М.И. Соловьеву и теперь дремали на трибуне. В зале раздались жидкие аплодисменты. Казиев посмотрел на часы и, пощелкав пальцем по микрофону, обратился к собравшимся:

— Дамы и господа, извините нашего кандидата. Она сегодня уже провела встречу со слушателями Военной Академии и, наверное, задержалась в пробках. Уверен, с минуты на минуту прибудет. А пока я даю слово заведующей библиотеки города, члену нашего избирательного штаба Анне Валерьяновне Шишковой. — После чего облегченно вздохнул, достал из кармана носовой платок и вытер испарину. Долгие тренировки с купанием в бассейне не прошли даром — ни одной матерной добавки в обращение к избирателям, он не вставил.

Библиотекарша Шишкова нервно сорвалась с места, мелкими, быстрыми шажками подбежала к микрофону и без всякого обращения к собравшимся затараторила:

— Государство годами тянуло с ремонтом нашего книгохранилища. Пушкина, Грибоедова и Блока заливала вода из труб канализации. Гражданка Соловьева на свои личные деньги сделала нам ремонт. Теперь классикам ничего не угрожает. Голосуйте за нее, она душевная, добрая женщина, чуткая к чужому горю. Но она еще и герой! Во время путча гкчипистов своей грудью остановила танки. Эта хрупкая женщина спасла демократию! Недаром жители ее родного города сделали ее почетной гражданкой. Вот у меня в руках грамота и медаль. — И Шишкова спустилась в зал, забегала между креслами, тыча каждому под нос знаками отличия своего кандидата.

Два пенсионера, Владимир Арнольдович Цыпин и Александр Александрович Блохин, уже топтались у микрофона, ожидая, когда библиотекарша замолчит. Больше повезло Цыпину. Казиев вручил микрофон ему. Пенсионер вцепился в микрофон, и его старческий фальцет зазвенел от возмущения:

— Я пережил развал великой родины. К власти пришли предатели. Наши коммунистические лидеры с ними спелись. Я призываю голосовать за Соловьеву. Она хоть и капиталистка, чуждый мне элемент, но о людях думает, не в пример демократам, ворам и грабителям трудового народа. Да здравствует Соловьева, наш депутат!

В зале раздались дружные аплодисменты. Второй пенсионер тоже порывался выступить, но начальник избирательного штаба выслушал сообщение по рации, микрофона ему не дал и заговорил сам:

— Дамы и господа, встречайте нашего кандидата. Перед вами Мака Игоревна Соловьева!

Она вышла на сцену и, смущенно улыбаясь, потянулась к микрофону:

— Дорогие мои, сейчас ехала к вам, и какой-то хам перегородил своим «Мерседесом» всю дорогу. Я заглянула в машину. За рулем лицо кавказской национальности, а рядом жирный еврей. От этих, с позволения сказать, иноверцев, нам, русским людям, деваться некуда. Нам говорят, что они приехали торговать хурмой и мандаринами. Да пусть торгуют. Но вы посмотрите, что творится в новых престижных домах. Покупают квартиры одни черные или евреи. А кто покупает самые дорогие машины? Опять черные и евреи. Кто сидит в шикарных ресторанах и казино? Тоже черные и евреи. Кто учит своих детей в самых дорогих колледжах? Они же. Русские люди вымирают, а эти плодятся как кролики. Черные и евреи уже в Кремле. Если сидеть сложа руки или делать вид, как наши правители, что все идет нормально, через десять лет Москва превратиться в мусульмано-семитский город, а нам останется прислуживать этой сволочи и чистить им башмаки. Черные, кстати, очень любят чистые башмаки. Если мы не объединимся и не выдворим эту публику в их аулы, вигвамы и кибуцы, Россия погибнет! — Переждав одобрительные возгласы из зала, Мака обещала, что если ее изберут депутатом, сделать все, чтобы очистить русские города от скверны. После долгой овации ей задали несколько вопросов. Пожилая дама, закутанная, несмотря на жару, в теплый шерстяной платок, попросила Маку рассказать свою биографию. Кандидат в депутаты на минуту задумалась:

— Выросла без отца. Мать вышла замуж второй раз за нацмена. Отчим издевался надо мной, пытался меня изнасиловать. Мне пришлось бежать из дома. Я на своем опыте знаю, что такое лицо кавказской национальности. Это звери. Они украли у меня детство. Чтобы не умереть с голоду, пришлось идти работать. На производстве, куда я устроилась совсем девочкой, приходилось пахать и в ночную смену. Но я оказалась сильная и выжила назло всей этой черномазой публике. В середине перестройки открыла собственное дело. Теперь я состоятельная женщина и могу постоять за себя и помочь другим. На мои средства уже несколько лет кормится детский дом города Глухова. Я оплачиваю детям завтраки, обеды и ужины. Я и мои соратники решили создать новую партию ММР — «Мака Мать России». Вступайте в нее! Мы принимаем взрослых и молодежь. В конце нашей встречи я призываю юношей и девушек записываться в наши отряды. В листках, что у вас в руках, адрес и телефон, по которому вам все объяснят. ММР, взявшись за руки, выгонит черных и евреев из Москвы, Питера, Воронежа, Ростова и других городов. Со мной все, кто за наше правое православное дело. Отец Никодим не даст соврать. — Она передала микрофон священнику.

— Братья и сестры. Верить надо не словам человека, а делам его. Эта женщина помогает ближним и творит богоугодные дела. На свои средства она содержит храм Господень и дает возможность верующим совершать благочестивые обряды. Я благословляю эту женщину и верую в ее благие помыслы, потому что знаю ее богоугодные дела.

Мака выхватила микрофон у отца Никодима и крикнула в зал:

— Вместе мы победим! И запомните: ММР — надежда России!

Ее окружили корреспонденты. Защелкали фотоаппараты и камеры. Вопросов не задавали. У каждого журналиста уже лежал конверт с текстом и несколько сотен долларов в качестве поощрения.

Под одобрительные возгласы избирателей вся компания покинула сцену. Крепкие молодцы с цепким, прилипчивым взглядом взяли Маку и членов избирательного штаба в живое кольцо и сопроводили вплоть до посадки в машины. Пенсионеры с библиотекаршей уселись в микроавтобус. Охранники расселись по «Джипам» и «БМВ», а Мака с начальником штаба и священником забрались в «Мерседес», после чего автоколонна двинулась в сторону Зубовского бульвара. В машине Казиев криво усмехнулся:

— Избиратели так возбудились, что даже не заметили, что твоим, блядь, штабом руководит нацмен.

Отец Никодим поморщился и отвернулся к окну. Мака усмехнулась:

— Они же бараны. На кого натравишь, того и затопчут. Если бы я на тебя показала, могли и убить. Но раз ты мой друг, тебя никто пальцем не тронет.

— Не успели бы. Мои ребята из автоматов уложили бы всех на хер… А про ночную смену ты загнула хорошо. Только не сказала, что ноги раздвигать приходилось пошире.

— А это их уже не касается. Да, чтобы не забыть. Завтра прилетает мой компаньон из Бирюзовска. Действуй, как договорились.

— Во сколько?

— В четырнадцать десять, если самолет не опоздает. И чтоб у трапа встретили.

— Не беспокойся, сделаем, бля, все чисто.

— Я и не беспокоюсь. — Ответила Мака и потянулась за сигаретой. Но закурить не удалось. Зазвонил мобильный. На экране трубки высветился незнакомый номер: — Кто говорит?

— Светлана Таторина из Англии.

— Слушаю, Света.

— Он вернулся из России с девушкой.

— С какой девушкой?

— Зовут Ирой. Ей лет двадцать, двадцать два, не больше.

— Ира ему как приемная дочь. Она не первый раз к нему приезжает.

— Возможно. Но он ходит с ней в обнимку и они все время целуются.

— Спасибо, Света. — Мака спрятала трубку и повернулась к Казиеву: — Ибрагим, останови машину.

— А что случилось?

— Мне надо побыть одной.

— А встреча со связистами?

— Позже приеду. Пусть библиотекарша первой выступит. За ней дашь слово Никодиму. Там будут журналисты, как всегда, каждому по пятьсот баксов в конверте. Центральным пообещаешь после опубликования материала еще столько же.

— Как скажешь, девушка. — Ответил Казиев и приказал водителю остановиться. Мака вышла и огляделась. Они стояли возле новодела Храма Христа Спасителя. Не дожидаясь светофора, перебежала площадь и юркнула в дешевенькое кафе за метро Кропоткинская. Заказав сто пятьдесят граммов коньяка, залпом выпила и вышла на бульвар.

Усевшись на лавочку, достала телефон и позвонила Голеневу. Подошла Ира.

— Позови Олега. — Не здороваясь, приказала Мака. Голенев взял трубку. — У тебя новый роман? Поздравляю.

— Это не роман, Мака. Я женился.

— Мог бы хоть сообщить своей девочке.

— Я написал тебе подробное письмо. Ты не смотрела почту?

— Некогда было. Ну, и так все ясно. Желаю тебе счастья и надеюсь, что на нашей деловой дружбе твое семейное положение не скажется.

— Об этом я тебе тоже все написал.

— Хорошо, я почитаю. Трахни дочурку и за меня. — Мака отключила телефон и заплакала. Плакала она редко, и то в детстве. А в сознательной жизни от страха, когда при ней бандиты убили подругу-проститутку, и от обиды, сейчас.

Нелидов сложил рубашку, пару белья и электрическую бритву. Места в чемодане не осталось.

— Не позорься, возьми хоть один приличный костюм. Все-таки заграницу летишь!? — Причитала Нина Петровна, собирая мужа в дорогу.

— Не переживай, Ниночка. Понадобится, там и куплю. Не даром еще Пушкин писал: «Как денди лондонский одет». Англичане мужские костюмы шить умеют.

Нина Петровна вздохнула, поджала губы и стала смотреть в его маленький чемодан, не забыла ли супруг чего важного. Но Алексей Михайлович захлопнул крышку и запер чемоданчик на ключ.

— Все, мать, закругляемся.

— Ты хоть дай знать, когда долетишь. — Поняв, что сборы закончены, обречено попросила она мужа.

— Не уверен, Нина. Как получится. Если мобильник работать будет, позвоню. И не волнуйся понапрасну. Случись катастрофе, по телевизору скажут.

— Типун тебе на язык!

Нелидов обнял жену и рассмеялся:

— Я же подводник! В воздухе летчики пускай боятся. Лучше проводи меня к машине. Видишь, Толя уже нервничает.

Нина Петровна посмотрела в окно. Рогов действительно стоял у калитки, но выражение его лица оставалось невозмутимым. Бывший афганский разведчик не проявлял беспокойства и при настоящей опасности, а уж при сборах шефа в дорогу и подавно.

— Ничего твой Рогов не нервничает. Стоит как столб и ждет. Ему-то чего? Он не жену в дальний путь провожает. Береги себя, Алеша.

Нина Петровна довела мужа до машины, они еще раз обнялись, и он уехал. Она перекрестила удаляющейся автомобиль, прошептала вслед «Храни тебя Господь», постояла немного и, тяжело вздохнув, вернулась домой.

До аэропорта ехали молча. На площади перед зданием вокзала Нелидов водителя отпустил:

— Ты, Ваня, два дня отдохнешь, а потом поступишь в распоряжение Андрея Сергеевича. До моего приезда он твой прямой начальник.

— Как скажете, Алексей Михайлович. Кто по Москве-то вас возить будет?

— Мне компаньонка обещала машину к трапу подать. Не волнуйся, не пропаду.

На площади Рогов попытался забрать у него чемоданчик, но Алексей Михайлович не разрешил и сам понес свой миниатюрный багаж к стойке регистрации. Анатолий летел с ним только до Москвы и кроме зубной щетки ничего не взял. Нелидову выдали бирку для чемодана и разрешили пронести его в самолет.

Они вылетели по расписанию. Рогов, дождавшись, когда лайнер наберет высоту и табло с требованием «пристегнуть ремни» погаснет, тут же уснул.

Нелидов тоже прикрыл глаза, но заснуть не удавалось. Ему было странно, что не надо никуда спешить, никого проверять и не требуется решать бесконечные вопросы. На своего заместителя он мог вполне положиться. Андрея Никулина генеральный директор, можно сказать, сам вырастил в недрах компании. Молодой человек за три года успел везде поработать и досконально изучил деятельность любого подразделения. Нелидов подумывал передать ему дела и уйти на покой. Денег у него хватало, азарта от их приумножения он уже не испытывал, как и положительных эмоций в последние годы. С тех пор как Голенев укатил в Англию учить своих детей, Нелидов работал скорее из соображений долга, чем по зову души. Став их компаньоном, Мака взяла на себя мозговой центр, постепенно переведя полномочия Нелидова в чисто исполнительское русло. Алексея Михайловича это не раздражало, потому что молодая женщина как руководитель компании оказалась расчетливее и умнее его. Это Нелидов быстро понял и перестал принимать самостоятельные решения. Его личный капитал давно перевалил за миллион долларов, а с покупкой отелей он становился баснословно богатым человеком. Но генеральный директор свои активы из оборота фирмы не вынимал, и они приносили все новые дивиденды. Теперь, когда он задумал уйти на покой, личный пай можно было бы и забрать. Об этом он и хотел поговорить с Олегом при встрече, что придавало заграничной поездке дополнительный смысл.

Нельзя сказать, что Нелидов летел в Лондон без удовольствия. Англию он видел только в перископ подводной лодки, и посмотреть на родину адмирала Нельсона изнутри ему хотелось. Так же ему очень хотелось повидать Олега. Голенев за годы их партнерства постепенно занял в сердце пожилого моряка место сына. Дочь, Лина, давно жила своей жизнью, и с отцом ее, помимо кровных уз, мало что связывало. А с Олегом он пережил вторую молодость, и они стали по-настоящему близкими людьми. Настолько близкими, что Нелидов бывшего афганца слушался. Иначе никогда в жизни не таскал бы за собой телохранителя.

Рогов открыл глаза, посмотрел в круглое окошко и потянулся:

— Еще не прилетели?

— Как видишь.

— Люблю спать во всем, что движется. Сколько же я придавил?

Нелидов посмотрел на часы::

— Минут сорок, не больше.

— Жаль, думал до Москвы просплю.

— На обратном пути выспишься. — Успокоил Нелидов афганца.

— Не только высплюсь, но вас провожу и еще по Москве погуляю. Лишь бы «Детский Мир» не закрылся.

— Сынку подарочек?

— Да, давно просит машину с электромотором. Посмотрю, сколько стоит…

— Балуешь Ваську.

— Он у меня один. — Ответил Рогов, и голос у него потеплел: — Может быть, тоже в Англию когда-нибудь учиться пошлю.

— А почему бы и нет?

— Рано планировать. Васька еще в школу не пошел.

Миловидная стюардесса подкатила к ним тележку с напитками:

— Алексей Михайлович, соку не хотите?

Нелидов посмотрел на девушку, пытаясь вспомнить, где они встречались, но так и не смог. Табличка на груди девушки сообщала, что ее зовут Зина Любавина.

— Оттуда вы меня, Зиночка, знаете? — Улыбнулся Нелидов.

— Мы с вашей Линой еще в школе вместе учились. Я к вам домой несколько раз приходила. Разве вы меня не помните? У меня еще розовый бант был.

— Наверное, ты сильно изменилась, девочка. — Ответил Нелидов.

— Как насчет сока?

— Нет, спасибо…

— А ваш сосед?

Рогов тоже отказался. Стюардесса покатила тележку дальше.

— Не помню я эту девочку, хоть убей.

— Сильно изменилась, значит, и банта у нее нет.

Нелидов вздохнул:

— Время быстро бежит. Особенно у нас, у стариков…

— Да, время вообще странная вещь… Трудно представить — час назад мы дома, через полтора часа в Москве, а еще через три-четыре вы в Лондоне… Фантастика.

— И не только в Лондоне. К ночи уже в Сванси у Голенева.

— Точно. Вы же сегодня Олега увидите. Привет ему от всех нас. Скажите, что мы все его помним и ждем.

— Передам, не сомневайся.

— И поздравьте от нас с его праздником. Крепкий он мужик. Задумал построить завод другу — построил. Задумал выучить детей за границей — выучил. А вот личного счастья нет.

— Почему? — Возразил Нелидов: — Мака очень интересная женщина. Я думаю, мало кому из мужчин повезло иметь рядом такую спутницу.

— Я знаю, что она вам нравится. А мы, афганцы, ее не очень жалуем. У меня остался на сердце один эпизод, до сих пор камнем лежит. Надо бы рассказать Олегу, да все не хотелось портить ему песню.

— О том, что она ему с попом изменяет? Я это тоже знаю. Но Маку не виню. Ты попробуй поставь себя на ее место. Голенев жениться на ней не хочет, уже много лет живет далеко. Ну, ездит она к нему, но это же не семья. А женщина молодая, интересная.

— Речь не об этом.

— Тогда о чем?

— Это было давно. Помните, когда у Мони Корзона внучку похитили? — И Рогов рассказал Нелидову о встрече Маки с бандитом Вахтангом Самонидзе. Рассказ закончил словами: — Я долго думал… Если предположить, что люди Жвания за спиной Олега с ней что-то прокручивали, само собой напрашивается, тут предательством пахнет.

— Я уверен, что сухумский авторитет искал, как нажать на Голенева, чтобы свои игровые автоматы везде расставить. Вот и Маку прощупывал.

— А если нет? Вдруг Мака с похищением девочки как-то связана?

— Сказал бы Олегу, он бы разобрался.

— Тогда у него друг на родине погиб. Не до того было. А сейчас вы все-таки расскажите ему эту историю. Он же с ней не только спит. У вас вон какие общие дела. Подумайте об этом.

— Подумаю. — Пообещал Нелидов. У него тоже несколько раз возникали сомнения в отношении честности Маки как партнера. Лично к ним с Голеневым это не относилась. Но с другими она шельмовала часто. Алексей Михайлович тяжело вздохнул:

— Ладно, хоть и не охота портить ему праздник, но рассказать придется.

Стюардесса попросила занять места и пристегнуться. От резкого снижения у обоих заложило уши. Но посадку пилот совершил мягкую. Пассажиры едва почувствовали, как шасси коснулись бетонной полосы. После приземления их довольно долго томили. Наконец, народ двинул к выходу. Нелидов не очень верил, что Мака подгонит машину прямо к самолету, но, спускаясь с трапа, все же огляделся. Кроме «Жигулей» с атрибутикой милиции ничего не увидел. Но когда они проходили мимо милицейских «Жигулей», из них выскочил молодой голубоглазый сержант и, козырнув путешественникам, спросил:

— Алексей Михайлович Нелидов?

— Да, это я.

— Садитесь в машину.

— Мы арестованы? — Поинтересовался Нелидов.

Сержант застенчиво улыбнулся:

— Что вы? Сама Мака Игоревна велела вас встретить и доставить в Шереметьево.

— Ну, Если сама Мака Игоревна… — Понимающе закивал Нелидов и шагнул к машине. Но Рогов его остановил:

— Не спешите, Алексей Михайлович, — и обратился к милиционеру: — Можно ваши документы?

— Пожалуйста. — И голубоглазый страж порядка протянул Рогову удостоверения сержанта дорожно-постовой службы. Анатолий внимательно его рассмотрел, но подделки не обнаружил. Сержант спрятал удостоверение в карман и распахнул пассажирам дверцу. Они уселись на заднее сидение, и водитель лихо газанул с места. Через минуту они без проблем выкатили за территорию аэродрома и повернули к Москве. На трассе сержант вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра задрожала на отметке сто семьдесят километров.

— Мы случаем не взлетим? — Спросил Рогов.

— Не волнуйтесь. — Успокоил сержант пассажиров: — У моей машины спецдвижок, а грамотно ездить нашему брату положено по службе.

— Мы никуда не опаздываем, — проворчал Нелидов. В мастерстве водителя он не сомневался, но к отечественному автопрому относился с опаской.

— Пока не опаздываете. Здесь свободно, а к Московской кольцевой подрулим в час пик. Там не знаю, как пойдет. Так что запас времени не помешает. — Рассудил водитель, обгоняя очередную машину. Но они оказались не самыми быстрыми на этой скоростной трассе. «Шевроле» дорожно-постовой службы, мигая спецсигналами, нагнал их «Жигули», некоторое время летел по соседней полосе рядом, затем в иномарке открылось окно и из него высунулась рука с милицейским жезлом.

— Чего им надо? — Буркнул водитель, сбавляя скорость. Метров через триста он сумел притормозить у обочины. Сине-белая иномарка остановились перед ними.

— Сейчас разберемся. — Заверил голубоглазый сержант и, вытащив документы, направился к коллегам. Те раскрыли ему заднюю дверцу. Сержант сел в машину, дверца захлопнулась, и «Шевроле» рванул с места, бешено набирая скорость.

— Вон из машины! — Крикнул Рогов и пихнул Нелидова к дверце. Алексей Михайлович успел заметить побледневшее лицо афганца, и раздался взрыв.

Через несколько минут на ближайшем посту ДПС узнали о происшествии. Вскоре к месту взрыва прибыл пожарный расчет, отряд спасателей и следственная бригада. Но тушить и спасать было уже нечего. От «Жигулей» остался почерневший остов, а по останкам двух пассажиров невозможно было определить даже их пол. По факту подрыва было возбуждено уголовное дело, а ночью в программе «Дорожный патруль» диктор сообщил, что на сорок втором километре трассы Москва — Домодедово взорвана машина, скорей всего, дорожно-постовой службы. По версии следствия, преступники свели счеты с сотрудниками милиции. И это не единственное криминальное событие на этой трассе, связанное с сотрудниками внутренних дел. На двадцать седьмом километре неизвестный сбил сержанта дорожно-постовой службы Александра Булочкина, который от полученных травм скончался на месте. Водитель, совершивший наезд, с места происшествия скрылся. Далее диктор просил свидетелей происшествия срочно откликнуться и помочь следствию, а на экране высветились цифры телефона, по которому это и следовало делать.

Вера, как всегда, проснулась рано. Павел еще спал, а она уже хлопотала на кухне. Последний год женщина в производстве мужа участвовала мало. Кооператив превратился в акционерное общество и разросся. К лесопилке добавилась маленькая фабрика по изготовлению новомодных окон-пакетов и балконных дверей. Павел набрал работников и сделал своим заместителем Дениса Мамонова — брата Богдана Мамонова, авторитета по кличке Мамон, погибшего от рук Кащеева. Когда Павел с Верой только начинали дело, Богдан Мамонов взял их под свою «крышу». Его конкуренту Кащееву это не понравилось. Геннадий Кащеев решил начать войну с Богданом и местом первой битвы выбрал лесопилку Павла. Шестерки Кащеева ворвались в лесопилку и избили кооператора до полусмерти. Затем подъехали люди Мамона. Но их уже ждала засада боевиков Кощеева. В бойне чудом уцелел брат Мамона, Денис. Пока шла перестрелка, он вынес Павла из лесопилки и спрятал у себя дома. Чем и спас ему жизнь. В благодарность кооператор взял Дениса к себе в напарники, и они бок о бок проработали много лет.

Теперь под началом Павла и Дениса трудились восемнадцать человек. Вера подключалась в помощь лишь в случаях аврала или массовых летних отпусков. У большинства работников имелись подсобные хозяйства. В середине июля созревала ягода, и они консервировали урожай впрок. Но сейчас только начинался июнь, и в ее помощи муж не нуждался. Вере хватало женских забот у себя дома и на Вороньем холме. Жилище Олега Голенева она посещала несколько раз в неделю, приглядывая зимой за системами отопления и водопровода, летом за приусадебным участком. Содержать флору Голенева в полном порядке ей было не в тягость. И не только потому, что уход за садом и коттеджем зять щедро оплачивал, а по генетической крестьянской привязке к земле.

Завтрак она приготовила, на стол накрыла. Можно было будить Павла. Но Вера посмотрела на часы и тревожить мужа не стала. Он имел право поспать еще полчаса. Она вынесла мусорное ведро на улицу и на обратном пути заглянула в почтовый ящик. Обнаружив конверт, вынула его и поднялась к себе в квартиру. Сполоснув руки, надела очки и уселась в кресло. По форме конверта сразу догадалась, что письмо заграничное. Такие письма теперь часто приходили к ним из Англии. Раз в две недели обязательно присылал письмо Олег. Но писали и приемные внуки. Чаще других это делал Леня. Вера с Павлом знали, что Ленька самый хулиганистый из ребят, но любили его больше всех. Парень, несмотря на свое озорство, душу имел добрую, и про них никогда не забывал. И сегодняшнее послание оказалось от Лени. Развернув листок, Вера непроизвольно улыбнулась. Почерк Ленька имел такой же задиристый, как и был сам. Но по мере прочтения улыбка с лица Веры исчезла. Она несколько раз перечитала текст, спрятала письмо обратно в конверт и продолжала сидеть, неподвижно сложив руки. Павел проснулся и по дороге в ванную обнаружил жену с покрасневшими от слез глазами.

— Верка, никак плачешь? Что у нас за беда?

Она кивнула на конверт и стерла рукавом слезы. Павел, так и не добравшись до ванной, снял с нее очки, надел их себе на нос и, подойдя к окну, прочитал письмо приемного внука. Закончив чтение, повернулся к жене.

— Ты чего расстроилась? Радоваться надо.

— Чему, Паша?

— Дуреха ты. И он, и Ирочка нам родные. Дай Бог им счастья.

Вера тяжко вздохнула:

— Так-то оно так. Но почему сам не написал? Да и мальчишки, судя по всему, не слишком радуются его женитьбе.

— Это-то понятно. Ревнуют пацаны. Помнишь, как они расстроились, когда у Ирочки мама нашлась?

Вера помнила, но переварить новость без обиды не получалось:

— Ладно, Паша, иди, умывайся и завтракать. А то небось и чайник остыл.

Павел вернул очки хозяйке и пошел в ванну, но добраться до нее снова не удалось. Раздался звонок в дверь. Он вышел в прихожую, заглянул в глазок и впустил Дениску.

— Не помешал? — Для порядка поинтересовался гость, стягивая ботинки в прихожей.

— Конечно, помешал. Умыться никак не могу. То жена в слезах, то ты на пороге.

— Зачем с утра Веру обижаешь? В семье надо жить дружно. — Оставаясь закоренелым холостяком, Мамонов с удовольствием поучал женатого друга.

— Никто ее, Дениска, не обижал. Проходи завтракать, и дай мне, наконец, умыться. — Несмотря на солидный возраст Мамонова и его угрюмое, вечно недовольное лицо, знакомые по-прежнему называли его Дениской.

Выяснив в процессе трапезы, чем вызваны слезы Веры, Дениска неожиданно замолчал, надолго задержав на вилке кусок омлета.

— Что с тобой? — Удивился Павел: — Яичницу до рта донести не можешь.

Дениска вернул вилку на тарелку, быстро допил чай:

— Заканчивай, Паша. Я тебя внизу в машине подожду. — После чего поднялся и, поблагодарив хозяйку, быстро слинял из квартиры. Супруги переглянулись.

— Чего он вдруг убежал? — Спросила Вера.

Павел пожал плечами, вытер рот чайным полотенцем и тоже поднялся:

— Ладно, пора работать. А ты тут дурью не майся. Олег нам наверняка уже все написал. А не написал, так позвонит. Он же нам приглашение выслал. Думал, что мы сами прилетим…

Денис Мамонов сидел в машине и смолил папиросу. Он в детстве начинал курить с «Беломора» и до сих пор употреблял только его. Когда Павел уселся в машину, Денис тронул с места но, завернув за угол, остановился:

— Ты, Пашка, его срочно должен предупредить.

— Кого? О чем? — Растерялся Павел.

— Голенева, кого же? Он же с Макой путался. Теперь твоему Олегу конец. Эта баба похуже Кащея. Она не простит. Я и так все время беды ждал. У них бабки общие, а ей компаньоны не нужны.

— О чем предупреждать? Он же не мальчик. Сам, наверное, понимает. — Не очень убежденно возразил Павел.

— Ничего он не понимает. Если бы понимал, давно бы с ней перестал шуры-муры водить. Он парень честный, она ему башку и задурила. Я-то знаю, что она весь город под собой держит, а теперь на Москву замахнулась. У этой суки сила большая. Под ней солнцевская братва, и не только. Надо Голеневу звонить.

— Хорошо, позвоню. И что говорить? Остерегайся мести бывшей любовницы? Он меня пошлет подальше, да еще подумает, что мы его запугиваем с обиды на его женитьбу.

— Не это говорить надо. Он же возвращаться собирается, и сынков сюда тянет. Нельзя ему приезжать. Вот об этом и говори. И деньги свои пускай скорее из дела забирает. Иначе без порток останется.

Павел шкурой помнил бандитский наезд Кащея. Если бы не Дениска, его тогда бы и схоронили. Поэтому слова Мамонова произвели на бывшего кооператора сильное впечатление.

Добравшись до конторы, Денис высадил шефа, а сам поехал на станцию, где шла разгрузка их леса.

Павел быстрым шагом прошел в свой кабинет и достал записную книжку. Выйти на международную автоматическую линию долго не удавалось, и он заказал разговор телефонистке. Пока ждал звонка, чтобы не занимать телефон, связался по мобильному с директором продуктовой фирмы Петром Ершовым. Они не были близкими друзьями, но отношения поддерживали приятельские, и в просьбах друг другу не отказывали. Продовольственный склад Ершова находился рядом, и Петр там часто бывал.

— Петя, ты где? — Поинтересовался Павел у коллеги.

— В машине. На склад еду. Что-то с холодильником не так. Не могут сами разобраться, засранцы. — Пожаловался Ершов.

— Можешь заглянуть ко мне на минутку?

— На минутку могу. А что случилось?

— Давай не по телефону.

Ершов внешне походил на тяжелоатлета. Широкий, массивный, с бычьей шеей. Спортом он увлекался в молодости, но фактуру сохранил. Пожав Петру руку, Павел указал на кресло.

— Некогда рассиживаться. Выкладывай, зачем звал.

— Хочу тебя спросить об одной деликатной вещи.

— Хочешь — спрашивай, — усмехнулся Ершов.

— Ты Соловьевой за крышу платишь?

Петр испуганно оглянулся по сторонам, словно желая убедиться, что они одни в кабинете. Поняв, что спрятаться здесь негде, достал платок, вытер испарину на лбу и подозрительно посмотрел в глаза Павлу:

— Заложить хочешь?

— Спятил!?

— Ты же с ней почти родственник. Твой зятек в ее компаньонах ходит.

— Я и спрашиваю из-за Олега. Он женился.

— На Маке?

— В том-то и дело, что нет. Совсем на другой девушке.

Ершов плюхнулся в кресло, еще раз вытер лоб платком и, не глядя в глаза Павла, тихо сказал:

— Твой зять покойник.

Павел покачал головой:

— Олега так просто не возьмешь. Он умеет за себя постоять.

— Ты, Паша, или дурак, или прикидываешься. За ней сейчас такая сила, твой афганец рядом с ней песчинка. Сдунет и даже не заметит. Она с министрами дружит, ментов своих, куда захочет, сажает. За ней власть.

— Выходит, не сплетни, что она похлеще Кащея стала?

— Генка был по сравнению с этим удавом кролик. Но больше ни о чем не спрашивай. У нее везде свои люди, а у меня семья. — Ершов грузно поднялся и направился к двери. Павел хотел проводить приятеля, но зазвонил телефон:

— Прости, я Англию заказывал, кажется, дают. — Извинился он и пожал Ершову руку.

— Сванся на проводе. — Предупредила телефонистка, переиначив английский город на свой интеллектуальный манер. В трубке что-то защелкало, и Павел услышал звонкий голос Иры.

— Ирочка, это я, Павел.

— Ой, деда Паша! — Обрадовалась молодая женщина.

— Я тебя поздравляю. Ты теперь будешь Коленева?

— Нет, деда Паша. Я оставлю фамилию Ситенкова в честь папы. Олег не против. Он все понял.

— Все равно поздравляю. Ты счастлива?

— Не то слово! Я на седьмом небе. Ты, деда Паша, даже не представляешь, как мне с Олегом хорошо. Он чудо! А вы к нам не приедете? Олег вас очень ждет. Мы хотели после того, как ребятам вручат дипломы, что-то вроде свадьбы устроить.

— Не получается, Ирочка. На пару дней нет смысла с визами канителиться, а на дольше дела не позволяют.

— Жалко.

— Ничего, мы еще отметим. Твое чудо далеко? Мне надо с ним поговорить.

— Вы о муже?

— О нем.

— Поехал в Лондон Нелидова встречать. Передать что-нибудь?

— Передай, что я звонил. И еще передай, чтобы он был осторожен. И сюда вам пока приезжать не надо.

— Почему, деда Паша? В чем дело?

— Дело в Маке. Она страшная женщина и на все способна. — Ира надолго замолчала. — Ты меня слышишь?

— Слышу, деда Паша. Я это сама знаю. Скорее чувствую. Но как я ему скажу? Подумает, ревную к прошлому.

— Если не хочешь стать вдовой, скажешь. Я ему вечером еще позвоню. Пусть никуда не уходит. Пока, девочка. — Павел положил трубку. Звонкий Ирин голос напомнил дочь. К горлу подступил комок. И его Тоня была так же счастлива с Олегом много лет назад. А теперь ее нет. Что ждет эту девочку? Голенев прекрасный человек, но рядом с ним находиться страшно. Он словно притягивает смерть. Внезапно он вспомнил и о себе. Если раньше шестерки Маки его обходили за три километра, после женитьбы Голенева на Ире все могло измениться. Павел схватил трубку и набрал номер своей квартиры:

— Вера, дверь никому не открывай и одна больше на Вороний холм не ходи. — Предупредил он жену и подумал, что спокойная жизнь для них закончилась.

— Ты уже спишь? — Он не ответил. Ира потушила лампу в изголовье их постели и прилегла рядом с ним. Эта была первая ночь за всю неделю, когда он заснул раньше, чем она, а перед сном лишь поцеловал ее плечи. Она понимала, в каком он состоянии, и не обиделась. Хотя ей страстно хотелось его жадных объятий, его ненасытного желания, этой боли в груди от его рук и розового тумана, когда они улетали вместе в неведомую для нее ранее высь и потом отдыхали, чтобы улететь туда снова. Она думала, что он сегодня устал от нервного напряжения, связанного с телефонным разговором, и от тревожного беспокойства за своего компаньона. Когда он вернулся из Лондона, она сразу поняла, что случилось неладное. Его компаньон и друг не прилетел обещанным рейсом. А ей предстояло сообщить ему о разговоре с Павлом. Она кормила его ужином и все ждала момента, когда сказать. Наконец нашла этот момент. Но в это время снова позвонил Павел. Он выслушал очень серьезно. Поблагодарил и положил трубку. Ира смотрела на него, пытаясь по лицу понять, что происходит в его сердце. Но он оставался спокоен. Только побледнел, и в его глазах появилось выражение, которого она раньше у него не замечала. Она не могла знать, что с таким выражением он шел убивать врагов. Но она почувствовала это своим потаенным женским началом. Почувствовала и испугалась. Не за себя, за него. Потому что с такими глазами человек перестает бояться собственной смерти и перестает беречь себя. Он словно выходит за грань естественного чувства самосохранения. Оно длилось одно мгновение. Если бы она так не любила его, никогда бы и не заметила.

Она вздохнула и положила голову ему на грудь. Он дышал ровно и совсем тихо. Даже могло показаться, что он вовсе не дышит. Она тоже закрыла глаза и задремала на его груди. Сон унес ее из реального мира, и она не ощутила его пальцев на своих волосах. Он тихонечко гладил ей голову, продолжая так же неподвижно лежать на спине. Олег не спал. Он думал. Если бы не боязнь обидеть ее, он бы еще вечером ушел в гостиную, разжег камин и сидел до утра, обдумывая каждую мелочь из прошлого, чтобы понять настоящее. Теперь ему приходилось делать это в постели, притворяясь спящим.

Сколько же знаков он пропустил, сколько раз не хотел делать очевидные выводы. Неужели он такой болван? Теперь он не сомневался, что Мака очень давно ведет с ним игру. Он вспомнил ее взгляд в Бирюзовске, когда бандит Жвания усаживался в свой розовый кабриолет. Они переглянулись как сообщники. Но почему? Он тогда помогал скрипачу найти похищенную внучку. Ее похитили еще до приезда Голенева в Бирюзовск. И Мака прилетела с ним, когда девочка уже пропала. Значит, она не могла быть замешана в этом деле. «Тогда почему этот перегляд с бандитом»? Голенев поставил в своей памяти галочку и принялся вспоминать другие моменты, которые вызывали в нем мутное подозрение. Случай со Жвания всего лишь один из тех, от которых он отмахивался, как от собственных фантазий. Он неожиданно понял, что все поступки его любовницы за время их связи направлены ее деловым, а точнее алчным интересом. Когда-то она выдала ему Кащеева. Он вдруг вспомнил о ее просьбе избавиться от трупа. Зачем ей это было нужно? Желать смерти Геннадия она основание имела. Но при чем здесь труп? Олег впервые с интересом подумал о том, куда она его задевала. Ведь он подложил ей убитого бандита прямо в коттедж? Он помнил ее слова «одного твоего врага я уже закопала». Неужели эта хрупкая девушка смогла в одиночку избавиться от мертвого любовника? А если у нее были помощники? Тогда он, или они, знают ее тайну. Ей либо пришлось приблизить такого человека, либо избавиться от него. Но Голенев решил пока не думать о постороннем. К вопросу о сообщнике он еще вернется, а сейчас все по порядку. Итак, Мака просила избавиться от трупа. Это значит, что она не хотела огласки смерти Кощеева. Почему? Ответ напрашивался сам собой. Только назначением живого бандита она могла стать директором его кооператива. Если бы окружавшие его шестерки знали о смерти хозяина, Маке там бы ничего не светило. Они бы разграбили кооператив, и она бы осталась с носом. Выходит, не он, Голенев предложил Маке написать фальшивое письмо от имени Кащеева, а она направила Голенева на эту мысль. Получается, что Мака заранее сработала свой план по захвату империи любовника. Вот когда Голенев первый раз зевнул. Следующий ее шаг подкупил Олега. Мака взяла на себя заботу о питании детдомовцев. Этим шагом она и сбила его с толку. И не только его, но и Тихона. Даже после гибели мэра, ей все же вручили звание почетной гражданки города. Диплома и медали она никому никогда не показывала, но Олег уже не сомневался, что этот козырь она приберегла на будущее.

Его мысль бежала бы дальше, но Ира прижалась к нему, и во сне забросила на него ножку. Он ощутил внезапное желание, обнял жену, поцеловал ее. Она, еще не понимая, что происходит, слабо ответила на его поцелуй. Он повернул ее на спину, впился ей в губы и овладел этим нежным спящим цветком. Он брал ее, с каждым мгновением сбрасывая тяжесть, навалившуюся на его душу. Весь груз прошлого растворялся в этом молодом прекрасном теле. Она не успела до конца проснуться, а он уже получил ее до конца.

— Ты сумасшедший, — прошептала она и улыбнулась: — Я думала, ты спишь и тебе сегодня не до меня.

— Глупенькая. Теперь кроме тебя у меня никого.

— А сыновья? У тебя их четверо.

— Они уже взрослые, самостоятельные люди. Я им теперь нужен не как отец, а как менеджер. А это уже совсем другая профессия.

Она поцеловала его и возразила:

— Ты не прав. Ты им нужен как пример. Они все стараются тебе подражать. Ты не замечаешь, а мне со стороны это хорошо видно. Мне иногда так хочется рассмеяться, когда мальчики повторяют твои слова, жесты, даже интонацию. Я слышала, что все это передается детям по наследству, но ты им не родной отец. Выходит, они тебя копируют от восхищения.

— Молодым солдатам нужен командир. Важно, чтобы они переросли своего командира и сами научились командовать. В этом моя задача как их менеджера.

Ира прикрыла ему рот пальцем:

— Не говори это противное слово. Не менеджера, а отца.

— Хорошо, не буду. Спи.

— Какой хитрый, разбудил, получил, а теперь спи. Ты что, не выспался? — Она приподнялась и посмотрела на часы. Стрелки показывали начало четвертого.

— Я не спал.

— Ты притворялся?

— Я думал.

— О чем? О ней?

— Я думал о своем новом противнике. Если начнется война, я должен знать армию и образ мысли полководца.

— Ты можешь ее убить?

— Не уверен. Но наказать должен. Во всяком случае, остановить, — он на минуту задумался: — но если она посмеет тронуть тебя, убью. — И он почувствовал, как Ира задрожала всем телом.

— Что с тобой? Я тебя испугал?

— Я вспомнила твой взгляд после разговора с дедом Пашей.

— Спи.

— А ты опять будешь думать?

— От этого, возможно, зависит наша жизнь.

— Тогда не буду мешать.

Она свернулась калачиком и отодвинулась к стенке. Он поднялся и набросил на себя халат. Она повернула к нему голову:

— Ты куда?

— Пойду, покурю возле камина. Спи.

— Ты обещал не курить…

— Когда все закончится, брошу.

Она затихла. Он спустился на первый этаж, сел в кресло у камина. Рядом лежали дрова, но разводить огонь он не стал. Огонь требовал внимания, его живые язычки имеют особенность притягивать к себе душу. А сейчас ему нужна полная концентрация воли.

Ему было так хорошо с Ирой, что совсем не хотелось уходить в прошлое с его прежней любовницей. Но он заставил себя сосредоточиться. Что-то было, крутилось в подсознании. Это что-то произошло в такой момент, когда он не мог до конца контролировать себя и все вокруг. Это произошло после гибели Тихона. Опять Мака поступила благородно. Она отдала ему бумагу с подписью убийц Тихона. Стоп. В этом месте и щелкнуло что-то в его подсознании. В памяти всплыла церковь, голая любовница рядом со святыми ликами. Он слово за словом вспоминал их беседу. Она тогда так и сказала: «Есть разговор». Он ответил: «О чем нам говорить?» Она усмехнулась: «У нас много тем для беседы». Он спросил: — «Например?» Что же она ответила? Задумавшись, он забыл запалить сигарету. Вместе с пламенем зажигалки вспыхнул ее ответ: «Например, тебе нужен Кащеев, я тебе его отдам». Он засомневался: «Почему я должен тебе верить»? И потом она сказала фразу-ключик, смысл которой ускользал от него столько лет: «У меня есть одна бумага, которую я намерена тебе продать за пол-лимона баксов». Не та ли это бумага, которую он получил даром после гибели друга? Он тогда ответил: «Я не покупаю ценных бумаг». «Не купишь сейчас, заплатишь потом вдвое». Возможно, это были ее пророческие слова. Если это так, он и заплатил страшную цену за свою глупость. Тогда он мог купить у нее признание убийц и, возможно, сохранил бы этим Тихону жизнь! Оставалось предположить — Мака соврала, что случайно нашла признание чиновников. Подписи у них выбил Кащеев. Он сам задумал убрать мэра и страховался, повязав их этой бумагой. Мака получила документ «в наследство» и хранила его до случая. И случай представился. Три чиновника или стали козлами отпущения, или простыми исполнителями ее игры. Смерть они заслужили.

Он даже подумал, что зря переживал за то, что их смерть стала такой легкой. Теперь он понял, если его догадка окажется верной, кровь Тихона на совести Маки. А за кровь близкого друга убийца обязан заплатить своей кровью. Даже если этот убийца носит юбку. Она умрет так же страшно, как и его друг.

Он начинал понимать ее игру. Сейчас она попытается избавиться от компаньонов и завладеть всем капиталом. На очереди он и Нелидов. Олег почувствовал жгучую боль в пальцах. Он не заметил, как докурил сигарету до фильтра. И теперь она жгла ему руку. Он даже не сразу выбросил окурок в камин. Он думал о Нелидове. Компаньон не прилетел в Лондон. Хотя билет и виза у него были. Московский агент Голенева заранее получил заграничный паспорт Алексея Михайловича, оформил визу и взял ему билет. Олег вскочил с кресла, побежал в кабинет и бросился к телефону. В Москве трубку долго не брали. Затем прозвучал хриплый со сна голос агента:

— Какого черта!? Пять часов утра!

— Прости, Костя. Это звонит Коленев из Англии.

— Извините, Олег Николаевич, спал, не сдержался…

— Ничего. Скажи, почему Нелидов не вылетел в Лондон? Ты ведь взял ему билет?

— Конечно. Я и номер рейса вам сообщил. Сам ничего не понимаю. Я его прождал три часа в зале вылетов Шереметьево. Он так и не появился. Паспорт и билет у меня. Можете проверить.

— Зачем, я тебе и без них верю.

— А вы ему позвоните.

— Звонил, телефон отключен.

— И вы не знаете, почему он так поступил?

— Боюсь, что знаю.

Голенев положил трубку, прошелся по кабинету. Его бесила беспомощность. Что реально он может сделать отсюда? Он снова схватил трубку, бросил ее, вытащил из ящика стола записную книжку. Посмотрел на часы и все же позвонил в Бирюзовск. Еще не закончился первый гудок, как он услышал взволнованный женский голос:

— Толя, где ты? Что случилось?! Мы с Васей всю ночь не спим…

Голенев не смог говорить и дал отбой. Жена Толи Рогова не спала и очень волновалась. Значит, и Рогов не вернулся домой. Теперь он уже не сомневался, что с его друзьями несчастье. На всякий случай он мог еще позвонить Нине Петровне. Но что подумает женщина, если ее поднять с постели в такую рань, да еще вопросом, где муж? А она ждет из Англии звонка самого Нелидова… Естественно, если бы Алексей Михайлович из каких-то соображений вернулся в Бирюзовск, он бы давно позвонил сам. Бывший подводник дорожил честью морского офицера и никогда бы ни стал хамом. Он же понимает, что Голенев поехал за двести километров его встречать. «Понимает» или «понимал»? Вдруг подумал Олег. И снова мысленно услышал взволнованный голос из квартиры Толи Рогова.

Голенев теперь знал, что война началась. Сорваться с места и бежать в лобовую атаку было глупо. Ему предстояло собрать свою армию, подготовить план и, в первую очередь, начать разведку. Он должен знать, кто стоит за Макой, какими силами она располагает. И он сделал еще один звонок в Россию.

Павел не спал, словно ждал, что Олег ему позвонит.

— Паша, кажется, она начала действовать. Нелидов не вылетел из Москвы в Лондон. Толя Рогов не вернулся в Бирюзовск. — Проговорил он, словно продолжал прерванную на минуту беседу.

Павел сразу его понял:

— Думаешь, ее рук дело?

— Вполне возможно. Алексей Михайлович не вынимал своих денег из оборота компании, и теперь она их легко прихватит. Но я звоню не за этим. Попроси Дениса найти ее в Москве и пронюхать о ней как можно больше. Он мужик шустрый. Пусть разберется на месте. Мака купила себе квартиру. Надо адрес разыскать. Я хочу знать каждый ее шаг.

— Не волнуйся, Олег. Все сделаю. Денис Маку ненавидит, как все, что связано с Кащеевым. Тот убил его брата.

— Помню. Пусть действует. Деньги сейчас перешлю через Интернет на твой счет. Выдай ему тысяч десять на расходы в Москве. Остальные пока придержи. Мало ли что понадобится. — Закончив разговор с Павлом, Голенев ощутил облегчение. Но успокаиваться было рано. Оставался Бирюзовск. Сергей Скворцов к телефону не подходил долго. Когда подошел, по голосу начальника летучего отряда Олег догадался, что тот спал крепко.

— Сережа, это я. Голенев. Слушай меня внимательно. Я предполагаю, что Толя Рогов в Бирюзовск не вернется.

— Подожди, капитан, я еще сплю. — Взмолился Сергей: — Давай сначала. — Олег повторил. Скворцов долго молчал: — Ты приказал ему сопровождать Нелидова до Лондона?

— Опять не врубился. Проснись, наконец! Думаю, что Рогов погиб.

— Так, давай по порядку? Где, когда? Выкладывай факты.

— Факты у нас такие: Нелидов в Лондон не прилетел. Рогов в Бирюзовск не вернулся. У меня есть подозрения, что Мака начала убирать компаньонов.

— С чего ты взял?

— Сережа, я женился на другой женщине. У Маки развязаны руки.

— Доигрался, капитан? А мы тебя предупреждали.

— Сейчас не время для разборок.

— Что я должен делать?

— Первым делом расследуй, что случилось с Алексей Михайловичем и Толей. Найди их живыми или мертвыми.

— Это я уже в башку положил. Дальше?

— Кто теперь за директора у нас на фирме?

— Андрей Никулин.

— Я его не знаю.

— Нормальный парень.

— Хорошо, предупреди его, чтобы открыл новый счет в банке и переводил деньги только туда. Реквизиты, кроме него и бухгалтера Фаи, никто знать не должен.

— Подожди, это не по моему профилю. Я должен записать.

— Записывай. Предупреди обоих, до моего появления прежний счет замораживается. С работниками расплачиваться только наличкой. Это касается и выручки с отелей. Она может попытаться отели продать. Никаких операций до моего приезда. Вплоть до временной приостановки деятельности всей компании. Наши общие счета я проверю, но думаю, на них уже пусто. Если Мака появится в городе, пусть Андрей скажет, что деятельность фирмы остановлена до собрания акционеров. Без меня и Нелидова собрание состояться не может.

— Что еще?

— Позвони Павлу в Глухов. Он тебе все скажет, и готовь ребят в Москву.

— Понял, капитан.

— Тогда до связи, майор. — Голенев положил трубку, быстро оделся и спустился в гараж. Когда он подъезжал к университету, небо на востоке только начинало светлеть.

В студенческом пабе всю ночь выступал университетский ансамбль «Белая лошадь». Два гитариста, ударник, клавишник и певица Жанна Смит давали последний концерт в этом сезоне. На лето студенты разъедутся, и играть будет некому. Да и сами музыканты проведут каникулы кто где. Одна Жанна пока не решила, как поступить. Девушка в прошлом году защитила диплом, но ансамбль не бросала. Кто знал певицу поближе, догадывались, что не только любовь к музыке удерживает ее рядом с университетом. Жанну часто видели в обществе русского парня Лени Коленева. Она и сейчас, исполняя очередную песню в стиле «Нирвана», поглядывала на дальний столик, где сидели русские. К огорчению певицы, все пятеро давно о чем-то беседовали, не обращая внимания на ее вокал. Остальные или слушали, или спали на стульях. Некоторые заснули с кружками в руках.

Русским студентам и вправду было не до музыки. Они и столик выбрали подальше, чтобы не мешать поклонникам ансамбля своим трепом. Сыновья Голенева собрались для серьезного разговора с Юликом Постниковым. Тот несколько дней избегал братьев, и они решили, что пора с ним объясниться.

Сейчас говорил Саша:

— Ты, парень, не прав. Конечно, мы понимаем, что тебе не сладко. Но ты же мужик? Отец, может быть, и не знал про твои чувства.

Юлик смотрел в кружку с нетронутым пивом и молчал. Он не хотел спорить с Сашей на эту тему. Он вообще не хотел с ними обсуждать свою личную жизнь. Но многолетняя дружба этот разговор как бы узаконивала. Все предыдущие годы они друг от друга секретов не держали. Еще на первом курсе договорились — любые обиды высказывать в глаза. Из России они здесь одни, и нужно держаться вместе.

— Ну, чего ты молчишь? — Спросил Митя: — Сашка прав, надо быть мужиком. Что делать, если Ирка теперь с отцом. Нам тоже это не в жилу. Она стала нам вроде матушки. Смех один. Но если у них любовь? Вон Жанна поет и в Леньку глазками стреляет, а по ней давно профессор Кранст сохнет. Что теперь делать? Ему не повезло. Повезло Леньке. Любовь это рулетка…

— При чем тут я? — Обозлился удачливый любовник: — Смит сама на меня глаз положила. Захочет замуж за профессора, я стреляться не буду. Красивых девок много. А ты, Юлик, не должен на нас обижаться. Хочешь, вызови отца на дуэль. Он тебе ухо отстрелит.

— Дурак ты, Ленька. — Наконец подал голос Постников, и его мрачное выражение несколько подобрело: — При чем тут дуэль? Я же с Иркой поговорил. Дядя Олег ей даже сам предлагал со мной быть. Расхваливал мои таланты. Но самое главное, я ее глаза видел. Когда у девушки, которую ты любишь, так горят глаза при имени другого, ловить нечего. Нет, я вызывать дядю Олега не собираюсь. Завербуюсь куда-нибудь в Африку. Может, там забуду Ирку.

Тема допил пиво, испачкав пеной пушок над верхней губой, и громко приложил пустую кружку донышком об стол. На него оглянулись с соседних столиков и зашикали. Тема забыл, что идет концерт. Прижав руку к сердцу, поклоном извинился перед публикой и только потом вступил в разговор:

— Сам ты, дурак, Юлик! Ты даже не дурак, ты псих. Какая Африка?! Нам надо вернуться домой и работать. Ты понимаешь, что несешь? Это настоящее предательство. Отец хочет, чтобы ты стал мэром города. Конечно, ты еще сопляк, но талант возраст компенсирует. Представляешь, мэр города в двадцать три года! Люди помнят твоего отца и тебя выберут. Я в этом уверен.

— Точно выберут. — Поддержал брата Саша: — Мы тебе поможем. Леньке надо в милицию идти. Там порядок наводить. Я банковской системой займусь, Тема городским хозяйством. Мите культуру отдадим. Зря что ли стихи пишет. Да и диплом у него об этом.

Но Юлика перспектива возвращение в Глухов не радовала:

— Зачем мне эта пытка? Каждый день видеть счастливую Ирку с дядей Олегом под ручку. Не хочу. Не обижайтесь, ребята, но я в Россию не вернусь. А вас я люблю. Я не от вас прятался. Одному охота побыть. Понимаете, если бы хоть занятия продолжались. А тут диплом защитил, и только Ирка в голове. Хоть в омут…

Парни замолчали и в возникшей тишине, наконец, услышали голос певицы. Жанна допевала последний куплет. Но ребята думали о другом. Все помнили, как ушел из жизни отец Юлика, Тихон Иннокентьевич, и слова сына «хоть в омут» их озадачили.

Юлик сообразил, о чем молчат друзья, и хотел было ответить, что топиться не собирается, но вдруг уставился на дверь паба. Братья разом повернули головы. К ним строевым шагом приближался Олег Голенев. Подойдя к столу, приказал:

— Кончаем гулянку и быстро за мной. — Сыновья поднялись сразу. Юлик продолжал сидеть. — К тебе это тоже относится. — Бросил ему Голенев и пошел к двери. Юлик нехотя последовал за друзьями. Жанна с эстрады обиженным взглядом проводила спину своего приятеля. Уже в дверях Леня оглянулся и помахал ей рукой.

Четверо сынков уселись в «Ягуар» родителя. Юлик в свою японскую малолитражку. Машину Олег ему подарил на третьем курсе за первое место в университетской олимпиаде. Своих сыновей он баловал меньше. Те обычно передвигались на велосипедах. Через пятнадцать минут подъехали к дому. Свет горел только в гостиной, где Голенев бдел у камина. Запустив ребят внутрь, Олег положил руку на плечо Саше:

— Тебе, сынок, придется поработать. Остальным спать. И повел Сашу к себе в кабинет. Только теперь молодые люди поняли, что валятся с ног от усталости и уже спят на ходу. Каждый тут же, в каминной, и устроился. Тема и Ленька развалились в огромных креслах. Юлик облюбовал тахту, а Митя повалился прямо на ковер, предварительно скинув с кресла кожаную подушку. Через пять минут все крепко спали.

У Саши глаза тоже слипались, но пока он включал компьютер, отец принес ему кружку крепкого черного кофе. Напиток подействовал. Саша проснулся и моментально открыл все банковские счета Голенева. Опасения Олега подтвердились. Их общий счет в Бирюзовске Мака уже изменила, и он доступа к нему не имел. То же самое произошло в лондонском отделении, куда перечислялась прибыль от деятельности предприятий Глухова. До личных счетов Олега, к его удовольствию, Мака пока не добралась.

— Ты знаешь, отец, что ваша фирма в Бирюзовске — совместное предприятие? — Поинтересовался молодой человек, продолжая колдовать с компьютером.

— Понятия не имею.

— Основной ваш капитал на Кипре, и снять без санкции генерального директора я ничего не могу.

— Но наш генеральный директор Нелидов.

— Нет, отец, генеральный директор компании Дэн Вайтли.

— Знакомая фамилия, — удивился Голенев.

— Дэн Вайтли — сын нашего ректора. Он один из преподавателей на кафедре Слоуна.

— Я его не знаю.

— Зато ты знаешь его жену. Светлану.

— Таторину?

— Она Таторина-Вайтли.

— Вот в чем дело! — Олег тут же вспомнил молодую женщину, которая в последнее время стала довольно часто попадаться ему на глаза. «Теперь ясно, откуда Мака берет информацию», — догадался Голенев: — Разберемся. А пока сделай, что можешь.

Саша виртуозно перевел все средства на один счет отца, кодов которого, кроме Голенева, не знал никто. Получилось около восьмисот тысяч фунтов. Три четверти своего капитала Олег уже потерял. Он попросил Сашу перевести пятьдесят тысяч на счет Павла Вислоухова, и пожал сыну руку:

— Спасибо, сынок. Кажется, тебя не зря учили. Скоро тебе придется показать все свое мастерство. Я начинаю войну в России, а ты будешь отсюда меня финансировать.

— Разве после вручения дипломов мы не едем домой? — Удивился молодой банкир.

— Нет, сынок. Вы пока никуда не едете. Я поеду один. Если выиграю войну, вернусь за вами. Проиграю — придется вам стать англичанами. А пока ложись здесь на диван и спи.

Оставив сына в кабинете, Олег вернулся в спальню, тихо разделся и лег в постель. Ира сонно спросила:

— Ты уже покурил?

— Да, покурил, моя хорошая. Еще очень рано. Завтра у меня тяжелый день, попробуем немного поспать. — Ответил Голенев и взглянул в окно. Над графством Уэльс поднимался пасмурный английский рассвет, и он понял — завтра уже наступило.

Профессор Пучкова только закончила обход и, вернувшись в свой кабинет, включила чайник. Она сегодня проспала будильник, позавтракать не успела и, проведя обход, поняла, что ужасно хочет есть.

«Импульс голода как реакция организма на чрезмерное напряжение», — отметила Мария Васильевна свое ощущение, поскольку профессионально наблюдала не только за поведением больных, но и за собственной персоной.

Чрезмерное напряжение вызвал у нее осмотр Елены Ивановны Ситенковой-Мараконовой, ее бывшей пациентки, недавно поступившей в отделение с рецидивом странной формы болезни Альцгеймера. Женщина второй раз полностью забывала реальные события, вплоть до собственного имени. Профессор пыталась напомнить больной некоторые эпизоды из их прошлого общения, но реакции не добилась. Та спокойно, даже немного застенчиво, на все вопросы отвечала двумя словами «не помню» или «не знаю». Мария Васильевна попробовала громко произносить имена близких для больной людей. Но та смотрела на нее невозмутимым взглядом, и даже имя дочери воспринимала как пустой звук. Доктор знала, что рецидив, как и прошлый случай, последовал в результате тяжелого стресса. Вдова летчика-афганца потеряла второго мужа. Пучкова глубоко сочувствовала больной не только, даже не столько как врач, а как прожившая нелегкую жизнь женщина может сочувствовать еще более тяжкой женской доле. Профессор тоже не так давно овдовела. Но хоть ее муж не сгорел от белой горячки, не покончил с собой и не скончался от ран моджахедов, а умер от тяжелой неизлечимой болезни, свою порцию «афганского синдрома» Мария Васильевна все же получила.

Во времена развитого социализма при добром и гуманном Генеральном Секретаре врагов народа не расстреливали, а, назвав их диссидентами, упрятывали в психушки. В отделение тогда еще доктора Пучковой (профессором она стала позже) привезли одного из таких «больных».

Это был немолодой литератор-публицист, посмевший усомниться в необходимости ввода «ограниченного контингента» в соседнее суверенное государство. Его сначала отстранили от руководства отделом крупной газеты, а потом, побаиваясь острого пера, решили принудительно подлечить. Лечение подобных «душевнобольных» проводилось строго по утвержденной схеме. Пациенту вкалывали инсулин. Препарат использовали и для настоящих больных, но только в том случае, если все другие средства помочь уже не могли. Подобные инъекции приводили к тяжелому шоку. Здорового человека этот шок мог превратить в законченного идиота. Пучкова на свой страх и риск отменила предписанный главным врачом метод лечения и постаралась в тайне от начальства уберечь психику диссидента. Ее уволили с работы и в течение пяти лет не брали даже на должность медсестры. С трудом устроившись дворником в автобусный парк, она днем убирала огромную территорию, а по ночам писала диссертацию.

Свое изгнание профессор вспоминала с юмором, но сострадать чужому горю с тех пор стала еще острее.

Чайник давно вскипел и отключился, а Мария Васильевна, задумавшись, продолжала неподвижно сидеть за столом. К реальности вернул стук в дверь.

— Войдите, — разрешила заведующая отделением. На пороге стояла нянечка из приемного покоя, держа перед собой мятый листок бумаги.

— Я вот тут нашла… — робко начала женщина.

— Маша, что вы мнетесь на пороге? Я же не кусаюсь, — ободрила ее Пучкова: — Заходите в кабинет. Что вы там нашли?

Маша подошла к столу и протянула листок профессору:

— Может, я дура неграмотная, но здесь что-то о смерти. Подумала, вдруг вас заинтересует.

Мария Васильевна взяла бумагу. Разгладив ее на столе, увидела лист, исписанный колючим неровным почерком и забрызганный мелкими бурыми пятнами. Пучкова без очков не могла разобрать текст, но почерк ее заинтересовал. Она сразу поняла — автор записки находился в состоянии тяжелого психоза с наложением сильного алкогольного опьянения.

— Маша, где ты это нашла? — Спросила она у нянечки.

— Убирала в шкапчик вещи пациентки. Это у нее в лифе было.

— Какой пациентки? Из нашего отделения?

— Той, что давеча поступила в беспамятстве.

— Спасибо, Маша, иди.

Не дожидаясь, пока нянечка удалится, Пучкова достала из ящика очки и углубилась в чтение. Дочитав до конца, вытащила из ящика лупу и перечитала еще раз в десятикратном увеличении. Сомнений у нее уже не осталось. Она держала в руках предсмертную записку мужа Елены Ивановны. В ней мэр города Глухова и муж пациентки Пучковой признавался жене, что скрывал информацию о страшном преступлении, совершенном в городе много лет назад. Из содержания записки следовало, что он неоднократно порывался рассказать супруге об этом, но всякий раз, опасаясь ее реакции, признание откладывал. Письмо заканчивалось словами: «Теперь, Ленуля, ты знаешь все. Понимаю, что никогда меня не простишь, а существовать без тебя я не смогу. Ставлю точку в своей жизни и нашей любви. Твой Трофим».

Мария Васильевна знала, что муж Елены Ивановны сильно пил, с каждым разом все тяжелее выходя из запоев и в конце концов застрелился. Разглядывая листок, доктор поняла, что бурые пятна на бумаге не что иное, как кровь самоубийцы. Она осторожно, двумя пальцами отложила страшный документ и стала напряженно размышлять, как с ним поступить. В качестве законопослушного гражданина она обязана сдать его следственным органам. В нем говорится об убийстве человека, а у таких преступлений нет срока давности. С другой стороны, эта бумага может послужить действенным лекарством для ее пациентки. Если учесть, что преступники столько лет разгуливали на свободе, несколько дней ничего не изменят.

Профессор Пучкова легко восстановила порядок событий. Елена перенесла стресс вовсе не от того, что увидела кровь самоубийцы. Она успела прочитать его послание, перенесла шок, и он привел к рецидиву болезни. Если бы Лена потеряла рассудок при виде покойника, она бы не стала засовывать записку под лифчик. Она успела прочитать ее и, возможно, в последнем сознательном порыве спрятала страшный документ у себя на груди.

Профессор Мария Васильевна Пучкова убрала листок в папку с историей болезни Елены Ивановны Ситенковой-Мараконовой, потрогала остывший чайник, снова включила его и, достав из холодильника картонный стаканчик с «домашним» творогом, поняла, что есть уже не хочет. Предстоящая возможность использовать находку нянечки Маши для уникального медицинского эксперимента «импульс голода» в организме доктора притупила.

Когда обер-лейтенант четвертой мотострелковой дивизии доблестного маршала Паулса замер в приволжских степях на окрик «хенде хох» и, бросив автомат в снег, стоял, дожидаясь пленения, ему и в страшном сне не могло присниться, что его новорожденный сын Отто через пол-века с небольшим окажется в русской глубинке по собственному желанию. И не просто окажется, а найдет там себе жену, работу, весьма далекую от его профиля, и поселится на вечное жительство на берегу тихой русской реки с символическим названием Глуша. Но все в жизни его сына случилось именно так. Сам Отто, вылетая в Москву, не только не предполагал, что задержится в России больше недели, а был уверен, что через десять дней уже успеет вернуться домой в родной Дормаген, чтобы вылететь в очередную командировку. Но все произошло вовсе не так, как планировал пунктуальный и добропорядочный немецкий инженер. Прибыв в Москву, он был неприятно удивлен отсутствием встречающих. Из предварительной переписки русских с его начальством Отто Вербер уяснил, что в московском аэропорту его встретят представители завода и отвезут в небольшой провинциальный город на служебном автомобиле. Город Глухов, куда его послало начальство, располагался где-то в медвежьем углу таинственной России, и попасть туда немцу самостоятельно казалось невозможным. Но поскольку его не встретили, а Отто немного говорил по-русски, он нашел автовокзал в Москве и до Глухова все же добрался. Но путешествие в провинциальный город стало только началом его приключений. Еще в автобусе он услышал от пассажиров, что мэр города, по личному приглашению которого он и прибыл в командировку, накануне утоп и лежит в гробу. На безлюдном цементном заводе командировочного встретил охранник, который предложил помянуть мэра. Затем поминки продолжились в квартире директора завода, Андрея Макаровича Телкина, как потом выяснил Отто, бывшего вожака местных коммунистов. Андрей Макарович оказался не только радушным хозяином, но и тонким психологом. Немецкого инженера он в гостиницу так и не отпустил. Отто жил у него всю неделю, пока руководил сборкой фильтра на цементном заводе. За это время Телкин сумел уговорить немца стать его заместителем и остаться в России. Приманкой послужило не столько высокое жалование, предложенное инженеру, сколько племянница Телкина, сорокадвухлетняя Марфа Григорьевна, несколько лет назад схоронившая мужа. Молодая вдова, а для шестидесятитрехлетнего инженера Марфа могла сойти за девушку, сразу покорила сердце закоренелого холостяка, и он отправил на завод в Кельн, где прослужил почти тридцать лет, заявление с просьбой освободить его от должности. Для своего возраста Отто оставался живчиком, способным работать по двенадцать часов в сутки. Он быстро разобрался с «российской спецификой» и через три месяца наладил производство и сбыт цемента в полном объеме. Через два года Андрей Макарович Телкин собрался на пенсию и передал директорство Верберу. Но и на этом приключения немца не закончились. Проработав год на государственном предприятии, он попал под приватизацию завода и оказался служащим частной компании. Хозяев у него появилось двое. Один жил где-то в Англии, и Отто Вербер его никогда не видел. Зато постоянно встречался с молодой дамой, владевшей другой половиной акций. Хозяйка часто приезжала на завод, подолгу беседовала с немцем, вникая во всевозможные тонкости дела, а затем сделала ему неожиданное предложение. Мака Соловьева, а именно о ней идет речь, сровняла с землей все, что находилось на территории бывшего кащеевского кооператива, сохранив лишь церковь и его коттедж. В коттедже она поселила священника, а на месте бывших строительных магазинчиков, авторемонтных мастерских и кафе «Какманду» задумала построить гигантский супермаркет, способный обеспечить всем необходимым не только Глухов и его окрестности, но и чуть ли ни всю область. Помимо этого она прикупила участок рядом с цементным заводом с целью построить там фабрику по производству высококачественного красного кирпича. Немецкому инженеру она предложила возглавить руководство всем комплексом работ. Помимо космической зарплаты в двадцать пять тысяч долларов, он получал бесплатно коттедж на берегу Глуши и вертолет для личного пользования. Отказаться от такого предложения Отто не смог, а сообразительная работодатель заполучила работника, генетически не способного к воровству, чем экономила себе суммы во много раз превышающие оклад немца.

Пока шла стройка, Отто Вербер спал по три часа в сутки. Он похудел, пищу принимал стоя и едва находил раз в неделю силы и время для любимой Марфы. Но жена не роптала. Русская женщина стала ему тем спутником жизни, о котором Вербер мог только мечтать. Она не требовала воскресных походов в церковь, обходилась скромным гардеробом и содержала дом и сад в чистоте и порядке. В свою очередь, Марфа не могла нарадоваться на мужа. Она забыла, что такое нехватка денег, ее окружали дорогие и солидные вещи, но самое главное, супруг за одиннадцать лет их совместной жизни ни разу не напился до скотского состояния. Ее первый муж хоть и работал инструктором райкома партии, каждую неделю завершал тяжелым загулом, что и привело к его преждевременной кончине.

Закончив стройку, Вербер имел право уйти на пенсию, но Мака уговорила его остаться на службе в качестве ее заместителя во всех глуховских проектах. Теперь он обходился без вертолета. В девять утра темно-серый Крайслер подкатывал к коттеджу немца и отвозил его в офис из бетона и стекла, возникший рядом с гигантским супермаркетом. Здесь, в просторном кабинете, Отто Вербер принимал доклады и корректировал работу предприятий Соловьевой. С хозяйкой Вербер встречался раз в две недели. Либо она сама приезжала в Глухов, где проводила пару дней в своем особняке над речным омутом, либо Отто для доклада ехал к ней в Москву. Занятый цифрами доходов и затрат империи хозяйки, он мало что замечал вокруг. Не заметил пожилой немец и появившейся несколько дней назад напротив его коттеджа старенькой легковушки. Машина дожидалась, пока он сядет в «Крайслер», и на почтительном расстоянии сопровождала его до места работы. Там невзрачный автомобиль парковался на просторной стоянке супермаркета и, пока Вербер не выходил из офиса, оставался на месте. Если же немцу приходилось выезжать на предприятия, старенький автомобиль снова ненавязчиво его сопровождал. Слежка велась настолько грамотно, что даже бдительная служба безопасности Маки, созданная все из тех же бывших уголовников Кащеева, ничего не заметила. Пришел день доклада. К коттеджу Вербера, как обычно, утром подкатил темно-серый Крайслер, и старик уселся на заднее сидение. Но на сей раз водитель не повез его в офис, а, выкатив на шоссе, ведущее к столице, помчал в сторону Москвы. Старенький «Жигуленок», при всем желании, так быстро ехать не мог. И если бы не железнодорожные переезды с вечно закрытыми шлагбаумами и безобразные участки дороги с искореженным асфальтом, водитель старенькой легковушки безнадежно бы отстал. Но, по указанным причинам, ему удалось сохранить объект в поле своего зрения до самой Москвы. В столице, с ее забитыми автотранспортом улицами, преимущество мощного двигателя «Крайслера» терялось, и «Жигуленок» легко повис у него на хвосте. Прокатив по Садовому кольцу до Смоленской площади, американский лимузин миновал высотку МИДа, переехал Старый Арбат и свернул в переулок за метро Смоленская. У солидного «сталинского» дома он плавно подкатил к подъезду и остановился. Из дверей тут же выскочили три крепких парня с бритыми затылками и помогли Верберу выбраться из салона.

После чего один из них распахнул массивную дверь и запустил старика в дом. Второй парень исчез за ними, а третий еще постоял на тротуаре, огляделся и только потом шмыгнул следом.

Водитель «Жигуленка» пристроил свой автомобиль за небольшим крытым грузовичком с надписью «Ремонт бытовой техники» и терпеливо ждал возвращения немца. Тот появился только через два часа. Сама хозяйка проводила пожилого помощника до лимузина, дождалась, пока «Крайслер» тронется и, помахав старику на прощанье, вернулась в подъезд. Ее сопровождали те же трое бритоголовых молодцев. Ни она, ни ее охрана на старенький «Жигуленок» не обратили внимания. Между тем водитель легковушки потерял к американскому лимузину всякий интерес и даже не посмотрел в сторону удаляющегося «Крайслера». За рулем «Жигуленка» сидел Дениска Мамонов, которому, наконец, удалось найти московское логово бывшей кащеевской любовницы, и больше старый германец его не интересовал.

Голенев сидел в шезлонге и смотрел на море. Он стал много времени проводить на берегу в раздумьях, изменив на сто восемьдесят градусов свой привычный режим. Обычно утром он пробегал километров десять по пляжам, затем час разминался, выворачивая и напрягая все свои мышцы, суставы и сухожилия, затем полчаса плавал в любую погоду. Лишь в шторм выше четырех баллов заменял морскую стихию бассейном. И только после этого с аппетитом завтракал. А в последние дни просыпался чуть свет, брел в халате на берег и разваливался в шезлонге. Ира, заметив, что муж занят своими мыслями, старалась ему не докучать. Единственно, что она требовала от него неукоснительно, это три раза в день садиться за стол, и следила, чтобы супруг полностью уничтожал завтраки, обеды и ужины. Голенев подчинялся. Между трапезами и готовкой Ира читала. В библиотеке английского университета хранилось целое собрание русской дореволюционной литературы, и она нашла множество удивительных авторов и книг, о которых раньше не имела представления. Последним ее открытием стал роман писателя и дипломата Константина Николаевича Леонтьева «Египетский голубь». Читая книгу, Ира искренне удивлялась, что на Руси помимо классиков, которых они проходили по программе, существовали мастера ничуть не хуже. Но о них наше поколение вовсе не знает. Ей ужасно хотелось поделиться своим открытием с Олегом. Но, чувствуя его состояние, себя сдерживала.

С первых чисел июня с утра резко теплело. Начало лета принесло жару, а вместе с ней заметное оживление на море. Возле пляжа Голенева болтались на своих досках любители серфинга, проносились водяные мотоциклы, катера волокли лыжников, выделывали умопомрачительные виражи моторные лодки. Подальше от берега парили разноцветные паруса. Олег вспомнил последний приезд Маки. Она тогда советовала и ему купить яхту. И еще она хотела стать его женой. Неужели тоже игра? Голенев сейчас допускал и такое. Но сердцем не верил. Мака давно могла обмануть его и завладеть их общими деньгами. Но она этого не делала. Неужели он стал ее единственной сердечной привязанностью? Возможно ли, что это алчное существо с немигающим змеиным взглядом способно на человеческие чувства?

Нелидов и Толя Рогов погибли. Ни тот, ни другой домой не вернулись. И хоть Рогов о результатах своего расследования пока не сообщал, Голенев больше не сомневался — их убила она. Убила хладнокровно, по плану. Если верна его догадка о том, что документ, который она когда-то хотела ему продать, содержал признание чиновников в убийстве Постникова, и если она причастна к гибели Нелидова, то она убила уже трех его друзей. Самое страшное, что именно он, Голенев, ввел Маку в свою жизнь. Это он сделал ее своим компаньоном и познакомил с Нелидовым. Как он мог настолько расслабиться?

Он мучился, винил себя и не мог думать ни о чем другом. Супруг понимал, что обижает невниманием молодую жену, но притворяться не умел. Углубившись в невеселые мысли, Голенев не заметил, как подошли сыновья и Юлик Постников. Сначала он увидел тени, что отбрасывали парни на песок. Вздрогнул и оглянулся.

— Привет, мужики. Давно здесь?

— Минут пять, папаня. — Не без ехидства признался Леня, понимая, что подобная невнимательность для бывшего афганца непростительна. Отец на глазах терял форму.

— Да, что-то я стал часто зевать, — буркнул про себя Олег: — С чем пришли?

Первым заговорил Тема:

— С предложением. Понимаешь, отец, дипломы нам выдали…

— Как выдали? А где же обещанный праздник?

— Праздник будет. Вот как раз об этом мы и хотели поговорить.

— Слушаю…

Вперед выступил Митя:

— Пятнадцатого будут выдавать не дипломы, а красивые листы, закрученные ленточкой. Их сейчас художники с факультета живописи готовят. Произойдет нечто вроде спектакля. Но это не бесплатное удовольствие.

— Что значит не бесплатное? Я все расходы по вашим занятиям давно оплатил.

Митя самоустранился:

— Про деньги пусть Саша объяснит. Он ведь у нас банкир.

Саша не возражал:

— Это не занятия, а костюмированный праздник. Мы четверо получили дипломы магистров. Юлик сразу докторский. Его работу совет оценил как диссертацию.

Голенев вскочил с шезлонга:

— И вы молчали?! И ты, Юлик, молчал!? Да вас надо всех утопить, как неблагодарных щенков! Как вам не стыдно?

— Дядя Олег, мы же знаем, что вам сейчас не до этого. — Попытался оправдаться Постников.

Голенев рассвирепел:

— Мне не до этого!? Я ради вас потратил в этом чертовом Уэльсе больше десяти лет. Я тут с вами превратился в растение. А вы мне такое несете…

— Я хотел объяснить насчет денег, — попробовал сменить тему Саша.

— При чем тут деньги! — Олег уже забыл, что парни пришли советоваться. Он был обижен.

— Праздник потребует немалых расходов, — продолжал объяснять молодой банкир: — Получать бутафорские дипломы мы обязаны в специальном прикиде. Для магистров накидки и шляпы квадратиком, для Юлика докторская мантия с капюшоном и огромный берет. Все это можно взять на прокат, но за сутки придется выложить фунтов по девяносто на каждого. Потом пригласительные билеты для друзей и родни. Их тоже положено выкупать. Плюс угощение для гостей. И ничего веселого не ожидается. Понаедут родственники дипломантов, доктора из других университетов, для них накроят столы на газоне перед главным корпусом, нас загонят в университетскую церковь, вручат бутафорский рулончик с псевдодипломом и пожмут руку. А мероприятие влетит почти в тысячу. Нам жалко твоих денег.

— Как трогательно. Моих денег вам жалко, а меня нет. Скрыть такое! Не ожидал от тебя, Юлик. Маме хоть телеграмму дал?

— Зачем? Она же приедет.

— Хорош гусь. Заведешь своих детей, поймешь. — Бросил Олег и увидел, как юноша краснеет. Они посмотрели друг другу в глаза, и Голенев с трудом удержал взгляд. Они поняли друг друга без слов. Смущение парня — невольный укор Голеневу. Постников по-прежнему влюблен в Иру. Вот от кого он бы мечтал иметь ребенка. А его возлюбленная, если и родит, то совсем от другого мужчины.

Сыновья тоже догадались, чем вызвана эта красноречивая пауза и отвернулись.

Олег заговорил первым:

— Прости, Юлик. Но так получилось, ты знаешь. Я очень хотел сесть с тобой и по-мужски поговорить. Но тут эти события. Надеюсь, мы еще к этому разговору вернемся. — И Голенев обратился ко всем: — Итак, по поводу праздника… Денег жалеть не будем и поступим, как у них положено. Англичане свои традиции берегут, и нам не грех этому поучиться.

Митя шагнул к отцу:

— Мы не только из-за денег. Зачем ждать пять дней? Ты торопишься домой. Мы хотим ехать вместе. Почему ты отказываешься от нашей помощи?

— Потому что я наделал глупостей, и должен за них рассчитаться. Вы тут ни при чем. Это во-первых. А во-вторых, не хочу рисковать вами и Ирочкой. Я уже не один раз терял близкого человека.

— Послушай, отец, мы теперь взрослые и можем сами решать, рисковать нам или нет, — наседал Леня.

— Про свои дела можете…

Тема долго молчал и, наконец, высказался:

— Мы уже решили. Разрешаешь или нет, мы будем рядом.

Голенев продолжал спорить. Ребята не сдавались. Слово взял Саша:

— Отец, мы же понимаем, что у тебя произошло. И готовы уже сейчас дать тебе несколько советов. Во всяком случае, по финансовым вопросам я уже кое-что надумал. По юридическим тебя может проконсультировать Юлик. Иногда правильно составленная бумага стреляет сильнее пушки.

— Хорошо, дождемся праздника, а там поглядим.

— Вижу, у вас военный совет. — Все шестеро мужчин разом оглянулись. Ира стояла в фартучке, по-бабьи уперев руки в бока. При ее хрупкой фигурке поза выглядела комично: — Стол накрыт, идем обедать. Вот вам приказ жены командира… Направо, шагом марш!

— Я даже не заметил, откуда ты, сестричка, взялась! Прямо как фея из ничего реализовалась, — заявил Леня, подхватил Иру и понес к дому.

— Олег, помоги! — Кричала молодая женщина. Но супруг вмешиваться не стал. Он беззвучно смеялся.

За столом горячо обсуждали детали предстоящего торжества. Голенев открыл бутылку вина и предложил выпить за Юлика.

— Среди моих знакомых докторов пока не было. Ты первый. С почином!

— Дядя Олег, это же только у них так называется. У нас я бы получил кандидатскую степень и еще десять лет готовил докторскую. И то, если бы хватило времени и выдержки. Надоело учиться. Работать хочу.

— Еще наработаешься. — Голенев чокнулся со всеми, и в это время зазвонил телефон. Ира сорвалась с места:

— Я возьму.

Парни и Олег проводили ее взглядом.

— За маму волнуется. — Пояснил ее торопливость Голенев: — Ждет звонка от Павла. Он часто Лену навещает. — Но ошибся. Звонили ему.

— Тебя какой-то незнакомый дядька. — Шепнула Ира, передавая мужу телефон.

— Это я, Дениска. — Услышал он голос Мамонова, поднялся и пошел с трубкой в кабинет.

— Да, Денис, слушаю.

— Я ее нашел. Она очень крутая стала. Телохранители из бандюков, и все такое.

— Что ты нашел?

— Хату у метро Смоленская и офис в Хамовниках. Она в депутаты Государственной Думы намылилась. На ее митинги народ тыщями валит. По Москве плакаты с ее мордой. Ходить за ней становится трудно.

— Спасибо, Денис. Не выпускай нашу «приятельницу» из поля зрения. Скоро подмогу пришлю.

— Кого?

— Афганца Сергея с отрядом из Бирюзовска.

— Он со мной уже связался.

— Хорошо, работайте вместе. А через неделю сам приеду.

— Не тяни, Олег. Она штучка еще та. Кажется, партию свою организует. Представляешь, эта блядища в Кремль метит.

— Разберемся. Только ты поосторожнее.

— Ясное дело. Пулю в затылок никому не хочется.

Голенев попрощался и вернулся к столу. Молодежь молча позвякивала ложками. Олег понял — Ира с ребятами чувствует себя неловко.

— Так, мужики, придется нам всем объясниться. — Начал Голенев, усевшись на свое место: — Вижу, вы никак не успокоитесь по поводу нашего с Ирой решения. Давайте договоримся. Ира как была вам за сестру, так и останется. В мачехи я вам ее навязывать не собираюсь. Но и то, что дороже ее у меня человека нет, тоже скрывать не буду. Вы уже люди взрослые, делайте выводы.

За всех ответил Саша:

— Мы все понимаем, отец. Нам Юлика жалко.

— Мне тоже жаль, что так получилось. Но давайте начистоту. Это к Юлику в первую очередь относится. Хотел бы он жениться на девушке, которая с ранних лет любит другого?

— Он хотел в Африку завербоваться, — ввернул Леня.

— Зачем ты за него отвечаешь? — Возмутился Митя: — Юлик сам разговаривать умеет. Он теперь доктор права.

— Может, и меня кто-нибудь спросит? — Не выдержала Ира: — Или женщина не человек!?

— Не надо, Ирочка. — Попросил Голенев. Мы конечно, не правы. Вернее, я не прав. Давно пора поставить точки. Но скажу всем честно, не знал, как начать. Мое положение самое трудное.

— Нет, Олег, надо. Раз пошел такой разговор, дайте мне высказаться, а потом катитесь в сад и там, чтобы я не слышала, говорите хоть до ночи. Перед вами взрослая женщина, которая за свои слова и поступки готова отвечать. Я с девяти лет мечтала об этом человеке. Я с ним счастлива. А Постников мне за брата. Как можно за братика замуж? И ты, Юлик, еще встретишь свою любовь и тогда меня поймешь. Неужели годы, что мы вместе, надо теперь рушить. А вам, сынки, я вот что скажу. Я не согласна с мужем. Теперь я вам вовсе не сестра. Я хочу стать тебе Саша, тебе Леня, и вам, Тема и Митя, настоящей матерью. Запомните, женщина всегда старше. Хочу, чтобы вы ко мне с радостью и бедой шли. Вы же своих матерей не имели. И хоть вы теперь здоровые лоси с дипломами, мама вам все равно нужна. Потому что из всех вас я одна знаю, что такое мама. — При слове «мама» голос Иры дрогнул, она закрыла лицо фартуком и убежала.

Голенев развел руками:

— Ну вот, договорились, мужики.

Парни молчали. Олег обвел взглядом лица молодых людей и увидел на их глазах слезы.

Вероника Романовна Пузанова приезжала в Москву один раз в молодости и больше не собиралась, но ее недуг в районной больнице вылечить не могли. Докторица с веселой фамилией Белоконь выписывала Пузановой порошки и, когда та приходила с жалобой, что лекарство не помогает, только разводила руками. «Уж и не знаю, чем вас лечить», — говаривала она, внимательно вглядываясь в историю болезни назойливой пациентки. Это история была составлена ей же, поэтому ничего интересного врач вычитать там не собиралась, но время приема шло, и видимость врачебной деятельности она демонстрировала. На днях Веронику Романовну скрутило еще сильнее. Она чувствовала, что поясница наливается болью, и эту боль терпеть больше невозможно. Женщина собрала все свои силы и отправилась к заведующему отделением. Заведовал районной поликлиникой бывший санитарный врач города Степан Иванович Мамочкин. После эпидемии дизентерии, которую Мамочкин вовремя не отследил и поэтому не среагировал должным образом, его с поста уволили и назначили заведующим поликлиники.

В отличие от стеснительной Белоконь, пытавшейся скрыть профессиональную ущербность за маской внимательного эскулапа, Мамочкин позволял себе откровенно сообщать больным, что помочь им не может по причине несоответствия профиля и отсутствия практики. Пузанову он принял вежливо, усадил на стул, даже выслушал жалобы женщины. После чего сообщил: «Деньги есть, езжай в Москву, там тебе помогут. Сам-то я больше по микробам. У нас даже «УЗИ» нет. Откуда я знаю, что у тебя в потрохах делается?»

И Вероника Романовна решилась. Превозмогая боль, она собрала дорожную сумку, заперла на два ключа квартиру и поплелась на станцию. И хоть ее дом находился за три квартала от железнодорожного вокзала, добралась до места с трудом. Иногда ей казалось, что сейчас боль свалит ее прямо на улице, и она уже не сможет подняться. На переходе через вокзальную площадь это и случилось. Вероника Романовна осела на асфальт, и если бы не два молодых парня, осталась бы лежать прямо на проезжей части. Но молодые люди подхватили ее под руки, доволокли до скамейки привокзального сквера и по мобильному телефону вызвали скорую. Карета приехала минут через десять. Молодые люди сдали женщину врачу «скорой помощи» и поспешили дальше по своим делам. В районной больнице Веронике Романовне сделали обезболивающий укол и, когда ей полегчало, отправили на рентген. Лежа в коридоре на койке, Пузанова слышала, как один врач, постарше, разглядывая над ней снимки, говорил другому, помоложе: «Боюсь, что это не просто панкреатит. Тут пахнет онкологией». «Похоже, еще и запущенной», — ответил тот, что помоложе. Потом она услышала опять слово Москва. И ей снова задали вопрос о деньгах. Вероника Романовна сказала, что собрала в дорогу десять тысяч рублей, и это все ее деньги. Тот, что помоложе, усмехнулся и стал что-то писать на листке.

Через два часа Пузанова покинула больницу, держа в руках направление в Центральный Онкологический центр. На сей раз она до вокзала добралась и уселась в поезд. Жила Вероника Романовна в областном центре, откуда до Москвы семь часов дороги. Каждые два часа она глотала таблетки, которыми ее снабдили в больнице. За лекарства врач денег с нее не взял, хотя и намекнул, что они стоят дорого. «Есть же на свете еще добрые люди», — думала Пузанова, глядя в окно. На перроне города Глухова поезд стоял три минуты. Вероника Романовна слышала, что в этом районном центре обосновалась ее дочь. Но дитя свое она уже больше двадцати лет не видала и не знала сама, хочет ли увидеть.

В Москву поезд прибыл поздно вечером. Поскольку она в столице совсем не ориентировалась, выйдя на перрон, обратилась к парню с просьбой, как ей ехать. Тот на минуту задумался, затем резко вырвал из рук женщины сумку и бросился бежать. Веронике Романовне не только бегать, но ходить стоило немалых усилий. Поэтому преследовать грабителя она не стала, а прислонилась к фонарному столбу и горько заплакала. Ее окружили несколько сердобольных пассажиров, что слонялись тут в ожидании своего поезда. Кто-то из них привел участкового.

Старшина транспортной милиции Дрогин отвел Пузанову в участок и усадил на скамейку возле окошка с табличкой «дежурный сотрудник».

— Сейчас придет товарищ Птахин и запишет твои показания.

Младший лейтенант Птахин отлучался по личному делу и вернулся через час. Увидев на лавке заплаканную женщину, он тут же смекнул, в чем дело. Ничего веселого встреча с пострадавшей ему не сулила но, для порядка, дежурный лейтенант все же достал казенный лист бумаги и скучным голосом стал задавать вопросы. Выслушав историю ограбления провинциалки, пожурил ее:

— Паспорт-то, гражданка, зачем в сумку клала?

— Больная я сильно. Соображаю плохо, — пожаловалась приезжая.

Милиционер широко зевнул и, не ожидая результата, добавил:

— Документик хоть какой у тебя есть?

И тут Пузанова вспомнила, что и паспорт, и направление в медицинский центр схоронила на груди. А вот деньги спрятать туда же не сообразила. Она отвернулась, чтобы не показывать мужчине интимных деталей туалета, и извлекла сверток:

— Вот, гражданин милиционер, от горя растерялась, а паспорт, слава Богу, при мне.

Лейтенант брезгливо принял еще теплый от ее тела документ, полистал его, отыскивая прописку, затем отстранился, как делают люди, страдающие дальнозоркостью, и спросил:

— Вот у тебя тут в графе «дети» записана М.И. Соловьева. Чего же она мать одну отпустила?

— Мы давно не живем вместе. Я сама по себе, Мака сама по себе. Даже не видимся.

— Мака, говоришь? А отчество как?

— Моего первого мужа, Соловьева, Игорем Васильевичем звали. А дочь Игоревна.

— И она у тебя с семьдесят шестого года?

— Да. А какое это имеет значение?

— Погоди, мать. Сейчас разберемся. — Ласково улыбнулся лейтенант Птахин и, не выпуская из рук паспорта потерпевшей, быстро закрыл окошко. Вероника Романовна видела, как он что-то набирал на клавиатуре своего старенького компьютера, продолжая поглядывать в ее паспорт, затем снял трубку и пробежался по кнопкам. Разговора она не слышала, да если бы и слышала, ничего не поняла. Она не знала, что журналист желтой газетенки Женя Рунич прикармливал знакомого лейтенанта на случай дешевой сенсации. А на Казанском вокзале они случались нередко. То наркокурьера задержат, то чеченца по подозрению в терроризме, то проституток в пикантной компании.

Услышав, что в отделении транспортной милиции, возможно, сидит в качестве потерпевшей мать кандидата в депутаты Государственной Думы Маки Игоревны Соловьевой, Женя подпрыгнул в кресле и умолил лейтенанта задержать женщину до его приезда. Тот усмехнулся и, намекнув, что рассчитывает на ответное внимание со стороны журналиста, обещал посодействовать.

Рунич через секунду скатился с лестницы своей девятиэтажки, метнулся к машине и, поскольку часы пик в Москве затихали, за тридцать пять минут добрался до вокзальной площади.

Вероника Романовна никак не могла взять в толк, чего дожидается и, когда лейтенант представил ей журналиста как человека способного помочь ее горю, натянуто улыбнулась. Репортер быстро вник в суть ее проблемы, сообщил, что в столь позднее время в Онкологический Центр ехать бессмысленно и предложил ночлег в своей квартире. Пузанова выбора не имела и, решив, что милиционер с бандитом не познакомит, с благодарностью согласилась. Женя усадил женщину к себе в машину и отвез домой. На вопросительный взгляд супруги Сони ответил, что гостья — это джек-пот в его профессиональной деятельности, и повел Пузанову на кухню угощать чаем. Вероника Романовна уселась за стол, смущенно проглотила последнюю таблетку, выданную доктором областной больницы, и не знала, чем отблагодарить радушного хозяина. Слава ухаживал за гостьей, по ходу чаепития несколько раз ее сфотографировал и выведал много интересного. Вероника Романовна понятия не имела, что ее дочь птица столь высокого полета. Она помнила, как ее малолетнее чадо соблазнило отчима и, покинув дом, занялось проституцией. Еще журналист выяснил, что девочка патологически любила деньги и часто подворовывала у матери. К чести московского папарацци, надо признать, что, добыв столь сенсационную информацию, он не выставил женщину на улицу, а уложил спать в своем кабинете, а поутру отвез в Онкологический Центр. Пообещав врачам опекать больную, он тут же полетел в редакцию с потрясающим материалом.

Редактор газеты «Бульварное кольцо» Вениамин Строчкарев пил чай со сдобной булкой и рассматривал фотографии певицы Люды Бор. Звезда казино и ночных клубов устроила дебош в ресторане бизнес-центра. Фотокорреспондент Строчкарева, Афонин, подловил диву, когда она разбивала тарелку о голову своего продюсера. С десяток фотографий пьяненькой поп-звезды тянули на разворот, да и обложка с ее окосевшей физиономией обещала значительно увеличить тираж субботнего номера.

— Смотри, Женька, как надо работать. — Похвалился редактор своей удачей. Рунич только усмехнулся и протянул ему свой материал.

— Что там у тебя? — Вяло поинтересовался Строчкарев.

— А ты почитай. Вот что надо давать на обложку. — Загадочно посоветовал он шефу. Редактор взял компьютерную распечатку и надел роговые очки. По мере прочтения распечатки пренебрежительное выражение с его лица сходило.

— Слушай, это же жареный материальчик! А фото ее у тебя есть?

— Обижаешь, гражданин начальник. — Усмехнулся репортер и, достав аппарат, вывел на дисплей портреты Вероники Романовны.

— Как тебе удалось?

— Учись, Веня, как надо работать. — Ехидно ввернул Рунич: — Сдавай в номер, пока никто не пронюхал. А мне штуку отвалишь.

Строчкарев задумался:

— Погоди, не торопись. Мы за твою статейку можем с девушки кандидата получить больше, чем со всех подписчиков и розницы.

— А ей какой резон в этой публикации? — Удивился Женя.

— Для нее резон как раз в обратном. Пусть заплатит, чтобы мы этого не публиковали. Понял мою мысль?

— Хочешь пошантажировать девушку, — догадался журналист.

— Зачем так грубо? Не пошантажировать, а помочь молодому политику сохранить имидж. Заработок пополам. Идет?

— Обидно, конечно, утаить свой талант от общественности. А сколько ты думаешь с нее слупить?

— Меньше стольника спрашивать нет смысла. Соловьева девушка не бедная. За ней заводы, Черноморское побережье, да мало ли чего еще. Стольник в зелени минимум.

— Сто тысяч баксов?

— Не рублей же?

— За полтинник зеленых мне бегать лет пять.

— Тогда по рукам. — Улыбнулся Строчкарев, снял трубку, минуту подержал ее в руке и положил обратно на рычаг.

— Раздумал? — Забеспокоился Женя.

— Не в этом дело. Надо подготовить макет обложки с портретами ее и матушки, плюс полосу с крупным заголовком. Например, так: «Дорога по панели к Думе» или «Мать известного бизнесмена и политика чуть не умерла под забором»! И все это вручить ей в руки. Красиво?

— Звучит. — Согласился молодой журналист.

— Тогда давай по десять капель «вискаря» за твой материальчик. — И Вениамин Строчкарев вынул из шкафа бутылку виски.

Натюрморт на столе заведующей отделением профессора Пучковой мог озадачить не только стороннего обывателя, но и коллег маститого психиатра. Рядом с историей болезни пациентки лежал женский бюстгальтер и свернутый вчетверо листок. Мария Васильевна придирчиво оглядела натюрморт со всех сторон, как это делают живописцы, бросая последний мазок на полотно, и уселась в кресло. Посидев несколько минут в глубоком раздумье, подняла трубку внутреннего телефона и попросила дежурную сестру привести к ней больную. Через несколько минут дверь в кабинет открылась, и на пороге замерла Елена Ивановна Ситенкова-Мараконова. Медсестра легонько подпихнула больную, и дверь за ней прикрыла. Пучкова поднялась навстречу пациентке, взяла под руку и усадила на свое кресло. Сама устроилась рядом в кресле для посетителей и указала Лене на натюрморт:

— Вот, Леночка, что мы нашли в твоей одежде.

Елена Ивановна без всякого выражения направила свой взгляд поверх головы доктора. Мария Васильевна с той же доброй улыбкой приподняла за тесемки двумя пальцами бюстгальтер, покрутила им перед ее глазами и медленно вернула на стол. Потом взяла сложенный вчетверо листок, не спеша развернула его и так же подержала перед взором больной:

— Прочти вот это.

— Зачем? — Спросила Лена, снова не выявив ни малейших эмоций.

— Я тебя очень прошу, прочитай, пожалуйста, — повторила Мария Васильевна.

Лена наконец остановила свой взгляд на исписанном листке бумаги и, шевеля губами, начала читать.

— Тут ошибка. После слово «убийство» не хватает запятой. — Невозмутимо сообщила больная, ознакомившись с предсмертной запиской своего мужа.

— Это верно, запятой там нет. — Вздохнула Мария Васильевна, сложила на груди руки и, пристально глядя в безмятежное лицо пациентки, стала мучительно искать ошибку в подборе предметов натюрморта. Затем вышла из кабинета и спустилась на первый этаж. Дежурный начальник охраны Виктор Александрович Пасечников дремал в своем закутке. Мария Васильевна его разбудила:

— Простите, Витя, что нарушаю ваш отдых, но мне нужна бутылка водки. — И заметив растерянное недоумение на его физиономии, тут же добавила: — Пустая.

Виктор Александрович хмыкнул, потянул руку под батарею и извлек порожнюю бутылку «кристалловского» завода.

Мария Васильевна поблагодарила и поднялась с трофеем к себе. Лена продолжала сидеть в ее кресле, легонько покачиваясь из стороны в сторону с тем же невозмутимым выражением лица. Профессор подошла к столу и довольно грубо опустила стеклянную тару рядом с предсмертной запиской и бюстгальтером. Лена вздрогнула. Лицо ее внезапно покраснело, она вскрикнула и потеряла сознание. Пучкова бросилась к ней, поддержала в кресле и нажала кнопку вызова санитаров. Через секунду к ней явились два крепких мужика в белых халатах и с ними дежурная медсестра.

— Адреналин, каталку, кислород. — Приказала профессор.

Лену в кислородной маске отвезли в отдельную палату. Пучкова шла рядом, на ощупь отслеживая ее пульс. На больничной койке Лене подключили капельницу. Когда больная открыла глаза, Мария Васильевна отпустила санитаров, присела рядом и спросила нарочито обыденным тоном:

— Лена, тебе уже лучше? — Пучковой пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выдать волнения. А волновалась она сильно. Шоковый эксперимент мог выдать неоднозначный результат. Во-первых, никак не подействовать на больную. Во-вторых, резко ухудшить и без того тяжелый диагноз. В-третьих, пробудив сознание, вывести ее из клиники болезни. Шока доктор добилась. Теперь силилась понять, в каком состоянии Лена из него вышла. Не получив ответа, Пучкова повторила: — Ну как мы, Леночка, себя чувствуем?

— Где это?

— Что, это? — Наивно поинтересовалась Мария Васильевна.

— Его письмо?

— Осталось в кабинете. У тебя начался обморок, и мне пришлось тебя эвакуировать в палату.

— Вы его никому не показывали?

— Нет, милая. Я хотела у тебя спросить, что это значит? — Профессор продолжала удерживать обыденный тон беседы, но внутри докторши все ликовало. С ней говорил нормальный человек, адекватно воспринимающий внешнюю информацию. Сейчас необходимо развивать и закреплять успех: — Не волнуйся, пока мы с тобой не посоветуемся, я никому письмо твоего мужа показывать не намерена.

Лена облегченно вздохнула и прикрыла глаза:

— Как я устала…

— Хочешь, поспи. Я приду позже.

— Мария Васильевна, не уходите, пожалуйста. Мне страшно.

Давно Пучкова не воспринимала с таким восторгом звук своего имени отчества. Лена узнала ее. Еще немного удержать сознание больной в реальном измерении, и успех окажется феноменальным:

— Хорошо, я посижу с тобой, Леночка, а ты поспи. Тебе нужен отдых.

— Как я сюда попала?

— Тебя привезли дочь и Олег Николаевич Коленев. Ты знаешь этого человека?

— Олег и Ира? — Лена приподнялась на постели.

Мария Васильевна ее остановила:

— Осторожно, ты под капельницей.

Лена только сейчас заметила тонкий шланг, ведущий к ее руке:

— Они вдвоем меня привезли?

— Да, вдвоем. Тебе хорошо знаком этот мужчина? Он произвел на меня очень приятное впечатление. Выдержан, немногословен и щедр. Это он оплатил твое лечение.

— Олег удивительный человек. Он когда-то воевал в Афганистане. Потом заработал много денег и взял на воспитание детей-сирот.

— Теперь я вспомнила… — Улыбнулась Пучкова: — Он и твою Ирочку удочерил. Мы же с Меджрицкой несколько раз беседовали по телефону.

— Знаю. Я вам очень благодарна. Вы беспокоились, как у меня идет работа в детском доме. Спасибо. Я о вас часто вспоминала с благодарностью. И дочери о вас рассказывала, и Олегу.

— Теперь понятно, почему они привезли тебя ко мне. — Улыбнулась профессор. Лена кивнула и снова побледнела. Пучкова заметила красные пятно у нее на щеках и шее, бросилась к ней:

— Что с тобой? Тебе опять плохо?!

— Мне страшно. Олег с этой женщиной. Она убила Тихона, она убьет и его. Надо что-то делать! Я должна его предупредить.

— Позвони ему.

— Это невозможно. Он живет в Англии. Там он учит своих сирот. Они уже все студенты.

— Англия это же не северный полюс? Можем позвонить и туда.

Лена недоверчиво оглядела палату:

— Прямо отсюда?

— Зачем отсюда? Из моего кабинета. И необходимо передать письмо твоего супруга в милицию.

— Нет, этого делать нельзя.

— Почему?

— Вы не знаете эту женщину?! Она вывернется, а мне с Ирой не жить. Я за дочку боюсь. И потом, пострадает память мужа.

— Я не имею права скрывать этот документ от правосудия.

— Разрешите сначала поговорить с Олегом?

— Кончится раствор в капельнице, позвонишь.

— Я не знаю его телефона. Надо звонить Павлу с Верой. У них есть его номер. — Лена схватила руку Пучковой: — Как можно скорее!

— Полчаса ничего не изменит? Хотя можешь позвонить и отсюда. — И она достала из кармана мобильник. Лена продиктовала номер. Мария Васильевна прошлась по кнопкам и отдала трубку Лене. К телефону подошла Вера. Она сразу не могла понять, кто говорит, а поняв, ужасно обрадовалась и долго расспрашивала ее о здоровье. Наконец продиктовала английский номер Голенева. Лена хотела прощаться. Но Вера тянула:

— Не знаю, можно ли тебе говорить?

— Что случилось? Что-то с Ирой!? — Лена опять побледнела и стала покрываться красными пятнами. Мария Васильевна выхватила из ее рук трубку:

— Говорит профессор Пучкова. Если у вас негативная информация, сообщите мне.

В трубке помолчали:

— Не знаю, как Леночка это воспримет. Ее дочь Ира вышла замуж за Олега Голенева.

— Тоже мне несчастье! Стоило ее пугать? Я ей все сейчас же расскажу. — Доктор спрятала телефон в карман и облегченно вздохнула: — Я тебя поздравляю.

— С чем?

— Твоя дочь вышла за Олега замуж.

— Ирочка?

— У тебя две дочери?

— Нет, одна…

— Тогда чего спрашиваешь?

Лена долго молчала. Профессор наблюдала за ее реакций и сделала заключение, что ее пациентка не слишком расстроилась.

— Вижу, эта новость тебя не очень огорчила?

— Нет, совсем не огорчила. Только очень неожиданно…

— А для меня вовсе нет. — Усмехнулась Пучкова.

— Как это? Вы же их совсем не знали.

— Кода этот мужчина и ваша дочь оформляли бумаги, она так на него несколько раз посмотрела, что я все поняла — твоя Ира потеряла голову. Правда, ответного порыва я в нем не заметила. Но если красивая девушка задумает мужика погубить, он пропал.

— В Олега влюбиться нетрудно… — Мечтательно заметила Лена и, улыбнувшись, добавила: — Все-таки он у меня ее и второй раз отнял…

— Вот разбойник! — Поддержала шутливую ноту Пучкова: — И тебе не обидно?

— Нет, я ничего против не имею. Даже рада за дочку.

Пучкова уже хотела похвалить пациентку за разумное поведение, как у той снова проступили пятна и от ужаса расширились зрачки.

— Что опять случилось? — Встревожилась Мария Васильевна.

— Она теперь и Ирочку убьет, — ответила Лена шепотом. И заметив, что доктор не разделяет ее страхов, рассказала о том, как вышла замуж за бывшего телохранителя Соловьевой и как Мака, сделав мужа мэром города, продолжала его использовать. Рассказала о романе Голенева и Маки. Мария Васильевна сначала не слишком ей верила, но, вспомнив предвыборные плакаты с портретами Соловьевой на улицах, понемногу стала соглашаться.

В палату заглядывали врачи отделения, два раза заходила дежурная сестра, но Пучкова оставалась рядом с Леной. Когда в капельнице закончился раствор, они вернулись в ее кабинет. При виде оставленного на столе натюрморта Лена густо покраснела:

— Как здесь оказалось мое белье?

— Нянечка нашла в твоем лифчике это письмо и принесла мне. А я решила показать тебе весь набор, в надежде вызвать у тебя шок и вернуть память.

— И у вас получилось! — Лена бросилась целовать руки профессора, та их вырвала: — Не надо, милая. Это же и моя удача. Хотя, должна тебе сказать по секрету, я очень волновалась за последствия. По правилам наших методик я поступила как обыкновенная шарлатанка. Узнай об этом в дирекции, мне головы не сносить. Слава богу, все обошлось. Тебя можно через пару дней выписывать. — И она подвинула к Лене телефон: — Звони сама зятю. Кроме тебя, он никому не поверит.

Лена старательно набрала длинный номер и услышала голос дочери.

— Ирочка, это ты?

— Я. А кто говорит?

— Вот что значит — замуж вышла… Мать родную не узнает!

— Мамочка?!

— Я, моя хорошая. Поздравляю с замужеством. Счастья вам! Олег далеко?

— Подожди, мама! Как же так!? Я думала, тебя будут опять лечить долго, а ты уже поправилась!

— Я же рассказывала, что Мария Васильевна настоящий врач. И не только врач, она человек настоящий. Но мне надо говорить с Олегом.

— Хорошо, мама, сейчас дам.

Лена слышала, как ее дочь зовет мужа к телефону. Он тоже удивился ее чудесному исцелению, но Лена быстро перешла к делу. Она рассказала Голеневу, что мучило Трофима, отчего муж ударился в пьянство, а потом и покончил с собой. Несчастный мужик метался между двух огней. Не мог предать Маку, потому что она много для него сделала, но жить, зная, что Соловьева убийца, тоже не смог.

— Я так и думал, — спокойно ответил Голенев. — Мне надо поговорить с доктором, она близко?

— Да, рядом.

— Передай ей телефон. — Лена отдала трубку. Мария Васильевна слов почти не говорила. Она слушала. Потом вернула трубку Лене. Голос Олега звучал строго:

— Леночка, ты будешь делать все, что тебе скажет профессор. Никакой самодеятельности. Иначе подставишь меня и дочь.

Ира тоже просила маму слушаться Пучкову. Когда разговор с Англией закончился, Лена выжидающе посмотрела на Марию Васильевну. Та о чем-то раздумывала, и казалось, женщину не замечает. Наконец повернула к Лене голову:

— Тебе придется еще некоторое время пожить в моем отделении.

— Долго?

— Не знаю…

— Ну почему?!

— Твой зять считает, что для тебя самое безопасное место здесь. А я думаю, ему стоит верить…

— А что с письмом Трофима?

— Пусть пока полежит у меня.

Больше вопросов Лена не задавала. Проводив исцелившуюся пациентку в ее палату, профессор посмотрела на часы. Ее рабочий день давно закончился. Она скинула белый халат, машинально глянула в зеркало и поспешила на улицу. Спускаясь в подземный переход, остановилась купить сирени. Мария Васильевна всегда примечала эти весенние цветы. Они воскрешали в памяти строки любимого Блока «… волос червонную руду и голоса грудные звуки, сирени темной в час разлуки пятиконечную звезду».

Расплачиваясь с бабулькой, случайно подняла голову. На стене перехода висел предвыборный плакат с призывом голосовать за М.И. Соловьеву. Профессор никогда раньше не задерживалась у подобной рекламы, но тут привычке изменила и даже надела очки. С плаката на нее взирала молодая женщина с темными глазами и едва заметной улыбкой. «Пожалуй, даже с насмешкой», — подумала Мария Васильевна и поняла, что на пути этого начинающего политика лучше не становиться.

Сергей Скворцов начал расследование об исчезновении генерального директора Нелидова и его телохранителя встречей с Иваном Кацаповым. Водитель отвозил Нелидова в аэропорт и был последним, кто видел шефа и Рогова живыми. Сергей проводил Кацапова в отдельный кабинетик офиса, который им освободил начальник безопасности.

— Ваня, припомни все, что в последние дни говорил Алексей Михайлович в машине, — попросил он водителя.

— О чем Алексею Михайловичу со мной особенно беседы вести? Говорил, куда ехать, я и ехал.

— Это понятно. Но с другими-то разговаривал? Он же часто не один ездил. Клиенты, знакомые и все такое.

— Это каждый день. Но я же не слушал. — Усмехнулся водитель: — Мое дело баранку крутить.

— А ты припомни. Мне нужно знать, что он в Москве делать собирался. Возможно, встречу с кем в столице намечал? Помогай, Ваня.

— Не помню такого. Вот только на прощание, я его, как бы в шутку, спросил, как без меня в Москве обходится будет?

— Ну?

— Чего, ну? Ответил, что его машина компаньонши у трапа встретит. Вот и весь разговор.

Сергей вскочил с кресла:

— Прямо так и сказал?

— Прямо так. Не знаю, может, пошутил. Капитан второго ранга мужик с юмором. Мог и отмочить…

— Спасибо, Ваня. Как с новым начальством работается? — Сменил тему Скворцов.

— С Никулиным спокойно. Он из кабинета редко выходит. Все через свой компьютер решает. Алексей Михайлович любил людям в глаза посмотреть, а этот больше на экран. Молодой еще. Они все на компьютерах помешаны. Мой сын и то часами сидит. На улицу не выгонишь.

Рогов поблагодарил водителя и поехал в аэропорт. Начальником смены диспетчеров дежурил его хороший знакомый Борис Звягинцев. Скворцов дождался очередного вылета, когда тот смог выделить ему минутку, и попросил организовать встречу с бортпроводниками рейса, на котором улетели Нелидов с Роговым. Тот отвел Сергея к дежурному начальнику полетов Звереву и тут же убежал обратно. Долгого отсутствия его служба не позволяла.

Зверев покопался в журналах и сообщил Сергею, что эта смена работает завтра на том же рейсе Адлер — Москва. Скворцов уже хотел благодарить начальника полетов, но тот его задержал:

— Слушай, майор, можешь попробовать домой к Зинке съездить. Одна из бортпроводниц наша бирюзовская, и, кажется, у нее отгулы.

Скворцов записал адрес стюардессы и погнал к ней. Девушка действительно проводила отгулы в Бирюзовске, но дома Скворцов ее не застал.

— Зинка с Яшкой на пляже. Они уже месяца три женихаются, и дома она только ночует. — Недовольным тоном сообщила ему мать Зины.

— Мне она очень нужна. Помогите найти! — Взмолился Сергей.

— Что же, мне по пляжам за ней бегать?! — Возмутилась родительница. Сергей понял, что придется дипломатничать. Он рассказал женщине, что разыскивает исчезнувших друзей и опасается за их жизнь. Друзья летели в Москву на рейсе, который обслуживала Зина. Он в долгу не останется.

Мамаша выглянула в окно и громко крикнула:

— Сашка!? Ну-ка быстро домой.

Сашкой оказался брат Зины, тринадцатилетний подросток. Поручив ему поиск дочери на пляжах Бирюзовска, строгая родительница посчитала, что сделала для визитера все, что смогла.

Мальчик оказался смышленым, и Сергею долго поисками заниматься не пришлось. Молодые облюбовали дикий пляж за чертой города, и Саша их тайное место давно проведал. Голубки ворковали под скалой, и без Сашки Рогов отродясь бы их не нашел. Жених появлению Сергея не слишком обрадовался, особенно желанию незнакомого мужчины говорить с невестой с глазу на глаз. Но Скворцов не обратил на ревнивые взгляды жениха Яши ни малейшего внимания и, усадив Зину на разогретый солнцем камень, показал ей фотографии Нелидова и его телохранителя. Зина посмотрела на фото и тут же признала пассажиров:

— Это же Алексей Михайлович. Я его прекрасно знаю! С его дочкой училась. А этот мужчина летел с ним рядом. — Радостно откликнулась девушка. Сергей понял, что ему сегодня везет. Зина не только признала обоих путешественников, но и заметила, как они, прибыв в Домодедово, прямо у трапа уселись в милицейские «Жигули»: — Их молодой сержантик встречал. Красивый парнишка, беленький, голубоглазый. Я его хорошо запомнила. — Сообщила стюардесса и покраснела.

Вернув невесту ревнивому Яше, Сергей поспешил к машине.

— Мальчишку-то забери. — Недовольно крикнул жених ему вслед. Остаться в компании наблюдательного братишки невесты ему вовсе не светило. Но Сашка уезжать с пляжа наотрез отказался и, чтобы его не словили, сиганул со скалы в море. Посочувствовав влюбленным, Скворцов вернулся в город один. Жену Рогова он сегодня уже видел, а Нину Петровну решил пока не навещать. Она хоть и начинала волноваться, но муж предупредил перед отъездом, что из Англии звонить, возможно, не будет. Жена капитана ждать привыкла, в панику пока не впадала, и Сергей решил ее до поры не тревожить. Полной уверенности, что путешественники погибли, у него не было. Он еще наделся, что их, возможно, похитили. Завтра он решил лететь в Москву, и для этого собрать отряд. Назначив на вечер совещание, позвонил отставному полковнику КГБ Марджакову, ушедшему в отставку вскоре после завершения Афганской войны:

— Илья Семенович, говорит майор Скворцов. Мне очень нужно с вами встретиться. — Сергей знал, что бывший контрразведчик не любит, когда его берут за «жабры», но времени на протокол у него не было.

— Здравствуйте, Сережа. Вообще-то я сегодня имел другие планы. Но если у вас такая срочность, приезжайте.

— Простите, Илья Семенович, но у меня действительно полная вешалка. — И Сергей почувствовал, как полковник на другом конце провода улыбнулся. «Вешалкой» афганцы обозначали ситуацию, близкую к пределу, и Марджаков, конечно, это помнил.

— Ну раз полная «вешалка», жду. — Ответил Илья Семенович и положил трубку.

Через пятнадцать минут Скворцов притормозил свою «Ниву» возле забора Марджакова. Дом отставного полковника прятался в зарослях старого сада и с улицы не просматривался. Хозяин сам открыл калитку.

— Вижу, приспичило. — Улыбнулся он, запуская посетителя: — Все на «Ниве» катаешься. Сколько же ей лет?

— Забыл. Много.

— Не пора сменить на какой-нибудь джип?

— Мне Степа Хорьков ее поддерживает, а иномарки не люблю.

— Да, мы, афганцы, народ консервативный. — Согласился Марджаков, пропустив Сергея в беседку: — Если можно, покороче. Мы с женой в гости собрались.

Скворцов вкратце обрисовал отставному полковнику историю с исчезновением двух жителей Бирюзовска, включая беседу со стюардессой. Марджаков тут же забыл о походе в гости и потребовал подробностей. Сергей описал предысторию, не утаив о звонке Голенева из Англии.

— Дело выглядит скверно. — Согласился бывший контрразведчик: — От меня что требуется?

— В Москве Нелидов с Роговым собирались пробыть меньше суток. Алексея Михайловича там ждал человек с билетом до Лондона, а Рогов брал билет в два конца. Мне позарез нужно иметь сводку происшествий за это время. Я знаю число, и даже часы — восьмое июня с четырнадцати тридцати до двадцати двух. Можете мне помочь с этим?

Марджаков молча извлек из кармана мобильный телефон и набрал номер:

— Коля, здравствуй, Илья Марджаков беспокоит. Прости, что без вступления. Завтра в Москву прилетит мой знакомый, подготовь ему, пожалуйста, распечатку по «уголовке» в Москве и области за восьмое июня. А подробности он сам тебе расскажет. Я ему дам твой рабочий телефон. Спасибо. Привет Верочке. — И, отключив телефон, повернулся к Скворцову: — Записывай номер, майор.

По случаю завершения учебного года сэр Чарльз Вайтли пригласил чету русских на ужин в свой замок.

Голенев надел белоснежную рубашку и даже повязал галстук. Вечером в июне особой прохлады уже не наблюдалось, но на прием к ректору он решил ехать в костюме. Набросив на руку пиджак, зашел в спальню, где одевалась Ира. Они вчера посетили самый дорогой магазин города и приобрели специально для этого случая великолепное платье из золотистого шелка. И сейчас, восхищенно разглядывая молодую жену, Голенев вспомнил Тоню. Ей он вечернего наряда купить так и не успел. Тоня тогда отправилась на вечер скрипача Корзона в наряде дочки Нелидова. Может быть поэтому он вчера заставил Иру посетить еще и ювелирный магазин, где подарил ей великолепное ожерелье из темных изумрудов. Она примерила это ожерелье у зеркала и повернулась к мужу:

— Оно для меня слишком шикарное. Тебе не кажется?

— Ты вся у меня шикарная. В ожерелье или без него. Но мне нравится.

— Тогда оставлю. Я, вообще, жутко боюсь ехать к этому дядьке. Он же аристократ. Как там себя вести? И по-английски я быстро говорить не смогу. В Москве без практики язык забыла.

— Язык ты восстановила, а как себя вести, по ходу сообразим. Я ведь тоже не слишком часто бывал в замках. Будем делать вид, что нам это не впервой.

— Постараюсь. Ты у меня сам сегодня, как с картинки. Господи, не увели бы! Там, небось, будет полно красивых женщин. Не смей ни на кого, кроме меня, смотреть, — приказала Ира, с трудом удерживая строгость в голосе.

— Есть, мой генерал. — Улыбнулся Олег, глядя в счастливые глаза супруги. Такой веселой и задиристой он жену еще не видел. Вчера, до поездки в город, Иру ждал еще один подарок. Молодая женщина услышала голос мамы и узнала о чуде, сотворенном доктором. Елена Ивановна поправилась. И хоть, по словам Олега, ей еще предстояло побыть в клинике, радость от известия переполняла все существо волновавшейся дочери.

Машину Голенев вывел из гаража заранее. Усаживая жену в мягкое лайковое кресло «Ягуара», он подумал, что лимузин его молодой супруге идет не меньше платья. Но высказывать своих соображений вслух не стал. Они выехали на узкое грунтовое шоссе, что вело в сторону Сванси. Отправляясь в гости к ректору, Олег не слишком обеспокоился этикетом аристократа. Его гораздо больше волновал предстоящий с ним разговор. Он и часы с гравировкой «Bear with honour» вез с собой не на руке, а в кармане.

— Ты все думаешь об этой женщине? — Спросила Ира, заметив его задумчивость.

— Нет, моя хорошая. Я о ней вовсе не думаю. Мне придется сегодня открыть сэру Чарльзу одну очень тягостную подробность. Если мое предположение подтвердится, это может сильно повлиять на наши отношения. Но молчать дольше я не имею права. И так откладывал разговор, пока мальчишки не получили дипломы.

— Ты о чем?

Он положил свою руку ей на коленку:

— Прости, Иришка. Может быть, я потом тебе и расскажу. А сегодня говорить об этом дважды не хочется.

Она кивнула, надела наушники и, откинувшись на подголовник кресла, стала слушать музыку. Вырулив на основную трассу, Олег прибавил скорость и ударился в воспоминания. Мощный двигатель «Ягуара» работал бесшумно, и в салон, нисколько не мешая течению мысли, проникал лишь шелест резины.

Голенев прекрасно помнил далекий военный эпизод. Они ехали в открытом «Газике» из Кандагара на базу пятого отряда. База состояла из стационарного блокпоста, усиленного двумя установками БЭЭМКА, склада горючего, палаточного городка для бойцов и маленького аэродрома. На «взлетку» этого аэродрома должен был приземлиться транспортный «Антошка» со штабным офицером из Москвы. Штабист намеревался провести ревизию базы и проследовать в Кандагар. Голеневу предстояло встретить москвича и доставить его в город. Обратно бы их сопровождал БМП с автоматчиками. Московского гостя, без серьезного сопровождения, везти бы не стали, а для себя капитан решил охраны не брать. До места всего двенадцать километров пути. Им предстояло миновать разрушенный ракетами, давно покинутый жителями аул, и ровное, как стол, плоскогорье. Мест для засады там найти трудно, и встречи с «духами» не предвиделось. Но когда подъезжали к развалинам, он все же положил «калаш» на колени и внимательно оглядел остатки саманных заборов и хижин. Трое «духов» выскочили прямо перед бампером их джипа и вскинули автоматы. Голенев успел дать очередь раньше. Двоих скосил сразу, а один схватился за живот и побежал в сторону развороченной ракетами хижины. Афганцы строили свои дома из глины вперемежку с рубленой соломой, и после взрыва стены превращались в пыльную трухлявую массу. Оружие раненый бросил, и Олег, преследуя его, стрелять не стал. Через двадцать метров «дух» упал на живот и признаков жизни не подавал. Голенев приблизился к нему и только хотел нагнуться, чтобы перевернуть на спину, как раненый перевернулся сам и выстрелил из пистолета. Пуля просвистела рядом с плечом капитана. Олег дал очередь, и моджахед затих. В его грудь угодило не меньше десятка пуль.

Поверженный враг лежал на спине, широко раскинув руки. Голенев нагнулся, подобрал пистолет и внимательно осмотрел убитого. Одет он был в халат и белые штаны, голову покрывала чалма. Типичная одежда местного дехканина. Но лицом враг на афганца вовсе не походил. Голенев давно научился различать национальность воющих против контингента племен. Пред ним лежал не таджик, не пуштун и не узбек. Это был европеец. Тонкие черты загорелого лица, руки с длинными породистыми пальцами, на одном из них обручальное кольцо, а на запястье золотые часы. Ни документов, ни знаков отличия. Единственное, что обнаружил Голенев в кармане белых штанов убитого, был миниатюрный англо-афганский разговорник. «Мушавер», — решил Олег. Так наши афганцы называли иностранных советников. Водитель, рядовой Славкин, и старшина сверхсрочной службы Ходжаев подошли поглядеть на труп. «Ладно, поехали», — сказал им Голенев и направился к машине. Уже подъезжая к базе, старшина тронул Олега за плечо и протянул ему золотые часы: «Возьми свой трофей, капитан». «Оставь себе», — ответил Голенев. Но Ходжаев усмехнулся и запихнул часы ему в карман: «Мы твои должники. Я так шустро грохнуть бы их не сумел, и мы трупы. А насчет трофея не беспокойся, мы с водителем кое-чем с тех двоих разжились».

Олег не стал уточнять, чем именно, и с тех пор возил часы в своем походном рюкзачке. Один раз расстался с ними в Бирюзовске. На деньги, полученные от скупщика, он тогда приоделся. Но часы к нему вернулись. «Картье» со знакомой гравировкой на тыльной стороне обнаружил Степан Хорьков в сейфе бандита Турка. Тогда Голенев их и надел на руку.

За воспоминаниями чуть не проскочил знак «Вайтлихолл». Резкий поворот на боковую дорогу заставил Иру вскрикнуть.

— Прости, я задумался и едва не проехал имение нашего ректора. Не ударилась?

— Нет, только напугалась.

Они подъехали к воротам старинного парка, которые раскрылись, пропустив машину.

Сэр Чарльз встретил их у парадной лестницы. Он стоял в бархатной куртке, с бантом вместо галстука и улыбался:

— Простите, что я одет несколько по-домашнему, но смокинг для нашего ужина слишком официален. Сегодня вы у меня единственные гости.

— Вы великолепно выглядите, — ответила Ира, чем доставила старику видимое удовольствие.

Лакей в ливрейном жилете распахнул парадные двери, и гости с хозяином вошли в огромный холл. Каблучки Иры в его величественном пространстве выдали звонкое эхо. На стенах холла в массивных золотых рамах висели картины, а возле арочного прохода в глубины аристократического жилища замерли манекены-рыцари в железных доспехах. Сэр Чарльз провел гостей по длинной галерее, они поднялись по широкой каменной лестнице и очутились в столовой. На длиннющем столе горели свечи и стояли три прибора великолепного, расписанного синим кобальтом старинного английского фарфора.

Хозяин усадил чету рядышком, а сам устроился напротив. Все тот же лакей открыл бутылку вина и разлил по бокалам.

— За вашу очаровательную супругу, — улыбнулся Вайтли и, приподняв свой бокал, пригубил вино: — А пока нам подадут кролика с артишоками, я бы хотел немного узнать у вас о войне в Афганистане? Вы, может быть, не в курсе? Но там воевал и мой сын.

— Я слышал об этом. — Признался Олег: — Что вас интересует конкретно?

— Меня интересует, где вам довелось воевать?

— Проще сказать, где я не воевал. Но если не возражаете, мы об этом поговорим немного позже. А пока я бы сам хотел вас кое о чем спросить?

— Не возражаю, капитан, спрашивайте.

— Профессор университета Дэн Вайтли ваш сын и наследник?

— Да, он мой сын, но не наследник.

— Это как? — Удивился Голенев.

— По закону владения у лорда наследует только старший сын. Во всей Англии нас не больше тысячи, и вся земля королевства принадлежит нашим семьям. Этот закон принят палатой лордов очень давно. Чтобы наши земли не делились на мелкие поместья, они переходят в руки только одному наследнику. У меня три сына. Старший Дэвид погиб в Афганистане, и имение наследует средний сын Донавальд. Младшему Дэну ничего не достанется, но он не слишком переживает. Имение это большая забота, и вовсе не так много радостей, как думают непосвященные. Да и расходы огромные. Мне, например, едва хватает жалованья ректора, чтобы поддерживать дом в порядке, а на парк и пруды уходит почти вся рента. В связи с этим я очень стеснен в средствах.

— Это заметно. — Улыбнулся Олег.

— Напрасно смеетесь. Я обязан жить так, а не иначе. Сие не зависит от моего желания.

— Я не смеюсь. Но вернемся к вашему сыну Дэну. Он женился на русской девушке и работает на кафедре русского языка. Нет ли у него планов заняться каким-нибудь бизнесом в России?

Сэр Чарльз расхохотался:

— Помилуйте, Дэн и бизнес понятия совершенно несовместимые.

— Странно. А я знаю, что ваш сын недавно стал директором одной российской фирмы и владеет контрольным пакетом ее акций.

— Уверен, вы, капитан, ошибаетесь. Откуда у вас такая удивительная информация?

— Дело в том, что я тоже владею акциями этой компании, и вдруг узнаю, что ее генеральным директором является Дэн Вайтли.

— Скорее всего, это другой Вайтли. Хотя я всех членов нашей фамилии знаю и, кроме сына, Дэном никого не зовут.

Лакей принес жаровню, ловко разделал запеченного с овощами кролика и разложил по тарелкам. Олег и Ира пронаблюдали, чем и как хозяин начнет есть это блюдо, и приступили к трапезе.

— Великолепная еда. — Похвалил Олег.

Сэр Чарльз кивнул:

— Бригс хорошо готовит. Недаром еще его прадед служил нашей семье в замке. — И снова поднял свой бокал: — А сейчас я хочу сказать о главном, ради чего я и пригласил вас, мистер Голенев и вас, мисс Ирен. Позвольте предложить тост за вашего протеже доктора Юлия Постникова. Мы гордимся, что вырастили в наших стенах такого студента, и намерены просить его остаться на кафедре в качестве профессора. Надеюсь, вы не против?

Голенев от прямого ответа уклонился. Он рассказал ректору, для чего привез своих ребят в Англию и чего ждет от них теперь.

— Я вас не тороплю. Но все же подумайте. В объединенной Европе юношу ждет большое будущее.

Голенев выразительно посмотрел на Иру и спросил по-русски:

— Не жалеешь, что отказалась от такой заманчивой партии?

— Пошел к черту, — ответила Ира и обворожительно улыбнулась сэру Чарльзу. Тот улыбнулся ей в ответ и собрался еще раз вслух восхититься молодой женщиной, но перед ним выжидающе замер лакей.

— В чем дело, Гарри?

— Дэн Вайтли с супругой, сэр, — доложил слуга и, наклонившись к уху хозяина, добавил: — наш повар Бригс на них сегодня не рассчитывал.

— Ничего, выпьют с нами кофе. — Ответил сэр Чарльз и обратился к Голеневу: — Вот и сын появился. У вас будет возможность задать ему свои вопросы лично.

Деланно улыбаясь, первой в столовую впорхнула Светлана:

— Ой, папа Чарльз, у вас гости!? А мы ехали мимо, и я уговорила Дэна заглянуть к вам на минутку.

Сэр Вайтли представил своих родственников:

— Моя невестка Светлана, мой сын Дэн.

— Рад знакомству, — мрачно заявил с порога Вайтли-младший и еще мрачнее добавил: — Никуда мы мимо не ехали. Я хотел закончить доклад для торжества по случаю вручения дипломов, а Светлана меня сорвала. Не понимаю, что ей так приспичило в замок.

— Кажется, я понимаю. — Глядя молодой женщине в глаза, многозначительно произнес Голенев: — Ваша жена, профессор, работает не только в университете, но по совместительству исполняет поручения одной московской дамы.

Светлана густо покраснела:

— Что вы имеете в виду?

Олег перешел на русский:

— Тебе же платят, чтобы ты за мной шпионила. Вот это и имею в виду.

Светлана изо всех сил старалась сохранять спокойствие:

— С чего вы взяли?

Ира растеряно смотрела то на нее, то на мужа. Дэн тоже с удивлением уставился на жену. Он прекрасно знал русский, но смысл разговора от него ускользал. Сэр Чарльз, которого диалог на непонятном языке начинал раздражать, строго обратился к сыну:

— Может, вы с женой, наконец, сядете за стол?

Дэн поспешно согласился:

— Конечно, папа. — Вайтли-младший помог супруге устроиться и присел рядом. Светлана достала из сумки зеркальце и принялась нервно поправлять прическу. За столом возникло напряжение. Сэр Чарльз продолжал злиться. Приход сына с невесткой не входил в его планы, а старый аристократ не любил экспромтов:

— Я не ждал вас на ужин, поэтому мистер Бригс ничего для вас не приготовил. Сидите и ждите кофе.

— Мы уже поужинали, папа. — Буркнул Дэн и подставил бокал лакею.

Тот налил вина вновь прибывшим родственникам и чинно удалился.

— Мистер Голенев, вы хотели спросить сына о его причастности к бизнесу. Теперь у вас есть такая возможность. — Напомнил сэр Чарльз.

— К сожалению, не просто о причастности к бизнесу. Речь идет об очень грязной авантюре, в которую Светлана вовлекла вашего сына.

Сэр Чарльз побледнел и бросил на стол салфетку:

— Мистер Голенев, вы мой гость, но терпеть подобные намеки без основания я не стану.

Олег коротко и ясно рассказал хозяину замка, как его компаньонка, Мака, при содействии Светланы создала на имя Дэна фиктивную фирму, куда незаконно перебросила деньги своих компаньонов. Заканчивая эту невеселую историю, он обратился к старику:

— Сэр Чарльз, я уверен, что ваш сын даже не догадывался, во что его втянули. Но факт остается фактом.

Глаза старого аристократа загорелись гневом:

— Почему ты молчишь, Дэн?

— Это все ложь! — Крикнула Светлана и выскочила из-за стола. Но сэр Вайтли ее ухода не заметил. Он продолжало гневно взирать на сына, ожидая его объяснений.

— Папа, я не знал всего этого. Жена попросила меня помочь ее русской приятельнице, и я не видел причин для отказа.

Сэр Чарльз ударил кулаком по столу:

— Завтра же ты подашь прошение и покинешь университет. Под крышей храма знаний темным дельцам нет места. Мне стыдно за тебя, Дэн.

Голенев встал и подошел к сэру Чарльзу:

— Вы слишком строги к сыну. Он действовал из самых добрых побуждений и заслуживает вашего прощения. Женщина, о которой я говорил, использовала в своих черных целях многих честных людей. Некоторым из них это стоило жизни.

— Папа, я действительно, не получил от своего поступка ни малейшей материальной выгоды. Поэтому называть меня темным дельцом ты права не имеешь. — Слабо защищался Дэн.

Доводы сына старика не тронули:

— Тогда ты дурак. Это еще хуже. Зачем мне нужен глупый профессор! Завтра же подашь прошение.

Голенев достал что-то из кармана и зажал в руке:

— Сэр Чарльз, мне будет трудно жить, зная, что принес вам столько горя. Из-за меня вы уже потеряли одного сына. Не хочу, чтобы теряли второго. — И он выложил на стол золотые часы.

Вайтли взял их дрожащей рукой, приблизил к глазам и тихо спросил:

— Что это?

— Я думаю, что это часы вашего старшего сына Дэвида. И буду рад, если ошибаюсь. — Ответил бывший афганец. Ира сидела, опустив голову, и до сих пор в беседе мужчин участия не принимала. Но при последних словах мужа вздрогнула. Она помнила замечание Олега в машине «Мне придется сегодня открыть сэру Чарльзу одну очень тягостную подробность» и поняла, что этот момент настает. Тем временем старый аристократ вынул из кармана очки и внимательно изучил часы. Закончив осмотр, дрожащей рукой вернул их на стол:

— Да, это «Картье» Дэвида. Откуда они у вас?

— Я — убил — вашего — сына. — Голенев произнес это страшное признание, четко выговаривая каждое слово. Старый лорд побледнел еще больше, но сидел прямо и внешне волнения ничем не выказал.

— Расскажите, как это произошло?

Голенев, как всегда, коротко и четко пересказал эпизод стычки под Кандагаром. Наступила полнейшая тишина. В этой тишине стало слышно, как где-то далеко в комнатах замка всхлипывает Светлана.

Голенев первым нарушил молчание:

— Сэр Чарльз, узнав правду о гибели сына, вы вправе прервать наше знакомство, и я вас пойму.

Ира поднялась и подошла к мужу:

— Олег, давай уйдем отсюда.

— Подожди, Ира. Я хочу знать, что решит сэр Вайтли.

Старик заговорил медленно, словно ни к кому не обращаясь. Он сказал:

— На войне солдаты убивают друг друга. Так получилось, что вы на той войне оказались с Дэвидом врагами. Я не хочу судить вас, а ваше признание может сделать честь любому лорду. Будем считать, что наши отношения не изменились. — И он протянул убийце своего сына сухую породистую руку. Олег с чувством ее пожал:

— Сэр Чарльз, чтобы я поверил вашим словам окончательно, простите Дэна и не настаивайте на его увольнении.

— Хорошо, если он сможет исправить свою глупость, я поступлю, как вы просите.

— Это совсем не сложно. — Ответил Голенев: — Ваш сын до выяснения всех обстоятельств должен заморозить счета компании, не подписывать ни одного финансового документа и потребовать того же от супруги.

— Я сделаю это. — Пообещал Дэн. Мужчины пожали друг другу руки.

— Будем считать, что тема исчерпана, — смилостивился сэр Вайтли и устало добавил: — А теперь, уважаемые гости, я бы хотел отдохнуть. И еще, Дэн, устрой так, чтобы миссис Таторина порога этого дома больше не переступала.

Вторую часть фамилии Таториной «Вайтли» гордый аристократ опустил.

Уезжали Голеневы из замка совсем с другим настроением, чем ехали на ужин. Если для Иры известие о том, что ее муж на далекой войне застрелил сына ректора, стало ударом, что же говорить о самом старике? Супруги понимали, что внешнее спокойствие далось сэру Чарльзу напряжением всех его душевных и физических сил. Но они в тот вечер не могли знать, что он этого напряжения не выдержал. Сжимая в руке часы погибшего сына, Чарльз Вайтли при помощи слуги поднялся к себе в спальню, лег в постель, уснул и больше уже не проснулся. Утром старый лакей Гарри Робинсон с трудом разжал холодные старческие пальцы, вынул из них часы с гравировкой на тыльной стороне «Bear with honour», осторожно положил на тумбочку и пошел звонить по телефону.

В наследования владений почившего лорда вступал его средний сын, Донавальд. Младшему Дэну по древнему закону наследства не полагалось. Законы островной империи англичане стараются менять как можно реже и, может быть, поэтому столько веков остаются великой нацией.

Вениамин Строчкарев ночью так и не уснул. Редактор газеты «Бульварное кольцо» ворочался в своей постели, часто шествовал на кухню, где выкуривал зараз по две сигареты, и к рассвету почувствовал себя совершенно разбитым. Волновался опытный журналист ожиданием денег. Передав накануне вечером охраннику госпожи Соловьевой конверт с фиктивной обложкой субботнего номера, где фотография претендентки на депутатское кресло красовалась рядом с портретом больной несчастной старухи, он вернулся домой. И не успел разуться, как раздался звонок. Неизвестный поинтересовался, чего хочет владелец «товара». Редактор назвал сумму. Звонивший сообщил, что свое редактор получит. Но для этого он должен в девять утра прибыть в редакцию, дожидаться там курьера с долларами в полном одиночестве и иметь при себе негативы снимков и текст распечатки. А так же позволить специалисту, который прибудет вместе с курьером, в его присутствии вычистить все связанное с этим материалом из базы данных компьютера редакции. Иначе ему ничего не светит. Строчкарев согласился и всю ночь не сомкнул глаз. То перед ним в туманной дреме представали дорогие курорты с красивыми девушками, где он сможет провести долгожданный отпуск, то к ложу подступали таинственные киллеры с топорами в руках, готовые разрубить его на куски. Обычно, с трудом поднимаясь с постели к десяти утра, сегодня он вскочил в начале седьмого. Ополоснув себя в душе и побрив физиономию, в семь часов он уже сидел на кухне при галстуке и в одиночестве потягивал кофе. Очередную диву по имени Марина Стольчак он на днях вытурил и снова остался в холостяках. Больше чем на три месяца семейного счастья его не хватало. Марина, как и все его предыдущие пассии, приехала завоевывать столицу в качестве поп-шлюхи с надеждой на его протекцию. Несколько недель она подвывала в ночных клубах, но ни разворот с ее прелестями, выданный фотографом Афониным крупным планом, ни податливость мужскому натиску клубной администрации из днепропетровской потаскушки звезды не сделали, и роль домашнего ангела она играть перестала. В качестве раздраженной хабалки, чем, по сути, очередная лирическая песня Строчкарева и являлась, Вениамин ее терпеть не собирался, и тут же указал на дверь. Прихватив его запонки с мелкими камешками, Марина Стольчак исчезла из его жизни навсегда. И сидя на кухне и предвкушая куш за шантаж кандидата в Думу, он мечтал о следующей длинноногой жрице, принявшей его за своего бога и кумира.

Сообщать о предстоящей сделке автору материала Жене Руничу редактор воздержался. Рассудив, что сто тысяч долларов, при ближайшем осмыслении, не такие уж и большие деньги, он решил потянуть с разговором, а потом, под предлогом угроз со стороны жертвы, тему снять. А от Рунича отделаться обычной премией за горячий материал.

Все эти мысли и блуждали в его творческом воображении за утренним кофе. Предпринимать шагов для выполнения условий встречи с клиентом ему не пришлось. В субботу в редакции, кроме секретарши Вали, никто не работал, а Валя являлась не раньше одиннадцати. Так что с девяти утра он имел два часа одиночества. Что касалось второго условия, то компьютер с базой данных находился в его кабинете, и он без помех имел возможность допустить к нему специалиста.

В восемь пятнадцать Строчкарев сложил чашку с блюдцем в мойку и, убедившись с балкона, что его «Опель» за ночь не сперли, прихватил кейс с дубликатом скандального материала и вышел из квартиры. Жил он на третьем этаже и вниз на лифте никогда не спускался. Сбежав один пролет лестницы, посторонился, чтобы пропустить поднимавшегося по ступеням работягу с трубой в левой руке. Но тот ловкостью не отличался, и дорогу жильцу сразу не освободил. Строчков так и не понял, что произошло. Он почувствовал, что ноги перестали слушаться, а в глазах потемнело. «Работяга», тем временем, вытер нож от крови редактора о его же галстук, для страховки размозжил ему голову трубой, и, забрав из безжизненных рук кейс с компроматом, побежал вниз.

Никто не обратил внимания, как в шестнадцать тридцать по московскому времени с трассы Москва — Симферополь на кольцевую автодорогу свернула видавшая виды «Нива» с двумя спящими пассажирами, а за ней и вовсе непрезентабельный «Москвич» Ижевского завода, в котором на заднем сидении тоже дремали двое. Прокатив на запад столицы меньше десяти километров, обе машины заехали на автостоянку, и их водители оплатили недельное пребывание на ней своих транспортных средств. Оба автоветерана отметили пятнадцатилетний юбилей, и, кроме сострадания, даже у коварных угонщиков никаких чувств вызвать не могли. Сами же владельцы в надежности своих стальных коней не сомневались. Степан Хорьков — потому что перед дорогой в очередной раз перебрал движок «Москвича», смазал и проверил все узлы ходовой части и подвески. По той же причине не сомневался в своем внедорожнике и сидевший за рулем «Нивы» Сергей Скворцов. Готовил его вездеход в дальний путь тот же Степан. Поэтому решение оставить машины на стоянке путешественники приняли вовсе не из-за боязни поломок. Пробудив своих пассажиров, они дождались, пока те неторопливо покинут согретые сном сиденья, выгрузили из багажников вещи, состоящие из шести одинаковых рюкзаков образца афганской компании, и, старательно заперев все дверцы, вышли на трассу. В качестве пассажиров Сергея Скворцова и Степана Хорькова в Москву прибыли четверо бойцов летучего отряда — бывший подрывник Гоша Сапилов, радист-вертолетчик Слава Куприянов, мастер спорта по вольной борьбе, отставной спецназовец Владимир Ткачев и его неразлучный друг, бывший снайпер Василий Татаринов.

Вся компания прошагала вдоль оживленной трассы метров двести и расселась на травке насыпи. Через десять минут на обочине рядом с ними притормозил «Жигуленок» Мамонова и микроавтобус Павла Вислоухова.

Оба глуховчанина по-домашнему присели к прибывшим с юга путешественникам, и со стороны могло показаться, что это случайная встреча старых знакомых. Но на самом деле о свидании на Кольцевой они договорились заранее, посчитав, что это место трудней всего отслеживать любопытным, если таковые найдутся. Всякий притормозивший автомобиль, а тем более пешеход, на скоростной трассе сразу бросается в глаза.

Мамонов тут же выложил Сергею Скворцову и его попутчикам всю информацию, которую получил в результате недельного наблюдения за домом Маки и особняком Казиева в Хамовниках, превращенным Соловьевой в свой избирательный штаб.

События двух последних дней показались начальнику Летучего отряда особенно любопытными.

Вчера вечером, по словам Дениса, к дому Маки подкатил синий «Опель». Раньше он этой иномарки не видел. Не видел он окружении Маки и мужчину в роговых очках, который вышел из «Опеля» с большим белым конвертом в руках. Дверь в парадное открывалась кодом, которым мужчина явно не владел, поскольку долго жал на кнопку переговорного устройства. К нему явился один из бритоголовых братков Маки и, забрав конверт, захлопнул перед носом очкарика дверь. Тот вовсе не расстроился, а, весело насвистывая, уселся в свой «Опель» и отчалил. Довольно скоро после его визита из парадного вышла сама Соловьева и резво прыгнула в поданный для нее лимузин. Денис посмотрел на часы. Стрелки показывали начало одиннадцатого вечера. Он покатил за Макой на юг Москвы и очень удивился, когда понял, что они прибыли к Онкологическому центру. Мака вышла из машины одна и быстро зашагала к главному входу. Мамонов надеялся, что Мака его в лицо не знает, и рискнул отправиться за ней. В столь позднее время больных обычно не навещают. Но Мака на вахте устроила громкий скандал, требуя, чтобы ее пропустили к матери. Прижимая руки к сердцу, «несчастная женщина» взывала к совести черствых стражников. Мол, бедная мама вот-вот скончается, так и не простившись с дочкой. Когда крики и жалобы не помогли, она достала бумажник.

Денис решил дольше не мозолить глаза и вернулся в машину. Мака явилась через полчаса и, усевшись в лимузин, так хлопнула дверцей, что та чудом не отвалилась. Так же она поступила, покидая свой «Мерседес» возле собственного дома. Из этого наблюдения Мамонов сделал вывод, что визит в Онкологический центр кандидатшу расстроил. Сегодня утром, несмотря на субботу, Соловьева чуть свет примчалась в Хамовники, куда вскоре прибыл Казиев в сопровождении двух иномарок с шестерками. Минут через сорок бандит со своим эскортом прибыл на Цветной бульвар, где его молодчики подожгли одноэтажный особняк редакции газеты «Бульварное кольцо.

— Не знаю, почему, но мне кажется, что сегодняшняя акция связана с ее вчерашним посещением Онкологического центра. — Закончил свой рассказ Мамонов.

— А что, если у нее там действительно мать? — Предположил Гоша Сапилов.

— У нее отродясь матери не было! — Возмутился подобным предположением Денис: — Это тебе в Глухове каждый скажет. Я думаю, что такую гадину женщина вообще родить не может. Эта падла вылупилась из змеиного яйца.

Павел не стал комментировать эмоциональный выпад Мамонова, а выдал Скворцову деньги, связку ключей и листок из блокнота. Ключи предназначалась для съемного жилья и двух стареньких «Жигулей» с московскими номерами:

— Они не будут так выделяться, как ваши южные. — Предупредил Павел: — Документы и доверенности в бардачках. А на листке адреса квартир и номера тачек. Хаты я вам снял две. Одну в Хамовниках с видом на штаб Маки, другую в переулке за метро Смоленская. Там, где находится ее дом.

— А где ты оставил тачки? — Поинтересовался Скворцов.

— По одной во дворе каждого адреса. Куда поедете сначала, решайте сами.

— Уверен, она сегодня дома отсыпается. Слишком рано поднялась. А обычно спит до полудня. — Высказал свое мнение Денис: — Во всяком случае, ее «Мерседес» в двенадцать дня стоял у подъезда.

Закончив беседу, вся компания расселась по машинам и уехала.

Денис Мамонов, несмотря на свою редкую проницательность, сегодня насчет Маки ошибся. Начинающий политик и не думала возвращаться в свою квартиру. Ее «Мерседес» к дому пригнал водитель. А сама Мака, в компании начальника избирательного штаба решила отметить благополучное завершение истории с компроматом. Казиев предложением патронши с удовольствием воспользовался. Они давно не беседовали по душам, а под разговорами подобного рода доктор философских наук подразумевал урегулирование финансовых вопросов. Пока Мака выдавала деньги лишь на свою предвыборную раскрутку, и в собственных карманах Ибрагима оседали крохи.

— Куда ты, девушка, хочешь поехать? — Спросил он Соловьеву.

— Куда-нибудь на воздух. Сам думай. — Благодушно разрешила Мака.

— Гарик, гони на Рублевку. — Бросил Казиев водителю и развалился на переднем кресле. Мака сидела сзади и без конца трепалась по мобильному. Стоило ей прекратить разговор, как позывные на мотив марша тореадора раздавались снова. Казиев слышал, как она называла министров Димками, Саньками и Ваньками, и про себя восхищался преобразованием бывшей шлюхи в деятеля государственного масштаба. Дождавшись короткого перерыва в ее трепе, он достал из кейса конверт с логотипом газеты «Бульварное кольцо» и бросил ей на заднее сидение:

— Прими, бля, подарочек от друга.

— Что это? — Наивно поинтересовалась Мака.

— Твой портрет с мамочкой. — Усмехнулся бандит.

— Молодец, Ибрагимчик. За мной не пропадет.

Казиев хотел возразить, но в ее руке снова ожил мобильник, и он отвернулся. Ехали медленно. Если в городе субботний день позволял автолюбителям передвигаться без пробок, то к загородным трассам это не относилось. В первую половину дня москвичи рвались на природу. Знаменитое Рублевское шоссе тоже испытывало перегрузку. Разница наблюдалась лишь в марках авто, создававших лениво ползущую змею на выезде из города. Отечественных автомобилей в потоке не наблюдалось. Да и иномарки дешевле нескольких десятков тысяч долларов попадались редко. Но цена лимузинов скорости им не прибавляла, и Ибрагим злился. В другом месте он бы велел шоферу включить сирену с мигалкой, но пользоваться спецсигналами на правительственной трассе даже для солнцевского авторитета чревато осложнениями. Сзади и спереди тащились шикарные джипы и дорогие представительские лимузины. В каждом из них мог сидеть высокий чиновник правительства или чин ФСБ. Связываться с подобной публикой бандит остерегался. Но, миновав КПП перед Кольцевой дорогой, транспорт покатил шибче, и Казиев успокоился. А когда из дверей загородного ресторана, куда с шиком подрулил их лимузин в сопровождении двух иномарок с шестерками, выскочил холуй в русском национальном костюме и распахнул им дверцы, даже улыбнулся.

Доктор философских наук тут бывал часто, и его требования в ресторане знали. Бандит желал иметь отдельный зальчик с видом на Москву-реку и у входа в него — столик для своих людей. Шестерки могли закусывать и в тоже время охраняли его покой. Все это ему сегодня предоставили. Хозяина ресторана посещение крутого клиента не напрягало, заведение только что открылось, и гости еще не успели наполнить зал.

— Пусть разожгут камин. — Приказала Мака. Мобильный телефон продолжал надрываться мелодией из «Кармен», и она его отключила.

— Не боишься запариться? — Удивился Казиев.

— У нас в Глухове говорят: «Жар костей не ломит». — Ответила она и выложила на стол знакомый конверт с логотипом редакции. Казиев подозвал официанта и распорядился насчет камина. Через минуту в его чреве весело затрещали дрова. Мака подошла и бросила конверт в огонь:

— Вот и все. — Произнесла она, удовлетворенно разглядывая, как языки пламени пожирают компромат, переданный незадачливым шантажистом.

— Зря ты, девушка, маму обижаешь. Мама у нас одна, — высказался бандит. И при этих словах в его злых маленьких глазках на мгновенье промелькнуло нечто человеческое. Сам Казиев, как большинство кавказцев, к своей матери относился с большим почтением, и представить себе ее больную и брошенную на произвол судьбы не мог даже в страшном сне.

Мака поджала губы:

— Мать меня из дома выгнала. Мужика с дочкой поделить не смогла. И ни разу не поинтересовалась, как я выплываю в этом говне. Мне ее не жаль.

— Маму обижать нельзя, — упрямо повторил Казиев, расчесывая свой пробор перед зеркалом: — И если, бля, опять эта история выплывет, твои избиратели тебя не поймут.

— Не выплывет. Она скоро сдохнет. У нее уже метастазы. А от людей я ее спрятала. Утром в частную клинику увезли, аж под Питер. Пусть поищут…

Несколько официантов чередой внесли подносы с напитками и закусками. Мака продолжала стоять у камина. Бумаги убиенного шантажиста давно сгорели, и даже пепла от них не осталось, а она все продолжала взирать на огонь:

— Спасибо тебе, Ибрагим. Ты меня сильно выручил…

— Ладно, садись, девушка, выпьем, бля, покушаем. Друзья должны помогать друг другу. Только я к тебе, бля буду, со всей душой, а ты ко мне, бля буду, попой… — Перешел к делу Казиев.

— О чем ты, Ибрагим? — Насторожилась Мака.

— Сама, бля, знаешь. Я твоей херней занимаюсь, свои дела на хер забросил. Политика это хорошо, а капуста, бля буду, для меня лучше. Хули, бля, только в игры играть. Деньги надо зарабатывать.

— Я же плачу. — Возмутилась Соловьева: — Только за последний месяц около семисот тысяч на твой штаб перевела.

— Не на мой, бля, а на свой, — поправил ее доктор философских наук: — Тебе, что, бля, отчитаться за каждый грюн? Ты, девушка, расценок не знаешь? Только один канал за двадцать минут твоего базара, бля буду, пятьдесят штук к ним на хер слил. А разворот «Комсомолии» ни в курсе, во что обходится? А аренда залов? Ты на неделе по три раза, бля, встречи устраиваешь. А на пайку в зеленых каждому сказочнику? А наглядная ксива в типографиях? Нет, девушка, если посчитать, я не уверен, что, бля буду, своих не доложил… Мои пацаны по твоим делам за красивые глазки бегают? Я их, бля, только за сегодняшний фейерверк по штучке премировал. Редакцию газеты палить это не табачный киоск. О мокрухе, бля, уж не говорю, репортера мочить даром лохов нет.

— Подожди, не тараторь. — Поморщилась Мака: — Мы же вместе идем. Я выиграю, ты в доле. Забыл?

— Ты мне, бля, про потом песни не пой. Я сам петь умею. Ты мне про сегодня скажи.

Мака достала из сумки мобильный телефон, включила его и не мигающим взглядом уставилась на Казиева:

— Сколько ты хочешь?

— Стольник-то за месяц я, бля, заработал?

— Годится. — И она набрала номер: — Толян, переведи на «Узник совести» сто пятьдесят штук зеленых из Кипра. — И повернулась к Казиеву: — Для друзей я щедрая. Наливай, сам говорил, пора выпить и закусить.

— Больше базара нет. — Ухмыльнулся доктор философских наук и разлил коньяк: — Давай за тебя. Станешь, бля, президентом, амнистию всем нашим объявишь.

Мака загадочно улыбнулась:

— Напрасно смеешься. Я дама с размахом, а президентов те же бабки делают. Чем черт ни шутит, подсоберем, можно и рискнуть. Вон сколько по Европе баб развелось, и ничего, правят.

Высказаться Казиев не успел. В кармане бандита прозвучала музыкальная фраза из неувядающей «Мурки». Он достал телефон, выслушал и протянул Маке:

— Твой кассир до тебя дозвониться не может. Ты же свой отключила.

Мака взяла трубку:

— Слушаю тебя, Толян. Перевел?

Что ответил Толян, Казиев не слышал, но по тому, как лицо подруги потемнело и в глазах появился змеиный блеск, понял, что кассир ее не обрадовал:

— Что там у тебя?

— Бывший дружок кислород перекрыл. Недооценила я солдатика. Ладно, получишь от немца. Туда он не дотянется… — Мака залпом допила коньяк, встала и подошла к камину. Ибрагим понял, что она переваривает известие, и молча принялся за еду. Она вернулась за стол, поддела вилкой кружок отварного языка, пожевала и снова ушла к камину. Бандит продолжал тактично помалкивать.

— Помнишь наш первый разговор, когда я тебе предложила возглавить штаб. — Он кивнул, она продолжила: — Ты жаловался, что никогда не узнаешь, кто замочил твоего брата?

— Конечно, помню. Ты даже что-то намекнула, но я решил, понты наводишь.

— Твоего Алехана убил мой афганец.

— Врешь. Они не пересекались!

— Дурак ты, Ибрагим. Олег поехал мочить Кащеева, а твой брат оказался рядом. Вот они оба и погибли.

Глаза бандита налились кровью:

— Почему раньше молчала?

— Жалела солдатика. Чувства у меня к нему. А он меня продал…

— Теперь он покойник. Помоги достать.

— Соколик с молодой женой скоро вернется из Англии и своих сынков привезет. Дождись и действуй.

— Вот с них я и начну. Пусть он, блядь, помучается. Сначала их по одному буду резать, а его напоследок. И жену прикончу. Молодая, говоришь? Тем лучше. На его глазах сучку и прикончу.

— Он не теленок, смотри сам не подставься. Кащея он как мальчика сделал. Правда, с тех пор постарел, но пока еще списывать его рано.

— Ты о чем, женщина? Я, блядь, пол-Москвы под собой держу. Что мне твой солдатик!? Слово скажу, на куски разорвут.

— Мое дело предупредить. Ты мне живым нужен. — Улыбнулась Мака и с трудом удержалась, чтобы не добавить к прилагательному «живым» наречие «пока».

Веселья по случаю театрализованной выдачи дипломов студентам университета города Сванси не получилось. В день праздника хоронили ректора. Голенев едва успел дать телеграмму Татьяне Постниковой, чтобы она отменила вылет в Лондон.

Прощались с сэром Чарльзом в университетской церкви, после чего тело лорда торжественно отбыло в главное имение предков в окрестностях Кардиффа. Там, неподалеку от столицы графства, и находилось родовое кладбище семьи Вайтли.

Настроение у Голенева до дня похорон оставалось подавленным. Он понимал, что своим признанием ускорил конец старика, но не признаться ему в факте военной биографии считал низостью. Возложив в церкви к ногам усопшего венок от себя, Иры и мальчиков, он привез всех домой, где они в семейном кругу помянули старика рюмкой водки. После этого бывший афганец почувствовал прилив энергии и решил, что пора действовать. Оставив Иру заниматься сборами в дорогу, Олег пригласил ребят в кабинет, для очередного совета. После разговора на пляже, где юноши потребовали своего участия в его начавшейся войне с Макой, он решил использовать их знания и организовал из сыновей и Постникова нечто вроде мозгового штаба. Они уже провели два совещания, и результат оказался действенным. Юлик доказал, что в перипетиях бизнеса плавает не хуже, чем на байдарке. Поскольку Нелидов в глуховском альянсе компаньонов не фигурировал, молодой доктор права поначалу предположил, что акций цементного и кирпичного заводов у Маки и Голенева поровну. Такое положение дел сильно затрудняло решение конфликта между сторонами. Но выяснив, что пять процентов акций достались Трофиму Мараконову, сообразил, что ситуация не так безнадежна. По его совету, Голенев отправил электронное письмо Отто Верберу. В письме он официально сообщил немцу, что его акции вкупе с акциями покойного Трофима Юрьевича Мараконова (а жена Голенева, Ира, приходилась падчерицей Трофиму Юрьевичу и являлась его наследницей) составляют контрольный пакет. Данное обстоятельство давало Олегу право решающего голоса в вопросах, связанных с цементным и кирпичным заводами. Оба предприятия приватизировались на их общие с Макой средства и входили в отдельное подразделение ее империи. В своем послании Голенев ставил управляющего Отто Вербера в известность о конфликте между акционерами и просил до выяснения претензий сторон воздержаться от выплат прибылей каждому из них. Копию послания уже в форме заказного письма Олег отправил в областной арбитражный суд.

Делая ставку на честность и порядочность немца, Мака не учла, что именно эти его качества могут нанести ей больший ущерб, чем козни любого отечественного жулика. Законопослушный немец тут же через электронную почту заверил Голенева, что с его посланием ознакомился и с этого момента будет действовать согласно уставу акционерного общества. Что от него и требовалось.

Теперь, собравшись в кабинете, молодые специалисты пытались понять, чем могут помочь Голеневу с его бирюзовской компанией. Юлика волновала судьба Алексея Михайловича Нелидова.

— Дядя Олег, для того чтобы предпринять хоть какие-то реальные шаги, я должен знать, что с ним? У Алексея Михайловича треть доли, и если он погиб, его акции должны перейти по наследству к супруге и дочери. Они наши союзники. Но для этого необходим документ о его смерти.

— Юлик, у меня есть сведения из Москвы, что в день прилета Нелидова с Роговым их прямо у трапа встретил сержант милиции. Затем на трассе от взрыва сгорел автомобиль. В нем нашли обгорелые останки двух пассажиров. Водителя в машине не оказалось. Сведения получил Сергей Скворцов из сводки МВД области. Это на сегодня все. Правда, там есть еще один эпизод. На этой же трассе и в тот же день погиб бывший сотрудник милиции. Возможно, эти два эпизода связаны, а возможно, и нет.

— Отец, надо срочно сделать анализ ДНК обгорелых останков в машине. — Потребовал Леня: — У Нелидова осталась дочь, а у Рогова сын. Поэтому проблем с ДНК не будет. Попробуй оплатить этот анализ, чтобы с результатом не затягивали.

Олег задумался:

— Хорошо, попробую, сынок. А что ты скажешь о погибшем сержанте?

— Если это и есть водитель сгоревшей машины, надо показать его фотографию тому, кто видел милиционера в аэропорту, когда он встречал Нелидова. Все сразу станет ясно.

— Это и Скворцов сообразил. — Улыбнулся Олег.

— Я заметил, что Ира собирает вещи. Мы едем в Россию? — Поинтересовался Тема.

— Нет, мы пока в Россию не едем, во всяком случае, вы. — Ответил Голенев.

— Отец, это нечестно. — Заявил Саша: — Мы же договорились.

— Ребята, послушайте меня внимательно. Вы многому научились. Я вижу, что вы уже вполне самостоятельные мужики и каждый в своей профессии разбирается. Но убивать вас не учили. А люди, с которыми мне предстоит выяснять отношения, делать это умеют.

— Мы научимся, — заверил Митя.

— Особенно ты. — Усмехнулся Голенев: — Лучше пиши, сынок, свои стихи.

— Ты собрался ехать с Ирой? — Спросил Саша.

— Нет, парни, Ира останется с вами. Но жить и здесь, становится опасным. Поэтому я перевезу вас на один островок, и пока я разберусь дома, вы поживете с рыбаками. И даже там вам нужно быть очень осторожными. Остров небольшой, друг друга все знают. Каждый новый человек заметен. И тем не менее, связь только через Тодди. Так зовут вашего будущего хозяина. Он раз в неделю плавает в город и может заходить на почту. И никому из ваших друзей ни слова. Это мое требование.

— Как долго нам торчать на этом острове? — Забеспокоился Юлик.

— Я дам знать. А тебя, Юлик я лично прошу, присматривай за Ирой, чтобы она не наделала глупостей. Жена пока не знает, что ей предстоит остаться. Ты меня понимаешь? — Юлик покраснел, как девушка, и утвердительно кивнул головой. — Вот и хорошо. А теперь езжайте в университетское общежитие и заберите только самое необходимое. И еще раз прошу, куда едете, никому не слова.

— А мы и сами не знаем, куда едем… — Улыбнулся Тема.

— Тем лучше. Сбор здесь в семь часов вечера. — Простившись с ребятами, Голенев проводил их до калитки и зашел в спальню. Ира укладывала их одежду в большой чемодан на колесиках.

— Ирочка, мои вещи оставь, я сам возьму, что сочту нужным. Собери только свое. И там, где тебе придется немного пожить, бальных платьев не понадобится.

У Иры опустились руки, и она внимательно посмотрела в глаза мужа:

— Ты едешь в Россию один?

— Да, моя хорошая. Так надо. — Он обнял жену и поцеловал.

— Ты специально закрываешь мне рот, чтобы я не могла сказать тебе все, что думаю?

— Нет, не для этого. Я тебя просто очень люблю. — Он снял с нее халат и повел к постели.

Обычно во время близости Ира прикрывала глаза, сегодня она смотрела в лицо мужа. Смотрела, словно хотела навсегда запомнить его черты. Он тоже вел себя не совсем обычно. Супруг сдерживал страсть и был с женой бережно-нежен. Они отдавались друг другу, словно прощались навсегда. Оба понимали, что будущее покрыто туманом. Он уже не так молод, чтобы, начиная войну, на сто процентов верить в победу. А она ничего не могла сделать, чтобы этой войны не состоялось. Ира знала, не прояви она при встрече с ним в России женскую инициативу так активно, Олег бы остался с Макой и, возможно, избежал опасности. Но изменить они уже ничего не могли.

На закате к пляжу Голенева подошел небольшой рыбацкий катер. Тодди Сорси оказался бородатым мужиком с огромным брюхом. Но не смотря на свою не слишком спортивную внешность, он ловко помог молодым людям погрузить на борт их рюкзаки и забраться на палубу, после чего ногой отпихнул катер от причала. Голенев смотрел на отплывающее суденышко и старался не замечать слезы на глазах Иры. Когда катер стал быстро удаляться, молодая женщина махнула мужу рукой и заставила себя улыбнуться.

Николай Артемьевич Тихонев шесть лет назад ушел в отставку из органов в чине подполковника ФСБ, и теперь работал начальником службы безопасности крупного банка. Будучи человеком веселым и общительным, он сохранял добрые отношения с бывшими коллегами по службе, а перейдя на другую работу, быстро завел много новых знакомств в самых различных сферах жизни. Поэтому звонок отставного полковника Марджакова с просьбой добыть сводку криминальных происшествий за определенное число его не удивил и не озадачил. А Илья Семенович Марджаков понимал, что москвич ему не откажет. Дело в том, что помимо службы их связывали еще и родственные отношения. Тихонев женился на двоюродной сестре Марджакова и стал ему не очень близкой, но все же родней. Со своей женой Николай Артемьевич и познакомился в Бирюзовске, когда много лет назад приезжал отдохнуть по приглашению Ильи Семеновича на его родину.

Марджаков с привычной для него дотошностью отзвонил свояку на другой день и, удостоверившись, что тот не забыл о его просьбе, напомнил еще раз, что его навестит отставной майор из Бирюзовска, которому помимо сводки, неплохо бы оказывать содействие и в других вопросах, если таковые возникнут.

Еще до встречи с посланцем родственника Тихонев в служебном кабинете своего банка сам изучил криминальную сводку. И когда Скворцов появился, внимательно выслушал его. Узнав об исчезновении Нелидова и его телохранителя и результатах расследования бывшего афганца, сразу указал на возможную связь подорванного на трассе автомобиля с интересующим приезжего вопросом. А так же предположил, что и наезд на той же трассе на бывшего сотрудника МВД может иметь отношение к этому делу. На прощанье бывший контрразведчик разрешил Скворцову обращаться к нему в случае надобности. И когда Сергей позвонил снова, тут же назначил ему свидание.

Они встретились в баре Дома журналистов на Никитском бульваре и, заказав пива, уселись за единственный свободный столик.

— Выкладывай, с чем пришел. — Ободрил москвич приезжего.

— Помогите, не затягивая, организовать анализ ДНК обгоревшим останкам, что найдены в машине. Если понадобятся деньги, заплатим сколько нужно.

— Попробую. Но необходим приезд прямых родственников.

— Родственников беру на себя. Если анализы подтвердят наши опасения, людей уже не спасти, а Голеневу это поможет.

— И это все?

— Есть еще одна просьба. Мне нужна фотография бывшего сотрудника милиции, что погиб на той же трассе. Я ее покажу стюардессе. Вдруг опознает?

— Об этом тебя тоже просил Олег из Англии? — При первой встрече Сергей в общих чертах ввел Тихонева в курс конфликта бывших компаньонов и высказал подозрение, что Мака могла пойти на крайнее меры.

— Об этом он не просил. Это уже моя инициатива…

— Твой капитан крепко вляпался, — задумчиво произнес Тихонев, потягивая пиво: — Про его дамочку я наслышан. Она быстро набирает силу. И не мудрено. Ее конек — очистить Москву от нелегалов, а это многим нравится.

— Она пользуется услугами бандитов. Какой же она будущий депутат? — Возразил Сергей.

— Ты наивный провинциал. У нас почти все политики пользуются их услугами. На этом ее не подловишь. Внешне все выглядит вполне пристойно. Ее штаб возглавляет доктор философских наук, руководитель общественного фонда. Как ты докажешь, что он уголовный авторитет?

— Ничего себе доктор!? В субботу его братки сожгли здание редакции. Или это у вас в Москве тоже в порядке вещей? — Возмутился бывший афганец.

Тихонев заинтересовался и отставил пиво:

— Я слышал о поджоге. Но не предполагал, что это дело рук команды Соловьевой. Колись все, что знаешь, а потом я тебе кое-что сам расскажу.

Скворцов признался, что их человек следит за Макой уже неделю. Накануне поджога он «довел» ее до Онкологического центра, где Мака вела себя странно. Требовала, чтобы ее в одиннадцать ночи пропустили к якобы умирающей матери. Те, кто ее знают еще по Глухову, ни о какой матери не слышали.

— Очень любопытно. Погоди минутку, — оживился Тихонев и полез в карман за телефоном: — В Онкологическом центре работает мой приятель, Димка Васильев, их ведущий хирург. Сейчас мы ему отзвоним. — Он набрал номер. Но Васильев не отвечал.

— Наверное, оперирует. — Предположил Николай Артемьевич: — Я ему сообщение сбросил. Освободится, проявится.

— Вы мне хотели что-то сказать? — Напомнил Скворцов.

— Да, хотел. Утром того же дня, когда сгорела редакция «Бульварного кольца», ее редактора Строчкарева нашли мертвым в подъезде собственного дома. Чувствуешь крючок?

— Откуда вы знаете?

— Прессу надо читать, товарищ майор.

— Любопытное совпадение.

— У нас в «конторе» такие вещи совпадениями не называли. — Усмехнулся Тихонев. — Надо сообщить ребятам на Лубянку. Органы наверняка списали все на «уголовку». Газетенка-то желтенькая. Криминал, поп-звезды — очередная разборка в шоу-бизнесе. А если твоя дамочка замешана, тут политикой пахнет.

— Что же ваши органы такие наивные? — Удивился Сергей.

— Не делай поспешных выводов, майор. Поджог сработали грамотно. Они там плакат повесили — «Руки прочь от Люды Бор». А в субботнем номере на обложке пьяная певичка разбивает тарелку о голову своего продюсера. Поджигатели под поклонников Люды Бор сработали. Вот и запутали картинку. На них и убийство редактора логично списать. Среди поклонников поп-див фанатики часто встречаются.

— Не думаю, чтобы бандит Казиев или Мака заступились за певицу.

— Нет, конечно. — Согласился Тихонев: — Похоже, редактор компромат на твою дамочку нарыл. Давай подождем звонка моего хирурга, вдруг чего выплывет.

Но хирург Николаю Артемьевичу так и не позвонил. Звонок раздался на мобильном Скворцова. Звонил Гоша Сапилов.

— Командир, дело дрянь. Бандит своих шестерок в аэропорт направил. Они в справочном бюро все рейсы из Англии переписали. Уверен, прилет Голенева пасут. Надо Олега срочно предупредить.

— А ты где? — Поинтересовался Скворцов.

— В Шереметьево. В зале прилетов. Пока сижу у них на хвосте. Но тут народа тьма. Работать хуже, чем на «зеленке».

— А она сама где?

— Рано утром уехала в Глухов. Денис за ней. Что мне делать с этими братками? Их четверо.

— Держи их, сейчас приеду.

— Что там у тебя? — Спросил Николай Артемьевич, дождавшись, когда Сергей закончит разговор.

— Боюсь, на нашего Голенева началась охота. — Ответил начальник летучего отряда и, попрощавшись с отставным подполковником, побежал к машине.

Мака пребывала в бешенстве. Она часто испытывала приступы злобы к окружающему миру, особенно раздражала ее глупость людей, которые с ней сотрудничали. Но внешне она своих чувств никогда не проявляла. Ее нарисованная краешками губ улыбка и немигающий взгляд кобры могли означать и поощрение работника, и презрение к нему. Но сегодня Мака сдержать себя не смогла. Она опустилась до отвратительной брани. И эта брань относилась к человеку, которого она выделяла из всей команды и даже испытывала к нему нечто похожее на уважение. Этим человеком был Отто Максович Вербер.

Посулив начальнику своего избирательного штаба премию, да еще проявив неслыханную для себя щедрость, пообещав Казиеву не сто тысяч долларов, как он просил, а сто пятьдесят, она предполагала снять эту сумму со счета совместной компании, зарегистрированной на Дэна Вайтли. Создавая фикцию на Кипре в так называемой свободной зоне, Мака надеялась убить двух зайцев. Во-первых, она уводила капитал от своих компаньонов, поскольку распоряжаться счетом без санкции Дэна никто не мог, а во-вторых, прятала бизнес от налогов любимой родины. За покорность Дэна она была абсолютно спокойна. Рассеянный ученый ровным счетом ничего не понимал в бизнесе и обожал свою русскую жену Светлану. Поэтому безропотно исполнял ее указания. Таторина была штучка сложнее, и если бы не одно обстоятельство, Мака бы ей деньги не доверила. Но Светлану она тоже не опасалась, понимая, что любой финансовый скандал в семье старого лорда грозит ей разводом. А этого русская невестка сэра Вайтли боялась больше всего. И дело тут не столько в ее страхе потерять благополучие под крылом обеспеченного мужа, сколько личные амбиции молодой женщины. Светлана родилась и выросла на окраине Воронежа. Мать ее работала медсестрой в больнице, отец пил и рано умер. Мать-одиночка работала в три смены, чтобы дать Светлане образование. Но дочь не только желала получить диплом. Ее хрустальной мечтой стал брак с москвичом или петербуржцем, чтобы через замужество заделаться столичной дамой. Но когда в Воронежский пединститут приехал на практику сын английского аристократа, скромная студентка потеряла голову и о российских столицах тут же забыла. Потеряла она голову не от любви к чудаковатому очкарику, а от перспективы породниться с такой фамилией. Стать титулованной леди превратилось для девушки в идею фикс.

Мака познакомилась со Светланой уже в Англии. Они пару раз посидели в кафе, и ушлая бизнес-леди просекла все потайные пружины супруги профессора. Мисс Таторина-Вайтли не смогла удержаться, чтобы не пожаловаться соотечественнице. Она только здесь узнала, что женой лорда никогда не будет. В законах королевства воронежская дева разбиралась слабо, и очень рассчитывала получить наследство и титул. А тут этот средний брат Донавальд! Мака эту информацию тут же приняла к сведению. Сама она никогда не интересовалась высшим обществом, считая людей этого круга пижонами или слюнтяями. Но понять Светлану, как может понять одна плебейка другую, ей было несложно. На третий или четвертый приезд, уже завербовав Свету для слежки за Голеневым, Мака намекнула профессорше, что люди смертны, это касается и Донавальда, и мечта Светланы вовсе не так безнадежна. Мака даже призналась новой подруге, что начала свою карьеру с гибели дружка, который отбыл в иной мир не без ее участия, и увидела, как у Светланы загорелись глаза. Эту тему Мака несколько лет не поднимала. До тех пор, пока не понадобилось организовать фиктивную фирму. Во время беседы о деталях СП, она и дала понять Светлане, что послушных и усердных работников ценит и поощряет. И помочь с титулом тоже бы могла, но сперва Света должна доказать свою преданность и исполнительность. Та готова была целовать своей благодетельнице руки, и за свои деньги на Кипре бизнес-леди не беспокоилась. Она знала, что Светлана исполнит любой приказ, связанный с ее бизнесом. И тут жуткая накладка.

Голенев поступил элементарно. Он встретился со старым лордом и выложил ему все начистоту. Это был самый простой, но и самый верный способ ей нагадить. У таких, как сэр Вайтли и его сынков, главное честь. Это как кнут, которым обуха не перешибешь.

Известие, что фирма на Кипре ей больше не подвластна, Мака кое-как пережила. Она затеяла устранить Голенева физически, и добраться до денег СП для нее теперь только дело времени. Но получить удар от своего самого надежного работника она никак не ожидала. Она приехала в Глухов, чтобы забрать не только премию для Казиева, но и крупную сумму на поддержание предвыборной гонки. Эта гонка, как топка прожорливого паровоза, сжигала все, что в нее бросишь. Но остановиться Мака уже не могла, да и не хотела. Государственная Дума для ее честолюбивых планов являлась лишь началом пути. Мака близко подошла к людям большой власти и поняла, что вовсе не глупее многих из них. К тому же ей открылись чисто человеческие порывы сильных мира сего. Если в газетах печатали новости о слиянии или приватизации очередной крупной компании, Мака видела, что за этой акцией стоит конкретный интерес одного из них. Подобное поведение политиков ей казалось вполне нормальным, и когда водитель ее «Мерседеса» пережидал кортежи кремлевских вождей, она легко представляла себя на их месте. Но чтобы в наше время занять Олимп, нужно очень много денег. А в сложившейся ситуации реальные деньги она могла получить только в Глухове. На жизнь хозяйке хватало поборов, что выбивали из местных бизнесменов ее «мальчики», а на политику она рассчитывала тратить прибыль супермаркета и двух заводов, общее руководство которыми осуществлял Отто Максович Вербер.

Отто искренне обрадовался приезду хозяйки. В кабинет подали кофе и коньяк, и он тут же представил ей отчет за то время, что они не виделись. Дела шли прекрасно. В супермаркет за покупками приезжали жители со всей области, и выручка его с каждой неделей росла. Но средства находились в обороте, и вынуть их без ущерба для успешного роста предприятия, возможности не было. Мака согласилась с немцем и перешла к главному вопросу. Она хочет взять прибыль с цементного и кирпичного заводов. Там уже скопилось больше трех миллионов, и она вполне могла бы их получить.

Но Отто достал из ящика распечатку электронного письма Голенева, и, доверительно улыбаясь, сообщил, что до завершения конфликта между акционерами со счета ни копейки не уйдет.

— Но у меня же контрольный пакет!? — Возмутилась Мака.

— К сожалению, это не так. Акции господина Коленева вкупе с акциями Трофима Мараконова дают право решающего голоса им.

— Но Трофим мертв!

— Да, но его долю наследует его супруга и дочь, которая является господину Коленеву женой.

Тут и произошел ее срыв. Немецкий инженер уже много лет жил в русской глубинке и к ненормативной лексике давно привык. И не только привык, но и при случае бойко ею пользовался. Но такого за все годы проживания в Глухове он ни разу не слышал. Сначала немец смотрел на озверевшую от ярости хозяйку широко раскрытыми глазами, затем поднялся и спокойно пошел к двери. На пороге обернулся и так же спокойно сказал:

— Мака Игоревна, идите в жопу. — И закрыл за собой дверь.

Пока Павел Вислоухов уехал встречать афганцев в Москву, Вере пришлось занять кресло в конторе их компании. Это был уже не кооператив с магазинчиком и лесопилкой, а многопрофильная строительная фирма. Два дня в офисе казались женщине бесконечными, а муж все не возвращался. Закончив работу в восемь вечера, она почувствовала, что голова гудит и легким не хватает воздуха. Вера помнила, что Павел запретил ей одной навещать дом Олега на Вороньем холме. Но за последнюю неделю не выпало ни капли дождя, и она понимала, что огород и газон требуют полива. К тому же ей так хотелось после замкнутого пространства конторы побыть на зеленом участке, ощутить запах политой из шланга травки, посмотреть с холма на спокойный изгиб реки, и Вера решилась мужа ослушаться.

До площади Ленина она добралась на автобусе. Плотник лесопилки Гриша предлагал ее подвезти, но Вера увидела в окно, как из-за поворота вынырнул автобус, и решила работника не утруднять. А от центральной площади до деревни Щеглы теперь ходила маршрутка. Богатенькие хозяева коттеджей Макограда обычно пользовались личным транспортом, но членов их семей и прислугу маршрутка выручала, а те, в свою очередь обеспечивали заработком двух водителей «Газелей».

Ее высадили прямо возле сада Голенева. Но Вера сразу на участок не пошла. Она выбралась на обрывистый берег Глуши и замерла от красоты закатной дали. Солнце еще висело над лесом, и на небе ни одного облачка. Только у самого горизонта бело-золотистый след, оставленный самолетом. На противоположном берегу Глуши, где обычно загорали туристы, сегодня не было никого. Только вдали, в районе бывшей мельницы купца Прохорова наблюдалось некоторое оживление. Там катались на лодках и всплески от весел, отраженные закатным солнцем, слепили глаза золотыми искрами.

«До чего прекрасна наша земля, и какое счастье на ней жить, и как жаль, что человек не может жить вечно» — думала женщина, наполняясь тихой радостью. Напряжение от тяжелого рабочего дня с претензиями заказчиков, прогулом двоих рабочих столярного цеха, нехваткой сырья и браком поставщиков, все уплывало и растворялось в этом вечернем царстве природы. Полюбовавшись на родные просторы, Вера вернулась к воротам коттеджа, открыла ключом железную калитку, вошла и на всякий случай постояла на дорожке, прислушиваясь, нет ли кого на участке или в доме. Но и тут тишину нарушало лишь чириканье птиц да далекие звуки музыки, доносившиеся от лодочной станции под Щеглами.

«Господи, как и тут хорошо»! — Подумала Вера, вздохнула всей грудью и направилась к дому. В правом его крыле имелось нечто вроде кладовки, в которую вела отдельная дверь. Там хранился садовый инвентарь и ее рабочая одежда. Ключ от кладовки, не желая таскать с собой, она прятала под камень в саду, и чтобы переодеться, заходить в дом нужды не возникало. Здесь же лежали шланги и находился кран для поливки сада. Облачившись в старенькое платье и переобувшись в старомодные босоножки, она размотала шланг и, оставив его на газоне, пошла включать воду. Повернув кран, вернулась на газон и поняла, что вода не течет. Предположила, что водопровод перекрыл Павел, когда был тут до нее. Чтобы проверить свою догадку, предстояло спуститься в котельную, что располагалась в подвале коттеджа, рядом с сауной. Для этого пришлось войти в дом с парадного входа. Стальная дверь запиралась на два замка, комплект ключей она всегда носила в сумке на одной связке со своими, от квартиры. Верхний замок открыла легко, а нижний открываться не хотел. Не сразу сообразила, что нижний замок вовсе не заперт. Решила, когда приедет Павел, она его за это отчитает.

В холле воздух застоялся, и появился едва уловимый неприятный запах. Но решила не проветривать, чтобы не канителиться с окнами на обратном пути. Вера не рассчитывала тут долго задерживаться — она польет огород, газон, цветы, и обратно домой.

В сауну с котельной вела лесенка из кухни. Вера спустилась вниз и стала шарить по стене в поисках выключателя. На что-то нажала и поняла, что часть стены начала медленно сдвигаться. Из темного прохода потянуло свежим воздухом. Пока размышляла, что бы это могло значить, стена встала на место. Она снова протянула руку, стараясь отыскать выключатель. Наконец нащупала, попробовала зажечь свет, но и электричество не работало.

«Зачем он все отключил?» — не без раздражения подумала она о муже.

В холле на тумбочке стоял канделябр с пятью свечами. Канделябр подарила на новоселье Голеневу его бывшая подружка Мака. Рядом с ним всегда лежал коробок спичек. И сейчас спички оказались на месте. Вера вынула из канделябра одну свечку, решив, что для включения водопровода света от нее хватит, и чиркнула спичкой.

Последнее, что она успела увидеть, был яркий, обжигающий свет. Взрыва она уже не слышала. Через мгновение весь холл превратился в огромный факел. Грохот и звон вылетевших стекол услышали соседи, а затем увидели черный дым, что повалил из окон коттеджа.

Пожарные приехали быстро. Бывший мэр Постников, еще при жизни, успел выбить для города новые машины, способные быстро сбивать огонь. Но первый этаж, пока расчеты развернули технику, успел выгореть, и пламя уничтожило столовую, пол и перекрытия над спальней Олега. Комнаты мальчиков на втором этаже пострадали меньше, а крышу и спортивный зал на третьем удалось спасти.

Опознать обгорелый труп в столовой пожарные не смогли, но по одной босоножке, которую огонь почти не тронул, поняли, что в доме погибла женщина.

Причину возгорания тоже определили быстро. Оно произошло из-за утечки газа. Кто-то из жильцов дома забыл выключить газовую плиту. О чем и был составлен соответствующий акт.

Олег сидел в самолете, откинув голову и прикрыв глаза. В Боинге пассажиры имели достаточно комфорта, и их коленки не упирались в спинку кресла сидящего впереди соседа. Но Голенев удобствами не наслаждался, он обдумывал план предстоящей операции.

Отправив молодежь к рыбаку Тодди на остров, он отзвонил Скворцову, попросил его организовать анализ ДНК найденным в легковушке останкам и предупредил, что покидает свой дом на полуострове Гоувер. Оставив координаты почты, куда будет наведываться раз в неделю Тодди Сорси, Олег попросил больше с ним по телефону не связываться. Он имеет адреса снятых афганцами квартир и сам найдет их, когда окажется в Москве.

— Вы не хотите выпить со мной немного виски? — Улыбнулась соседка, откинув плед, под которым дремала все время, что они летели.

— Пытаюсь последние дни сохранять голову трезвой. Но если вам необходима компания, могу составить. — Ответил Олег, не выказав от предложения особой радости. Соседка не обратила на это внимания:

— Это так любезно с вашей стороны. — И она жестом подозвала бортпроводницу. Та подкатила к ним тележку с напитками, и по просьбе молодой женщины налила в два высоких стакана по порции виски.

— Меня зовут Эллис. — Представилась она и, приподняв свой стакан, сделала небольшой глоток: — Знаете, мне всегда холодно. А виски так приятно согревают нутро…

— Рад за вас. — Ответил Голенев и подумал, почему бы этой замерзающей деве не поспать еще часок до посадки. Ее активная доброжелательность мешала ему думать. Но Эллис желала беседы:

— Вы часто бываете в Петербурге?

— Никогда не был. В первый раз лечу.

— Странно, вы же русский. Или я ошибаюсь?

— Акцент выдает? — Поинтересовался Олег. За годы, проведенные в Англии, язык он освоил неплохо. Даже профессор Слоун хвалил его произношение. А тут, кажется, прокололся. Она рассмеялась:

— Язык тут ни при чем. Вы так схватили стакан, что я сразу поняла — вы русский. У меня был знакомый русский моряк. Он так же зажимал лапой напитки. Я всегда боялась, что он раздавит стекло и порежет руку.

— Возможно, — ответил Олег.

— Жаль… — сказала она.

— Жаль, что я русский?

Она снова рассмеялась:

— Жаль, что вы первый раз в Петербурге. А то бы я попросила вас быть моим гидом.

— Выходит, мне не повезло. — Ответил Олег, но грусти в его голосе она не услышала.

— Вас это вовсе не огорчает. Вы не любите женщин?

— Наоборот, очень даже люблю. Но не женщин, а женщину. Я же не мусульманин.

— Браво, вы меня с ходу очаровали. — Она допила виски и захлопала в ладоши: — Вы верный муж и отец большого семейства. Это прекрасно! Но я же не предложила вам ничего, кроме прогулки по городу. Я сама замужем и мужу стараюсь не изменять.

— Получается?

— Семь лет получалось. А дальше посмотрим по его поведению.

— Брали бы мужа с собой и следили за его поведением лично.

— Я бы с удовольствием. Но он в Ираке. Он у меня военный. — И Олег увидел, как ее лицо тут же изменилось. Подобное выражение он ни раз наблюдал во время проводов у жен своих боевых друзей. И это же выражение заметил у Иры, перед расставанием на причале. В тревоге за любимых женщины отличаются мало — сделал он интернациональный вывод:

— Простите, Эллис. Я не хотел тревожить ваши чувства…

— Пустяки. Выпейте за его удачу.

Олег допил залпом всю порцию виски. Она благодарно кивнула, спряталась под плед и больше до посадки его не тревожила. Но думать о предстоящей схватке с Макой он больше не мог. Опасения за жену, на время оставившие его, накатили снова. Как будто он все учел — и маленький рыбацкий остров не так просто найти, и его парни не из робкого десятка. Но все равно беспокойство не пропадало. За себя он не боялся. Он воин, и знает, что делать и как выжить в бою. Голенев предполагал, что люди Маки могут караулить его в Шереметьево, поэтому и летел в Питер. Его так просто не возьмешь, а Ира и его парни — совсем другое дело…

В Пулкове лил проливной дождь. Спускаясь по трапу, Олег набросил свой пиджак на плечи Эллис, а сам, пока они добежали до автобуса, промок до нитки. Хорошо, что бумажник с документами и банковскими карточками сумел уберечь в кармане брюк. В очередь на паспортный контроль они с Эллис стояли вместе. Она достала платок и вытерла ему лоб и щеки от капель дождя.

В зале прилетов ее встречала очкастая девушка.

— Пока, Эллис. Удачи тебе…

— И тебе. Я догадалась, ты тоже солдат, как и мой муж.

— Да, и видишь, живой. Так что не волнуйся. И с твоим все будет отлично!

Пока он снимал в банкомате деньги, менял валюту и покупал карту для мобильного, дождик кончился. Частники предлагали свои услуги, но он дождался в очереди «Волгу» с шашечками. Пожилой питерский водила Голеневу понравился, и он забрался на заднее сидение. Водитель внимательно рассмотрел пассажира в зеркало и только после этого спросил:

— Куда едем?

— Пока не знаю.

— Приятно слышать. — Усмехнулся шофер, но с места тронул: — Надеюсь, в Питер?

— Давай в Питер. — Не возражал Голенев. На трассе он отследил, не увязался ли кто за ними. Но слежки не заметил.

— Надумал адресок? — Напомнил таксист, когда они въехали в город.

— Послушай, шеф, мне нужна тачка. Я бы купил машину по доверенности, чтобы с оформлением не возиться. Не знаешь, кто хочет продать? Можно не новую, но чтобы на ходу, и тысяч десять прошла без поломок.

— Смотря сколько дашь? А то и свою отдам.

– «Волгу» не хочу.

— А я тебе «Волгу» и не предлагаю. «Восьмерка» у меня в гараже. Но дешево не выйдет. Она у меня, как ласточка, садись и хоть во Владивосток.

— Сколько за ласточку?

— Пять штук баксов дашь, забирай.

— Какого года?

— Девяносто девятого. Но прошла всего сорок. И в гараже. Я больше на этой, а она для радости.

— Поддув, карбюратор?

— Классика, без наворотов. Но все путем. Я за машиной слежу. Кузов, как из магазина.

— Дорого. Скинь долларов пятьсот, договоримся.

— Не пойдет. Сигнализация, антикоррозийка, фары с галогеном. Дешевле мне нет смысла.

— Договорились.

— Не шутишь?

— Я похож на клоуна?

— Вроде нет. Но народ разный попадается…

Через два часа Голенев катил в сторону Москвы на своей машине. Продавец не обманул. Его «Восьмерка» дожила до второго владельца в заботливых руках. Расставаясь со своей «ласточкой», хозяин с трудом сдержал слезу. Но за эти деньги ему светила новая машина, и упускать свой шанс старый питерский таксист не собирался.

Проехав Тосно, Олег прижался к обочине и позвонил Павлу. К телефону никто не подошел. Голенев посмотрел на часы. Стрелки показывали начало первого, и он подумал, что семейство Вислоуховых на работе. Трасса состояла из трех полос, позволяя обгонять грузовой транспорт и тихоходных водителей. Голенев поднажал. Стрелка спидометра задрожала на отметке сто тридцать километров. К четырем он уже поднялся на Валдай. Перекусив в придорожном кафе, снова позвонил в Глухов. Но в квартире Павла трубку по-прежнему не брали. Голеневу очень хотелось поговорить с Меджрицкой, но решил воздержаться. О его приезде в Россию, кроме Павла и Веры, знать пока никто не должен.

До Московской кольцевой дороги добрался около девяти вечера и, не заезжая в город, свернул на Восток. В половине одиннадцатого он уже гнал по Егорьевскому шоссе в сторону Глухова. К часу ночи понял, что глаза слипаются. Заехал на лесной проселок, отбросил сидение и отключился. Спал сорок минут. В четыре утра подкатил к Глухову. Но в город заезжать не стал. Спустился по песчаному накату к реке и притормозил в зарослях молодого ивняка. Сюда наезжали рыбаки со всей округи, и парковка его машины не могла привлечь внимания. Метрах в десяти Голенев заметил видавший виды «Запорожец», а еще дальше «Ниву». Рядом с вездеходом разглядел палатку и дымок от костра.

Отсюда до Вороньего холма быстрым шагом можно было добраться минут за сорок. Но Олег спешил оказаться у дома до восхода солнца и припустил бегом. Тропинка пролегла через заросли кустарника, иногда раздваивалась и петляла. Небо светлело, но внизу, возле реки, оставалось сумеречно, и чтобы не споткнуться о валежник или не угодить в яму, бегуну требовалась осторожность. Миновав мост к деревне Щеглы, он перешел на шаг. Теперь от глаз богатеньких соседей путника скрывал обрыв. С этого обрыва Голенев когда-то любил прыгать в воду. Он взобрался на Вороний холм и замер.

Некогда прекрасный его дом в свете предрассветного утра выглядел жутко — почерневшие стены, пустые глазницы окон, провисший балкон у дверей спальни. Даже если бы он не поверил глазам, запах пожарища не оставлял почвы для сомнений. Его маленький Рай, в котором он мечтал прожить остаток жизни в окружении большой семьи, огонь превратил в прах. Первым его порывом было броситься туда, чтобы убедиться в реальности происходящего. Но Олег знал, что этого делать нельзя. Развалины его жилища представляли собой идеальное место для засады. И он заставил себя успокоиться и действовать осторожно.

Спустившись метров на пять с обрыва, внимательно огляделся, затем, пригнувшись, добрался до небольшого, поросшего крапивой, овражка, прыгнул в него, и исчез. Даже самые близкие друзья не знали подземного лаза, который при строительстве дома вырыли для него рабочие. Только они могли выдать его тайну. Но Голенев не сомневался, что бригадир строителей Ашот никогда бы так не поступил, и его ребята тоже. Поэтому протиснулся в узкую щель без опаски. Несколько шагов пришлось сделать, согнувшись в три погибели, дальше ход расширялся и позволял человеку его роста, передвигаться, лишь слегка склонив голову. Длина туннеля равнялась двенадцати метрам и заканчивалась стальной дверью. Олег помнил, что кольцо, запускавшее механизм замка, находится справа, на уровне его плеч. Свет сюда не проникал, и пришлось действовать на ощупь. Пошарив рукой по гладкой поверхности стали, обнаружил кольцо и, взявшись за него, три раза повернул на себя. Сталь медленно отошла в сторону, и он шагнул внутрь. Запах пожарища тут держался гораздо сильнее, чем на улице, и Голенев с трудом погасил позыв кашля в горле. Пока стоял и прислушивался, стальная дверь бесшумно закрылась. Механизм автоматически возвращал ее на место ровно через тридцать секунд. Работала машина на электричестве, и к ней от подстанции вел отдельный кабель. На этой предосторожности настоял бригадир строителей Ашот.

Не услыхав ничего подозрительного, Голенев шагнул к лестнице. Здесь он в свете не нуждался, поскольку помнил каждый метр своего жилища. Привычным движением протянул руку и взялся за перила. На улице рассвело, и, поднявшись на несколько ступеней, он уже мог разглядеть конец лестницы и почерневший потолок кухни, по середине которой пол провалился, оголив обуглившиеся балки. Выбравшись наверх, снова остановился. Какой-то звук его насторожил. Этот звук донесся со второго этажа. Его могла произвести птица или какой-нибудь зверек. Олег помнил, что стекол в окнах нет, и проникнуть в дом представителям местной фауны труда не составляло. Но он решил выждать. И дождался.

— Отлить надо. Схожу на улицу, — отчетливо прозвучало над ним.

— Ссы здесь, Корявый. Хули светиться, — ответили страждущему.

— Как-то неловко. На воздухе привычнее. Да и продышаться не грех. — Настаивал совестливый квартирант пожарища.

— С лестницы не ковырнись, она на одной сопле держится, — предупредил другой: — И ствол прихвати. Хер его знает, вдруг объявится.

— Как? Он же не летает?

— Неважно. И бей по ногам. Замочишь, Ибрагим нам шеи свернет. Он его живым хочет…

— Знаю, Тузик. Не доставай.

После чего сверху раздались шаги. Голенев моментально прижался к стене и затих. Скрипнула лестница. Олег сначала ощутил приближение человека, затем на него упала тень, он увидел удаляющуюся спину и прыгнул. Захватив шею, почувствовал, как хрустнули позвонки, обыскал карманы, извлек пистолет и медленно опустил бездыханное тело на пол. Опуская, понял, что Корявый, наконец, облегчился.

Олегу показалось, что все произошло беззвучно. Но сверху что-то услышали.

— Корявый, ты чего там? — Не получив ответа, наверху зашевелились.

Олег слышал, как щелкнул предохранитель пистолета и увидел, как второй «жилец» нагнулся и через дыру разглядывал кухню. Голенев мог легко его пристрелить, но решил не торопиться: «Интересно, Тузик там один, или их целая компания»? Ждать пришлось долго. Видимо, что-то насторожило бандита, и он спускаться не спешил.

— Корявый, ты где? — Голенев понял, что Тузик высунулся в окно и пытается вызвать напарника с улицы.

— Чего орешь? Не выходил он. — Ответ прозвучал из сада.

«Еще один голубь нашелся», — отметил Голенев и похвалил себя за выдержку. У него сильно чесались руки шлепнуть бандита через дыру в потолке.

— Монета, зайди в дом, глянь, куда Корявый задевался?

«Он еще и Монета», — усмехнулся Олег и вспомнил, что клички, связанные с денежными знаками, давал своим шестеркам Кащеев. «Старые кадры. Ей по наследству перешли», — догадался Голенев и в принадлежности бандитов к клану Маки больше не сомневался.

Монета тем временем матюгнулся и двинул в дом. Олег глянул в дыру на потолке и, не обнаружив сверху наблюдения, метнулся к парадному. Монета, не торопясь, поднялся на крыльцо и вошел в пустой проем. Двери в парадном или выгорели, или их выбили пожарные. Голенев дождался, когда бандит переступит порог, и ударил его ребром ладони по горлу. Удар получился такой силы, что бандит упал, и у него изо рта фонтаном забила кровь. Теперь оставалось дождаться Тузика. Голенев решил переждать на лестнице подвала, куда свет еще не проникал. Наверху слышалось сопение бандита, но он больше голоса не подавал. Внезапно там раздались глухой удар и сдавленный хрип. Затем все стихло.

— Голенев, не стреляй. Я его шлепнул. Мы здесь одни. — Олег никак не ожидал помощи и растерялся.

Наверху снова заговорили:

— Я сейчас спущусь. Стволы бросаю тебе. Тут «Макар» Тузика и моя Тэтэшка. — И вниз полетели два пистолета: — Не стреляй, говорю. Базар есть.

— Выходи, если не шутишь. — Разрешил Олег, продолжая удивляться появлению нежданного союзника. Но пистолеты поднял.

— У меня нога не очень, поэтому я по ступеням медленно. — Предупредил незнакомец.

— Спускайся. Мне спешить некуда.

По лестнице раздались грузные шаги, и Голенев на слух определил, что человек сильно хромает.

— Лестница того гляди навернется. Не поймешь, на чем держится. — Продолжал причитать хромой незнакомец. Наконец, он появился. Голенев схоронился в тени подвала и выходить на свет пока не стал.

— Ты кто, парень? И откуда меня знаешь?

— Я Гришка Тимофеев, по кличке Пятак.

— Кащеевский, что ли?

— Был Кащеевский, да стал ничей.

— Чего тогда с ними?

— Видишь, ногу подтаскиваю. Мака меня в упор из ствола в коленку. Пригласила в спальню, а потом пальнула. С тех пор инвалид.

— Эту историю я, кажется, помню. — Усмехнулся Голенев: — Но ты мне не все ответил.

— А с ними я из-за тебя.

— Не понял?

— Сейчас поймешь. Я этой сучке давно хочу козу сделать. Да руки коротки. Одному не справиться. А тут ребята шепнули, что она на тебя травлю начала. Я и объявился. Прости, мол, жрать охота. Дай заслужу твою любовь да прощенье. Вот и вошел в банду. А дальше по ходу песни. Что скажешь, то и сделаю. Может, вместе мы ее уроем.

Голенев вышел на свет:

— Поешь складно. Но я верить бандитам не привык.

— А я давно завязал. Можешь в городе спросить. Десять лет сапожником на рынке сижу.

— За желание помочь, спасибо. И за Тузика тоже. — Поблагодарил Олег. Пятак посмотрел на часы:

— Тут долго рассиживаться нечего. В десять сменка объявится.

— До десяти еще времени много. Этих припрячем, может, и тех встретим. А пока расскажи, что про мою травлю знаешь?

— Закуришь? — Пятак достал сигареты:

— Можно. Только давай так устроимся, чтобы калитку видеть. Кто его знает, что они там надумают? — Предложил Олег. Они затянулись и уселись на обгорелую раму окна. Пятак знал много. Он рассказал Голеневу, что за ним ведет охоту не только Мака:

— Ты со своими ребятами Алехана Казиева замочил. Его брат твоей крови хочет. У него сила большая. А вместе с Макой они вообще не подарок. Она теперь девушка крутая. В Кремль надумала на белом коне. Так что одному тебе не справиться.

— Они мой дом сожгли?

— Они газ открыли. Твоя Верка Вислоухова пришла и спичкой чиркнула. Все и взорвалось.

— Вера? — Голенев побледнел.

— А ты не знал? От нее одни угольки и туфелька осталась. Все это в понедельник и схоронили.

Олег рванул с места. Пятак едва успел прихватить его за рукав:

— Туда не ходи. Там тоже ее люди дежурят. Это Казиев хочет тебя живым получить, а Мака нам шепнула — кончайте сразу, чтоб не мучился. Так что погоди. На тот свет еще успеешь.

Голенев обхватил голову руками и заплакал.

Островок, на который Тодди Сорси привез Иру и молодых людей, назывался Sheep`s Head, что переводится как «голова барана» и вполне отвечал этому названию. Десять квадратных километров суши складывались из великолепных лугов, расположенных кольцом вокруг берега, небольшой рощи на отрогах пологой горы и двух скал, сильно смахивающих на завитки бараньих рогов, по центру. Рыбацкая деревня состояла из шести каменных коттеджей с хозяйственными пристройками, сработанными из того же камня, и паутины сетей, развешанных вдоль берега. Каждая семья имела на острове собственный причал и одну или две небольших рыбацких шхуны. Быстроходный катер, на котором Тодди доставил молодых людей, имелся только у него. Да и дом рыбака отличался от соседей своим внушительным размером. Гости тут же сообразили, что их хозяин первый парень на деревне, и не ошиблись. Тодди, помимо катера, владел тремя шхунами, две из которых были оснащены новейшими приспособлениями для лова селедки. Сельдь являлась основным видом здешнего промысла, о чем свидетельствовали не только бочки, аккуратно сложенные во двориках рыбаков, но и пропитавший весь берег ее запах.

Для русских гостей Тодди отвел две комнаты с отдельным выходом. Одну огромную для мальчиков и маленькую, но очень уютную, для Иры. Молодая женщина сразу оценила свое новое жилище. Ее окно упиралось в море. Море она видела лежа на высокой деревянной кровати, им же любовалась, сидя за маленьким женским письменным столиком. В ее комнате находился и единственный книжный шкаф со всей библиотекой хозяина. Набор книг говорил о старомодном и добротном вкусе семьи Сорси. Помимо Диккенса, Скотта и Теккерея, Ира обнаружила на полках и Джеффри Чосера, которого давно хотела прочитать в подлиннике. Теперь у нее появилась такая возможность. На четвертом курсе она писала работу, где сравнивала великого английского литератора Чосера с великим фламандским художником Рубенсом, и получила отлично. До нее таких сравнений никто не делал, хотя сходство судеб обоих гениев просматривалось невооруженным глазом. Усевшись за стол, она тут же открыла книгу «Кентерберийских рассказов» и углубилась в чтение. Но скоро поняла, что читать классика в переводе куда легче. Чосер писал на языке средневековья, а этот язык от современного английского сильно отличался.

— Я не помешаю? — Ира оглянулась. На пороге стояла девушка и смотрела на нее огромными голубыми глазами. Столь красивого живого существа Ира никогда не видела.

— Конечно, заходите! — Улыбнулась Ира и поднялась ей навстречу. Девушка словно явилась в ее комнату из британской сказки о двух сестрах. Одну из них злая мачеха заколдовала, наделив головой барана, а добрые гномы с феями вернули ей прекрасный образ. На «бараньем» острове такое вполне могло случиться. Правда, героиню сказки звали Энн, а Ира услышала другое имя.

— Меня зовут Кристиной. — Смущенно представилась прелестная посетительница и, немного помолчав, добавила: — Кристина Сорси. Я дочь Тодди.

— А я Ира Ситенкова. Проходите, пожалуйста. — Ира усадила Кристину в единственное кресло, а сама устроилась на постели: — Я очень рада.

— Я тоже. У нас на острове нет молодых девушек, и я ужасно обрадовалась вашему приезду. У меня все подруги на большой земле, а они приезжают так редко.

— И мне здесь без подруги может стать скучновато. Будем дружить.

— Хотите, я покажу вам остров. Это он с виду такой маленький. А на самом деле тут ужасно красиво. У нас даже свой водопад есть, и речка. А в речке форель водится.

— Буду рада. Может, мы и мальчишек пригласим? Им же тоже интересно.

Кристина густо покраснела и сделалась еще красивее:

— Я не против, но сама им сказать постесняюсь.

— Вот и замечательно. Сейчас им и сообщу. — Улыбнулась Ира. Она предположила, что дочке рыбака очень хочется познакомиться с парнями и она пришла сделать ее посредницей. Но оказалась не права. Кристина ее остановила:

— Не сейчас.

— Хорошо, потом. — Согласилась Ира: — Но стесняться их не надо. Они все славные и вполне воспитанные ребята.

— Я это поняла. Мы вместе катались на лодке. Они хорошие гребцы… — Похвалила Кристина.

«Интересно, когда она все это успела? Мы на острове всего один день», — подумала Ира, но вслух сказала другое:

— Да, они спортсмены. Даже в прошлом году выиграли кубок университета.

— Я знаю. Я была на соревнованиях. И папа был. Он ужасно хотел посмотреть на русского президента. Он тогда приезжал к нам с лекцией.

— Вот как? Вам повезло. А я в это время жила в Москве.

— И это я тоже знаю. Папа очень уважает вашего мужа и всю вашу семью. Он мне всегда о вас рассказывает. Я тоже учусь в университете. Но сейчас каникулы, и я помогаю папе. Он же у меня один.

— А где ваша мама?

— Она утонула. Был сильный шторм…

— Простите, но это очень грустно…

— Нет, в семье мамы все тонут. Ее мама, моя бабушка, утонула. Мамина бабушка тоже. Папе соседи говорили, не женись на Элизабет, она утонет. И мама утонула.

— Когда это случилось?

— Мне тогда было три года. А сейчас мне восемнадцать. Это было ужасно давно…

— И твой отец с тех пор живет один?

— Да, он решил второй раз не жениться.

— Удивительный мужчина. Он же еще не старый?

— Папа раз в неделю ездит в город. У него там есть женщина.

— Почему он на ней не женится? Одному мужчине трудно на хозяйстве.

— Он не может на ней жениться. Она шлюха.

— Что вы говорите?! — Возмутилась Ира.

— А что такого? — Не поняла ее возмущения голубоглазая красавица: — Эта женщина работает по телефонному вызову. Папе она нравится. Он всегда ей и звонит. И так много лет. Они уже почти друзья.

В комнату опять постучали.

— Входите, — разрешила Ира и увидела Юлика Постникова.

— Прости, Ира, я ищу Кристину. Мы собрались с ней на пляж, а она исчезла. Мне сказали, что она у тебя.

— Юлик, ты очень нетерпеливый, — строго выговаривала Кристина молодому человеку: — Видишь, я разговариваю. Подожди на улице. Я скоро выйду. — И он тут же исчез. Ира удивленно поглядела на белокурую красавицу.

— Да, мы с ним дружим, — поняв удивление гостьи, серьезно ответила на ее немой вопрос молодая хозяйка.

— Давно? — Ира постаралась не обнаруживать интереса. Ее саму удивила внезапная ревность, возникшая к их отношениям. Как мужчина Юлик ее никогда не интересовал, но его поклонение льстило ее женскому самолюбию, хотя она даже себе в этом не признавалась. И вот он вместо того, чтобы страдать и мучиться от ее равнодушия, нашел себе подругу, да еще такую красавицу. Ира сама вдруг покраснела. Ей стало стыдно за свои чувства. Она обняла Кристину: — Если он тебе нравится, а ты ему, дай Бог! Юлик очень талантливый парень. Тебе с ним будет хорошо.

— Он не умеет разделывать селедку — улыбнулась дочка рыбака.

— Зато он может предотвратить банкротство фирмы с многомиллионным оборотом. А селедку кто-нибудь другой пусть разделает. — И они обе расхохотались.

— Ладно, я пойду, а то он будет ужасно расстраиваться.

— Конечно, иди.

— А завтра утром я покажу тебе остров. — Ира кивнула. Они даже не заметили, как стали подругами.

Отставной подполковник ФСБ Николай Артемьевич Тихонев дождался звонка своего приятеля, хирурга Васильева из Онкологического центра и выяснил, что приезд начинающего политика в клинику работниками центра был замечен. Медики живо обсуждали трагедию матери госпожи Соловьевой, которая попала к ним на той стадии болезни, когда медицина уже бессильна. Да и привез женщину в институт, по сути, чужой незнакомый человек. Женя Рунич оставил персоналу свои координаты, и Васильев продиктовал Тихоневу домашний и рабочий телефоны журналиста. Саму же Пузанову, маму кандидата в депутаты Государственной Думы, дочка на следующее утро забрала в малоизвестную частную клинику, где-то в Ленинградской области.

Сделав вывод, что информация, полученная от Сергея Скворцова о поджоге редакции газеты «Бульварное кольцо», подтверждает таким образом участие в нем Соловьевой, Тихонев сообщил об этом своим прежним сослуживцам.

Ничего этого Женя Рунич, естественно, не знал. Но он знал другое — его шеф и редактор Вениамин Строчкарев убит, а редакция подожжена. Евгений не был наивным малым и быстро сообразил, что эти два мрачных события могут быть связаны с его материалом. Также ему было известно, что Вениамин Строчкарев вознамерился шантажировать Маку Игоревну Соловьеву с намерением получить с нее сто тысяч долларов. Не догадался он лишь о том, что шеф решил все деньги забрать себе и фамилию Жени при переговорах с людьми Соловьевой не упоминал, чем сохранил журналисту жизнь… Жадность шефа, таким образом, обернулась для его работника благом. Не подозревая об этом, Рунич запретил жене Соне подходить к телефону и отпирать дверь квартиры, закрылся в кабинете и приканчивал вторую бутылку виски. Женя не был пьяницей, он пил от страха. Когда виски закончились, он обшарил квартиру в поисках спиртного, но ничего не обнаружил. Соня ждала ребенка и алкоголь не употребляла, а сам Рунич кроме виски ничего другого не пил и до сего момента считал две бутылки изрядным запасом. Протрезветь и остаться наедине со своими страхами он был не в состоянии и решился на поход в магазин. В соседнем с их многоэтажной башней корпусе год назад открылся небольшой гастроном с крупной вывеской «двадцать четыре часа». Продукты в нем были гораздо хуже и дороже, чем в соседнем универсаме, что находился в конце улицы. Поэтому в «Двадцать четыре часа» ходили лишь ночные любители Бахуса и лентяи.

Потребовав заплетающимся языком, чтобы жена никому, кроме него, дверь не открывала, Рунич надел кепочку и покинул квартиру. Спустившись на лифте, он долго не мог выбраться из парадного, наконец открыл дверь и увидел двух серьезных мужчин в черных костюмах.

— Вы Евгений Борисович Рунич? — Спросил один из них.

Журналист кивнул и зажмурился. Он ждал выстрела в лоб. Не дождавшись, открыл глаза и удивленно посмотрел на нерешительных киллеров. Те стояли спокойно и в свою очередь ждали, когда он сможет понимать родную русскую речь. Решив, что момент настал, оба показали ему красные книжицы и попросили следовать за ними.

В большой черной машине Рунич снова зажался, предполагая, что его везут в лес, чтобы совершить над ним нечто ужасное. Всплыла в памяти жуткая информация о зверском убийстве журналиста на Украине. Тому отрезали голову и именно в лесу. Но в лес он так и не попал. Поняв, что машина остановилась на Кузнецком мосту, Евгений, наконец, поверил, что казнь его отменяется, по крайней мере, до суда, и пришел в неописуемый восторг. В кабинет с массивным письменным столом, за которым восседал усталый пожилой человек, он вошел с улыбкой.

— Чему вы радуетесь? — Поинтересовался хозяин кабинета.

— Жизни! — Искренне ответил журналист и тут же выложил все, что знал о судьбе своего материала, начиная со звонка лейтенанта Птахина из дежурки дорожной милиции на Казанском вокзале, до беседы с главным редактором Вениамином Строчкаревым, состоявшейся на утро следующего дня в редакции газеты. Рунича внимательно выслушали, предложили подписать бумагу с обещанием больше ни с кем данной информацией не делиться и, проводив до проходной, отпустили на все четыре стороны. Через час он явился домой с пакетом великолепной провизии и двумя бутылками виски. Приобрел журналист все это не в своем гастрономе с вывеской «двадцать четыре часа», а в шикарном магазине по соседству с Лубянской площадью.

Но жизнь, как известно, многогранна и состоит из противовесов. Если Евгений Рунич получил облегчение, признавшись в содеянном, то пожилой мужчина в казенном кабинете после его визита обрел себе головную боль. Закончив беседу с журналистом, он прихватил пленку с записью допроса и поднялся этажом выше. Кабинет, куда он вошел, был значительно больше, а мужчина, сидевший за столом, значительно моложе.

— Что будем делать, Владимир Андреевич? — Спросил он пожилого коллегу, ознакомившись с показаниями журналиста.

— Вам виднее, Слава. Вы начальник отдела, вам и решать. — Ответил пожилой коллега.

— Представляешь, какой поднимется вой, если мы в это дело ввяжемся? Демократы тут же заверещат, что мы устраиваем политические репрессии! Газеты Березы напишут, что арест кандидата и руководителя его предвыборного штаба органами ФСБ делается с ведома президента и по его инициативе. Что это политический заказ Кремля! Короче, Владимир Андреевич, нас с тобой ждет большая куча говна. Причем тебя по пояс, а меня по шею…

Владимир Андреевич кивнул и кисло улыбнулся:

— Может, подождать?

— Чего?

— Я же докладывал, что там афганские ветераны свой интерес имеют. Не мешать им и посмотреть, что будет.

Молодой хозяин кабинета задумался:

— А что будет? Если твои афганцы шлепнут дамочку, опять на нас все свалят. Вот господина Казиева, если бы они утихомирили, это еще куда ни шло. Нам работы меньше, и ментам помощь. В общем, думай, Владимир Андреевич. До выборов месяц у нас есть. Во всяком случае, ты молодец — на девушку политика крючок в кармане. Попадет в Думу, вызовем и поговорим. Вот это уже реальный успех, с чем тебя и поздравляю.

— Работаем потихоньку. Как говориться, старый конь борозды не портит.

— Ладно, не прибедняйся, Владимир Андреевич. Премию подпишу, и Лидии Петровне привет. — И молодой хозяин кабинета встал и пожал пожилому коллеге руку.

После отлета отца в Англию Лина каждый день ходила к матери спрашивать, не звонил ли папа. Супруга Нелидова поначалу весело отвечала дочке, чтобы та к ней не приставала: «Наш капитан слишком заработался, пусть в заграницах наотдыхается». Потом погрустнела и на вопрос Лины об отце только отрицательно качала головой.

А через неделю Лина стала замечать, что глаза у мамы покраснели, а руки дрожат. Спрашивать об отце Лина перестала, и так все было ясно. Нина Петровна и вела себя необычно. Не предлагала дочери угощений, не пыталась усадить за стол. А когда Лина сообщала, что уходит, только кивала головой, словно и не слышала. Но на работу она ходила каждый день и держала в двух отелях строгий порядок. Ее придирчивый глаз подмечал любую соринку, и персонал халтурить не смел.

И только вчера Нина Петровна работу прогуляла. Увидев маму, Лина сразу почувствовала — что-то случилось. «Нет его больше», — тихо прошептала она дочери. Лина пыталась выяснить причину ее страшных слов, но мама прижала руку к сердцу и добавила: «Оно у меня все чувствует. Потеряли мы нашего папу».

Но сама Лина в плохое не верила. У нее даже возникла непристойная мысль, не встретил ли там отец другую женщину. И такое предположение не являлось, на первый взгляд, фантастическим. Нелидов выглядел моложе своих лет, был спортивен, подтянут и красив. Даже седина его не старила, а добавляла облику бывалого моряка дополнительного романтизма. В последние годы, когда Лина куда-нибудь шла вместе с отцом, незнакомые люди часто принимали их за романтическую пару. Рядом с мужем грузная Нина Петровна все больше теряла. Но Лина не могла знать, что в сердце Нелидова мама всегда оставалась молодой и прекрасной. Мало кто, помимо старых моряков, в состоянии ощутить, что такое верная супруга на берегу. Нелидов это знал и умел ценить. Ближе и роднее жены у него во всем мире человека не было. Оттого и самой Нине Петровне ревнивые мысли никогда в голову не лезли. Она прекрасно понимала, какие узы их связывают, и была твердо уверена, что не родилась еще на свете женщина, способная эти узы порвать.

Вечером, когда Лина пришла домой, муж посмотрел на нее как-то странно.

— Что ты на меня так смотришь? Давно не видел?

— А ты ничего не знаешь?

— Нет, а что?

— Тебе из Москвы звонили. Завтра полетишь в столицу кровь сдавать.

— Это еще зачем? — Возмутилась Лина: — У нас своя поликлиника под боком. И потом, я недавно обследовалась.

— Ты тут не при чем. — Вздохнул супруг и отвел глаза.

— Тогда говори, в чем дело.

— В Москве произошла авария. Сгорела машина. Они подозревают, что в ней был твой отец. Опознать человека не могут, слишком обгорел. Ты должна дать им кровь на анализ ДНК. Дорогу они обещали оплатить.

— Папочка, — прошептала Лина, бросилась в спальню и, повалившись на кровать, горько зарыдала.

Муж попробовал ее успокоить:

— Чего ревешь, может, не он.

— Уйди, Гриша. Я сама знаю. Ты маме, пока анализ не покажет, не вздумай сказать…

— Ты чего, Линка? Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Как-нибудь соображу.

В самолете Лина заметила молодую женщину в черном платке, с маленьким пацанчиком на руках. Пока летели, она не подозревала, что это жена Толи Рогова, Лера. Женщины не были знакомы. И только в Москве, когда их обоих встретили незнакомые мужчины и усадили в одну машину, Лина начала о чем-то догадываться. Обращались с ними очень вежливо. Лина Москву знала плохо и видела, что их везут через две реки, но не знала, что одна из них река Москва, а другая Яуза. Еще она заметила высотное здание на Котельнической набережной, а потом машина поднялась в гору и в середине Сретенского бульвара свернула налево. По кривому переулку они подъехали к величественному зданию. Лина пыталась прочитать табличку возле внушительного парадного и не успела. Ей в голову не могло придти, что ее кровь будут брать в поликлинике бывшего КГБ, плавно, как и само ведомство, перешедшую в поликлинику ФСБ. Ее лишь удивила строгая охрана при входе. Встретившие их мужчины показали свои удостоверения и провели Лину и Леру с ребенком. Все тут было величественно и старорежимно. В лаборатории с высоченными потолками их усадили в кожаные кресла. Лина даже не почувствовала укола и через десять минут освободилась. Поволноваться медсестер заставил малыш. Он отдавать кровь не хотел и громко выражал свое неудовольствие. Но опытные лаборантки сумели его отвлечь, и он ничего не заметил. После процедуры их пригласили в столовую для персонала и накормили обедом. И только за столом женщины, наконец, познакомились.

— Как сынка-то зовут? — Спросила Лина.

— Васенькой, — ответила Лера и отвернулась. Лина поняла, что молодая мама с трудом сдерживает рыдания, и вопросов больше не задавала.

После обеда их усадили в машину и отвезли в Домодедово. Сопровождал их другой мужчина, но тоже очень вежливый. У стойки регистрации он вручил каждой по билету на рейс до Адлера и вернул то, что они истратили на полет в Москву. Но перед этим попросил расписаться у него в тетради.

Мака третий день не выходила из спальни и никого не принимала. Так долго и так замкнуто в своем новом поместье она еще ни разу не жила. До обеда валялась в постели, затем перемещалась на балкон, где имелся столик с фруктами и напитками. У столика стояли два роскошных соломенных кресла. По обыкновению, дома Мака одеждой не пользовалась и, усевшись голой в одно из них, тянула коньяк и думала про деньги.

Электронное письмо Голенева она прочла. Олег писал, что ценит и благодарит ее за долгую привязанность к нему. Признавался, что любовь к Ире и для него явилась чем-то нереальным и пронзило все его существо. К тому же, по его мнению, Мака склонности к домашней семейной жизни не питала, и брак между ними стал бы скорее деловым союзом двух компаньонов, чем соединением двух сердец. И в конце писал о деньгах. Он бы хотел вынуть свою долю и выйти из их общего бизнеса. Он намеревался вернуться в родной город с молодыми людьми и помочь там наладить людям жизнь. Ничего нового она из письма не почерпнула. И его содержание на ее планах не отразилось. Сидя на балконе своего дворца, о письме бывшего любовника она не вспоминала. Ее волновали деньги, которые сейчас становились особенно необходимы.

Балкон ее маленького замка нависал над тихим омутом бывшей мельницы купца Прохорова, а вдали на другом берегу, за некогда колхозным полем, раскинулся русский провинциальный городок Глухов. Еще совсем недавно она считала этот город своей собственностью. И не без основания.

Промышленным этот городок назвать было трудно, но в последние годы жизнь в нем зашевелилась. После запуска цементного завода, как и мечтал когда-то первый мэр города Тихон Постников, началось строительство стадиона, на берегу Глуши вырос поселок преуспевающих горожан, прозванный в народе ее именем. На месте кащеевского кооператива возник ее супермаркет, а когда заработал и кирпичный завод, началось активное строительство нового района. У горожан откуда-то нашлись деньги, и они с удовольствием, правда, в рассрочку, стали покупать жилье. И во всех этих проектах, помимо стадиона, Мака имела львиную долю прибыли. Это были деньги, деньги, деньги. И вот три дня назад ее самый дисциплинированный и надежный работник перекрыл ей кислород. Не сам, конечно, а с подачи Голенева. Но все равно, для нее это был удар. Запланированные выступления на телевизионных каналах и радио требовали предоплаты. Опять деньги, деньги, деньги. Таких денег у нее не было. Казиев и так проявил несвойственную ему щедрость и сам оплатил Олимпийский дворец спорта, где она провела первый съезд своей партии. Провела как встречу избирателей. Пресловутую ММР она еще не успела зарегистрировать и открыто организовывать партийные сборища права не имела. Итак в прессе ее уже несколько раз называли фашисткой. Раньше она бы сама ухватилась за обвинение и разожгла скандал, начав с обидчиками судебные тяжбы. Скандалы в прессе неплохо работают на имидж, иногда даже лучше, чем хвалебные развороты с приторными комментариями оплаченных писак. Но все это требует огромных денег, денег и еще раз денег. И самое обидное, что эти деньги у нее есть. Вот только получить не может. Скорее бы люди Казиева достали солдатика и его свекровь с женушкой. Она бы даже устроила всему семейству бывшего возлюбленного шикарные похороны за свой счет. А потом неплохо бы устроить пышные похороны и самому Казиеву. Причем они обойдутся куда дешевле, чем гонорары бандита…

От неудач с деньгами Мака впала в депрессию и не знала, что делать. Она могла распорядиться, и немца бы зарыли живьем. Но он держал в руках руль всех ее проектов, и заменить его равнозначным работником она быстро не могла. Да и не имела такого человека на примете. Отто за долгую службу не украл у нее ни копейки, разумно использовал каждый рубль и с каждым годом расширял ее бизнес и приносил деньги, деньги, деньги.

Попробуй, найди такого среди соотечественников? Способные деловые мужики ей попадались, но ни одному из них она бы свой кошелек не доверила. Мака так до конца и не осознала, что ее «прокол» имел куда более глубокие корни. Построив свою жизнь и свой бизнес на крови и обмане, она случайно связалась с Отто Вербером и Дэном Вайтли, двумя порядочными людьми. Эти порядочные люди поступили в определенный момент согласно своим понятиям и убеждениям. Для них деньги, деньги, деньги вовсе не значили так много, как для нее. И весь карточный домик начинающего политика развалился. Беда России в том и заключалась, что за семьдесят большевистских лет в ней порядочных людей перевели. И если они еще и встречались, то в штучных экземплярах, и сил остановить массового разграбления страны не имели. Всего этого Мака понять не могла и не хотела. И сидя над рекой в чем мать родила, злилась на весь мир.

Внизу парочка отдыхающих каталась на лодке. Проплывая мимо, парень посмотрел на ее балкон и, указав пальцем на обнаженную Маку, что-то сказал подружке. Та тоже посмотрела на нее, вспыхнула и тут же отвернулась. Раньше бы Мака скривила губы в пренебрежительную улыбочку, но сейчас ее лицо оставалось неподвижным, а глаза смотрели мимо проплывающих в лодке голубков. В мыслях Мака была далеко. Она думала, как достать свои деньги, деньги, деньги.

Размышления бизнес-леди прервал настойчивый стук в дверь. Кто ей смеет мешать? Она же приказала не пускать в ее дом ни одного человека. Такую наглость мог себе позволить только отец Никодим, но он в Москве, вербует души ее будущих избирателей.

Она поднялась с кресла, вошла в комнату и набросила халат. Заделавшись лидером партии, приходилось помнить о репортерах и вести себя осмотрительно. Подойдя к двери, спросила:

— Кто?

— Мака, открой. Это я, Шурик Ганиев.

— Колун, что ли? Какого черта!? — Все же повернула ключ. Шурик Ганиев по кличке Колун возглавлял банду ее глуховских боевиков и зря беспокоить хозяйку не стал бы. Приземистый, с длинными, как у гориллы, руками, Ганиев и с благодушным выражением лица пугал детей, а сейчас, с налитым краснотой от возбуждения рылом, походил на злобного зверя. Мака не пригласила его войти, и сама осталась на пороге:

— Чего тебе?

— Чертовщина, вот чего. Мои пацаны на Вороний холм идти отказываются.

— Что же ты за пахан, если тебя шестерки не слушаются? — Презрительно заметила Мака.

— Говорю, чертовщина. Понимаешь, девять мужиков исчезли.

— Как исчезли? — Не поняла хозяйка.

— Не знаю. Я на Вороний холм посылаю по три, четыре ствола. Отдежурят смену — их меняют. А получается так: смена приходит, а там никого. Мои загоношились. Говорят, призрак на пожарище завелся.

— Солдатик, что ли? — Оживилась Мака.

— Никого нет. Я с пацанами только что оттуда. Все закоулки прочесали. Ни наших, ни ваших. Обыскали бугор, берег, речку. Трупов нет, крови тоже. Там вокруг народа до хера, соседи, купальщики. Никто пальбы не слышал. Говорю, чертовщина…

Мака поморщилась:

— Что ты заладил? При чем тут черти? Поставь не троих. Десять поставь, пятнадцать, двадцать. Всех поставь.

— Откуда? У меня что, армия? Ты, блядь, даешь! — Возмутился Ганиев: — У меня всего тридцать два ствола. Четверо качков в городе для тебя бабки выбивают, трое у жидовки Меджрицкой его караулят, трое возле Вислоухова, остальные в отгуле. Одиннадцать лбов при себе держал, из них теперь двое остались. И эти на Вороний холм топать отказываются.

— А где же остальные?

— Говорю, исчезли…

— Уверена, твои козлы пьют где-нибудь в городе, а ты кипиш поднял.

— Слушай, Мака, ты за свои дела отвечаешь, я за свои. Мои пацаны без спросу яйца не почешут. Знают, голову оторву. У нас все по делу. Говорю, чертовщина.

— А Ибрагима ребята где? Корявый? Тузик? Они же со мной приехали. Поставь их.

— Я их первыми послал, чтоб не болтались по городу. И Пятака твоего с ними.

— И где они?

— Пропали, говорю. Ты что, никак ни врубишься?

— Вот что, Колун. Собери всю банду и туда. Это Голенев.

— Да брось ты, Мака! Какой Голенев?! Говорю, каждый закоулок обшарили — сад, пожарище, сауну — нет никого. И пальбы не было. Пацаны не пустые в дозор шли. Каждый со стволом. И все ушлые.

— Ладно, я Ибрагиму позвоню. Раз ты ни хрена не можешь, пусть Казиев приедет и разберется.

— Звони, у него бандюков много.

— Спасибо, что разрешил. Вислоухов все пьет?

— Не просыхает.

— Один?

— С ним Дениска Мамонов. Вдвоем квасят.

— Глаз с Пашки не спускай. И с жидовки тоже. Голенев, если объявится, обязательно на них выйдет.

— Не волнуйся, не пропустим.

Мака вынула из сумки телефон и прошлась по кнопкам:

— Ибрагим, привет. Ты мне здесь позарез нужен.

— На рождение приглашаешь?

— Какое рождение? — Удивилась Мака. За выборной гонкой она о своем дне рождения забыла, чем сильно поразила бандита:

— Ну ты, бля, совсем, Мака! Свое рождение не помнишь! Я и то помню. Во всех рекламных плакатах дата стоит.

— Мне не до гулянок. Нашел Ленку трофимовскую?

— В Москве, в психушке сидит. Послал своего паренька ее проведать.

— Молодец. Теперь бери своих ребят и срочно приезжай. Кажется, Голенев здесь.

— Странно. В Шереметьево он не появлялся. Ладно, Мака, жди. Бля буду, если появился, его башку тебе на стол выложу. Вот и будет тебе, бля, подарочек на рождение.

Закончив разговор с Москвой, Мака обратилась к Ганиеву:

— Вот что, Колун, бери тех, кто есть, и сам отправляйся с ними на Вороний холм. Приедет Ибрагим, его ребята вас сменят. Или ты тоже чертей боишься?

— При чем тут я? — Не слишком уверенно возразил бандит: — Люди про призрак на Вороньем холме шепчутся.

Сергей Скворцов мог наблюдать за офисом в Хамовниках из окна арендованной для них Павлом квартиры. Афганцы знали, что Мака уехала в Глухов и наблюдение за ее домом сняли. За ней потянулся Денис, но на связь Мамонов вышел один раз. Сообщил, что Вера погибла при пожаре в доме Олега, и он обязан быть рядом с Павлом. Больше никаких сведений из Глухова Сергей не получал. Он бы сам туда уехал вслед за Макой и Денисом. Но люди Казиева продолжали дежурить в аэропорту, и он боялся за Голенева. К тому же Олег обещал соединиться с афганцами в Москве. Опасаясь с ним разминуться, Сергей продолжал следить за бандитом, и ждал.

После отъезда Маки суета вокруг ее избирательного штаба тут же прекратилась, и иногда за целый день у особняка в Хамовниках не останавливалось ни одной машины. Сегодня до обеда наблюдалась та же картина. Казиев приехал в десять, и у подъезда торчала только его иномарка. Но в два тридцать все изменилось. За полчаса в переулке ни осталось места для парковки. К особняку бандита с визгом подлетали иномарки, высаживали крепких парней и пятились на свободное место. Через полчаса появились три микроавтобуса. Остановившись напротив подъезда, они перекрыли движение во всем переулке, и на гудки раздосадованных водителей не обращали внимания. Спустя несколько минут из особняка повалил народ. Не меньше трех десятков парней уселись в микроавтобусы. Затем вышел сам Казиев и быстрым шагом направился к своей иномарке. Не успел сесть в нее, как водитель газанул с места. Микроавтобусы, набитые его людьми, газанули следом. Сергей понял, что намечается крупная операция, и решил проследить за бандой. Внизу в «Жигуленке» дежурили трое его афганцев — Гоша Сапилов, Василий Татаринов и Слава Куприянов. Двое других несли вахту в Шереметьеве.

Начальник летучего отряда, учитывая возможности и характеры своих бойцов, держал там Степана Харькова и Володю Ткачева. Степан за Голенева готов порвать глотку любому, а борец Володя Ткачев, при нападении на Олега в условиях толкучки аэропорта, мог оказаться незаменимым.

Пока Сергей бежал вниз по ступенькам, раздался звонок его мобильного. Скворцов на ходу достал трубку. Звонили как раз из Шереметьева.

— Сережа, они все уехали. Что делать? — Спрашивал Степан. Скворцов ответил, уже усаживаясь в машину:

— Езжай за ними. Тут что-то происходит. — И не отключая телефона, кивнул сидевшему за рулем Гоше. Водитель понял и рванул с места.

— Сережа, не знаю, сможем ли достать? Они уже минуты три как отчалили.

— Попробуйте. Связь держим постоянно.

Сапилов нагнал автокараван Казиева на Зубовской площади. К удовольствию афганцев, кортеж бандитов задержался на светофоре. На Садовом кольце головная иномарка вырулила на осевую и помчала в сторону Павелецкого вокзала. Микроавтобусы вывернули за ней и пошли плотно сзади. Сапилов начинал отставать. Массы медленно движущегося транспорта не давали возможности развить скорость.

— Давай тоже по осевой. — Приказал Сергей.

— Менты остановят, не забывай, в багажнике три «Калаша» без документов, — напомнил Вася Татаринов.

— И «ВЭ-ВЭ» тоже, — добавил Гоша, вспомнив о взрывчатке и гранатах, но приказ командира выполнил.

Бойцы Скворцова волновались зря. Шустрые московские водители, воспользовавшись действиями нарушителей, быстро пристроились за ними, и «Жигуленок» афганцев оказался в середине наглой компании. Игнорируя все мыслимые правила дорожного движения, они миновали Павелецкий вокзал, мост над Москва-рекой, за мостом ушли на Таганскую площадь, за Таганкой свернули на Волгоградский проспект и помчались в сторону АЗЛК.

— Уж не в Глухов ли они намылились? — Предположил Сергей. Когда-то давно он вместе с траурной процессией следовал по этому маршруту за гробом жены Голенева, Тони. А зрительную память отставной майор имел феноменальную. Когда бандиты пересекли Кольцевую автостраду, отделявшую столицу от области, он уже не сомневался и позвонил Степану Хорькову:

— Вы где, Степа?

— Мы их достали. Ведем по Московской кольцевой на Восток, — доложил Хорьков.

— Продолжайте движение. Думаю, что вы свернете на Горьковское шоссе. Если нет, тут же звони.

— А мы уже сворачиваем, — усмехнулись в трубке.

— Похоже, мы все пилим в Глухов — Улыбнулся Скворцов: — Что-то там у них стряслось. Не зря вся банда сорвалась с места.

— У нас бензин километров на сто. Застрянем на заправке, следите за трассой. Наши «духи» в черном БМВ. В номере три семерки. Засеките, если они вас догонят.

— Понял, засечем. Не встретимся по дороге, будем вас ждать у въезда в Глухов. Привет, и до связи.

Сергей убрал телефон и посмотрел на панель с приборами. У них проблем с бензином не намечалось. Бензомер показывал почти полный бак. «Молодец Гоша. Успел заправиться», — подумал Скворцов и уже хотел похвалить своего водителя, как в его кармане снова раздался звонок. На дисплее высветился номер отставного подполковника Тихонева.

— Слушаю, Николай Артемьевич.

— Слушаешь, это хорошо. Слушай внимательно и прими как приказ. Все, что я сейчас скажу, должно остаться между нами.

— Есть, товарищ подполковник.

— Так вот, если не хотите проблем с государством, гражданку Соловьеву трогать вам не советую.

Скворцов растерялся:

— Товарищ подполковник, а если она задумала убить нашего друга? Нам что, прикажете спокойно наблюдать за этим?

— Если она подобное и задумала, то захочет сделать это руками, сам знаешь, кого. Могу тебя обрадовать или огорчить, сам решай — анализ ДНК твои подозрения подтвердил. Уверен, подрыв машины тоже дело рук Казиева. А на этого гражданина просьба державы не распространяется. Ты меня понял?

— Понял. Но почему вы эту суку защищаете?

— Запомни, майор, заветы родины не обсуждают. Кстати, вы движетесь в правильном направлении. Моя интуиция подсказывает, что ваш друг уже там.

Скворцов хотел спросить у бывшего контрразведчика, что еще подсказывает его интуиция, но связь отключилась.

— Что это у тебя физиономия вытянулась? — Поинтересовался у командира Вася Татаринов.

— Помнишь, совковые начальники любили фразу — «Есть такое мнение»? — Куприянов помнил: — Так вот, «есть такое мнение», что Голенев уже в Глухове.

— Вот почему бандиты туда потянулись! — Сделал вывод Татаринов.

— Наш снайпер соображает. — Ехидно похвалил Куприянов товарища.

— Он у нас просто Кашпировский, — поддержал Скворцов «наезд» на Василия и опять услышал звонок своего мобильного. На этот раз номер, высветившийся на дисплее, он не вспомнил:

— Слушаю.

— Ты где?

— Пилю в Глухов. — Ответил начальник летучего отряда и узнал голос Олега Голенева.

Елена Ивановна Ситенкова к завтраку не прикоснулась. Нянечка покачала головой и поставила тарелки с нетронутыми продуктами на свою тележку.

— Ты, милая, так ноги протянешь. Придется профессорше на тебя жаловаться. Второй день не емши сидишь.

— Я сама к ней на прием хочу, — ответила Лена и отвернулась.

Елена Ивановна не только потеряла аппетит. У нее и других желаний не осталось. Ей давно разрешали гулять в парке, но она на улицу не выходила. Прессу, что ей, по просьбе Пучковой, приносили каждое утро, откладывала, не читая. И даже телевизор перестала включать.

Хандра наступила несколько дней назад, после очередного звонка в Англию. К телефону долго никто не подходил. Затем взял трубку незнакомый мужчина. Лена немного говорила по-английски, поскольку изучала язык в школе и педагогическом училище, но от неожиданности слова из головы вылетали, и она долго переспрашивала. На другом конце провода ей терпеливо повторяли, и она, наконец, поняла. С ней говорил агент фирмы по торговле недвижимостью. Владелец уехал, и выставил дом на торги. Агент случайно оказался у телефона, поскольку привез очередных потенциальных покупателей, и о месте нахождения бывшего владельца ничего сказать не может. Лена поблагодарила и положила трубку.

Где теперь Олег и где ее дочь, она не знала, и это незнание действовала на нее тягостно. Может быть, если бы она вела нормальную жизнь, имела работу и свои интересы, известие о продаже Голеневым своего английского дома на нее не произвело бы столь удручающего впечатления. Но здесь, в клинике, она находилась, словно в заключении, и жила только страхами за дочь. Зная из предсмертной записки мужа о причинах его самоубийства и гибели Тихона Постникова, она возненавидела Маку. Лена понимала, что брак дочери и Олега повлечет за собой ее ярость, и догадывалась, чем эта ярость может обернуться. Особенно, если молодые собрались в Россию.

И Лена решила добиваться, чтобы ей позволили покинуть клинику. Она должна спешить домой. Если Олег с Ирой приедут в Глухов, она их предупредит. Она сможет уговорить Голенева бежать как можно дальше и увезти с собой Иру. Пусть они уезжают обратно в свою Англию или еще куда. Лишь бы подальше от этой страшной женщины. За себя Лена не волновалась. Даже если ее убьют, не велика беда. Кому нужна стареющая вдова, да еще с провалами в памяти?

— Елена Ивановна, к вам посетитель. — Лена вздрогнула и повернула голову. Она не слышала, как в палату вошла дежурная сестра.

— Простите, что вы сказали?

— Я сказала, что к вам посетитель. Очень симпатичный молодой мужчина. Вам помочь одеться?

— Зачем, я сама в состоянии, — смутилась Лена.

— Тогда одевайтесь, и я вас провожу.

Мария Васильевна Пучкова разрешила ей пользоваться своими вещами, но просила, выходя из палаты, набрасывать сверху белый халат. Таким образом, ее форма одежды приравнивалась к одежде медицинского персонала. Профессор делала все возможное, чтобы пациентка не чувствовала себя больной.

Торопливо одеваясь, Лена гадала, кто бы это мог быть? Из глуховского детского дома ее на этой неделе уже навещали. Лидия Афанасьевна Пашкова приезжала в Москву на семинар и нашла время заехать к ней в клинику. Пашкова преподавала географию, и они друг к другу очень тепло относились. Но сестра сказала, что к ней пришел симпатичный молодой мужчина. Что если это один из сыновей Голенева? От этой мысли она сильно заволновалась и никак не могла попасть в рукав халата.

— Ты встала, оделась? Какая молодец! — Похвалила ее профессор Пучкова, входя в палату: — А мне нянечка сейчас сказала, что ты ничего не ешь и на прогулки не ходишь?

— К ней посетитель пришел, — пояснила дежурная сестра, стоя на пороге: — Я как раз собралась ее проводить.

— Что за посетитель? — Насторожилась Мария Васильевна. На этот случай она получила от Голенева четкие инструкции.

— Очень симпатичный молодой мужчина. — Игриво повторила дежурная. Пучкова повернулась к пациентке:

— Ты кого-нибудь сегодня ждешь?

— Нет, — ответила Лена.

— И не знаешь, кто бы это мог быть?

— Не знаю. Думала, уж не от Олега ли…

— Это мы сейчас проверим. Пойдем, Таня. — И взяв дежурную сестру под руку, вывела ее из палаты: — Татьяна, ты что, не знаешь, я запретила принимать ее посетителей без предварительного доклада мне. Или распоряжения заведующего отделением для вас пустые слова?

— Извините, Мария Васильевна, но я подумала, что Елена Ивановна в депрессии, и посетитель ее обрадует.

— Позволь думать мне. А вам полагается исполнять мои требования. Получишь выговор и премии за квартал тебе не видать. Позови мне Костю и Сашу. — Отчитав медсестру, Пучкова направилась по коридору к помещению для свиданий. Два накачанных санитара догнали ее у двери.

— Вы нас звали, Мария Васильевна?

— Да, ребята. Вы сейчас пойдете со мной. У нас посетитель. Я хочу, чтобы вы проверили его документы и посмотрели, нет ли чего при нем лишнего. И сделайте это жестко. Вы меня понимаете?

Санитары понимали свою заведующую с полуслова. Оба парня имели разряд по дзюдо и практику в общении с буйными пациентами.

Посетитель ждал, засунув руки в карманы и отвернувшись к окну. При появлении целой делегации он повернулся и удивленно оглядел вошедших. Саша встал сзади, Костя перед ним. Мария Васильевна осталась у двери, предварительно захлопнув ее за собой. Двери в психиатрических лечебницах открываются специальным ключом, который имеют только работники лечебницы.

— Простите, можно посмотреть ваши документы? — С обворожительной улыбкой обратился к посетителю Костя. Тот секунду растерянно смотрел на санитара, затем молниеносно выхватил из кармана финку. Но ударить не успел. Саша железной хваткой прихватил его за локти и нажал коленкой на позвоночник. Парень заорал и финку выронил. Его тут же повалили на коврик и, не обращая внимания на истошные крики и грязную брань, обыскали. Никаких документов у «симпатичного молодого мужчины» не оказалось. Но зато в кармане его рубашки санитары обнаружили бланк фонда «Узник совести» с координатами их учреждения и фотографию Елены Ивановны Ситенковой-Мараконовой.

— Будем вызывать милицию? — Спросил Костя.

— Не надо, ребята. Поднимите его на второй этаж к профессору Кагарлицкому, а я ему позвоню. Только сначала переоденьте, как полагается.

Орущего парня тут же заволокли внутрь, а Мария Васильевна решительно направилась в свой кабинет и сняла трубку внутреннего телефона:

— Марк Ефимович, у меня тут острый случай приступообразного психоза. Он агрессивен и весьма опасен. Это как раз по вашему профилю. Больного сейчас поднимут к вам в отделение. Я бы предложила лечение шоком, но вам, коллега, виднее. — И положив трубку, попросила дежурную сестру пригласить к ней Елену Ивановну. Когда Лену привели, профессор покрутила у нее перед носом отобранной у «посетителя» финкой и строго сказала:

— Этот гостинец предназначался тебе. Я знаю, что ты маешься и хочешь домой. Но я тебе не советую спешить. Туда, — и она указала глазами на небо, — спешить вовсе не обязательно.

С рассвета остров Sheep`s Head накрылся густым туманом, и, выглянув перед завтраком на улицу, Ира не увидела не только скал, смахивающих на рога барана, но даже хозяйственных построек Тодди. К девяти утра туман не рассеялся, и вдобавок пошел мелкий въедливый дождь. Естественно, ни о какой прогулке в центр острова не могло быть речи. Мальчишки долго спали и вышли к завтраку с заспанными физиономиями.

— Господа, у кого есть прочная веревка? — Спросил Тема, непристойно растягивая рот зевотой.

— Зачем тебе? — Удивился Саша, пытаясь создать на лице осмысленное выражение.

— Здесь в такую погоду самое оно повеситься.

Митя с ним не согласился:

— Зачем так мрачно начинать божий день? Я, например, готов еще часиков пять посвятить душке Морфею. Когда еще представится случай отоспаться за всю учебу?

— А я вообще не собирался никуда выходить. Электричество есть, Интернет работает, что еще надо приличному джентльмену для полного счастья? — Мечтательно заявил Саша.

— Если иметь в виду меня, — и Леня широко потянулся — то бутылка доброго старого виски меня бы устроила. И пусть за окном хоть потоп.

— Поэтому тебе и не светит стать приличным джентльменом. — Не без сарказма парировал Юлик Постников: — Нельзя думать только о себе. Тодди, между прочем, с утра в море…

— Поглядите, наш доктор права становится альтруистом! — И Саша церемонно поклонился Юлику: — Вот, господа, где гений великого Зигмунда находит блистательный пример своей теории.

— При чем тут Фрейд? — Возмутился Юлик, краснея.

Леня наслаждался его смущением:

— При том, глубокоуважаемый доктор права, что вместе с Тодди на борту его шхуны мокнет под дождем очаровательная рыбачка по имени Кристина. Вот вы и проявили заботу обо всем человечестве, на которое, в ином случае, вам глубоко плевать…

Ира до сих пор молча разливала кофе, наконец не выдержала:

— Сынки, если не в состоянии сказать ничего путного, ешьте и молчите. Поридж совсем остынет, а я по сто раз вам греть не собираюсь.

Замечание подействовало, и все принялись за еду. На некоторое время над столом, помимо звуков, связанных с трапезой пятерых крепких парней, не было слышно ничего. Первым разделался с кашей Леня.

— Господа, как вам это нравится? Пятеро взрослых мужчин с высшим образованием, заметьте, среди которых и доктор права, сникли от одного замечания злой мачехи!

— Неблагодарный будущий коп. — Покачала головой Ира: — Воспользовался трудами хрупкой женщины, а теперь хамишь. В следующий раз сам вари кашу. А что касается пятерых взрослых мужиков, вам всем должно быть стыдно.

— С чего такой жестокий вывод? — Поинтересовался Саша, одолевший овсянку вторым.

— Олег в России рискует жизнью, а его отпрыски и их ученый друг маются от безделья на острове. Вам не кажется, что это не слишком по-рыцарски?

Ребят словно прорвало. За столом поднялся шум. Каждый пытался перекричать другого. Слова Иры молодых людей задели за живое. В конце концов, они все рвутся в Россию. И не ей их судить. Потому что именно из-за нее их спрятали здесь. Леня дождался, когда все выпустят пар, и обратился к Ире:

— Отец сам велел нам сидеть на острове и, кстати, охранять тебя. Что мы и делаем.

— Брат прав. — Обижено подтвердил Саша: — А что ты предлагаешь?

Ира ответила:

— Я предлагаю сегодня же отправляться в Россию и попытаться ему помочь. Вас же учили военному делу, вот и проявите себя мужчинами.

Парни переглянулись. Юлик высказался за всех:

— Мы не против. Но как? Тодди нас на материк не повезет.

— Англия не материк. — Напомнил Саша.

— Не придирайся к словам. О чем сказал Юлик, все поняли. — Заступился за друга Тема.

— Если вы согласны, я возьму это на себя. — Предложила Ира. И снова Юлик ответил за всех:

— Мы согласны.

— Тогда собирайтесь. У вас два часа времени. Для начала помойте посуду. Я готовила завтрак, теперь ваша очередь, сынки. — Ира встала и быстро ушла в свою комнату.

Взяв на себя организацию бегства с острова, она надеялась на Кристину. Ира почувствовала, что девушка может ей помочь. Собрав свой чемодан, она уселась у окна и стала ждать. Обычно Тодди возвращался с лова около десяти. Часы показывали двадцать минут одиннадцатого, а его пока не было видно. Ира накинула дождевик и пошла на причал. Ветер дул слабый, а волна поднялась высокая. Это означало, что где-то с другой стороны острова может бушевать шторм. «Рога» барана прикрывали пролив от напора стихии, и между ними и берегом графства Уэлльс лишь поднялось волнение.

Шхуна Тодди возникла из тумана, как призрак. Кристина первой спрыгнула на причал. Ира позавидовала ловкости молодой рыбачки. Борт прилично раскачивало, и она сама никогда бы на такой прыжок не отважилась. Тем временем дочь притянула корму шхуны канатом, а ее отец на носу сбросил якорь. Судно стояло носом к волне и о причал не билось. Увидев, как Кристина тащит тяжелый трап, Ира побежала ей помогать. Они обе кое-как пристроили его к корме, и Тодди тут же подал дочери первый ящик с селедкой. Таких ящиков оказалось двадцать. К концу выгрузки Ира сбила дыхание и поняла, что эта работа ей не по силам. Кристина же как будто нагрузки и не заметила.

— Спасибо, Ира. Ты молодец. А то сегодня ужасно много рыбы, я бы одна так быстро не справилась. Ты не обиделась, что я не зашла утром? В дождь сельдь обычно идет хорошо, а для прогулок такая погода не очень подходит. Решила тебя не будить.

— Выглянула на улицу и сама все поняла. — Улыбнулась Ира: — Когда освободишься, загляни ко мне. У меня к тебе дело.

Пока девушки переводили дух, Тодди подогнал маленький трактор с прицепом, быстро загрузил в него ящики с рыбой и повез к своей хозяйственной пристройке. Пока его не скрыл туман, девушки наблюдали, как чайки пикируют на ящики с рыбой. Потом из тумана только доносились их истошные крики.

— Я уже освободилась. Только не хочу в таком ужасном виде на глаза Юлию попадаться. Не возражаешь, пошли ко мне. Я пока ополоснусь, ты мне все и скажешь. — Предложила Кристина.

Ира не возражала. Молодая рыбачка привела свою русскую подругу в маленькую баньку, где в печи под котлом еще тлели угли и от горячей воды шел пар. Кристина посоветовали Ире составить ей компанию:

— Можешь раздеваться, и вместе искупаемся. — Обе девушки, разгружая сельдь, набрали в волосы рыбьей чешуи с водорослями, и банька им совсем не мешала. Кристина быстро освободилась от мужской рыбацкой одежды, и Ира невольно залюбовалась ею. Моментальное перевоплощение молодой рыбачки из грубого труженика моря в ангелоподобную фею опять напомнило ей о волшебной сказке.

— Ты чего уснула? Раздевайся. — Поторопила ее Кристина, смешивая воду в медном тазу. Но это занятие не помешало девушке, в свою очередь, разглядеть русскую гостью и сделать ей своеобразный комплемент:

— А ты ужасно красивая! И даже не такая тощая, как кажешься в одежде.

Они вдвоем здорово дополняли друг друга, создавая чарующий женский дуэт. Белокурая Кристина рядом со смуглой россиянкой смотрелась еще ослепительнее. А в Ире, с ее темно-русой копной шелковистых волос и вздернутым носиком в веснушках, на фоне англо-саксонской белизны проступала кровь степных дочерей, смешавших в себе восток и запад.

— Кристина, нам надо в Россию. Мой муж там в опасности. Помоги. — Выпалила Ира, окатив рыбачку из шайки.

— Твой муж просил задержать вас до его сигнала. Отец сигнала пока не получал. — Ответила Кристина и тут же окатила гостью.

— Я знаю. Но ты поставь себя на наше место. — И Ира рассказала подруге предысторию их бегства на остров.

Кристина на минуту задумалась:

— Хорошо, я вас отвезу на отцовском катере. Папа сейчас поест и ляжет спать. У нас будет два часа времени. Но потом он меня выпорет.

— Тогда не надо. — Отказалась Ира. Представить, как ее прекрасную подругу отходят ремнем, она не могла: — Неужели у вас еще существуют подобные дикости?

— Почему дикости? — Удивилась белокурая хозяйка: — Меня папа порол редко, потому что я девочка. А вот наш покойный ректор сэр Чарльз рассказывал, что в колледже, где учат аристократов, розги до сих пор в ходу. Его пороли не раз, и его сына, профессора Дэна Вайтли, тоже. Настоящего джентльмена иначе не вырастить.

— Аристократов пусть, а тебя мне жалко.

— Ничего, я люблю жесткий массаж. — Рассмеялась Кристина: — Только не тяните. Времени у нас в обрез.

Ира нашла в вещах свои часы:

— Парни уже собрались. — Ответила она, глядя на стрелки.

Через двадцать минут молодые люди вышли с вещами на причал, но Кристины не увидели. Дождик, к их удовольствию, перестал, но туман, казалось, стал еще гуще. Шхуна поскрипывала от качки, и рядом с ней плавала стая орущих чаек. Это все, что они с мостков могли видеть. Дальше море скрывала белая пелена. Скрывала она и остров, и дом Тодди, который находился от них всего в сотне ярдов. Молодые люди уже начали проявлять признаки беспокойства, когда в одном купальнике, прямо из тумана, возникла Кристина. Свитер она несла в руке.

— Ты так замерзнешь. — Заволновалась Ира.

— Катер на якоре. До него придется плыть. — Не сказав больше не слова, она оставила им одежду и прыгнула в воду. Через минуту ее головка в яркой резиновой шапочке растворилась в тумане. Ребята переглянулись:

— Смелая девчонка! — Озвучил Леня общее восхищение молодой рыбачкой.

— Девчонка, что надо. Не прошляпь. — Подмигнул Юлику Митя.

Постников не ответил. Он напряженно вглядывался в туман и как будто не слышал замечания Мити. Братья тактично не стали развивать тему.

Дочь рыбака приглянулась не только Юлику. Ее красота не оставила равнодушными и сыновей Голенева. Но они, заметив интерес Постникова к белокурой красавице, по молчаливому согласию уступили инициативу ему. Они догадались, что безответная, похожая на болезнь, любовь друга к Ире отступила. Новая привязанность Юлика Постникова не могла братьев не радовать, поскольку снимала напряжение в их семье. И сейчас, всматриваясь в белый туман, нависший над водной стихией, они вместе с Юликом переживали за Кристину.

Наконец, со стороны моря раздался рокот движка, и молодые люди вздохнули с облегчением. Забирались в катер с борта шхуны. Подойти вплотную к причалу Кристина побоялась. Волны могли повредить обшивку. Когда посадка благополучно закончилась, она быстро натянула на себя свитер и включила скорость. Плыли медленно. В тумане каждую минуту можно было на что-нибудь налететь.

— Откуда ты знаешь, куда рулить? — Удивилась Ира, наблюдая, как молодая рыбачка орудует штурвалом.

— Я носом чую берег. Оттуда университетской овсянкой пахнет.

Пассажиры так и не поняли, шутит их капитан или говорит серьезно. Через час они вошли в бухту рыбацкого поселка Мамблс. Здесь волн почти не было, и выгрузка прошла спокойно.

Все благодарили Кристину. Один Юлик стоял моча.

— Дайте людям попрощаться. — Намекнула парням Ира. Они отошли метров на двадцать и отвернулись.

— Я за тобой приеду, — сказал девушке Постников.

— Поживем, увидим. Ты правильно поступаешь, что отправляешься туда. Настоящий мужчина не должен ждать, когда грязную работу за него сделают другие.

— Я очень хочу, чтобы мы были вместе…

— Научишься разделывать сельдь, я подумаю. — Улыбнулась Кристина и оттолкнула катер от пристани.

Шурик Ганиев по кличке Колун, беседуя с хозяйкой, не был с ней до конца откровенен о количестве дееспособных боевиков в своей банде. Рассказывая, что часть его бандитов находятся в отгуле, Колун откровенно врал. После исчезновения девяти из них на пожарище Вороньего холма, он решил Маке всех своих карт не выкладывать. Зачем ей знать, что в его колоде козырей больше нет. От убиенного бандита Корявого, который прибыл в Глухов из Москвы с эскортом Соловьевой, Шурик Ганиев имел представление о заинтересованности солнцевского авторитета в делах Маки и понимал, что Казиев пригонит любое количество своих братков. Те о бывшем афганце Олеге Голеневе ничего не слышали и патологического страха перед ним не испытывали. Чего о его местных шестерках сказать никак было нельзя. На любое другое дело Ганиев мог набрать и сотню головорезов. Но прослышав, что придется связываться с самим Голеневым, они или прикидывались больными или исчезали. А после странных событий последних дней откровенно прятались от своего пахана.

Хоть прошло много лет, но в городе бывшего афганца не забывали. Так же, как не забывали и своего первого мэра Тихона Постникова. Недаром у его памятника на кладбище живые цветы не переводились. Горожане передавали друг другу историю о том, как Олег отомстил за Тихона, расправившись с продажными чиновниками и уголовниками из их окружения. Эта история, обрастая фантастическими домыслами, превращалась в эпос. Рэкет гражданки Соловьевой, собиравшей дань с каждого торгового киоска или мастерской ремесленника, становился день ото дня наглее, и люди верили, что их герой еще вернется. Вернется не один, а со своими сыновьями и наведет в городе порядок. Пожар на Вороньем холме и гибель Веры снова напомнили о нем. А слухи о том, что Голенев уже здесь и начал расправляться с обидчиками, всколыхнули весь город. Нашлись активисты, открывшие запись добровольцев, готовых бесплатно восстановить сгоревший на Вороньем холме дом. Бандиты всего этого испугались и повиноваться Шурику Ганиеву отказывались.

Но четверых, самых верных шестерок он все же заставил отправиться с ним на охоту за легендарным афганцем. К пожарищу они приехали на джипе. Каждый имел при себе по автомату «УЗИ» и по пистолету в придачу. Машину загнали прямо в сад и, достав оружие, сначала обошли дом по кругу и обследовали каждый кустик на участке. Никого не обнаружив и не заметив ничего подозрительного, подошли к крыльцу. Вход в обгоревшее здание оставался открытым, поскольку дверей и окон на первом этаже не имелось. Но перед тем как шагнуть внутрь, бандиты долго топтались на крыльце, заглядывая в помещение через почерневшие проемы. В три часа дня солнце шпарило нещадно, и его лучи резкими пятнами выхватывали то, что еще сохранилось от огня — каменные стены, обуглившийся пол и потолок с дырой в перекрытиях.

— Ну что, пошли? — Прошипел Ганиев, и они рванули внутрь, готовые при первом шорохе открыть пальбу из всех стволов своего арсенала. Но в помещениях первого этажа стояла гробовая тишина, и палить было не в кого. По шаткой, провисшей на одном креплении, лестнице, поднялись наверх. Там огонь натворил разрушений меньше, и двери кое-где сохранились. Бандиты перебегали от комнаты к комнате и вдруг замерли. За последней дверью раздавался обыкновенный человеческий храп. Они переглянулись. Мирный физиологический звук, издаваемый спящим человеком, никак не вязался с напряженным ожиданием опасности. Колун вскинул автомат и ногой распахнул дверь.

На кушетке, которая чудом уцелела в пекле пожара, храпел здоровенный мужик. На полу, в изголовье кушетки, валялось несколько пустых бутылок от разнообразного алкоголя и два пистолета.

Братки на цыпочках просочились в комнату.

— Да это же Пятак! — Изумленно прошептал Ганиев. Его шестерки тоже узнали старого уголовника. Шурик нагнулся, чтобы поднять стволы. Но Пятак спал чутко. Он моментально схватил оружие и приставил к виску пахана. Шестерки замерли в растерянности.

— Пятак, это я! Что, своих не узнаешь? — Примирительно произнес Ганиев.

— Стучаться, блядь, надо, когда в комнату к человеку заходите. А то пальнул бы со сна и вам крышка… — Хмыкнул Пятак, убирая стволы под подушку. Ганиев присел рядом с ним на кушетку и вытер лоб рукавом:

— И давно ты тут дрыхнешь?

— Не помню, мужики. Видите, сколько сожрал? А там еще ханки вагон.

— Хорошая ханка. — Оглядев этикетки пустых бутылок, согласился Шурик Ганиев: — Говоришь, ее много?

— Оглох? Вагон и маленькая тележка. Я-то еще подняться сюда сумел, а братва там и повалилась.

— Все пьяные?! — В голосе Ганиева отразился полный букет его переживаний. Он представил, как восемь бандюков, которых в городе уже давно похоронили, храпят где-то тут, нажравшись до полного свинства дорогих напитков, и «призрак Голенева» может не беспокоиться: — Неужели все?

— Если кто не очухался, то все. — Подтвердил Пятак и, усевшись на кушетку, сладко потянулся: — Интересно, сколько я тут отдыхаю?

— Дядя, ты чего!? Вторые сутки пошли! — Наконец подал голос самый молодой из шестерок Ганиева, Стас.

Пахан не находил слов:

— Ну ты и баламут! Мака подмогу из Москвы вызвала! Сюда Казиев со своей солнцевской братвой плывет, а они спят! Скоро тут такой кипиш поднимется…

— Странно… А голова, как стеклышко. Вот что значит говна не пить. — Не без удивления по поводу долготы собственного сна, вывел Пятак.

— Веди нас туда. Пора гавриков будить. Их уже весь город оплакивает… — Потребовал Шурик.

— Хули вести? Спускайтесь в подвал. У него рядом с сауной погреб. Света там нет, полапаете стену, найдете. А у меня нога больная, по лестницам лишний раз шастать маетно.

Насчет его хромоты, а главное ее причины, глуховские бандиты много лет рассказывали байки, поэтому поверили Пятаку сразу. И, уточнив маршрут к райскому хранилищу бесплатной выпивки, Ганиев со своими шестерками, не мешкая, удалился. Дождавшись скрипа лестницы, по которой спускались Колун с подельниками, Пятак тут же вскочил, извлек из-под кушетки автомат Калашникова и, прихрамывая, побежал по коридору к тому месту, где пол второго этажа обвалился, образовав здоровенную дыру. По-пластунски подобрался к ней и залег, так, чтобы при случае видеть все, что происходит внизу.

Шурик по кличке Колун спуск к сауне Голенева помнил. Это он, прокравшись сюда накануне пожара, перекрыл водопровод в котельной и включил газ на кухне. В подвале с тех пор не так уж много изменилось. Бетонные ступеньки от огня не пострадали, а стены еще при строительстве обшили толстой листовой сталью, которой огонь и вовсе нипочем. И сейчас, перед тем как подняться наверх, они там уже побывали, и даже спалив коробок спичек, ничего интересного не нашли. Но перспектива попасть в хранилище алкоголя, да еще обнаружить там пьяную банду, мозг пахана затуманила. Оказавшись в темном коридоре перед котельной, он начал ладонью поглаживать стальную стену, и рука его неожиданно провалилась в пустоту.

— За мной, пацаны!? Кажется, нашел! — Еще не веря до конца в удачу, громким шепотом оповестил он остальных. Через мгновение вся компания оказалась в темной нише. Бандиты нерешительно топтались на месте.

— Мудаки, фонарик не взяли. — Посетовал Стас. Но свет внезапно загорелся. Он ударил ярким лучом в их лица, а вместе с ним градом ударил свинец. Почувствовав, что пуля пробила легкое, Ганиев дернулся назад. Но в том месте, где только что имелся проход, возникла глухая сталь стены, и бандит понял, что все кончено.

Пятак продолжал лежать возле проема в перекрытиях. Выстрелы под землей он едва слышал, и по той тишине, что воцарилась вокруг, сообразил — операция завершена и очередная порция от армии Маки, как говорил Голенев, нейтрализована.

Вскоре наверху появился сам Олег и, протянув Пятаку руку, помог подняться на ноги:

— Все, что ли? — Спросил он тоном, каким люди спрашивают, собирая рассыпанные спички.

— Кажется, все.

— Сколько там у нее осталось?

— Раз сам пахан прибыл, думаю, мало… Но Колун сказал, что сюда спешит Казиев с подмогой. Так что готовься к «Сталинградской битве»…

— Ничего, оружия у нас теперь на две роты. Отмахнемся. — Улыбнулся Голенев: — Вот пожрать бы?

— Могу съездить. Они нам тачку оставили. Вон, на участке стоит. — И Пятак махнул в сторону окна. Олег выглянул в сад и увидел джип бандитов:

— Нет, в городе тебе появляться нельзя. Потерпим. А ты артист! Хорошо им мозги пудришь.

— Какой артист? У меня от страха яйца намокли. Забыл пасть ханкой прополоскать. Как Колун не унюхал? Человек после такого загула, а перегара нет.

— Технику безопасности, Гриша, нарушаешь. Нехорошо. — Пожурил Голенев. Обращаясь к Пятаку, он никогда кличкой не пользовался.

Пятак хотел ответить на шутку, но внезапно затих и приложил палец к губам:

— Помолчи. Слышишь, будто стучат?

Голенев прислушался. Откуда-то снизу и вправду доносился глухой стук. Олег вскочил, тут же скатился на первый этаж и исчез в подвале. Пятак замер и напряженно ждал возвращения афганца. Но тот оставался внизу довольно долго. Бывший телохранитель Маки знал от Олега, что в подвале имеется потайной ход. Но действие механизма Голенев ему так и не показал. А Пятак не спрашивал. По молчаливому согласию, они этот вопрос не обсуждали. Гришка догадывался, что афганец до конца ему все же не доверяет. И не ошибся. Голенев помнил Кащеева, который ради своего интереса пристрелил самых верных шестерок. Поэтому держал мысль, что и помощь Гришки могла иметь потайной смысл. Но раскаявшийся бандит не обижался.

Из подвала донеслись голоса. Пятак не ожидал услышать здесь громких восклицаний и радостных приветствий. Под ним происходило нечто вроде встречи старых друзей на именинах тети. Вскоре целая ватага вооруженных мужиков оказалась на втором этаже, и Голенев радостно их представил:

— Знакомься, Гриша, мои афганцы! Теперь нам сам черт не страшен.

Те по очереди подошли к Пятаку и пожали ему руку. Первым это сделал начальник летучего отряда Сергей Скворцов.

В комнате давно не проветривали. В полумраке от зашторенных окон едва просматривались силуэты двух мужчин, дремавших в кресле у маленького журнального столика. Кроме них в квартире никого не было, и только ходики на кухне да кукушка в них могли знать, сколько времени они так провели. Первым зашевелился тот, что был помельче и сильно сутулился. Осмотревшись мутным взором вокруг, он поднялся, пошатываясь, подошел к окну и раздвинул шторы. Затем оглянулся, долго всматривался в дремавшего в кресле собутыльника, вернулся к нему, похлопал по щекам:

— Павел, живой?

Павел замычал, открыл глаза, но встать не пытался.

— Дениска, воды… — Попросил он глухим слабым голосом. Денис мелкими шажками поспешил на кухню. В комнате стало слышно, как он открыл кран.

— Вера, — прошептал Павел и пошарил по столу рукой в поисках бутылки. Денис принес воды. Павел сделал два маленьких глотка из его рук и отстранил стакан: — Не могу. Сейчас вывернет.

— Ну и пусть, — Радостно откликнулся Денис: — И сразу легче станет. Ты бледный как смерть. Смотри, помрешь.

— Хорошо бы. А зачем мне жить, Дениска? Сам подумай. Дочку убили, жену сожгли. Кто я теперь? Я теперь и так труп. Для чего жить дальше? Налей водки…

— Нет больше водки, Паша. И нельзя тебе больше пить. А насчет жизни ты не прав. Вот возьми меня, к примеру. Тоже любимого брата убили. Семьи нет. Вы с Верой мне семьей стали. Помнишь, как я тебя с лесопилки вытянул? Тогда ты меня благодарил. Говорил спасибо, ты мне жизнь спас. А теперь что? Выходит, я зря старался? И тебе эта жизнь на хер не нужна. Нехорошо. Обижаешь ты меня этим, Паша.

— Сравнил, брата убили?! Он у тебя кто был? Бандит он у тебя был. А моя дочурка с женой голубки Божьи. Нет такого человека на земле, которому они вред нанесли. От них люди только ласку и помощь видели. А ты сравниваешь.

— Правда за тобой, Павел. Но мы близких не выбираем… Брата я любил. Богдан был сильный. Меня защищал, убогого. Мне его тоже потерять нелегко.

Павел его уже не слушал:

— Денис, принеси кефиру. Рот пересушило.

— Хорошо, сейчас в магазин слетаю. Ты только не вздумай тут без меня глупостей наделать. И дверь на балкон не открывай. А то вывалишься ненароком.

Дениска давно запер все окна и двери, из опасений, чтобы его друг не сиганул с горя вниз. Еще раз внимательно проверив балконную дверь, он отправился в ванную, подставил голову под кран холодной воды, насухо вытерся полотенцем, причесал волосы и, убедившись, что друг по-прежнему сидит в кресле, вышел из квартиры.

Оставшись один, Павел некоторое время продолжал пребывать без движения. Но его бледное лицо стало постепенно розоветь, а кулаки сжиматься. Внезапно он стукнул кулаком по столу так, что стакан с водой подпрыгнул и расплескался, резко встал и двинулся на кухню. По дороге его кидало. Пару раз пришлось держаться за стенку. В кухне достал из шкафчика большую кастрюлю, наполнил ее водой. Стоя посередине кухни, вылил кастрюлю на себя. Затем заглянул в спальню. Снял мокрую рубашку и домашние шаровары, открыл шкаф, вынул белоснежную сорочку, облачился в нее. Перед зеркалом старательно повязал галстук. Затем выискал новые темно-синие брюки, натянул их на себя. Придирчиво изучил свое отражение, повернувшись несколько раз возле зеркала. Выйдя из спальни, открыл стенной шкаф в коридоре, достал охотничье ружье, отомкнул ствол, убрал разобранное ружье в чехол. На верхней полке стенного шкафа рукой нащупал коробку с патронами. Он их там прятал с той поры, когда Тоня была еще ребенком. Они с Верой боялись, что дочка найдет патроны и случится несчастье. Дочка выросла, ни разу до патронов не добравшись, но от несчастья ее это не спасло…

Постояв немного у шкафа, он спрятал коробку с патронами в карман, прикрыл дверцы. В прихожей задержался. Чтобы скрыть чехол с ружьем от посторонних глаз, набросил на руку пиджак, но вдруг передумал. Вернул пиджак на вешалку, расчехлил ружье, собрал его. Зарядил оба ствола патронами с крупной дробью, взвел курки и вышел на улицу.

Шел прямо и торжественно. Его походка с каждой минутой становилась тверже. Поначалу на него просто оглядывались. Затем стали останавливаться, раздумывая, как поступить, и потянулись следом. Понемногу людей становилось все больше. Скоро за Павлом двигалась целая процессия. Никто его не спрашивал, почему он одет, как жених, а в руках ружье. Не спрашивали и куда он направляется. Они просто шли за ним, и их становилось все больше. Так они дошли до площади Ленина и повернули к набережной Глуши. Павел ни разу не оглянулся, а сзади уже шагала огромная толпа. На бетонке, что вела к Вороньему холму, для людей места не хватало, и люди пошли прямиком по полю. Многие в руках держали палки или лопаты. Некоторые поднимали с земли камни. Владельцы богатеньких коттеджей Макаграда испуганно запирали калитки и задергивали на окнах шторы. Они не понимали, куда движется эта масса людей, но чувствовали исходящую от толпы угрозу и инстинктивно старались себя защитить. В начале подъема на Вороний холм их нагнали бандиты Казиева.

Три микроавтобуса уперлись в массу людей, и их водители начали не переставая сигналить. Толпа не дрогнула. Микроавтобусы вырулили на поле и объехали шествие стороной. Поднимая за собой облака пыли, поднялись на Вороний холм. Возле участка Голенева микроавтобусы остановились, из них выскочили боевики и рассредоточились по саду. Не обнаружив на участке никого живого, Казиев собрал банду перед входом в дом.

— Сейчас мы прочешем, бля, эти развалины. Если найдете афганца, он мне нужен живым. Я хочу сначала посмотреть ему в глаза, а потом, бля буду, с живого отрезать голову. Я обещал ее в подарок моей подруге. Можете стрелять ему в ноги, в яйца, в спину, но до конца не убивать. Пошли за мной!

Казиев первым вошел в проем парадного. После яркого солнечного света ему пришлось зажмуриться. Закатные лучи солнца внутрь пожарища не проникали, и в почерневших от огня помещениях стоял полумрак.

— Ты ко мне в гости приехал? — Услышал бандит и раньше понял, чем увидел, что перед ним Голенев.

Казиев давно сам не ходил на дела, и реакция у него ослабла. Пока вскидывал автомат, пока снимал предохранитель, афганец исчез. Казиев видел куда и, заорав своим: «Он там, бля буду!» — бросился за Олегом. Его захлестнула ненависть к убийце брата. Страха солнцевский авторитет не испытывал. Он и раньше не был трусом, а сейчас готов был идти сквозь огонь и медные трубы, лишь бы достать врага и задушить его собственными руками. Его воинство бросилось за ним. Спустившись по лестнице в подвал, бандиты, злобно матерясь и толкая друга, устремились в проем. Казиев первый сообразил, что попал в потайной подземный коридор. Он пытался вернуть часть людей назад, чтобы те опередили Голенева на выходе, но в подземном туннеле создалась толкотня, его не слушали и волокли вперед. Вот уже вдали замаячил кружок яркого дневного света и промелькнули силуэты растворявшихся в этом свете врагов. Вот уже он почувствовал свежий речной воздух. Но тут натянутая проволока вонзилось ему в горло. «Растяжка», — пронеслось у него в голове, и раздался взрыв.

Только Олег с афганцами успели выпрыгнуть из маленького поросшего крапивой овражка и кубарем скатиться по обрыву к реке, как столб песка и камней взметнулся к небу. Одежда Голенева и его друзей моментально покрылась пылью и песком. К ним вниз покатились комья глины и камни. Один из них оказался оторванной головой Казиева. «Не рой другому яму», — усмехнулся Олег, пытаясь стряхнуть с себя мелкий мусор. Но песок проник за ворот, и ему пришлось снять рубашку.

— Пойдем в сад. Я там фонтанчик с водой видел. Помоемся, — предложил Сергей.

— Ты чего, майор, реку не видишь?

Оставив на всякий случай Татаринова с автоматом, афганцы тут же разделись и сиганули в реку. Ополоснувшись, грязные рубахи надевать не стали. Напялили штаны и, навесив на себя автоматы, по обрыву поднялись в сад.

— Накрылся, капитан, твой подземный ход, — посочувствовал Скворцов, взбираясь на крутизну склона.

— Это теперь не ход, а братская могила. — Ответил Голенев: — Одна радость, хоронить их не придется: уже засыпало.

Сверху на Вороньем холме осталось всего несколько боевиков и их водители. При виде огромной толпы, которая поднималась к ним, бандиты тут же разбежались. Достигнув холма, люди услышали взрыв и набросилась на автобусы, раскачивали их и сбрасывали вниз по полю. Потом ворвались в сад, готовые крушить бандитов и защитить своего любимца. Но тот с друзьями вышел к ним целый и невредимый.

Павел первым увидел Олега и медленно пошел ему навстречу. Слов они не нашли, только обнялись и долго стояли обнявшись. Один мокрый, без рубашки и с автоматом, другой при галстуке и с ружьем. Их обступили плотным кольцом и молча наблюдали, не торопя и не мешая. Олег понял, что люди ждут слова, и обратился к ним:

— Я вернулся, друзья. Обещаю вам, что бандиты больше городом править не смогут. Им пришел конец.

Голенева подняли на руки и понесли. Он пытался вырваться, встать на землю. Но ничего сделать не мог. Он видел, что рядом шагают его афганцы, жестами просил помочь. Но те только улыбались и махали ему руками. Смирившись, стал отыскивать глазами Павла. Но того нигде не было. Олега пронесли через все дома Макаграда, перенесли через мост к Прохоровскому омуту и доставили к воротам трехэтажного особняка. Здесь его опустили на землю. Осмотревшись, он понял, что стоит возле дворца Маки. Афганцы встали рядом. Сзади них замерла огромная толпа.

Олег нажал на звонок в калитке. Ему никто не открыл. Тогда люди озверели, бросились на ворота, начали их раскачивать, били по железу камнями. Кто-то передал вперед лом и лопаты. Калитка со скрежетом вылетела из петель, и толпы хлынули внутрь. И тут раздались автоматные очереди. Народ отпрянул. Несколько человек упали на асфальт, обливаясь кровью. Афганцы выдвинулись вперед, Гоша Сапилов бросил во двор гранату. Дождавшись взрыва, начали атаку. Через пять минут охрана сдалась. Один оказался тяжело ранен, двое убиты, а трое бросили автоматы к ногам афганцев и тряслись от страха. Скворцов уложил их лицом вниз на землю, поставил к ним в качестве охраны Славу Куприянова и подошел к Голеневу. Они посмотрели друг другу в глаза. Настал самый подходящий момент передать Олегу наказ отставного контрразведчика Николая Тихонева. Тот просил сохранить Маке жизнь. И сейчас, стоя на мраморных ступенях ее крыльца, Сергей мучительно размышлял, говорить об этом Голеневу или нет. Пришел к выводу — не говорить. Пусть решение останется на совести самого Олега. Слишком много горя принесла ему эта женщина, и судить ее имел право только он:

— Пойдем, капитан? Я знаю, она здесь.

— Подожди, майор. Я схожу один. — Словно прочитав мысли Сергея, ответил Голенев и, не оглядываясь, вошел в парадное.

Ира не находила себе места и злилась на водителя. Ей казалось, что он специально тащится так медленно. Пробыв совсем недолго в Англии, она уже забыла две главные беды России. И если дураки молодую женщину сейчас не волновали, то битый асфальт непосредственно влиял на скорость их езды.

— Гражданка, я за ваши сто долларов губить свою машину не стану. Не нравится, пересаживайтесь на другую. — Ворчал пожилой шофер, объезжая очередную яму. Саша водителя поддержал:

— Ну чего ты, мамуля, злишься. Он прав. По этой трассе быстрей ехать нельзя. И так он восемьдесят держит. Я бы и сам здесь гнать побоялся.

Юлик, Тема, Митя и Леня в беседе не участвовали. Они спали. Ира отвернулась к окну и надула губки.

А все так удачно начиналось. Сойдя с катера, они не успели добраться до вокзала в Сванси, как подошел поезд до Лондона. В аэропорту тоже не пришлось сидеть долго, да и билеты до Москвы они выхватили последние. А получить шесть мест в день вылета далеко не всегда удается. Вот только с водителем не повезло. Этого пожилого дядьку с его микроавтобусом они зафрахтовали на автостоянке перед Шереметьевским аэровокзалом. Ире он сразу не понравился, но в обыкновенные легковушки они вшестером не помещались, и пришлось согласиться. И вот теперь тащатся до места дольше, чем ехали по графствам Объединенного королевства и летели из Лондона до Москвы.

В Глухов они добрались перед закатом. Постников потянулся, посмотрел в окно, но родного города не узнал:

— Где мы есть? Что-то я тут ничего не понимаю.

— Уважаемый доктор, за долгие годы нашего отсутствия в мире многое изменилось. И даже у нас. — Наставлял Юлика Саша: — Я тоже давно дома не был, но по некоторым сохранившимся приметам, могу сказать, что этот великолепный супермаркет принадлежит госпоже Соловьевой. И я даже готов открыть вам его квартальный оборот.

— Хватит трепаться. — Остановила их Ира: — Почему так пусто? Что, все вымерли?

Ей никто не ответил, потому что шофер резко нажал на тормоз, и пассажиры едва удержались в креслах. Спящие тут же проснулись, а Леня еще умудрился стукнуться лбом о крышу салона… Но вины водителя в резком торможении не было. Наоборот, он выказал чудеса реакции, потому что на их микроавтобус буквально набросился мужчина. Он и сейчас стоял перед ними, преградив дорогу и пытаясь что-то объяснить разъяренному водителю.

Его лицо показалось Ире знакомым. Точно, она видела этого мужика в доме Павла и Веры.

— Что хочет этот человек? — Спросила Ира.

— Он хочет, чтобы я его куда-то вез! Он или пьян в стельку, или законченный дебил. Нормальный человек под колеса не бросается.

Ира вспомнила — этого мужика зовут Дениской и он работает с Павлом. Она отодвинула дверцу и позвала:

— Дядя Денис, идите сюда. Я Ира, жена Олега Голенева.

Уговаривать Денис себя не заставил. Он вскочил в салон и, наклонившись к водителю, крикнул:

— Гони скорей к Щеглам! — Московский частник понятия не имел, где находятся какие-то Щеглы, и не понимал, почему должен туда ехать? Он мечтал довезти своих пассажиров до места и скорее возвращаться домой.

— Денис, объясните нам, что происходит? — Потребовал Постников, понимая, что пора брать инициативу в мужские руки.

— Голенев там. Там Павел, там все. Я боюсь за них. Павел взял ружье…

Услышав про мужа, Ира тут же насела на шофера, и он тронул с места. Денис показывал водителю дорогу, и через десять минут они докатили до моста через Глушу. Дальше ехать было невозможно. На дороге стояли толпы людей. Денис выскочил из машины, Ира за ним, и через секунду микроавтобус опустел. Водитель оглянулся, увидел вещи, оставленные путешественниками в салоне, беззлобно выругался и припарковался к обочине.

Ира, а за ней парни, бросились в гущу людей, старались не отставать от Дениса. Несмотря на свой тщедушный вид, Мамонов так ловко расталкивал народ, что они едва за ним поспевали. Ира слышала, как люди требовали смерти какой-то гадины. Они были возбуждены и все чего-то ждали. Продираясь сквозь толпу, Денис у всех спрашивал о Павле. Но Павла никто не видел. Несколько раз кто-то назвал ему в ответ имя Голенева, и Мамонов внезапно куда-то исчез. У Иры с каждой минутой нарастала тревога. Она чувствовала, что руки ее дрожат, а ноги становятся деревянными. Но страх за любимого был сильнее. И она продолжала пробиваться сквозь толпу, туда, где за высоким забором поднимались башенки зловещего замка. Юлик и сыновья Голенева здесь ничего не помнили, и понять, что это за дом и кому он принадлежит, не могли. Но Ира тут же узнала это здание. Когда они с мамой гуляли по берегу, Лена от него отворачивалась. «Здесь живет эта страшная женщина», — говорила она дочери. Перед самыми воротами на асфальте виднелись свежие пятна крови, и стояли несколько машин скорой помощи. В одну из них запихивали носилки с раненым мужчиной. Это был пожилой человек, и Ира с облегчением вздохнула — ранили не ее мужа. В проем от сорванной людьми калитки санитары выносили еще одного. Это был здоровенный молодой мужик. Он корчился от боли и грязно матерился. За ним несли третьего. Ира взглянула на носилки, и едва устояла на ногах. Третий был весь прикрыт белой простыней, Ира знала, что это значит. Леня тоже сообразил, что выносят покойника. Он шагнул к санитарам и быстро приподнял край простыни. Ира увидела страшное лицо бородатого южанина. Пуля попала ему в голову. Вместо глаза у него зияла кровавая дыра. Когда санитары, наконец, освободили проход, Она, не раздумывая, бросилась в него и столкнулась грудью с начальника летучего отряда:

— Девушка, дальше нельзя.

— Я жена Голенева. Пустите, там мой муж. Его убьют!

— Вы Ира. — Улыбнулся Скворцов: — Я слышал, вы в Англии?

— Я прилетела, и ребята тоже. — И она указала на Юлика и сыновей Олега, которые стояли за ней. По их лицам Скворцов понял, что парни настроены серьезно.

— Не волнуйтесь, ребята, бандитов здесь больше нет. — Он кивнул в сторону особняка: — Внутри осталась хозяйка. А с одной женщиной Голенев справится.

Он впервые переступил порог нового дома бывшей любовницы. Это был действительно дворец. Она добилась своего. Маленькая шлюха, в детстве соблазнившая своего отчима, жила теперь как королева. В холле ее дворца бил фонтан и чирикали канарейки. Мраморную лестницу украшали дорогие ковры ручной работы. А на стенах висели подлинники старых мастеров. Голеневу доводилось посещать жилища «новых русских». Там посетителя старались раздавить богатством и роскошью. И делали это согласно своему вкусу, чаще всего туземному. В доме Маки все было выдержано и солидно. Зная среду, в которой она вращалась раньше, трудно было понять, откуда у нее бралось чувство стиля, которое обычно передается с молоком матери. Голенев не был осведомлен, что консультировал интерьеры Маки дизайнер из Гамбурга, прибывший по приглашению Отто Вербера. Но и для того, чтобы принять его советы, нужна определенная культура. Подобных тонкостей бывший афганец не понимал, но то, что видел, его глаз не раздражало. Все это откладывалось в его подсознании. В мыслях же он пытался наполнить себя ненавистью. Но ненависти в нем как раз и не было. Он чувствовал только пустоту и горечь. Он, кажется, начинал понимать смысл ее поступков и устремлений. И это понимание скорее вызывало жалость, чем злобу. Она хотела отыграться в этом мире за все унижения, что ей довелось перенести. И отыграться тем, что унизить других. И в этом было что-то мелочное и тоскливое.

Он не мог понять, как случилось, что они столько лет провели вместе. Или он не видел, что движет его подругой? Голенев не считал себя простаком, не считали его простаком и другие. Его слепоту по отношению к ней можно было списать на любовь. Но по-настоящему он Маку никогда не любил, поэтому и не женился. Ему нравилась она физически, ему импонировали ее ум и деловая смекалка, ее умение владеть собой и не раскрываться перед другими больше, чем она считала нужным. Он даже немного восхищался ею. Потом и это прошло. Осталась привычка и мужская лень. Если бы в его жизни, как вспышка молнии, не появилась Ира, возможно, он бы еще тянул эту связь долго. Слишком все с ней было удобно и понятно. В последнее время он уже понимал, что и когда она скажет и сделает. И сейчас, поднимаясь по лестнице, он как будто догадывался, где она его ждет. Она и ждала его в спальне.

Они наконец встретились лицом к лицу. Он держал в руках автомат, она бокал коньяка. Пауза затянулась:

— Дурак ты, солдатик. На наши бабки я могла бы стать президентом, а тебя сделать премьер-министром. Ты же мечтал наладить жизнь в стране, вот бы и получил такую возможность.

Голенев ответил:

— Нет, Мака, на подлости и крови в наш Кремль входить нельзя. Должно же быть у народа хоть что-то святое.

— Я же говорю, ты дурак. Туда последние сто лет по-другому не входили. Думаю, что и раньше тоже. Меняются только «Мерседесы». Люди, мой наивный солдатик, не меняются. И лишь властьимущие могут разрешать стаду, которое ты привел за собой, жить лучше или хуже. При мне ты бы мог сделать их жизнь сытнее, вот и все. А теперь позволь мне допить мой коньяк и — стреляй. Как ни странно, ты единственный мужик, которого я своими руками убить не могу. — Она подняла бокал и, смакуя, опустошила его: — Теперь давай, мне терять больше нечего. Все, что ты мог, уже сделал… — Олег смотрел на нее и удивлялся, что она так ничего не поняла. А она продолжала его поддразнивать: — Посчитай, сколько ты заработаешь, только раз нажав на курок!? Все заводы твои, отели тоже. Весь бизнес перейдет к тебе. Всего один маленький кусочек свинца, и ты король!

Голенев повернулся и вышел. Она не мигая смотрела ему вслед, затем краешками губ нарисовала улыбку, долила в бокал из бутылки и не спеша прошествовала с ним на балкон. Под ней в тихом омуте неспешная русская река крутила медленный водоворот, а на берегу стояли тысячи людей, ждавших ее смерти.

«Сколько же на свете дураков», — подумала Мака и увидела лодку. Потом заметила на борту обновленное белой краской название «Победа» и вспомнила Тихона Постникова. «Наверное, та самая лодка, на которой он и потонул», — но додумать мысль до конца не успела. Гребец оставил весла, поднял с пола лодки двуствольное охотничье ружье и выстрелил. Она встретила полный ненависти взгляд, узнала Павла Вислоухова и выронила коньяк. И тут же все погрузилось во тьму. Свой полет от балкона к омуту Мака не чувствовала. Вниз летела лишь ее оболочка, а душа до страшного суда Всевышнего оставалась здесь, среди людей, у которых ее пребывание на земле не оставило ничего, кроме ненависти.

Над парадным особняка в Хамовниках висели приспущенные флаги и стоял огромный плакат с траурным портретом кандидата в депутаты Государственной Думы Маки Игоревны Соловьевой. С двух сторон парадного дежурили юноши и девушки с черными повязками на рукавах. Молодежное отделение партии ММР выставило свой траурный караул.

Несколько сот человек заполнили переулок. Скорбные лица, черные одежды — избиратели ждали, когда привезут тело. За ним на родину кандидата еще вчера вечером отправилась целая делегация. А еще раньше, сразу после получения скорбного известия, на экстренном заседании предвыборного штаба приемником в партии и соискателем думского мандата актив назначил ближайшего соратника Соловьевой, отца Никодима.

Помимо избирателей, тела погибшего политика дожидались представители прессы. Среди них и вновь испеченный редактор газеты «Бульварное кольцо» Женя Рунич. Вчера вечером сразу после назначения на пост редактора он еще раз побывал на Кузнецком мосту и получил несколько наставлений пожилого чиновника. По ходу беседы ему дали прочитать отчет о гибели Маки Игоревны Соловьевой. Там говорилось, что ее застрелил сумасшедший фанатик Павел Вислоухов, который вскоре и сам покончил жизнь самоубийством. Поэтому никакой политической подоплеки в ее смерти нет. Волнения пожилого чиновника спецслужб вызвало известие, что на церемонию прощания с Макой собирается экс-президент страны. Он уже сделал заявление в прессе относительно причастности действующих властей к устранению набирающего популярность политика. Чиновник рассчитывал, что интервью у экс-президента возьмет Женя Рунич, но перед тем как печатать, покажет ему. Напоследок пожилой наставник посоветовал журналисту съездить в Глухов на предмет интервью к семейству Голенева. По его словам, эта семья становится одной из самых богатых в крае и пользуется необычайным авторитетом. Задача государства использовать этот авторитет с пользой.

Тело прибыло с опозданием на полтора часа. Причиной задержки послужили пробки на дорогах столицы, которые не подвластны ни живым, ни мертвым. Пока гроб с останками политика устанавливали в небольшом актовом зале фонда «Узник Совести», на крыльцо вынесли микрофон, и активисты штаба покойной приготовились обратиться к людям. Первой слово взяла библиотекарша Анна Валерьяновна Шишкова. Она опять напомнила о несчастных классиках, которых заливала вода из канализации, и только благодаря покойной Пушкин, Грибоедов и Блок все же уцелели. Не забыла она упомянуть и о том, как Мака Игоревна своей грудью остановила танки, чем в день страшных испытаний спасла Российскую демократию. Когда дошла до рассказа о бедных сиротах, которых покойная кормила завтраками, обедами и ужинами, не выдержала и расплакалась. Но взяла себя в руки и сумела закончить речь словами:

— Товарищи, это была святая женщина. Мы с честью продолжим дело ее партии ММР. Потому что Мака была, есть и будет настоящей Матерью России. Негодяи, поднявшие руку на эту святую женщину, пусть знают — их проклянут в веках!

Затем микрофон взял отец Никодим. Он обещал не только продолжать начатое убиенной святое дело, но и обратиться в Великий Синод с предложением канонизировать эту женщину, не дожидаясь необходимого для данной процедуры срока. И верующие избиратели видели, что слеза по красивому лицу священника стекает от его искренней скорби. Еще несколько выступивших ораторов призывали к светлой памяти безвременно ушедшего политика. Вот только о ее ближайшем помощнике, докторе философских наук, директоре общественной организации «УЗНИК СОВЕСТИ» Ибрагиме Казиеве так никто и не вспомнил. Не дождался Женя Рунич и приезда экс-президента страны. Журналист не знал, что помощник бывшего руководителя государства, а ныне председателя фонда имени себя, Лева, ознакомившись с биографией убиенного политика, посоветовал своему шефу от публичных изъявлений чувств по случаю ее кончины воздержаться. И уж, конечно, никто и словом не обмолвился, что за два дня до зверского убийства надежды русского политического Олимпа Маки Соловьевой в частной клинике Ленинградской области тихо скончалась Вероника Романовна Пузанова, родная мать убитой шлюхи.

Кохила. Январь 2006 года