Ранним летним утром небольшая зоологическая экспедиция отправилась от станции Чу к центру огромной пустыни Бетпак-Дала. Зоологом экспедиции был молодой ученый Виктор Алексеевич Селевин.

Впереди на горизонте в мутном мареве вырисовывались серовато-голубые очертания небольших возвышенностей. Туда, в загадочную даль пустыни медленно шагали тяжело нагруженные верблюды. На первом, большом белом верблюде, сидел проводник экспедиции старик Али и пел нескончаемую песню о том, что он видел за свою долгую жизнь и что ему попадалось сейчас на глаза. За вьючными верблюдами, глубоко увязая колесами в песке, тащились две брички. Селевин ехал вслед за проводником и что-то отмечал в своей записной книжке. Нечаянно под ноги упряжных верблюдов упал листок белой бумаги. Верблюды испугались и забились в оглоблях. Люди бросились к ним, начали успокаивать, но упрямые животные ревели, обдавая людей жвачкой… Едва успокоили и подняли упряжных, как заупрямился один из вьючных верблюдов. Он тоже повалился, сбив на сторону вьюки. Пришлось его переседлать и перевьючить.

Остановки следовали одна за другой. За день караван прошел не более десяти километров.

Прошло три дня. Вода кончилась и короткий дневной отдых под жгучими лучами солнца был невеселым. Решили продолжать путь ночью, когда не так жарко. По расчетам Али, экспедиция на другой день должна была достигнуть родника у подножия гор.

Караван шел всю ночь. Звезд не было видно. Мрак. Утром выяснилось, что ночью караван кружил по пустыне.

Чем выше поднималось солнце, тем тяжелее становился путь. Нагретый воздух лежал в котлованах еще со вчерашнего дня. Убийственный жар все нарастал. Ни малейшего ветерка. Радовало только то, что горы уже близко.

Селевин пошел вперед выбирать место для стоянки и водопоя. Али хриплым голосом напутствовал его, показывая рукой на горы:

— Иди прямо на желтую сопку. Это Сары-Булак. Там большой родник…

Селевин оставил позади себя караван, который тащился не больше двух километров в час, и под нестерпимо горячими лучами солнца, совершенно разбитый и усталый, через три часа добрался до Сары-Булака.

Вот уже хорошо видно русло родника. Но ни свежей зеленой травы, ни каких-либо признаков жизни. Мертвая тишина.

Ужас охватил Виктора Алексеевича: «Что делать, если в русле не окажется воды? Так и есть — ни капли. Всюду раскаленный песок и камни».

В изнеможении Селевин сел и опустил голову. Перед глазами поплыли светлые круги, в голове шумело, во рту пересохло.

С едва слышным жужжанием мимо пролетело какое-то насекомое. Селевин медленно поднял голову. Совсем рядом на глинистый обрыв сухого русла села крупная оса. Насекомое начало делать трубочку для своего гнезда.

«Такие трубочки осы делают из глины. Для этого они носят воду, подумал он, — значит, где-то близко есть вода! Надо проследить, куда полетит оса!»

Вскоре она взлетела, сделала небольшой круг над своей постройкой и мгновенно исчезла. Ее полет был так стремителен, что Селевин не успел заметить направления.

Вдруг над головой раздался знакомый мелодичный крик чернобрюхого рябка. Селевин взглянул вверх и долго следил за ним. Рябок летел вдоль подножья горы, постепенно снижаясь, и скрылся за поворотом.

Не прошло и десяти минут, как около горы показалась черная точка. Это рябок летел обратно.

— Конечно, он летал туда на водопой! — вырвалось у Селевина.

Он вскочил и чуть ли не бегом бросился к повороту горы.

Вот и поворот, за которым снизился рябок.

В нескольких стах метрах, у подножья скалы, зеленело яркое пятно сочной травы.

Последние десятки метров Селевин не бежал, а летел. Долго он умывался и пил чистую холодную воду, фыркая и наслаждаясь.

Вода, спасены!

Перед закатом солнца вдали показался, словно похоронная процессия, караван экспедиции. Селевин разжег большой костер из сухой травы. Караван пошел прямо на дым.

Вечером лагерь у родника напоминал праздничный той.

* * *

Около Сары-Булака экспедиция провела несколько дней. Производились почвенные разрезы, ботаник собирал растения и делал описания, зоолог добывал животных.

Верблюды отдохнули. Можно было бы ехать дальше, но проводник Али неожиданно занемог. То и дело старик хватался за сердце. Он слег и не вставал. Нужно было отвезти больного в ближайший поселок на краю пустыни и срочно искать другого проводника.

До поселка, по словам Али, было не более трех дней пути.

Селевин сам отвез больного. Но поиски проводника затянулись. Никто не знал дороги к центру пустыни, куда должна была идти экспедиция.

Селевин объездил почти все поселки, но безрезультатно. Остался последний населенный пункт Сузак с низкими глинобитными постройками, пирамидальными тополями и воркованием горлинок в садах.

В поселке был довольно многолюдный и шумный базар, но и здесь Селевин не мог найти проводника. Никто не соглашался вести экспедицию в неведомые просторы пустыни.

Селевин привязал коня около сельсовета.

Председатель, пожилой полный казах в яркой тюбетейке, внимательно и немного удивленно выслушал русского ученого, который свободно объяснялся на казахском языке.

— Кажется, я могу помочь вам, — сказал он. — У нас в Сузаке живет один аксакал — Даукен Кисанов. Он всю жизнь был бедняком, не имел ни юрты, ни верблюда. Как и его отец, он еще мальчиком сделался зверовым охотником — мергеном… Он исколесил пустыню вдоль и поперек. Знает все колодцы. Много раз был и в центре Бетпака. Поговорите с ним, он, наверное, согласится быть вашим проводником. Живет Кисанов в самом последнем домике при выезде из Сузака. Вон там! — председатель встал и показал в окно на конец улицы.

Продолжая смотреть в окно, он задумался, а потом продолжил:

— Даукен первый взялся провести отряды Красной Армии через Бетпак-Далу, когда начались байские восстания и богачи укрылись в пустыне. Он много раз участвовал в боях с басмачами. Все колхозники знают и уважают его.

Долго еще председатель делился воспоминаниями о первых шагах советской власти в пустыне. Молодой ученый рассказал ему о планах освоения Бетпак-Далы. Расстались они как старые знакомые.

Маленький глинобитный домик на краю Сузака не имел ни одного окна на улицу, на воротах висели рога архара. Прямо за домиком начиналась безбрежная пустыня.

Навстречу Селевину вышел пожилой казах. Это был Даукен.

Селевин объяснил Кисанову, зачем приехал к нему. Старый мерген молча взглянул на ученого внимательным, изучающим взглядом, потом посмотрел на пустыню, качнул головой и сразу согласился быть проводником экспедиции.

— Я несколько раз проходил через всю пустыню. Дорогу туда знаю хорошо.

У Селевина камень свалился с сердца: ведь из-за отсутствия проводника экспедиция в пустыню могла сорваться…

Наступал вечер, возвращаться назад было поздно, и Селевин остался ночевать у Даукена.

Рано утром маленький Нагашибек, сын Даукена, подвел к крыльцу двух оседланных лошадей.

Вещи проводника легко уместились в небольших кожаных переметных сумах. Вот и сам он появился во дворе в одежде и обуви из сайгачьей кожи. В таком костюме охотнику легко подползать к пугливым животным по колючему баялычу. За плечами Даукена висело старинное ружье с сошками — подставкой, украшенной «для меткости» символическими перьями филина. Белая повязка на голове дополняла костюм мергена. В руках он держал лисий малахай.

Ничего не забыла припасти для него Шакарья, верная подруга жизни, десятки лет скитавшаяся с ним по безводной пустыне.

Мерген попрощался с женой и сыном и легко вскочил в седло. Шакарья долго стояла около домика, обняв Нагашибека, и оба они смотрели вслед всадникам, пока те не растаяли в пустынном мареве.

* * *

За время отсутствия Селевина участники экспедиции подробно обследовали пустыню на пятьдесят километров в стороны от Сары-Булака и начали уже беспокоиться. Лишь на исходе второй недели, вечером, далеко в пустыне показались две черные точки. Солнце опустилось за горизонт, но в бинокль на фоне вечерней зари были хорошо видны всадники.

Быстро сгустились сумерки, и темный полог ночи опустился над пустыней. В лагере запылал огромный костер.

Вскоре Селевина уже обнимали товарищи, и он им представлял нового участника экспедиции:

— Знакомьтесь, товарищи. Это наш проводник — Даукен Кисанов.

Утром следующего дня экспедиция двинулась в глубь пустыни. Новый проводник повел экспедицию туда, где еще не ступала нога ученого и исследователя. Без троп и дорог Даукен вел караван от колодца к колодцу.

Тяжело ехать на верблюдах в жаркие летние дни. Воздух настолько раскален, что трудно дышать. Вдали, в знойном мареве песков, мелькают миражи. Мерная верблюжья поступь укачивает до тошноты…

К удивлению исследователей, на необозримых просторах виднелась сизоватая полынь — буюргун и кустарнички баялыча. Они напоминали осеннюю засыхающую растительность и едва прикрывали почву. Тронутая первыми морозами полынь теряет эфирные масла, а вместе с ними и горечь, становясь лакомым и питательным кормом для овец, верблюдов и других животных. Полынь всю зиму сохраняет в себе жир и белок. Бескрайние просторы Бетпак-Далы, что в переводе на русский язык означает «голодная степь», оказалось, могут прокормить зимой огромное количество овец. Это открытие воодушевило путешественников. Оно в корне ломало представление о Бетпак-Дале, как о бросовой, ненужной земле.

На одной из остановок нашли редкий кустарник — кандым. Он был подлеском среди исчезнувших теперь древних лесов. Засушливый климат пустыни сильно изменил это когда-то плодовое растение.

Яркий солнечный свет с безоблачного неба и палящий жар, казалось, должны были высушить за лето все растения в пустыне. Но они приспособились. Мощные корни саксаула достают влагу с большой глубины. Маленький кустик жузгуна, меньше метра высоты, пустил свои корни до пятнадцати метров! Свежая осыпь раскрыла ученым этот «секрет». Конечно, небольшое растение такими огромными корнями может добывать достаточно влаги даже в пустыне. Этот же жузгун обладает способностью «ползти» по песку на своих длинных корнях: ветер выдувает из-под него песок — он пускает второй корень, сбоку. Новая песчаная буря оставляет его торчащим над песком уже на двух корнях, жузгун выбрасывает третий корень и так «путешествует» по пустыне! Часть его корней всегда ползет по песку и углубляется через несколько метров.

Каждый день приносил новые находки. Профессор Ташкентского университета Д. Н. Кашкаров неутомимо бегал по жаре и ловил быстрых пустынных ящериц: многие из них еще никем не были описаны.

Даукен сначала с нескрываемым удивлением смотрел на седого аксакала. Вечером у костра профессор объяснил мергену, зачем он собирает коллекции, как учит зимой студентов, зачем пишутся научные работы. Даукен внимательно слушал.

На другой день, когда караван только что отошел от колодца, где был ночлег, Даукен вдруг торопливо спрыгнул с коня и бросился вперед с шапкой в руках. Он принес профессору крупную шершавую ящерицу-агаму.[1] Для «устрашения» она открыла рот, и ярко-синий цвет залил ее шею, брюшко и передние лапы.

С этого дня мерген сделался ревностным помощником профессора в сборах зоологических коллекций и помог ему найти в пустыне несколько мелких животных, еще неизвестных в науке.

Безотрадна глинисто-щебнистая пустыня. Она угрюма и неприветлива. На сотни километров от Усть-Урта до Прибалхашья растянулись ее просторы, опоясывая Чуйскую долину с севера, и кажется, что ей нет конца-края.

Гробовое молчание царит в просторах пустыни. Но жизнь все-таки видна и здесь. Пустыня — это царство ящериц, жуков-чернотелок, жаворонков и тушканчиков. Безмолвно, словно куда-то спеша, пробегают по «своим делам» большеголовые ящерицы пустыни. Их видно только, когда они движутся. Остановятся и исчезнут. Окраска их удивительно сходна с окружающей почвой и потому хорошо укрывает пустынных ящериц от врагов. Поймать эту ящерицу не так-то просто: с поразительной быстротой она несется вперед, то и дело резко меняя направление, и, наконец, исчезает в какой-нибудь норке. Такое проворство спасает ящерицу не только от врагов, но и от полуденного зноя, когда песок накаляется до шестидесяти градусов: он не успевает обжечь ящерицу.

Насекомых видно мало. Чаще других встречаются жуки-чернотелки, черные, как сажа. Они почти не боятся жары и постоянно ползают по горячей поверхности почвы. У жуков-чернотелок есть крылья, но жесткие черные надкрылья не раскрываются — они срослись, и крылья бесполезно лежат под ними.

Целый день прячутся в тени под большими камнями и за чахлыми полукустарниками пустынные жаворонки. Передвигаются тени, а вместе с ними передвигаются целый день и птички. Только по утрам раздаются в воздухе нежные трели их песенок.

Еще реже показываются другие птички — пустынные чеканчики и славки. Посидят, посмотрят боком на людей то одним, то другим глазом и опять нырнут в заросли баялыча или в норку. Хищных птиц почти не видно — для них мало здесь добычи, только иногда пролетит пустынный сарыч. Изредка попадется на глаза маленькая пустынная дрофа-красотка с пестрым оперением и украшениями на голове. Питается она жуками-чернотелками и не нуждается в воде, довольствуясь влагой насекомых и растений.

Сгущаются сумерки, дневной жар спадает. Пустыня оживает. Из нор выбегает бесчисленное множество тушканчиков. Огромными прыжками носятся они взад и вперед, едва прикасаясь к земле только длинными задними лапами. Передние у них прижаты к груди. Присядут зверьки и начинают передними лапками быстро выкапывать сочные луковицы тюльпанов, которые дают им необходимую влагу и служат пищей.

Полдень. Воздух, поднимаясь от раскаленной земли, переливается струйками. Ни малейшего ветерка. Жар становится невыносимым. Все время хочется пить. Невероятно тяжело в таких условиях вести картографическую съемку.

И вот как раз в это время вдали показалась серебристая полоска воды. Кажется, что это большое озеро или река. Даже ясно видны отражения кустов на зеркальной поверхности воды. Наконец-то можно будет выкупаться и отдохнуть в тени!

Но это мираж!.. Он быстро рассеивается. Вместо водоема здесь небольшое понижение почвы. Вот и все. Такие видения повторяются ежедневно по нескольку раз.

Первое знакомство с миражом в самом начале экспедиции было курьезным. В полдень на привале около небольшого соленого озерка самый молодой из участников экспедиции Борис, студент второго курса Ташкентского университета, как ураган, ворвался в палатку, взволнованно крича:

— Виктор Алексеевич! Там на берегу ходит кулик на двухметровых ногах! Скорее!

К удивлению Бориса, его слова не произвели должного впечатления. Селевин улыбнулся и спокойно сказал:

— Это тебе кажется.

— Да уверяю вас…

— Нет, Боря, это мираж — обман зрения, подойди ближе к кулику и ты убедишься. Впрочем, возьми ружье и добудь этого кулика, он нам нужен для коллекции.

Борис бегом с ружьем в руках направился к озерку. Спустя немного, там раздался выстрел, а через некоторое время вернулся в лагерь смущенный Борис, с обыкновенным куликом-шилоклювкой.

Пустыня — это царство миражей. В ясную погоду небольшой куст солянки кажется издалека сказочным сооружением, а однажды был даже настолько похож на грузовую машину, что заставил наших путешественников свернуть в сторону и подъехать к этой «машине». Только тогда все убедились, что это был мираж. Даже бинокль не помогает обнаружить обмана.

Как-то громкий голос Бориса привлек внимание всех:

— Идите смотреть на поединок черепах!

Две крупные черепахи, вероятно, самцы, стояли друг против друга, упираясь ножками в песок. Они втянули в себя головы, шипели и, как по команде, раскачнувшись, громко стукали друг друга своими панцырями. Отшатнутся немного назад на ножках и что есть силы — раз, словно бодливые козлы.

Более крупная черепаха стала оттеснять назад своего противника. Перевес сил был явно на ее стороне. Вдруг побежденная черепаха с необыкновенным проворством повернулась и побежала в сторону, оставляя на песке следы, как от маленького игрушечного танка. Да, да, именно побежала, а не поползла.

Борис принес в палатку победителя. Селевин взял у него черепаху, внимательно рассмотрел и сказал, что ей тридцать пять лет.

— Как, Селебе, ты узнал это? — заинтересовался Даукен.

Он с первых дней путешествия стал так называть Селевина.

— У черепах легко узнать возраст: каждый щиток ее панцыря, ежегодно увеличиваясь, образует годичные полосы. Сколько полосок на щитке, столько и лет черепахе. Точно так же узнается возраст дерева на срезе ствола. В благоприятные годы черепахи растут быстрее, и тогда расстояние между полосками шире. Черепахи могут жить десятки лет.

— У нас никто не знает этого! — воскликнул Даукен. — Теперь я расскажу своим детям, а те передадут внукам! Спасибо тебе, Селебе, за науку.

Вечером Селевин пошел побродить по окрестностям лагеря.

Косые лучи низкого солнца освещали на щебнистой пустыне серебристо-белые пятна. Это были тенета пауков, натянутые у входов в брошенные норки грызунов или просто между камнями.

«Каких же мух ловят эти хищники? — подумал Селевин. — Ведь здесь их почти нет». Виктор Алексеевич сел на землю около одной особенно крупной паутины. Он успел написать несколько страниц дневника, но ни одно насекомое за это время не попало в тенета.

На обратном пути к лагерю ему повезло: из-под ног его выскочила кобылка и угодила прямо в паутину, раскинутую между камнями. На глазах у Селевина тут же из-под камня выскочил небольшой паук, укусил кобылку за заднюю ногу и отскочил в сторону, на край тенет. Укушенная ножка насекомого сразу отпала от тела: «сработали» особые ножички, отсекающие ножки кобылок.

Паук немного помедлил: за это время его яд должен убить жертву. Затем спокойно подполз к кобылке, схватил за укушенное место и унес в глубь своего подземелья, под камень… одну ногу!

Пока не стихли колебания паутины, кобылка вела себя, как мертвая, а затем вдруг резко щелкнула оставшейся ногой и выскочила из паутины. Она была спасена!

Селевин медленно шел к лагерю, размышляя над инстинктом насекомых, который руководит их поведением иногда с удивительной целесообразностью, как, например, у этой кобылки, и с поразительной «глупостью», как у паука, схватившего только сухую ножку.

Кругом чернела щебнистая пустыня. В стороне Селевин увидел Бориса, который старательно переворачивал камни и укладывал их нижней, светлой стороной вверх.

Борис заметил Селевина только тогда, когда тот остановился за его спиной. Студент растерянно поднялся, и румянец смущения выступил на его загорелом лице.

— Что это вы делаете? — спросил Селевин и тут же увидел на черном фоне щебня слова:

— «Привет лю…»

Селевин улыбнулся:

— Ладно, ладно, никому не скажу… пусть это будет и тайной столетий, ведь пустынный загар на щебне образуется тысячелетиями. Солнце выпаривает из камней марганцево-железистые окиси, и камни темнеют, покрываясь пустынным загаром. Вы это здорово придумали! Перевернув камешки светлой, незагорелой стороной вверх, вы написали эти слова в века! Надо на всех остановках в щебнистой пустыне «писать» даты прохождения нашей экспедиции и вообще «переписываться» с будущими исследователями и жителями пустыни.

Однажды вечером на привале зашел разговор о городе.

Даукен сказал, что знает одного ученого, который живет в Алма-Ате.

— Кто он, может быть и мы знаем его? — спросил Селевин.

— Начальник музея, я был проводником в его экспедиции по реке Чу.

— Что же ты раньше не сказал об этом?

— Но ведь ты не спрашивал, Селебе.

— А я-то думаю, откуда мне знакома твоя фамилия! — воскликнул Селевин. — Теперь я вспомнил: перед самым выездом в пустыню я получил письмо от директора музея с ответом на мои вопросы о подробностях его последнего путешествия по Чу. В этом письме он упоминает о проводнике Кисанове. Так, значит, это ты и был! Письмо со мной. Оно интересное. Сейчас я его найду и прочту. Боря, подбрось в костер.

«…Тяжелы, изнурительны три дня пути по пескам. Сделав привал в развалинах старой кокандской крепости Тасты, мы поспешили дальше, так как запас пресной воды в бурдюках иссякал, а до новой воды далеко. Товарищи уехали к родникам Тогуз-тума, а я и два проводника решили померяться с пустыней…

Распределили уменьшенный паек воды, палящее солнце крало у нас последние капли… Шли долго. Животные двигались с понурыми головами, а люди, мучимые жаждой, с трудом произносили слова. Мы впадали в полусонное состояние, переходящее в галлюцинации. Вот вы слышите журчание ручейка, вот уже видите его с кристально чистой и холодной водой и с жадностью тянетесь к нему, но приходите в себя. Вот при таких-то условиях мы, наконец, очнулись от громкого возгласа проводника Кисанова:

— Вода!

К ужасу нашему, из трех найденных колодцев не оказалось ни одного с питьевой водой. С сильным запахом сероводорода, горько-соленая и тухлая вода едва позволила нам смочить губы и сполоснуть во рту. Но проводник оказался хорошим следопытом. Глядя на землю, он, по непонятным для нас соображениям, заявил: «Здесь близко есть люди». Сев на лошадь, он исчез, оставив нас с верблюдами. И, действительно, люди были найдены, а вместе с ними — прекрасная вода и замечательный айран.

Гостеприимство казахов оказалось свыше всяких ожиданий! Нас наперебой угощали! Мы напились айрану, сколько могли, а нам все предлагали пить его еще.

Так этот тяжелый день закончился радостью».

* * *

Однажды, когда пустыня еще отдыхала в предрассветной прохладе, Даукен отправился на охоту за джейранами. Все участники экспедиции спешили провести работу до наступления жары. Селевин остался в лагере один со своими дневниками. Палатки были раскинуты у колодца около древней могилы какого-то бая. День наступал жаркий, утомительный.

Первыми возвратились ботаники, за ними вернулись и остальные.

Даукен пришел последним, утомленный, изнемогающий от жажды и без добычи…

— Джейранов нет, — сообщил он упавшим голосом.

Для мергена неудачная охота — самое большое огорчение.

— Утро было жаркое, — рассказывал Даукен, — джейраны раза два только показались вон за тем такыром. Наверное, они залегли на отдых. Жажда стала томить меня. Я повернул к лагерю. Завтра утром до рассвета пойду к Колодцу старух.

— Я принес тебе обещанное, Селебе, — продолжал Даукен, немного помолчав, — стрелу, черепки, огневые камни. Помнишь, я рассказывал тебе, что находил их раньше в Бетпаке. А ты еще не верил мне.

И Даукен достал из кармана кожаных штанов каменный наконечник стрелы, осколки посуды и кремней. Участники экспедиции с удивлением рассматривали их. Ученым они были дороже всех джейранов, ибо наталкивали их на величайшее открытие. Ведь раньше считали, что эта пустыня никогда не была заселена людьми.

Несмотря на жар, все сейчас же отправились к месту находки. У небольшой горы Даукен остановился и сказал, показывая на полузасыпанный вход в пещеру.

— Вот аул диких людей.

Пещера была очень мала. С трудом в ней могло поместиться несколько человек в сидячем положении. Передвигаться там можно было только на четвереньках.

Целый день прошел в очистке пещеры. Труды не пропали даром. На полу было найдено много каменных наконечников стрел, копий, каменных скребков для очистки шкур и кремневых пластин, заменявших ножи.

Измученные жарой, пылью и работой, все собрались у входа в пещеру, когда солнце стало опускаться за горизонт. В том, что пустыня в прошлом была населена людьми, теперь не было никакого сомнения. Это было ценным научным открытием. Даже не хотелось уходить из пещеры. Утром решили перенести сюда лагерь и продолжать исследования.

Борис полез в пещеру взять забытую фуражку и оттуда раздался его голос:

— Виктор Алексеевич! Скорее сюда — все стены пещеры разрисованы!

В самом деле, когда лучи заходящего солнца осветили пещеру, стало видно, что на стенах, вероятно, острыми обломками камней, были высечены примитивные изображения диких животных и охота на них.

Большинство рисунков очень схематичны, но все же можно понять, что хотели изобразить художники древности много тысяч лет тому назад.

Утром лагерь экспедиции перенесли к пещере и целую неделю изучали окрестности. Недалеко от первой пещеры нашли еще две, совсем маленькие, но тоже со следами пребывания в них первобытных людей и с рисунками на стенах.

«У нас теперь имеются драгоценные документы далекого прошлого, записал Селевин в своем дневнике. — Наши находки являются свидетелями тех времен, когда в Бетпак-Дале жили люди. Этого никто из ученых не предполагал. Теперь у нас есть доказательства! Как ни странно, но о более ранних временах жизни Бетпак-Далы известно ученым гораздо больше. Известно, что несколько десятков миллионов лет тому назад пустыни здесь вовсе не было. В тысяча девятьсот двадцать девятом году профессором Коровиным в северо-западных отрогах Кара-Тау были обнаружены остатки вымершей флоры. Судя по ним, на этой территории были богатые субтропики с разнообразным растительным и животным миром.

Установлено, что на месте юго-западной Бетпак-Далы находилось теплое море. Его заливы были окружены песками, топями и болотами с влажными тенистыми лесами из пальм, ликвидамборов, секвойи и других деревьев. Лес напоминал картину современных субтропических лесов южного Китая и Японии, Среди разнообразного и богатого растительного мира вокруг озер бродили вымершие теперь животные. Это были длинноногие, с уродливо вздернутой кверху мордой, примитивные носороги-эпиацератериумы, массивные бранхотериумы на коротких толстых ногах, гигантские млекопитающие моропусы на высоких передних ногах, с вытянутой шеей, с тяжелыми массивными конечностями и маленькой головой. Кости всех этих животных давно найдены учеными.

В середине третичной эпохи море стало усыхать и отступать на юго-запад. Климат становился холоднее и суше. Началось горообразование в разных частях материка Евразии, особенно в глубине Центральной Азии. Это еще более изменило климат. В лесах стали развиваться холодостойкие растения, кое-где леса исчезли вовсе, появились новые животные.

На Иртыше, у Павлодара, найдена эта более поздняя, как ее называют, «пикермийская» фауна: трехпалая лошадь — гиппарион, первобытный верблюд, газель, жирафа, ряд хищных зверей, из птиц — страус. Эти животные обитали уже в открытых местах, может быть, с пятнами перелесков.

В то время, когда угасали леса, усыхало море, крупные травоядные из-за отсутствия пищи и воды стали вымирать.

Наконец, воды стало совсем мало. Ее окружили топи, вязкие пески и илистые грязи. Стремясь к источникам воды, животные шли и гибли на берегах. Их засасывал ил с жидким песком.

Так хоронила природа третичных гигантов и сберегала их остатки миллионами лет.

Геолог Яковлев в урочище Бор-оба обнаружил на протяжении сорока километров сплошное кладбище гигантских животных, погибших, вероятно, в одно время в трясине на берегу еще уцелевшего небольшого водоема. Это место назвали «кладбищем богатырей». А благодаря нашим изысканиям теперь все узнают, что уже тысячи лет тому назад здесь жили люди».

* * *

Наступила холодная осень. В начале октября поблекла даже выносливая солончаковая растительность. Над пустыней проносились стаи перелетных птиц. Ласточки, завидя караван экспедиции, подлетали совсем близко, кружились, а иногда даже садились на вьюки.

На рассвете Селевин сильно замерз в своем спальном мешке. Пришлось накрыться сверху полушубком. Спать больше не хотелось. Он лежал на спине и смотрел, как меркли последние звезды.

Где-то далеко ухал филин, и было странно слышать эту птицу здесь, в пустыне, а не в лесу. Заря разгоралась все ярче, освещая безоблачное небо.

«День опять будет ясный», — подумал Селевин, вылезая из спального мешка и поеживаясь от легкого утреннего морозца. На земле серебрился иней, вода в ведре подернулась льдом. Остальные участники экспедиции еще крепко спали.

Два стакана горячего чая из термоса с вчерашними лепешками, вареным мясом — и завтрак окончен. Надо торопиться. Сегодня намечена дальняя экскурсия на соленое озеро, затерянное среди барханов.

Только когда Виктор Алексеевич отошел от лагеря несколько километров, из-за горизонта блеснули первые лучи солнца. Они стали приятно согревать лицо и руки.

На песке не было обычных в пустыне следов ящериц и жуков: они залегли в зимнюю спячку. Только норки пустынных грызунов — больших песчанок имели жилой вид, хотя самих зверьков еще не было видно.

Селевин подошел к большому высохшему весеннему озеру, голое дно которого, так называемый такыр, было влажно после недавнего дождя. Дикий кот оттиснул четкие следы своих лап на гладкой поверхности по направлению к песчаному островку на середине такыра.

«Кот, конечно, там», — подумал Селевин, осторожно идя к барханам на островке и ожидая, что кот может выскочить в любую минуту из-за какого-нибудь бугорка.

Невдалеке несколько песчанок бойко рыли песок. Селевин подошел к ним ближе. Зверьки с большой неохотой скрылись в норки при его приближении. Оказалось, что они зарывали большую дыру среди выходных норок своего «общежития». Следы на песке ясно говорили, что дикий кот ночью увеличил один из ходов, забрался внутрь и, вероятно, плотно поужинал сонными песчанками, а сейчас спит где-то в глубине их подземного дома. Селевин нигде не нашел выходных следов кота.

Присев на песок, он стал наблюдать.

Песчанки вскоре выскочили из норок и опять энергично начали засыпать песком ход, проделанный котом. Селевин отправился дальше.

Скоро он был у цели своего похода — соленого озерка среди барханов. Оно походило на яркий бирюзовый камень в белой оправе из соли на берегах. На озере пусто. Только стайка куличков вспорхнула с берега и стала летать над водой, то и дело резко меняя направление. Селевин залюбовался слаженностью движений птиц: они летели тесной стайкой, и ни один не задевал крылом соседа. Словно по команде, в один миг все кулички резко поворачивали, опускались, взмывали вверх. Вот они стремительно понеслись вдаль, к югу, сразу растаяв в воздухе.

Солнце хорошо грело, но за барханами лежал еще иней. Селевин положил в тень градусник. Он показал два градуса ниже нуля. А через метр, на солнце — двадцать пять градусов тепла! Это был яркий пример одного из осенних климатических контрастов пустыни.

Знакомый крик птички привлек внимание зоолога. На вершине песчаного бархана и на кустиках молодого саксаула сидела стайка обыкновенных лесных вьюрков. Наблюдать этих северных птичек в пустыне, на первый взгляд, было так же странно, как верблюда в тундре или белого медведя в Сахаре. А удивительного тут ничего не было: стайка села отдохнуть во время перелета над пустыней на зимовку. Птички прыгали по песку, что-то клевали, а некоторые объедали почки саксаула.

Несколько часов Селевин провел на берегах озерка, собирая осенних насекомых и семена прибрежных растений. Между барханами бегали песчанки. Селевин пошел взглянуть на их норы. Зверьки усиленно занимались заготовкой зеленых веточек саксаула, которые служили им пищей. Саксаульник около нор на несколько десятков метров был поврежден ими, словно кто-то тщательно обстриг ножницами все свежие кончики ветвей. Некоторые песчанки сидели у входов в норы «столбиками», рассматривая человека. Они, попискивая, то приседали, то выпрямлялись, как на вертикальных пружинах. У одной из норок были ясные отпечатки лап пустынного сыча — два пальца впереди и два сзади. Следы были хорошо знакомы Селевину: ловя капканами песчанок у нор, он уже поймал двух пустынных сычей. Оказалось, что ночные пернатые хищники смело забираются в норы песчанок и там под толщей песка расправляются с ними. Сычи, пойманные в капканы около нор, были перепачканы кровью песчанок и всегда имели набитые зобы. Селевин не мог догадаться, почему у пустынных сычей так сильно вытерто и обтрепано оперение. Теперь он понял, что это объясняется ночными путешествиями сычей по узким норам.

Селевин расположился за барханом на солнышке позавтракать.

Свист утиных крыльев заставил его быстро поднять голову. Совсем близко на воду опустилась стайка уток-чирков. Они не заметили его. Едва сев, утки сразу же засунули головы под крылья и заснули. Только три чирка, очевидно, старых и более осторожных, несколько раз оглянулись по сторонам, но и они через минуту крепко спали. Ни одна голова больше не поднималась. Стайка спящих уток была теперь похожа на бурые лепешки, лежащие на воде. Перелет над пустыней утомил птиц и сейчас им нужен был отдых. Селевину стало жаль тревожить их. Он тихонько пошел к лагерю, издалека еще раз посмотрев в бинокль на озеро, — утки спали…

Через два дня экспедиция свернула свой лагерь. Проезжали мимо места, где песчанки закапывали ход, проделанный котом. Селевин остановил машину и пошел посмотреть, ушел ли кот.

К его изумлению, вход оставался забитым и самые тщательные поиски не обнаружили других следов, кроме входных, уже еле заметных. Значит, кот погиб, не сумев выбраться наружу из сыпучего песка!

Получилось совсем как в сказке, в которой мыши кота хоронили!

Обратный путь экспедиции был тяжелее. Верблюды отказывались идти не только в бричках, но и с вьюком. Некоторые из них хромали — угловатая щебенка и баялыч изранили им подошвы. Пришлось делать кошемные «туфли», чтобы предохранить ноги верблюдов от колючих растений и щебня.

Последняя ночевка. По словам Даукена, завтра караван экспедиции придет в первый населенный пункт на краю пустыни.

Когда на мутном горизонте потух последний луч зари и сумерки сгустились, путешественники собрались у костра.

— Итак, друзья, подведем предварительные итоги нашей первой экспедиции, — сказал Селевин. — Мы первые изучили природу небольшой пока части огромного белого пятна на карте Казахстана. Нами описаны почвы, геологическое строение, растительность и животный мир. Установлен рельеф, климат, историческое прошлое этой местности. Мы нашли в пустыне остатки живших здесь некогда людей. И самое главное: мы установили, что обследованные нами районы имеют все данные для развития в них животноводства. Во многих местах подпочвенная вода залегает от поверхности всего в нескольких метрах. Там легко выкопать колодцы. Будет вода — можно пасти скот. Здесь возможны хорошие урожаи зерновых, огородных и бахчевых культур.

Но поход нашей экспедиции показал, что на верблюдах трудно преодолевать огромные расстояния. Маршруты в тысячи километров требуют другого, более надежного и быстроходного транспорта.

Дадим же друг другу слово продолжать наши исследования до тех пор, пока белое пятно на карте Казахстана не будет стерто!

Зима прошла в обработке материалов в кабинетах Ташкентского университета. Селевин выступал с лекциями и докладами по радио, в газетах и журналах, доказывая необходимость дальнейшего изучения Бетпак-Далы. Во время зимних каникул он приехал в Алма-Ату и получил средства от правительства Казахской республики на организацию большой комплексной экспедиции.

И вот в начале лета экспедиция прибыла в Сузак на двух отечественных грузовиках. Остановились около домика Даукана Кисанова. Через несколько минут все население Сузака окружило машины тесным кольцом, ведь никому из жителей еще не приходилось видеть автомобили!

Самого мергена не оказалось дома. Его жена Шакарья сказала, что Даукен ждет Селевина, что у него все готово к отъезду, но сейчас он в пустыне и с часу на час должен вернуться.

Вскоре за поселком на равнине показалось облачко пыли: это бешеным карьером мчался всадник. Уже слышен дробный перестук копыт его лошади. Это Даукен!

— Смотрю — люди около моего дома, машины, — слезая с коня, сказал Даукен. — Я сразу догадался, что это вы приехали. Здравствуй, здравствуйте… — и Даукен тряс руки всем приехавшим, а потом ходил вокруг машин, с удивлением осматривая их. Он тоже видел автомобили впервые.

До позднего вечера шла подготовка к далекому путешествию.

Рано утром выехали из Сузака.

С легким гуденьем машины мчались по пустыне, лавируя между песчаными барханами, напоминающими волны моря.

Эти песчаные волны — барханы движутся словно украдкой: ветры постепенно передувают песок с одной стороны бархана на другую. В некоторых местах красивая струйчатая рябь на склонах песчаных барханов поросла кустарниками, передвижение таких барханов закончилось — они осели.

Машины быстро двигались вперед и только иногда буксовали, переползая сыпучие пески. Тогда людям приходилось помогать им.

Даукен сидел в кузове ведущей машины. Прищурившись, он молча смотрел вперед и бросал скупые слова в окошечко шоферу:

— Правее… Налево!

По такырам машина неслась со скоростью пятьдесят километров в час, «с ветерком», как говорили шоферы. После езды на верблюдах такое путешествие было наслаждением.

— Мы поедем прямо, без троп, до могилы Уванаса, — сказал Даукен.

Селевину было известно, что мавзолей Уванаса находится в центре пустыни, на многие километры вокруг него нет ни воды, ни растительности. Несколько дней ехали по совершенно голой пустыне, потом начались заросли низкорослого баялыча. Пришлось ехать всего десять-пятнадцать километров в час.

Дни проходили в борьбе со зноем, песком и жаждой. Запасы воды экономили строжайшим образом. Выдавали воду не кружками или стаканами, а глотками!

— Выдать по пять глотков! — приказывал Селевин.

И около бочек с водой выстраивался весь коллектив экспедиции. Даукен оставался сидеть в машине.

— Ой-бой! — восклицал он, покачивая головой. — Не надо так часто пить: чаще пьешь, сильнее хочется. Терпеть надо, тогда легче.

Селевин тоже почти не пил. Он набирал в рот воды и несколько минут держал ее, прежде чем проглотить.

Раздавался гудок. Машины трогались. Так и не утолив жажды, члены экспедиции старались не слушать заманчивого бульканья воды в бочках.

На небольших возвышениях то и дело встречались дорожные знаки в виде куч земли. Они сохранились здесь еще со времен, когда страной владели монголы. Дважды экспедиция подъезжала к колодцам. В них блестела вонючая жидкая грязь. В западной Бетпак-Дале нет родников, а есть только колодцы. Возле них едва заметны могилы, без украшений и орнамента, в них похоронены бедняки-кедеи, гонявшие байский скот. Колодцы называются по именам баев, которые ими владели. Возле колодцев сохранились остатки загонов для скота. Бесчисленные тропинки пролегали по пустыне, их протаптывал скот сотни лет.

К большому колодцу подъехали вечером. Рядом на песке сидел голубь. Почти в каждом колодце в пустыне жили голуби. Они приспособились опускаться пить на глубину до десяти метров!

Едва расположились на ночлег, как стемнело. Поэтому только утром в ста шагах от лагеря обнаружили еще один старый колодец. Он был сух и неглубок. Края его осыпались. Из колодца несло резким запахом, а на дне его что-то шипело. Это заинтересовало всех. Опустили на аркане ведро. Поднимая его, почувствовали, что оно стало тяжелее. Когда ведро показалось у края колодца, из него быстро выскочил пятнистый хорек-перевязка и молниеносно исчез в норе песчанки под кустом тамариска. Все это произошло так быстро и неожиданно, что никто не успел ничего предпринять. Тогда Селевин принес из палатки зеркало и солнечным зайчиком осветил дно неглубокого колодца. Оно было усеяно остатками крупных жуков-чернотелок и пометом зверька. Очевидно, хорек давно упал в колодец в погоне за песчанкой и долго жил там, питаясь жуками и другими случайными жертвами колодца.

На следующий день экспедиция только под вечер дошла до зарослей баялыча и саксаула. Здесь можно было набрать сколько угодно дров и сварить ужин на костре.

— Привал на ночевку! — объявил начальник экспедиции.

— Чёк, чёк! — закричал Даукен, дергая за повод своего верблюда. Усталое животное послушно легло. Остальные верблюды тоже легли, и участники экспедиции занялись каждый своим делом. Даукен ловко развязывал волосяные арканы и снимал вьюки. Застучал топор. Быстро установили палатку. За несколько минут площадка приобрела обжитый вид.

— Экономьте воду, товарищи, — предупреждал Селевин, — до реки нам остался еще большой дневной переход, а вода на исходе. — Он уселся у входа в палатку и занялся очередными записями в дневнике.

Когда стемнело, у костра собрался весь отряд. Все с аппетитом набросились на ужин. После ужина крепко заснули, утомленные большим дневным переходом. Костер погас. Ни один звук не нарушал тишину ночи. Только после полуночи где-то далеко заухал филин.

Под утро сильно похолодало. Проводник вылез из палатки и принялся раздувать костер. Вскоре веселый огонек забегал по хворосту, и над костром повис чайник.

Вслед за проводником проснулся Борис и отправился собирать дрова. Ночная жизнь пустыни оставила свои красноречивые записи крохотными ямками множества следов. Вот здесь пробежали по песку жуки-чернотелки, змея провела извилистую борозду, а дальше россыпью шли тысячи следов ежей, ящериц и песчанок.

Едва показалось солнце, как от слабого еще ветерка небольшие холмики закурились «дымком». Через час ни одного следа не останется на песке.

Борис набрал охапку хвороста и направился к лагерю. Проходя мимо небольшого обрыва, студент увидел громадные кости ног и позвонки шеи, по-видимому, остатки скелета огромной птицы.

Борис бросил хворост, осмотрел кости и быстро пошел к лагерю.

— Виктор Алексеевич! — сказал он, просовывая голову в палатку. — Я нашел какой-то огромный интересный скелет!

Через несколько минут все уже были около находки.

— Товарищи! Да это же скелет гигантского первобытного ящера траходонта! Он жил на земле шестьдесят пять миллионов лез назад. — От волнения у Виктора Алексеевича перехватило дыхание и он закашлялся. Находка имеет огромную научную ценность! Она дороже всех исследований северной части пустыни!

Борис принес аппарат и сделал несколько снимков.

— А что это выглядывает из песка? — воскликнул он. Около скелета в песке виднелся какой-то круглый серый предмет.

— Несомненно, это — окаменелое яйцо ящера! — взволнованно пояснил Виктор Алексеевич, бросаясь к новой находке.

— Селебе! — Даукен коснулся рукой плеча Селевина. — Ехать надо. До реки шибко далеко, не дойдем до вечера. Что без воды будем делать?

— Да, да, конечно, пора!.. Но мы вернемся сюда, как только пополним запасы воды, вернемся и выкопаем скелет.

— Как же мы найдем это место, ведь наши следы занесет песком?

— А мы на бархане сигнал поставим.

После отъезда экспедиции около места стоянки осталась трепещущая на ветру белая простыня, крепко привязанная к кусту самого высокого саксаула.

Только после полудня белая точка на горизонте как будто стала растворятся в колеблющихся струях раскаленного воздуха.

Зоолог забеспокоился: «Найдем ли мы ящера? Простыню видно только километров за пять. Если даже уклониться немного в сторону…»

— Второй сигнал надо ставить, — прервал его мысли проводник. — Первый стал плохо виден.

— Да, да, конечно!..

«Как я сам не сообразил…» — подумал Селевин.

Вторую простыню прикрепили на вершине песчаного бархана к кусту тамариска. Спустя три часа позади осталась третья простыня. Ее было видно до самого вечера.

Сумерки наступили раньше, чем экспедиция добралась до реки. Пришлось ночевать без воды. Утром чуть свет тронулись дальше. Когда скрылась за горизонтом последняя простыня, далеко впереди блеснула река.

Верблюды сразу прибавили шаг, и через час все жадно пили, припав к быстрым струям реки.

Река в пустыне — это совсем не то, что обычная река. На ее берегах нет ни лугов с пышными травами, ни кустарников с певчими птицами. В нескольких метрах от берега уже ничто не напоминает о том, что находишься около реки. Она течет среди раскаленных барханов, с каждым километром делаясь все мельче и, наконец совсем теряется в песках.

Весь остаток дня отдыхали на берегу реки. К скелету ящера решили выехать завтра с рассветом, взяв с собой недельный запас воды.

Вечером все собрались у входа в палатку. Ужин был необыкновенный: уха из свежей рыбы! У запасливого Даукена оказались с собой рыболовные крючки, и они с Борисом без труда наловили сазанов.

— Не нравится мне, что сегодня песчанки не свистят, — мрачно сказал Кисанов, сплевывая мелкие рыбьи кости. — Как будто вымерли все.

— Да, действительно, — ответил Виктор Алексеевич, — обычно они бегают до самой темноты. Что это сегодня с ними?

— Погода переменится. Это верная примета.

— Но ведь закат сегодня такой же, как и вчера и вообще все эти дни, возразил Виктор Алексеевич.

Проводник ничего не ответил.

Улеглись сразу же после ужина. Под утро всех разбудил ураган. Палатку сорвало бешеным порывом ветра…

В утренних сумерках все бегали, кричали, хватали вещи, относили их под береговой обрыв и укрепляли арканами… Верблюды легли спинами к ветру. Через несколько минут все собрались под защитой берега и накрылись палаткой.

Песчаная буря свирепела с каждой минутой, вздымая на реке волны с белыми гребнями и обнажая дно на мелких местах. Из-под палатки невозможно было даже носа высунуть. Все скрылось в тучах песка и пыли. Песок скрипел на зубах, глаза слезились.

Ураган выл весь день и только ночью начал стихать. К утру яркое солнце осветило совершенно новый ландшафт: барханы изменили свои очертания.

Много вещей унесло в реку. Все утро ушло на приведение в порядок имущества и на сборы к походу. Участники экспедиции приуныли. Селевин не находил себе места.

«Конечно, наши простыни сорвало и унесло ураганом, — думал он, — как же мы найдем теперь ящера?»

Тронулись в путь. Виктор Алексеевич тревожно осматривал горизонт с вершин барханов, но нигде не было видно оставленных сигналов.

Прошло несколько часов. Верблюды медленно брели по сыпучему песку. Жара нарастала. Барханы закурились песчаной пылью.

— Вон! Вижу! — раздался громкий, радостный крик Бориса. Он показывал куда-то в сторону. Совсем недалеко, справа, на кусте тамариска, трепетал маленький обрывок простыни. Но этот первый сигнал оказался и последним. Трое суток экспедиция безрезультатно бродила по пустыне. Буря засыпала песком кустарник, а часть кустов вырвала и унесла прочь. Местность стала неузнаваемой.

Четвертый день прошел в таких же бесплодных поисках.

На расстоянии полутора переходов от реки к кусту тамариска были привязаны два полотенца, сшитые вместе. Решено было завтра с утра разъехаться от этого нового сигнала в разные стороны, чтобы искать скелет поодиночке.

— Но только предупреждаю, — строго сказал Селевин, — всем оставаться в пределах видимости сигнала. Это около семи километров в радиусе. Обыскав здесь все, мы перенесем завтра сигнал дальше. Ящера надо найти во что бы то ни стало!

С утра начались поиски.

Было около шести вечера, когда Селевин подъехал к гряде высоких барханов и поднялся на один из них. На горизонте едва виднелся белый сигнал у лагеря.

Виктор Алексеевич опустился с бархана к своему верблюду, уселся на него и потянул за повод. Животное медленно встало вместе с всадником. Селевин хотел повернуть к лагерю, но вдруг ясно увидел какую-то белую точку в противоположной стороне от лагеря. До нее было не менее пяти километров.

«Надо посмотреть, — решил Селевин, — успею еще до темноты. Может быть, это обрывок простыни. Обратно придется ехать ночью, но ничего верблюд сам найдет дорогу к лагерю».

Однако до наступления темноты он не успел добраться до белой точки. Селевин слез с верблюда и, закинув ружье за плечи, взобрался на бархан. Но сумерки быстро сгущались и нельзя было что-либо разобрать дальше сотни метров.

«Ночую здесь» — решил зоолог и спустился с бархана.

Верблюд между тем встал и, опустив голову, жевал какие-то колючки. Зоолог подошел к нему и протянул руку к поводу, а тот вдруг резко поднял голову, круто повернулся и быстро зашагал по песку. Селевин бросился за ним. Верблюд перешел на рысь…

Виктор Алексеевич бежал за животным, утопая в песке, пока верблюд не скрылся в темноте. Вода, продовольствие, бинокль, одежда — все унесло на себе упрямое животное. Остались только ружье и сумка с патронами.

«К утру верблюд вернется в лагерь, — размышлял Селевин. — По его следам проводник приедет за мной не раньше полудня. Ночь и утро можно обойтись без воды».

Чем сильнее сгущались сумерки, тем оживленнее делалось вокруг. Зоолог, как зачарованный, сидел на песке, забыв про свое трагическое положение. В наступившей темноте засверкали яркие звезды, совсем не такие, как на севере.

Вот у самых его ног поспешной иноходью пробежал ежик, посапывая и пыхтя. Гребенщиковая песчанка высунула из норы головку и долго оглядывалась. Затем она вылезла, быстро разбросала задними лапками вход. Взмахнув хвостом, расстаяла в темноте.

«Боится, чтобы змея или другой непрошенный гость не забрался к ней в жилье», — подумал Виктор Алексеевич.

Крохотная белая точка привлекла его внимание. Она мелькала вдали, постепенно приближаясь к нему. Потом появилась еще одна белая точка и погналась за первой. Вот они понеслись прямо на зоолога, и только когда они оказались у самых его ног, он разобрал, что это играют два тушканчика с белыми кисточками на концах хвостов.

Наступила ночь, холодная и темная. Нестерпимо хотелось спать, но в одной рубашке было невозможно заснуть. Зоолог ходил с места на место, стараясь согреться. Томительно долго тянулось время.

Под утро из-за барханов в багровом зареве показалась луна. Она быстро стала подниматься вверх, ровным светом озаряя барханы, словно волны застывшего сказочного моря. Перед рассветом стало еще холоднее.

Наконец, ярко запылала заря. Солнце не взошло, но уже сделалось светло. Дрожа от холода, Селевин поднялся на бархан.

«Воображаю, какой переполох поднимется в лагере, когда вернется верблюд», — подумал он. Отсюда была хорошо видна белая точка.

«Пойду туда, — решил Селевин, — проводник приедет за мной только к полудню». И зоолог зашагал по сыпучему песку.

На горизонте показался ослепительный шар солнца.

«День будет опять жаркий и ветреный», — подумал Виктор Алексеевич.

Росстояния в пустыне для глаз обманчивы. Когда, изнемогая от жары, Селевин добрался, наконец, до цели, его разочарованию не было предела: перед ним был самый обыкновенный конский череп, выбеленный солнцем. Кто-то крепко насадил его на толстый сук тамариска. Даже ураганы не могли его сбросить.

Зоолог в изнеможении опустился на раскаленный песок. Кругом не было ни пятнышка тени, кроме той, которую он отбрасывал сам. Укрыться от палящих лучей было негде. Между тем ветер становился все сильнее. Тучи раскаленного песка, как снежная поземка, быстро заравнивали ямки его следов.

Виктор Алексеевич перебрался в «ветровую тень» бархана и устало лег на песок. Нестерпимо хотелось пить…

«Следы верблюда занесло, и теперь меня не скоро найдут. Надо было с утра идти к лагерю и не расстрачивать так необдуманно свои силы…»

Сказалась бессонная ночь: зоолог крепко уснул.

Проснулся он, когда солнце уже спустилось за горизонт, но было еще светло. Ветер стих. Сон освежил Виктора Алексеевича, и он решил идти к лагерю. Чувствовал он себя сравнительно бодро, только мучила жажда.

Вскоре стало совсем темно. Зоолог шел все вперед, но часа через два уже так устал, что пришлось лечь и долго отдыхать, глядя в беззвездное небо. Потом снова шел. И вдруг ему показалось, что он идет не в ту сторону.

«Надо ждать утра, — решил он, устало ложась на песок, — еще уйдешь не туда, куда нужно». Песок был теплый. Селевин расстянулся на нем как на постели, и сразу уснул. На этот раз не чувствовалось холода, хотя ночь была не теплее прошедшей.

Проснулся Селевин, когда солнце поднялось высоко и стало припекать. Опираясь на ружье, он взобрался на бархан. В голове шумело, пить уже не хотелось. Во рту все слиплось, язык распух. К его удивлению, километрах в двух или в трех на кусте тамариска белел конский череп.

«Как же так, — подумал Виктор Алексеевич, — ведь я шел почти до полуночи и так мало прошел!». Зоолог взглянул на солнце. Оно всходило почему-то справа от него. Догадка внезапно озарила затуманенную голову: ночью он кружился вокруг куста с черепом и теперь был еще на несколько километров дальше от лагеря, чем вчера.

«Так безрассудно расстрачивать свои силы может только сумасшедший!» с досадой подумал Селевин, направляясь к кусту с черепом. Он то и дело ложился на песок, переходы делались все короче, а «лежки» продолжительней. В то время, когда отдыхал под барханом, он вдруг увидел, что на куст с черепом села какая-то птица. До куста оставалось не больше полукилометра, когда стало хорошо видно, что это голубь.

«Откуда здесь, за десятки километров от воды, птица?» — размышлял Селевин, поглядывая на куст, где рядом с белой была теперь маленькая серая точка.

Голубь вспорхнул и улетел за бархан. Зоолог знал, что голуби гнездятся в пустыне в колодцах.

«А что если там колодец? Как это я вечером не догадался, может быть, череп нарочно повешен на куст как указатель?!»

Он встал и направился к черепу. Ноги плохо слушались. Два раза Виктор Алексеевич падал. Перед глазами вертелись разноцветные круги. Чем выше поднималось солнце, тем делалось жарче. Но сознание, что, может быть, совсем близко есть вода, придавало силы.

Вот и куст с черепом. Еще несколько шагов и зоолог увидел между барханами колодец.

Как безумный бросился он к нему и заглянул вниз. Из темной глубины пахнуло сыростью и холодом. Селевин выхватил из сумки патрон и бросил его в колодец, жадно прислушиваясь. Вскоре раздался всплеск. Значит, есть вода! Он спасен.

Виктор Алексеевич сел на край колодца, блаженно улыбаясь. Он жалел только об одном: как он вчера не догадался поискать колодца?!

Но чем достать воду?

Тут же был найден выход. Зоолог снял верхнюю рубашку, охотничьим ножом изрезал ее на ленты и связал их. К концу длинной ленты привязал другую рубашку, завязав в рукав пару заряженных патронов для тяжести и с замиранием сердца начал спускать все это в колодец. Вот послышался слабый всплеск. Немного обождав, чтобы рубашка намокла, потянул ее вверх. Звуки падающих капель привели его в трепет. Он начал быстро перебирать самодельную веревку и, вот, наконец, показалась рубашка. Одним рывком зоолог схватил ее и стал выжимать живительную влагу себе на лицо.

Но как только первые капли попали в рот, отчаяние охватило Селевина: вода была горько-соленая и тухлая, не пригодная для питья…

Виктор Алексеевич упал лицом на песок и впал в забытье, перешедшее в тяжелый, наполненный кошмарами, сон.

Проснулся Селевин от какого-то звука. Совсем низко над головой с мелодичным криком пролетали стайки пустынных рябков — бульдуруков. Птицы летели в сторону реки. Промчаться по воздуху несколько десятков километров до водопоя им ничего не стоило.

«Через час они полетят обратно, и у каждого в зобу будет почти по стакану воды, — соображал зоолог, — хорошо, что я не бросил ружье!»

Зарядив ружье, он спрятался за куст и стал ждать. Не прошло и часу, как вернулась первая стайка. Бульдуруки пронеслись справа от колодца, вне досягаемости выстрела. Вслед за первой показалась вторая стайка. Они пролетели значительно левее. Но вот прямо на колодец мчится большая стая. Она должна пролететь над самой головой.

Зоолог вскинул ружье, прицелился, но руки у него тряслись. Ни выстрел навстречу стае, ни второй — в угон — не сбили ни одной птицы.

Виктор Алексеевич растерянно опустил ружье. На горизонте показалось еще несколько стай бульдуруков. Они быстро приближались.

Зоолог поспешно перезарядил ружье и снова выстрелил. Два бульдурука упали на песок. Почти два стакана воды были наградой за удачный выстрел. Вода освежила. Виктор Алексеевич расстрелял все патроны — более десятка бульдуруков сделались его добычей. Как только напился, сразу захотелось есть. Он оглянулся по сторонам. За колодцем росли кусты тамариска и саксаула.

«Если бы у меня были спички, я мог бы развести костер и изжарить бульдуруков! А дымом привлек бы к себе разыскивающих. Проклятый верблюд унес рюкзак!..»

Недалеко виднелось чье-то гнездо. Оно походило на сорочье, только поменьше размером.

«Наверно, это гнездо саксаульной сойки, — подумал Виктор Алексеевич, — нет ли в нем яиц или птенцов?». Любознательность ученого оказалась сильнее всех невзгод. Он побрел к гнезду, тяжело опираясь на ружье.

И в самом деле, это было заброшенное гнездо саксаульной сойки, редчайшей птицы пустыни. Нигде поблизости не было видно хозяйки гнезда, «птицы-иноходца». Так зовут сойку казахи за то, что она быстро бегает по пескам.

Виктор Алексеевич не без труда снял гнездо и принес его к колодцу. Силы оставили его и он более часа сидел на песке.

— Увезем гнездо в город. Ведь их нет ни в одном музее! — сказал он громко и тут же поймал себя на том, что говорит это обращаясь к студенту Борису, который, как ему показалось, стоит у него за спиной…

«Кажется, я начинаю бредить!» — испуганно подумал Виктор Алексеевич. Он с трудом встал, поднялся на бархан и просидел на нем до вечера, глядя в сторону лагеря.

«Почему же до сих пор меня не могут найти? Верблюд, конечно, пролежал всю ночь где-либо на дороге к лагерю, а утром, не спеша, пошел дальше, пощипывая колючки. Он мог придти в лагерь совсем не с той стороны, где он оставил своего всадника. Ветер замел следы верблюда, и поиски, наверно, ведутся в другой стороне».

От этих размышлений стало еще тяжелее. Солнце село, Виктор Алексеевич спустился с бархана и улегся на песок около колодца. Наступала третья ночь.

Когда стемнело, жгучие укусы комаров привели в себя зоолога. С каждой минутой комаров становилось все больше. Вскоре они тучей гудели над ним, и он едва успевал отмахиваться.

Виктор Алексеевич припомнил, что в пустыне комары выводятся в колодцах. Теперь он мог убедиться в этом. Единственное спасение — это закопаться в песок.

С огромным трудом вырыл он руками продолговатую ямку, лег в нее и засыпал себя песком, положив на лицо рубашку. Но уснуть не мог. Слой песка давил, лежать под этим одеялом было невозможно. К счастью Виктора Алексеевича, сделалось холоднее, и комары постепенно исчезли. Он выбрался из ямы и пролежал всю ночь на песке, трясясь от холода.

Поднялось солнце, стало теплее, но безразличие ко всему и сильнейшая слабость не позволяла Селевину подняться, и он лежал на песке около колодца, там, где лег с вечера.

«Но как же комары могут выводиться в колодце с тухлой, горько-соленой водой? — возникла мысль. — Конечно, где-то здесь, недалеко, есть еще колодец, с пресной водой. Надо встать и поискать его… обязательно, только вот не хочется вставать…» Согревшись, он задремал.

Очнулся Селевин оттого, что ему показалось, будто где-то недалеко выстрелили из пушки. Дул ветер. Грозовые тучи неслись над барханами. Раскат грома раздался совсем близко над головой.

«Гроза в пустыне летом, — вяло подумал зоолог, — редко кончается дождем. Водяные капли испаряются раньше, чем долетят до земли…»

Вдруг рядом послышался шорох. Резким движением Селевин повернул голову: совсем близко стоял огромный гриф и жадно смотрел ему в лицо. Мурашки пробежали по спине, напряжением всех сил он поднялся со своего песчаного ложа. Гриф сделал несколько неуклюжих прыжков и отлетел. Еще два грифа поднялись с соседних барханов.

— Рано, проклятые, я еще жив! — прохрипел им вслед Селевин, на четвереньках взбираясь на бархан.

Там лежали его ружье и сумка. Он посмотрел в сторону лагеря. Только оттуда могло прийти спасение. Но впереди высились одни барханы, уходящие в бесконечную даль.

Удар грома опять пронесся над пустыней.

Селевин глянул в сторону — и вдруг дикая радость охватила его: невдалеке ехал проводник, ведя на поводу второго верблюда. И тотчас радость сменилась испугом: проводник удалялся от него.

Виктор Алексеевич хрипло крикнул, но вряд ли его было слышно на расстоянии десяти шагов.

А проводник тем временем скрылся за барханом и появился уже значительно дальше.

Зоолог высыпал на песок стреляные патроны и беспомощно рылся в них. Он вспомнил, что в кармане у него есть два патрона, которые он завязывал в рукав для тяжести, опуская рубашку в колодец. С трудом загнал он распухшие гильзы в стволы.

Проводник снова скрылся за барханом. Его долго не было видно. Когда он снова показался, Виктор Алексеевич взвел курки. Нельзя было медлить ни секунды. Сейчас проводник опять скроется за барханами и, быть может, навсегда.

Селевин поднял ружье и нажал спуск. Раздался слабый щелчок осечки: патрон отсырел в воде. Не помня себя от отчаяния, он нажал второй спуск. Грянул выстрел, одновременно с последним раскатом грома. Проводник не расслышал выстрела из-за грома… и скрылся за барханами.

В глазах потемнело и Виктор Алексеевич упал, потеряв сознание.

…Очнулся он от воды, которая лилась ему на лицо. Над ним склонился Даукен с кружкой в руках.

Как потом оказалось, проводник поднялся на высокий бархан, чтобы еще раз осмотреться кругом. Вдали он заметил что-то черное. Это заставило его повернуть назад.

— Нашли ящера? — первое, о чем спросил Селевин, придя в себя.

— Нет еще, вас ищем.

— Не трать воду зря! — прохрипел Селевин, глотая живительную влагу.

— Воды здесь сколько угодно. Вон за тем барханом колодец!

От карсакпайских колхозников экспедиция поехала через пустыню к югу, на Сузак.

На вторые сутки к вечеру на ровной долине, утомляющей глаз своим однообразием, показалась какая-то точка.

— Что это такое, Даукен? — спросил кто-то.

— Это единственное дерево в Бетпаке, джангызджиде.

Раньше казахи чтили его как святое. Поэтому его никто не трогал.

Машина остановилась в тени под деревом. Высота его превышала пяти метров. На ветвях было множество гнезд перелетных индийских воробьев.

Все участники экспедиции с удивлением рассматривали дерево, у которого нижние листья были узкие, как у ивы, а верхние — круглые, как у осины.

Это дерево называется турангой. Туранга — единственное дерево с листьями, которое может расти на солончаках и сыпучих песках. Даже если грунтовая вода находится на глубине десяти метров, мощные корни туранги доходят до нее. Листья этого дерева не вянут даже в самую сильную жару. Через них туранга испаряет так много воды, что увлажняет воздух. В будущем она должна сделаться здесь основной древесной породой.

Под деревом решили заночевать. Всюду виднелись остатки костров. Рядом был неглубокий колодец с хорошей водой.

Осенью темнеет рано, и после ужина все улеглись отдыхать. В темноте было странно слышать шум листьев от ночного ветерка. За лето от этого звука отвыкли. Костер из тамариска и саксаула причудливо освещал ствол дерева и нижние части ветвей.

Наступили холодные октябрьские дни. В Бетпак-Дале рано начинаются заморозки. Уже в конце сентября бывали дни, когда в чайниках вода покрывалась тонким ледком.

Однажды на рассвете Даукен ушел на охоту. Он сказал, что вернется рано и не задержит с отъездом. Действительно, к завтраку Даукен пришел с убитой сайгой на плечах. Он бросил добычу на землю. Все обратили внимание на его смущенный и растерянный вид.

— Селебе, — робко сказал Даукен. — Я встретил этого ак-букена недалеко от лагеря. Он лежал. Я подкрался на выстрел, но присмотрелся и понял, что сайгак мертв. Я подошел к нему. Он был еще теплый — только что подох. И вот, Селебе, до сего времени я не пойму, кто его убил. Сайгак совсем здоров, сыт. На нем нигде нет раны, даже укуса. Его не рвало, и навоз у него был хороший. Несколько километров я прошел по его следу взад и вперед, торопясь, потому что знал: вы ждете меня. Но всюду его следы показывали, что самец шел спокойным шагом. Ему никто не угрожал. Он упал как подкошенный и сразу сдох. Что с ним случилось? Я не могу понять и поэтому принес его тебе. Ты ученый. Скажи…

Селевин внимательно осмотрел труп. В самом деле, Даукен прав. Сайгак был хорошо упитан и не имел на шкуре даже царапинки.

— Такая внезапная смерть могла произойти скорее всего от остановки сердца, — задумчиво сказал молодой ученый.

— Возможно, сайгак сильно испугался. Подобные случаи известны с птицами, когда они погибают при внезапном сильном испуге. Даукен, дай твой нож, я вскрою грудь сайгаку.

Даукен протянул большой охотничий нож, острый, как бритва, и сказал:

— Но, Селебе, сайгак упал как подкошенный, идя спокойным шагом, словно его сразила молния или пуля. Он сделал бы хоть один прыжок, если бы испугался.

Селевин не отвечал. Он осторожно разрезал грудь сайгака, обнажил его сердце, стал пристально что-то разглядывать и нашел в сердце сайгака крошечное острое семя.

Все молча наблюдали. Даукен, сидя на корточках, смотрел прямо в лицо Селевина, как бы читая на нем результаты исследований.

— Друзья! — воскликнул наконец Селевин, вставая. — Причина гибели сайгака установлена! Это редчайший случай. Смотрите. Семя ковыля! Оно впилось в сердце сайгака!

В самом деле, это было так. Семена ковыля разносятся ветром, благодаря длинной летучке, которой они снабжены. Упав на землю, семечко втыкается в нее своим острым носиком. Ветер качает вправо и влево длинную летучку, а семечко ввинчивается в землю. Этому помогают и твердые волоски, которые прижаты к основанию летучки. Действуя наподобие рычагов, они толкают вниз семя при каждом покачивании летучки. Флюгер на крыше при ветре с востока показывает не только на запад, но дает и короткие отклонения к югу и северу. Так и с летучкой ковыля над землей: она тоже совершает колебательные движения и ввинчивает семя в землю.

Это еще не все. Стержень летучки ковыля скручен винтом, как штопор, и чувствителен к изменению температуры и влажности. Когда перистая летучка зацепится за траву и оторвется, семя начинает гнать глубже этот «винт». На утренней заре выпадает роса и делается сыро: «винт» распрямляется и толкает семя вглубь. Днем в жару «винт» скручивается, но твердые волоски упираются в землю и не дают возможности «винту» вытягивать семя вверх. Так постепенно семечко входит в почву.

Таким же образом семечко просверлило грудь сайгака. Часты случаи гибели овец, которым семечко попадает в ухо. А в одном из совхозов около Ташкента ветеринары установили случай внезапной гибели овцы от того, что семечко ковыля ввинтилось овце в сердце. Об этом редком случае было напечатано в журнале. И вот теперь такой же случай, но только с диким животным.

Сердце сайгака осторожно вырезали и вместе с торчащим из него семечком ковыля опустили в банку с формалином. Когда все было кончено, старый следопыт встал.

— Спасибо, Селебе, ты своим объяснением убедил меня в том, что чертей нет на свете!

— При чем же тут черти, Даукен? — воскликнул удивленный Селевин.

— Когда я понял, что не могу объяснить, почему сайгак сдох, то подумал: наверное чёрт сидит рядом в норе и смеется над старым мергеном, который поверил ученым, что чертей нет. Я со страхом нес в лагерь сайгака: все казалось, что сзади кто-то идет за мной на мохнатых лапках. Но я пересилил свой страх и шел не оглядываясь… теперь я думаю, что чертей действительно нет на свете.

Последний ночлег в пустыне. Завтра Сузак и… конец путешествию! Настроение у всех приподнятое, только Даукен немного печален.

Тяжело груженые машины прошли трудный путь по бездорожью в несколько тысяч километров. Они везут большой гербарий пустынных растений, коллекции насекомых, шкурки птиц и зверьков, образцы почв, угля, меди и железа. Легендарный голубой камень Уванаса был найден в ущелье Кулан-басы, он оказался редчайшим голубым гранитом! В ящиках бережно уложены кости ископаемых животных, которые пролежали в земле миллионы лет, и свыше ста предметов орудий производства и быта первобытных людей, существование которых в Бетпак-Дале отрицалось старыми учеными. Эти находки позволят раскрыть многие страницы жизни древней природы Бетпака.

Белое пятно на карте уменьшилось теперь в несколько раз.

Под вечер среди саксаульников встретили первого человека. Охотник бродил с капканами. Он был одет в кожаный костюм из шкур сайгаков. Голова его была повязана белым платком. Это был знакомый Даукена. Он уже месяц жил один в кошомной юрте и охотился на джейранов. От него узнали кое-какие новости. Решили не ночевать и при свете фар двинуться в Сузак.

Ночь выдалась хорошая. Воздух был прозрачен. Вдали чернел Кара-Тау. Месяц нерешительно выглядывал из-за туч. Зайцы то и дело бежали впереди машины, держась, как загипнотизированные, в полосе света. Вот уже показались неясные контуры садов и построек…

Ночевали в домике Даукена.

Утром наступила минута расставания.

— Прощай, Даукен, — сказал Селевин, — но ненадолго! На будущий год мы приедем опять, чтобы стереть остатки белого пятна!

Зимой в сорокаградусные морозы Селевин завозил из Караганды бензин, продовольствие и запасные части для машин в один из карагандинских совхозов «Ор-тау». К югу от совхоза простирается пустыня Бетпак-Дала. В совхозе Селевин организовал базу. Летом сюда приедет экспедиция.

Незаметно прошла зима…

В середине июля участники экспедиции собрались на станции Туркестан. Одновременно с ними на платформе прибыла и машина. Больше недели ожидали машину киностудии с оператором и специальным корреспондентом «Известий» поэтом Эль-Регистаном. Около Сыр-Дарьи они должны были производить киносъемку.

Не дождавшись, составили точный маршрут своего следования, и ненастным июльским утром экспедиция Селевина выехала из города Туркестана к Сузаку.

В полдень хлынул ливень. Путешественники закрывались брезентами, но это плохо помогало, и все промокли насквозь.

Наконец, колхоз Сузак. Радостная встреча с Даукеном…

Тихо сгустились июльские сумерки. Появились первые звездочки. В воздухе запахло парным молоком. Где-то на окраинах подняли лай собаки.

Ужинали на открытом воздухе. Много говорили о предстоящем путешествии. Не заметили, как надвинулась ночь.

На этот раз было намечено пересечь Бетпак-Далу по двум направлениям.

Решили ехать, пользуясь неопубликованной картой геолога исследователя пустыни Дмитрия Ивановича Яковлева, а там, где на карте белое пятно, искать путь самим.

От знакомой дороги поехали к северо-западу, разыскивая начало древнего Тасбулакского караванного пути, пересекающего пустыню.

Стали встречаться метровые вздутия почвы с лужами воды на вершинах. Эти вздутия образовались от того, что под землей в Бетпак-Дале простирается огромная впадина, заполненная водой, с наклоном в сторону реки Чу. Этот огромный артезианский бассейн питается водой с гор Кандык-Тау, окружающих низовья реки Чу, с Киргизского хребта и Кара-Тау. От напора подземных вод вздувается поверхность.

По просьбе почвоведа экспедиции профессора Мухли, сделали здесь остановку, чтобы изучить строение почвенных ям и взять образцы почв.

В одном месте нашли участок, где почва колебалась под ногами, а в другом месте она была совсем жидкой, как сметана. Здесь вздутия только начинали образовываться.

Пучки тростника, крепко связанные, уходили вглубь на пять метров и не достигали дна топи.

Даукен обнаружил торчащую из грязи заднюю ногу сайгака. Животное утонуло. На ногу забросили веревочную петлю, но вытащить не могли.

— Около Камкалы-куля и Пра-чу я несколько раз находил джейранов в таких «колодцах», — сказал Даукен.

Найти старинную Тасбулакскую караванную дорогу оказалось гораздо труднее, чем предполагали. Места, по которым ехали теперь, на самой новой и подробной карте были обозначены по белому полю лаконической надписью: «Не исследовано». И вот тут-то раскрылись поразительные способности Даукена. Он безошибочно указывал направление, словно десятки раз проезжал здесь, а не ехал впервые, как и все. Даукен хорошо знал природу пустыни и поэтому ориентировался так же легко, как городской житель в родном городе. Селевин несколько раз проверял по компасу движение машины и каждый раз убеждался, что они едут точно на северо-запад, как и требовалось. Даукен угадывал направление с такой же точностью, как перелетные птицы…

Ведя исследования, экспедиция с каждым днем углублялась в пустыню.

Через несколько дней пути показались небольшие тропинки. Они привели к обширному солончаку.

Даукен долго стоял в кузове машины, рассматривая в бинокль края солончаков.

— Это Сор-Булак. Я никогда не был здесь, но отец и другие мергены рассказывали мне о нем. По ту сторону Сор-Булака должна проходить Тасбулакская караванная тропа.

Через час машина действительно вышла на Тасбулакскую дорогу в сорок троп шириной: громадные табуны скота, перегоняемые раньше через пустыню, шли здесь во много рядов. Так столетиями выбивались глубокие тропы в десятки канавок, параллельно уходящие вдаль, до горизонта. Когда-то Тасбулакская дорога была основным транзитным путем из Сибири в Среднюю Азию, но около полувека назад ее совсем забросили. Поэтому тропы на ней почти сравнялись, а в понижениях совершенно исчезли.

Чтобы не возить с собой лишнюю тяжесть, на приметном месте закопали бочку бензина на обратный путь.

Дальше к северу стали появляться сопки, разрушенные ветрами и водой.

Среди развалин древних могил оказался неглубокий колодец с прекрасной холодной водой. Его нанесли на карту, назвав Даукен-кудуком.[3]

Селевину и его товарищам часто вспоминался арсеньевский охотник Дерсу-Узала. Как много общего между ним и Даукеном! Те же прекрасные качества человека и товарища. Такое же исключительное знание жизни диких животных и уменье приспосабливаться к тяжелой, сложной обстановке. Знакомясь все ближе с опытным мергеном пустыни, Селевин и его товарищи многому научились у него. Одна черта Даукена была особенно привлекательна: он неудержимо тянулся к знаниям, к науке. Теперь он уже не верил больше в чертей.

В прошлом году экспедиция стала на ночлег в мрачных сопках. У небольшого колодца среди кустов и травы было много комаров, и Даукен ушел спать в сторону от лагеря. Он расположился на вершине полуразрушенного мавзолея.

Ночью он прибежал в лагерь, испуганно оглядываясь, и торопливо улегся между спящими.

— Даукен, что это ты убежал со своего ночлега? — спросил его Селевин.

— Меня давила ведьма с медными руками, Селебе…

Как далек теперь Даукен от подобных суеверий.

Экспедиция пересекла Сары-Арка и в совхозе «Ортау» пополнила свои запасы. Затем поехали обратно. Природа Казахского нагорья гораздо богаче пустынной. Местами встречаются сопки и даже одинокие гранитные скалы, покрытые разноцветными лишайниками. По трещинам скал и обрывов лепится можжевельник или арча. Граниты выветрены и имеют причудливые очертания в форме пиков, башенок и столбов. Издали они производят впечатление гигантских полуразрушенных замков.

Сары-Арка похожа на северо-казахстанские степи и даже лесостепи. Множество злаков и серебристый ковыль придают им это сходство. Вдоль ручьев, пересекающих дикие каменные громады, узкими ленточками сбегают полоски низкорослых березово-осиновых лесочков.

Мир животных нагорья тоже иной, хотя сюда доходит знойное дыхание пустыни. В тальниках скрывается белая куропатка — жительница северных мест. В рощицах обитает заяц-беляк, такой же северянин, как и белая куропатка.

С громким карканьем кружатся над головой сибирские серые вороны.

Горные группы Сары-Арка с вершинами до тысячи метров высотой — это природные оазисы. Родники, обилие осадков и прохладное лето дают богатые урожаи трав. Раньше на этих привольных летних пастбищах были летовки чуйских казахов, которые дважды в год совершали тысячеверстные переходы через Бетпак-Далу.

В долинах под сенью гранитов нередко встречаются обширные кладбища древнейших обитателей Сары-Арка.

В одном кургане члены экспедиции нашли хум или оссуарий — глиняный горшок, в котором был пепел покойника. Здесь же нашли осколки другого глиняного сосуда, довольно тонкой работы, с незамысловатым орнаментом. По сырой глине древний мастер-гончар выдавил пунктиром ломаную ленту в три ряда и провел две ровные линии. На другом сосуде был выведен более сложный орнамент.

Владельцы этих предметов жили в первом тысячелетии до нашей эры.

Чем дальше двигалась экспедиция, тем однообразнее и суровее становилась природа. Появились блеклые полукустарники, предвестники пустыни, и вскоре экспедицию окружили знакомые картины.

У родника был устроен лагерь, и ученые занялись изучением ближайших окрестностей.

Борис все время охотно помогал профессору Мухле копать почвенные ямы.

Они для студента-зоолога каждое утро давали богатую добычу: в ямы попадали по ночам змеи, мелкие грызуны, ежи и разные насекомые.

Селевин с Даукеном поехали на машине за бочкой с бензином, которая была закопана на Тасбулакской караванной тропе теперь уже недалеко от лагеря.

Вечером пересекли соленую речку и подъехали к горе Байгара с крутыми почерневшими склонами. Даукен пошел осматривать их. В сумерках глухое эхо разнесло несколько выстрелов, быстро следовавших один за другим.

Возвратившийся Даукен рассказал об удачной охоте.

— Ну, Селебе, — закричал он еще издали, — утром поедем за архаром! Стрелял его по твоему заказу. — И Даукен рассказал с мельчайшими подробностями, как ему удалось подкрасться к осторожному животному.

Рано утром машина подошла к убитому архару. Пока Даукен и шофер снимали шкуру и разделывали тушу, Селевин пошел побродить по невысоким горам. За первым же перевалом он наткнулся на несколько пар огромных рогов архаров вместе со старыми черепами. Животные погибли давно.

Бочка оказалась на месте. Но было видно, что кто-то осматривал ее, хотя она была по-прежнему тщательно закрыта кустарником. Даукен пристально осмотрел землю.

— Селебе, здесь два дня тому назад были люди!

Он указал, откуда они пришли, где стояли и куда ушли.

— Было три верховых и один вьючный верблюд. Это мог быть только мерген Рамазан (Даукен нашел пистон).

К вечеру благополучно доставили бензин в лагерь и утром поехали дальше.

Через несколько дней пути в вечерние сумерки экспедиция прибыла в Чолак-эспе. Здесь стоял небольшой домик, единственный во всей пустыне. Он был построен еще царским переселенческим управлением. Тогда же была заложена артезианская буровая скважина. На большой глубине бур обнаружил прекрасную пресную воду. Ее вывели по железной трубе наружу и струя била фонтаном в семь с половиной метров высоты. Но со временем труба засорилась, и вода из нее теперь только сочилась тонкой струйкой.

Раньше вода привлекала сюда много казахов-бедняков. Когда скважина била, от нее стекала целая речка и они поливали этой водой посевы.

Потом в избушке поместился кочевой кооператив.

После тысяча девятьсот тридцать второго года население осело на Чу, а здесь воцарилось безмолвие. Лишь изредка браконьеры из Самен-кума или Сузака заглядывали сюда, охотясь на запрещенную сайгу зимой и на джейранов летом.

Впервые за все годы путешествий по пустыне ночевать устроились не в палатках, а под настоящей крышей.

Экспедиция поехала по направлению к Чу. Кряхтя и постукивая, «уставшая» за долгий путь полуторка все же быстро понеслась вперед.

Пересекли тонкий соленый ручей около небольшой горки. Даукен на ходу наклонился за борт машины и старался что-то рассмотреть. Кругом было много следов. Звери пустыни имеют обыкновение ночью следовать караванными тропами. Даукен показал след волка. Тут же виднелись следы сайгаков, которые, вероятно, переселялись весной из негостеприимной пустыни в плодородную область Арка. Засохшая грязь сохранила местами овальные отпечатки их копытцев. Много было свежих следов джейранов. С ними перемешались оттиски птичьих лапок и еще какие то следы, большие и широкие.

Когда машина остановилась на несколько минут, Даукен слез и снова осмотрел землю. После внимательного осмотра он показал на крупные следы и заявил:

— Селебе, здесь были люди. Их след начался от соленого ручья. Шли они пешком, в шокаях[4] втроем и все это было сегодня утром!

Поехали дальше.

Вскоре, приподнявшись в кузове машины, Даукен закричал:

— Человек! Три человека!

На горизонте едва обозначались фигуры трех пешеходов. Они замахали руками. Когда подъехали, увидели рыдающего старика, стоявшего на коленях. Оказалось, что три казаха из Сары-Арка решили пробраться через пустыню на новостройки в Киргизию. Один из них немного знал кочевые пути, но теперь забыл, где ближайший путь к Чу. Уже более месяца шли они по пустыне. Встреча с экспедицией была для них величайшей радостью. Их накормили, взяли с собой, чтобы довезти до Чу.

В этот вечер наткнулись на несколько троп, которые слились в одну.

— Надо ехать по тропе, — сказал Даукен, — она приведет к колодцу.

Воды с собой оставалось мало, и ночевка около колодца была бы кстати. Решили ехать при свете фар. Только через двадцать километров тропа подошла к неглубокому колодцу с хорошей водой.

Утром на восходе солнца всех поднял Даукен.

— Смотрите, где мы ночуем! — воскликнул мерген, показывая рукой на юг. На горизонте зеленели огромные тростниковые заросли. Это была река Чу.

Русло реки заросло тростником. Долину покрывали труднопроходимые озера и тугаи.[5] Это тормозило поиски брода для переправы.

Ехали по высохшим днищам, огибали озера, пробивались через чащу тростников, вспугивая фазанов, пока не убедились, что через Чу немыслимо перебраться на машине.

Утром Даукен и Селевин на самодельном плоту из снопов тростника переправились на другой берег. Там, в зарослях, они напали на след лошади. Тогда Даукен взобрался на джиду и увидел верхушки юрт. В синем небе расплывался дым костров. Это был аул.

Казахи охотно взялись показать место, где возможна переправа на машине. Нужно было спуститься на полсотни километров вниз по Чу.

На другой день экспедиция достигла этого места. Долина здесь была сужена. Вода в русле держалась только в дальних плесах. Перемычки между ними заросли тростником.

Машина с трудом прорвалась через первое препятствие — солончак. Впереди поднялась высокая стена шестиметровых тростников. Она преградила путь машине. Пришлось мять и топтать тростник ногами и лопатами, прокладывая узкий коридор. Машина медленно и осторожно вошла в него.

Но пухлая почва среди тростников не выдержала тяжести и машина погрузилась по самые оси. Подстилка из тростников не помогла.

Мухля с интересом исследовал новую почву. С трудом вытаскивая ноги из грязи, он отошел в сторону и долго рассматривал в лупу щепотку земли. Когда он хотел шагнуть дальше, то не мог сдвинуться с места: его ноги засосало в грязь. Подергавшись на месте, профессор понял, что ему не выбраться.

В это время все трудились около машины. Сделав еще раз попытку вытащить ноги, почвовед негромко крикнул. Его никто не услышал.

«Подожду, пока они вытащат машину» — решил он, но вдруг заметил, что медленно погружается. Вспомнилась торчащая нога сайги, погибшей в трясине, и профессор закричал во всю силу легких…

Товарищи окружили его и с веселыми шутками вытащили. Потом долго со смехом вспоминали случай, как «буксовал» профессор.

За полсуток прошли только километр. Пришлось разгрузить машину, и все вещи переносить к берегу на себе. К вечеру выехали, наконец, на ту сторону Чу.

На переправе видели много свежих следов лисиц, барсуков и кабанов. Изредка попадались даже следы лесного животного — косули, а также диких длиннохвостых кошек, волков и мелких хищников.

Утро приветливо встретило путников. Изумрудное, обрамленное тростниками длинное озеро, на берегу которого остановились, кипело жизнью, пока в синеве безоблачного неба не встало жгучее солнце. Носились чайки, вдоль берега суетливо перебегали стайки малюсеньких куличков-песочников. Время от времени показывались вереницы бакланов, пролетал со свистом выводок уток. Изредка появлялась вдали осторожная белая цапля — красавица южных озер. На воде можно было увидеть неуклюжего, грузного пеликана, стройных лебедей. В тростниках над водой скрипучей песнью заливались скрытые в них крошечные камышовки, серебристыми голосами звенели стайки усатых синиц.

Но поднялось выше солнце — и все птицы стихли и попрятались в тень тростников.

На Чу устроили дневку. Даукен готовил каурдак из сайги. Это было праздничным блюдом.

Впервые за время путешествия выкупались.

Под вечер Селевин, Даукен и Борис, взяв ружья, пошли побродить по берегу Чу.

Визг кабана в тростниках привлек их внимание.

— Что такое? Уж не в капкан ли попал кабан? — удивился Борис.

Старый мерген улыбнулся:

— Это чушка в больнице лечится!

— В какой больнице? — удивился Селевин.

— Пойдем, посмотрим, — предложил Даукен и осторожно пошел вперед.

Когда небольшая стена тростника стала отделять животное от людей, они услышали, что кабан еще скрежещет зубами.

Вдруг он громко ухнул. Затрещали тростники — и все стихло.

— Нас учуял и убежал. Идем, посмотрим его больницу.

На белом солнце видна была свежая лежка кабана.

— Вот, — Даукен показал на лежку.

— Что? — спросил Борис.

— На грязи кровь. Чушку ранили или покусали до крови. Он прибежал на солонец и терся раной о соль: от соли рана быстро заживает. Как только он пошевелится, так и взвизгнет — соль-то жжет рану. Так он и лечится.

Утром поехали по левому берегу Чу. Опять Даукен заметил следы машины. Оказалось, что это проехала экспедиция по борьбе с саранчой. Вечером ее догнали в ауле.

Встретились с ними, как старые друзья, хотя все видели друг друга впервые. Энтомологи обследовали район Гуляевки, а теперь собирались проехать вдоль Чу до ее низовья и выехать на Сузак.

Но на утро они направились в пустыню в сторону от Чу дней на шесть семь осмотреть тростники двух полусухих озер, где могли быть гнездилища саранчи.

Энтомологи предложили Селевину поехать с ними. Предложение показалось заманчивым и Селевин, Даукен и Борис приняли его. Остальные участники экспедиции двинулись по берегу Чу обследовать почвы и растительность. Через двести километров обе экспедиции должны были встретиться.

Молодой ученый любил работать по утрам. Привычка рано вставать была приобретена в экспедициях. Так и сегодня он работал в кабинете зоологии университета до тех пор, пока в коридорах не раздались первые голоса студентов.

В дверь громко постучали, и в кабинет вошел ассистент Селевина Борис Белослюдов.

— Виктор Алексеевич! Отгадайте, кто к нам приехал?

Селевин взглянул на юношу своими всегда серьезными глазами и спросил:

— Кому это вы так обрадовались?

Вместо ответа Борис широко распахнул дверь.

На пороге, сияя улыбкой, стоял Даукен Кисанов!

— Даукен! — воскликнул Селевин и пошел навстречу гостю, протягивая вперед руки.

Он усадил Даукена рядом с собой. В кабинет стали собираться другие участники экспедиций. Неожиданный приезд Даукена обрадовал всех.

— Вот приехал, — говорил Даукен. — Вы писали, что в этом году не приедете в пустыню, я и приехал сам…

Даукен никогда в жизни не видел раньше городов и железных дорог и все же рискнул поехать.

За год, который прошел со времени их последней экспедиции, Даукен, собираясь в город, выучил азбуку и даже научился немного писать. Учил его сын, пионер Нагашибек.

Общий радостный разговор прервал Селевин, взглянув на часы.

— Друзья, мне пора идти на лекции. Борис, назначаю тебя проводником. Покажи Даукену наш город, как он показывал нам свою пустыню. А обедать всех прошу придти ко мне на квартиру.

* * *

За веселым и шумным обедом собрались почти все участники экспедиций. Даукен был героем дня. Он сидел на почетном месте рядом с Селевиным.

— Что же тебе больше всего понравилось в городе, Даукен? — спросили мергена.

Лицо следопыта приняло деловое выражение.

Больше всего его заинтересовал зоопарк. Оказалось, что Борис долго не мог увести его от загона с диким ослом-куланом. Даукен все старался через решетку коснуться его рукой.

— Вот он какой! — восторженно повторял мерген. — Я столько слышал об этом полуконе, полуосле, но видел его сам в пустыне только один раз, когда был еще совсем маленьким мальчиком.

Долго мерген задержался у клеток с павлинами, удивила его и зебра.

— А почему, Борис, сторожа в зоопарке без ружей ходят? — спрашивал он. — Вдруг зверь из клетки выскочит! Что тогда?

Около клеток с обезьянами Даукен простоял целый час.

— Совсем, как дикие человеки. Для чего их тут держат?

— Как для чего? Для науки держат, — объяснил Борис.

— Чему же можно от них поучиться? — удивился мерген. Слово «почему» не сходило с уст следопыта.

— Почему у павлина хохол?

— Почему соловей поет лучше всех птиц?

— Почему под землей не живет рыба, а Селебе говорил, что у нас в Бетпаке под землей целые озера пресной воды?

Борис объяснял все, как мог, вспоминая те «почему», которые он сам задавал следопыту столько лет в пустыне.

Когда обед подходил к концу, Селевин постучал по столу. Воцарилась тишина.

— Товарищи! Трудная жизнь выпала на долю нашего уважаемого друга мергена Даукена Кисанова, — сказал декан биологического факультета. — Все знают этого скромного человека, отличного знатока пустыни, равного которому трудно найти среди самых опытных мергенов пустыни. Его самоотверженная работа проводником научно-исследовательских экспедиций, возглавляемых зоологом Селевиным, позволила ученым проникнуть в центр пустыни и за кратчайший срок стереть с карты нашей родины огромное белое пятно и установить, что там не «голодная степь», а земли, пригодные для выпаса огромного количества скота и даже земледелия.

— Товарищи! Университет награждает мергена Даукена Кисанова за его работу ценным подарком — охотничьим винчестером!

Раздались аплодисменты. Принимая ружье, мерген прослезился и так растерялся, что не мог произнести ничего, кроме «Рахмет, жолдас, рахмет…[7]».

Декан обнял мергена и поцеловал.

* * *

Даукен узнал, что такое музей, кино и театр. Особенно поразила его картинная галерея. Глядя на картины, он говорил:

— Совсем, как окна в стене, а в них видны степь, горы, люди…

В музее он удивился, когда увидел чучела зверей и птиц. Борис долго объяснял ему, как они сделаны. Даукен радостно воскликнул, увидев чучело сайгака:

— Да ведь это ак-букен, которого я убил около Колодца старух в прошлом году!

Вечером в просмотровом зале киностудии, по просьбе университета, Даукену показали документальный фильм Пумпянского о работе бетпак-далинской экспедиции Селевина.

Мерген поразился, увидев себя та экране. Потом он пришел в восторг, все время вскакивал, оборачивался, уверял, что действительно так и было:

— Правильно! Я всегда закрываю левый глаз, когда целюсь!

— Тогда я уронил малахай и поднял его, тоже правильно!

— А дым от костра почему не в ту сторону идет?

Картину показали два раза подряд, но Даукен, казалось, готов был смотреть ее сколько угодно.

…Незаметно пролетали дни. И вот опять вокзал. Поезд готов к отходу. Мерген держит в руках драгоценный подарок. Звонки — поезд трогается, а Даукен кричит из окна вагона: «Ждите моих писем, я буду вам часто писать про Бетпак. Спасибо тебе, Селебе. Ты был моим отцом, хотя ты и молод, и я поздно нашел тебя… Кош…[8]»

Последние письма Даукена были полны надежд и дружеской благодарности. «Дорогой Селебе, прибыл благополучно домой, — писал он, — моему семейству стало радостно за меня, за уважение ко мне, за хорошее оружие и другие подарки. Мой сын Нагашибек, пионер, передает привет тебе и ректору университета. Он дает обещание с этим оружием выучиться стрелять верно, чтобы попадать не только в кара-куйрюков, но стать снайпером. Шлют привет работники нашего райкома, райисполкома и все колхозники двенадцатого аула, как лично тебе, Селебе, так и твоим товарищам…» А дальше он писал о кара-куйрюках, акбукенях, архарах.

Следующие письма говорили о новых охотах и наблюдениях, которыми Даукен спешил сразу же поделиться. И эти листки бумаги, пришедшие из пустыни, написанные точно детской рукой, были так близки Селевину и участникам его экспедиции! Они служили не только дорогим воспоминанием, но знаком крепких, продолжающихся связей с пустыней.

Вдруг послания прекратились. Даже не было ответа на сообщение, чтобы Даукен готовился в новый поход этим летом. Несколько писем Селевина остались без ответа. И вот сразу два письма из Сузака, написанные чужой, незнакомой рукой. Они объяснили все. Писали сотрудники райкома и секретарь правления колхоза:

«…Вернувшись однажды с охоты, Даукен слег и больше не поднимался. Через месяц он умер, завещая последний привет своим городским друзьям».

Селевину не верилось, что Даукена уже нет, что никогда больше на походный стан не придет этот человек.

Остались одни бесконечные воспоминания о совместных экспедициях. Вспоминалось, как в последнюю экспедицию он однажды выследил трех молодых лисичек — корсаков возле норы. Долго Даукен не мог поднять на них ружья, а когда принес добычу, то с тенью горечи признался, что ему было жаль стрелять в корсаков.

— Они делали играйм, играйм. Ты, Селебе, говорил, что обязательно надо для коллекции, только поэтому я застрелил.

Вспомнился и недавний приезд мергена в город. Он словно предчувствовал скорую разлуку и, несмотря на трудность пути, приехал, как теперь казалось, проститься.

* * *

Прошло только два десятка лет с тех пор, как первая экспедиция Селевина пересекла Бетпак-Далу, а как неузнаваемо изменилась пустыня за это время! С юга на север Казахстана, через пустыню прошла железнодорожная магистраль Моинты-Чу. И теперь несутся по ней бесконечные поезда с пассажирами и грузами. Кроме железной дороги, в пустыне масса автомобильных дорог, проложенных к центру пустыни.

Там, где возвышается над еще недавно безмолвными просторами пустыни мавзолей Уванаса, сейчас расположились каракулеводческие совхозы. Десятки тысяч овец пасутся на прекрасных пастбищах. На скотопрогонных путях построены колодцы, сделанные по последнему слову техники. Горячий ветер пустыни крутит ветряки, и холодная вода непрерывной струей льется в настолько длинные цементные желоба, что целая отара овец может сразу напиться без давки.

В пустыне у какого-нибудь песчаного бархана можно встретить стог сена, а за ним еще и еще. Стога стоят, словно привезенные сюда с далеких заливных лугов. В пустыне — и стога сена? Но удивительного в этом ничего нет. Сено косилось ранней весной, когда всюду зеленели эфемеры.

Вот из-за барханов выглянул целый ряд домиков и юрт, расположенных вокруг большого артезианского колодца. Это штаб отгонного животноводства.

Несколько десятков людей составляют коллектив штаба. Тут живут ветеринарные врачи, зоотехники, чабаны. Крытые загоны для скота, склады и баня — неотъемлемая часть каждого штаба отгонного животноводства. Гудки автомашин, крики конных чабанов и лай собак — вся эта жизнь, бьющая ключом, отвоевана у пустыни навсегда.

Как это ни удивительно, но и в безводной пустыне оказалось возможным выращивать овощи и фрукты, но только траншейным методом.

На «бесплодной» почве рядом со штабом — прекрасные бахчи с пудовыми арбузами и душистыми дынями. Посев сделан в глубокие траншеи, близко к подпочвенной влаге. Зеленые листья и плети лежат прямо на раскаленном песке, но не страдают от этого: корни получают достаточно влаги, уйдя глубоко вниз на дно траншеи.

В ложбине зеленеют виноградники. Прямо из-под почвы, потрескавшейся от жары, выходит мощный стебель виноградного куста. Совершенно очевидно, что здесь никто его не поливает. Нигде не заметно следов арыков, траншей или приствольных лунок. Виноград в пустыне без полива выглядит сказочно.

Корень винограда укладывают в глубокую яму, почти в колодец, до трех метров глубины, где достаточно влаги, а почва не промерзает. Потом в яму вставляют глиняную трубу и засыпают. По этой трубе виноградный стебель от корня поднимается на поверхность земли, разрастается там и дает обильный урожай. Полив совсем не применяется при таком способе. Это уже не траншейное садоводство, а какое-то подземное или колодезное.

Среди песчаных барханов колышутся от ветра посевы пшеницы и проса. Зерновые успевают вырасти до жары при сверхраннем севе на участках, где проведено снегозадержание. Благодаря этим кладовым влаги, за весну, когда испарение еще невелико, можно получать богатые урожаи.

С каждым годом наступление на пустыню развивается бурно и неудержимо. В глубине пустынь, за сотни километров от жилья, возникают совхозы, штабы отгонного животноводства, скотоводческие базы, посевы и сады. Социалистическое хозяйство дало людям возможность не зависеть от капризов природы. Жизнь начинает бить ключом там, где еще недавно только курился сыпучий песок на вершинах барханов да бегали прыткие песчаные ящерицы. Покоренные участки пустыни меняют свой облик с каждым годом и не за горами уже то время, когда воды Иртыша повернут на юг и двадцать миллионов гектаров земель дадут колоссальные урожаи.

Лететь над Бетпак-Далой будет так же интересно, как над цветущим оазисом. И только в некоторых местах вдруг замелькают желтые, выгоревшие земли. На горизонте покажутся песчаные барханы, среди безжизненной пустыни, раскаленной солнцем и нарочно оставленной здесь как заповедник. Горьковатый запах полыни висит в знойном, неподвижном воздухе. Щебнистая солонцеватая почва лишь частично покрыта редкими куртинками полыни и баялыча. Крупная черепаха медленно проползает мимо, жадно срывая толстые листочки солянок…

Вот она настоящая пустыня! Какое огромное пространство занимали раньше эти земли, пригодные для примитивного животноводства! А дальше, за заповедником, бывшая пустыня живет полнокровной жизнью, купаясь в избытке тепла и пресной воды из северных рек нашей родины. Города и совхозы утопают там в зелени, со множеством прудов, сверкающих среди парков и садов.

Одним из первых инициаторов и организаторов наступления на пустыню был Виктор Алексеевич Селевин. Его короткая жизнь отдана одной цели покорению Бетпак-Далы. Поднятое им знамя борьбы с пустыней подхватили новые исследователи и несут над бывшей «голодной степью», превращая ее в цветущий край.

Агама — крупная пустынная ящерица.

Барымта — насильственный угон скота.

Кудук — колодец.

Шокай — кожаная самодельная обувь казахов.

Тугаи — заросли в пойме реки.

Журга-тургай — птица-иноходец.

Рахмет, жолдас — спасибо, товарищ.

Кош — до свиданья, прощай.