Глобальное потепление приводит к повышению уровня воды в океанах, таянию ледников, появлению более свирепых ураганов. Для начала рассмотрим один фактор — температуру.

Глобальное потепление, разумеется, связано с температурой, поэтому мы и обратились к ней в первую очередь. Сначала нужно задать ключевые вопросы: что происходит, когда повышается температура, как с этим быть и сколько понадобится денежных средств?

Причина, по которой нас беспокоит глобальное потепление, — так называемый парниковый эффект, основной принцип которого прост. Несколько видов газов, прежде всего водяной пар и углекислый газ (CO₂), могут отражать или удерживать тепло. Они улавливают некоторое количество тепла, испускаемое Землей, как некий покров, укутывающий земной шар. Парниковый эффект действует благоприятно на окружающую среду: если бы в атмосфере не было никаких парниковых газов, средняя температура на Земле была бы ниже приблизительно на 33°C, и, скорее всего, на планете не существовало бы жизни в том виде, к которому мы привыкли.

Проблема в том, что люди существенно увеличили количество CO₂, в атмосфере, в основном за счет сжигания природного топлива — угля, нефти и газа. Поскольку природные процессы очень медленно выводят CO₂ из атмосферы, то наши ежегодные выбросы увеличили его концентрацию в атмосфере до уровня, на 36% превышающего уровень доиндустриальной эпохи.

Если ситуация не изменится в лучшую сторону, наша цивилизация в этом веке будет продолжать по-прежнему сжигать все больше и больше природного топлива. Это особенно характерно для быстро развивающихся стран, таких как Китай или Индия. Если сейчас на развивающиеся страны приходится около 40% ежегодных выбросов углекислого газа, то к концу века эта доля увеличится приблизительно до 75%. Большее количество СО₂, будет удерживать больше тепла и тем самым вызовет повышение температуры. Таким образом создается искусственный парниковый эффект.

А теперь рассмотрим, что произойдет, когда мы повысим температуру.

Говоря о климате в будущем, мы, очевидно, не можем рассматривать его напрямую. Вместо этого исследователи прогнозируют изменение главных факторов, воздействующих на климат, например, количества нефти и угля, использованного каждой нацией в наступившем веке, затем используют полученные значения выбросов CO₂, в сложных моделях, которые покажут нам, как эти новые уровни парниковых газов повлияют на температуру. уровень Мирового океана и т. д.

Самую достоверную информацию можно получить от Межправительственной комиссии ООН по вопросам изменения климата (United Nations’ Intergovernmental Panel on Climate Change, IPCC). Приблизительно каждые шесть лет комиссия собирает точные сведения о климатических моделях и климатических воздействиях. В своем «стандартном» прогнозе эта организация предсказывает, что в 2100 году глобальная температура повысится в среднем на 2,6°C по сравнению с сегодняшним значением. Но никто в действительности не живет по среднему уровню. Начнем с того, что температура суши повысится быстрее, нежели температура воды. (Значительно легче согреть несколько метров земли, чем три километра океана.) Более того, глобальное потепление в большей степени вызывает рост отрицательных температур, чем положительных, таким образом, оно повышает ночные и зимние температуры больше, чем дневные и летние температуры. Климатические изменения — это не обязательно тяжело переносимая летняя жара. Вероятнее всего, мы просто заметим, что люди зимними вечерами будут легче одеваться. Аналогично, температура быстрее увеличивается в умеренных и арктических поясах, чем в тропических.

В XX веке мы уже испытали на себе подобное потепление. Зимние температуры на планете повысились намного больше, чем летние, а ночные температуры — намного больше, чем дневные. Более того, зимние температуры существеннее всего повышаются в более холодных районах: доля зимнего потепления в северном полушарии в областях высокого атмосферного давления Сибири и северо-запада Северной Америки составляет более трех четвертей.

Неудивительно, что в Соединенных Штатах Америки, в Северной и Центральной Европе, Китае, Австралии и Новой Зеландии становится все меньше морозных дней. Однако учитывая, что больше всего теплеют ночи и зимы, существенно повысились дневные и летние температуры лишь в Австралии и Новой Зеландии. Дневные и летние температуры в США не повышаются, а в Китае даже падают. Центральная Англия — единственное место на земле, где регистрация среднесуточных значений температуры ведется с 1659 года, и в этих записях отмечено отчетливое снижение количества холодных дней без увеличения числа жарких дней.

Но что произойдет в наступившем веке, когда температура повысится на 2,6°C? Принято считать, что наш мир станет очень неприятным местом. Каждый раз, когда наступает жара, журналисты пишут, что это лишь намек на еще более страшное будущее. Как сказал один из экологов: «Если вам не нравится жара сегодня, в будущем вы не сможете ее переносить вовсе». Еще более известно высказывание главного научного советника правительства Британии сэра Дэвида Кинга, которое заключается в том, что «освободившаяся ото льда Антарктика к концу этого столетия останется, вероятно, единственным обитаемым местом на планете, если не сдерживать процесс глобального потепления».

Почти все дискуссии о будущем влиянии глобального потепления используют в качестве примера жару в Европе в 2003 году. Вот высказывание Альберта Гора по этому поводу: «Мы уже начали понимать, какая ожидается жара по прогнозам ученых, если процесс глобального потепления оставить без внимания. И летом 2003 года в Европе от страшной жары погибло 35 тысяч человек».

И все-таки, если мы наблюдаем только за волнами жары и обсуждаем только эти волны, мы упускаем что-то более важное.

Комиссия по вопросам изменения климата (IPCC) отмечает, что тенденции, наблюдавшиеся в XX веке, будут продолжаться, повышение температуры будет больше всего ощущаться на суше, в основном зимой и особенно в северных широтах: в Сибири, Канаде и Арктике. В зимние периоды температура может подниматься на 5°С в Сибири по сравнению, например, с 2,8°C в Африке. Жаркие периоды будут более жаркими, а холодные — менее холодными. Почти повсюду в средних и высоких широтах мы ощутим заметное сокращение количества морозных дней, и это приведет к увеличению вегетационного периода.

Модели показывают, что жара, которую мы испытываем каждые двадцать лет, станет более частым явлением. К концу нашего столетия жаркое лето будет случаться каждые три года. Возрастет и количество смертей, связанных с жарой, и эта трагедия в действительности будет вызвана глобальным потеплением.

Но холодные периоды сократятся во столько же раз, во сколько увеличатся жаркие. В районах, где сейчас холодная зима случается раз в три года, к концу нашего столетия она будет случаться раз в двадцать лет. Это означает меньше смертей от холода — но об этом мы слышим гораздо реже.

В американском докладе 2005 года по вопросам воздействия климатических изменений на здоровье человека жара упоминается пятьдесят четыре раза, а холод лишь один раз. Может это жестоко — бросать на чашу весов спасенные и потерянные жизни, но если наша цель заключается в том, чтобы улучшить участь человечества, то важно знать, сколько еще жизней может унести жара и сколько-холод.

Почти в каждом месте на планете существует «оптимальная» температура, при которой смертность минимальна. При повышении или понижении этой температуры уровень смертности растет. Однако что такое оптимальная температура — это совсем другой вопрос. Для жителя Хельсинки оптимальная температура составит около 15°C, в то время как в Афинах лучше всего при температуре 24°C. Важно отметить, что оптимальная температура обычно очень близка к средней летней температуре. Таким образом, фактическая температура редко превысит оптимальную температуру, но очень часто будет ниже ее. В Хельсинки температура выше оптимальной только 18 дней в году, и целых 312 дней — ниже. Исследования показывают, что в Хельсинки ежегодно умирает 298 человек от жары и 1655 — от холода.

Неудивительно, что холод губителен в Финляндии, но то же самое справедливо и для Афин. И хотя в Афинах абсолютная температура, конечно, выше, чем в Хельсинки, она превышает оптимальную только 63 дня в году, и 251 день в году абсолютная температура ниже оптимальной. Ежегодно там оплакивают 1376 человек, умерших от жары, а от сильного холода умирает 7852 человека.

Такая точная статистика подводит нас к двум выводам. Во-первых, как живые существа, мы умеем приспосабливаться. Мы хорошо себя чувствуем и при 15°C, и при 24°C. Мы можем приспособиться как к жаре, так и к холоду. Дальнейшая адаптация, вызванная глобальным потеплением, не будет легкой, потому что мы уже много средств вложили в жилые дома и инфраструктуру, в том числе отопление и кондиционирование воздуха, рассчитанные на наш нынешний климат. Именно поэтому так важен второй вывод. Исходя из имеющихся сведений, логично сделать вывод, что в разумных пределах глобальное потепление фактически приведет к снижению уровня смертности.

Жара в Европе в начале августа 2003 года имела огромное значение во многих отношениях. По своему проявлению она стала для многих катастрофой. В одном только Париже скончалось 3500 человек, а во всей Франции — почти 15 тысяч. Еще 7 тысяч умерли в Германии, 8 тысяч — в Испании и Италии и 2000 — в Великобритании: в итоге общее количество составило более 35 тысяч. Вполне понятно, что такое событие превратилось в мощную психологическую метафору для создания ужасающего образа теплеющего будущего и немедленной необходимости предотвратить подобное будущее.

Экологи Earth Policy Institute первыми подсчитали число жертв от жары, и заявили, что, поскольку «количество осознавших масштабы этой трагедии растет, это, вероятно, натолкнет общество на понимание того, что сокращение выбросов углерода необходимо. Для многих миллионов пострадавших от этой рекордной жары и родственников десятков тысяч погибших сокращение углеродных выбросов становится личным делом огромной важности».

Благодаря таким сообщениям жара стала безусловным индикатором глобального потепления в общественном сознании. Но мнение общественности может быть и неверным. В недавно опубликованной научной статье рассказывается, что ученые проверили эту теорию на практике, и хотя обстоятельства были необычными, подобные или еще более серьезные аномалии периодически происходят с 1979 года.

Казалось бы, несмотря на то, что тридцать пять тысяч жертв — это огромная цифра, любая смерть должна вызывать одинаковый страх и беспокойство у общественности. Однако этого не происходит. Когда в Британии от жары умерло 2000 человек, вся страна рыдала, и эти слезы помнят до сих пор. Однако недавно на ВВС был очень спокойный репортаж о том, что количество смертей в Англии и Уэльсе, вызванных холодной погодой, за последние годы составляет около 25 тысяч человек каждую зиму, добавив, что в зимний период 1998–2000 годов от холода погибало около 47 тысяч в год. Репортаж плавно перешел в обсуждение того, что правительство должно больше заготавливать на зиму топлива и что большинство смертей вызвано сердечными приступами и инфарктами.

Примечательно, как отдельный эпизод со смертельной жарой, приведшей к смерти 35 тысяч человек во многих странах, может всколыхнуть всех и настроить на боевой лад, в то время как смерть от 25 до 50 тысяч человек в год только в одной стране остается почему-то почти незамеченной. Конечно, нам хочется помочь Англии предотвратить смерть еще 2000 человек от жары. Но, разумеется, мы также хотим не допустить значительно большего количества смертей от холода.

В целом в Европе от чрезмерной жары ежегодно умирают около 200 тысяч человек. Однако ежегодно от сильного холода умирают около 1.5 миллионов европейцев. Это более чем в семь раз превышает общее число смертей, вызванных жарой. Только за последнее десятилетие Европа потеряла из-за холода около 15 миллионов человек — это более чем в 400 раз больше всем известной цифры 2003 года. То, что мы с такой легкостью игнорируем эти смерти и так пугаемся, когда слышим о смертях, вызванных глобальным потеплением, говорит о нарушении нашего чувства соразмерности.

Что будет происходить со смертностью, вызванной жарой и холодом, в XXI веке? Давайте на мгновение представим, что мы совсем не приспособлены к грядущей жаре — хоть это и далеко от истины. Согласно выводам самого глубокого исследования жары и холода в Европе, при повышении температуры на 2°C «любой рост смертности вследствие повышенной температуры будет компенсироваться значительно большим кратковременным понижением смертности, вызванной холодом». Для Британии это означает, что повышение температуры на 2°C приведет к смерти еще 2000 человек, но спасет 20 тысяч, которые могли бы погибнуть от холода. В самом деле, доклад, авторы которого пытаются собрать все научные исследования по этой проблеме и приложить их к очень разнообразным ситуациям, имевшим место и складывающимся сейчас во всем мире, открывает нам глаза на тот факт, что «глобальное потепление может вызвать понижение уровня смертности, особенно от сердечных заболеваний».

Но, конечно, предположение о том, что человечество не адаптируется к погодным изменениям в наступившем веке, очень далеко от реальности. В двадцати восьми самых больших городах Соединенных Штатов проводились наблюдения за адаптацией людей. К примеру, возьмем Филадельфию. Оптимальная температура воздуха там около 27°C. В 1960-х годах прошлого века в результате наступления жары (около 38°C) уровень смертности резко повысился. Так же резко он повысился и при резком понижении температуры воздуха ниже 0°C — как в Афинах.

И все-таки что-то важное произошло в последующие десятилетия. Уровень смертности упал, в основном, благодаря росту заботы населения о своем здоровье. И сейчас уровень смертности не возрастет резко и при температуре выше 38°С. Однако люди все еще умирают от холодной погоды. Вероятно, одной из глазных причин понижения чувствительности человеческого организма к высокой температуре является все более широкое использование кондиционеров в помещениях. Исследования показали, что со временем и при наличии значительных ресурсов мы фактически научимся адаптироваться к высоким температурам. Следовательно, люди будут реже умирать от жары даже при повышении температуры.

Более того, мы уже испытали температурные взлеты масштаба тех, которые ожидаются в этом веке, — во многих городах мира. К концу нашего века подавляющее большинство населения будет, но всей видимости, проживать в городах. В городах уже были сильные подъемы температуры, и, следовательно, мы заглянули в будущее и получили представление о том, чем нам грозит повышение температуры на 2,6°C.

В городах такие материалы, как кирпич, бетон и асфальт, поглощают больше тепла, чем растительность за городом. В результате создается так называемый эффект «городского острова тепла». В начале. XIX века британский метеоролог Люк Говард первым открыл этот эффект в Лондоне, но с ростом городов и вытеснением растительности высотками и асфальтом мы наблюдаем аналогичное явление во многих городах мира, от Тель-Авива, Балтимора и Феникса до Гвадалахары в Мексике, Бэрроу на Аляске, Шанхая, Сеула, Милана, Вены и Стокгольма. В центре Лос-Анджелеса максимальные температуры за последние сто лет повысились примерно на 2,5°C, а минимальные примерно на 4°C. Так, ночная температура Нью-Йорка повысилась на 4°C.

Недавно появилась возможность измерить температуру всех поверхностей города с помощью спутника. В таком быстро растущем городе, как Хьюстон, население с 1990 по 2000 год увеличилось на 300 тысяч жителей, то есть на целых 20% — исследователи получили поразительные результаты. За короткий промежуток времени в двенадцать лет ночная температура поверхности города увеличилась примерно на 0,8°C. За сто лет эта температура вырастет более чем на 6,7°C.

И в самом деле, подобные перепады температуры найдены во многих больших городах мира. Азиатские города являются сегодня самыми быстро растущими регионами мира. Токио со своим двадцатимиллионным населением испытал на себе некоторые из самых драматических последствий эффекта «городского острова тепла». В августе дневная температура региона, окружающего Токио, составила 28°С, а в центре города она превышала 40°C. И эта высокая температура воздействует не только на небольшую центральную область города, она охватывает около трех тысяч квадратных миль, что примерно в 140 раз больше территории Манхэттена. Такие повышения температуры во многих городах мира говорят по крайней мере о двух фактах.

Во-первых, многие из подобных подъемов температуры за последнюю половину столетия сравнимы (или даже превышают) с величиной 2,6°C, которую мы связываем с грядущим веком. Похоже, что для многих городов повышение температуры, связанное с эффектом «городского острова тепла», происходившее в XX веке, более опасно, чем предстоящее в XXI в результате глобального потепления. И все же эти повышения температуры до сих пор не разрушили города.

Правда, это не означает, что такие подъемы температуры безобидны для многих городов. Хотя в основном уровень смертности падает (как в Филадельфии), он падал бы гораздо быстрее, если бы подобных температурных скачков не было. Но это означает, что предсказания конца света, не учитывающие возможность адаптации, которая может сильно смягчить температурные воздействия, необъективны. Поскольку наши предки смогли адаптироваться, вполне можно допустить, что, будучи значительно богаче и обладая значительно более высоким техническим мастерством, мы сможем повторить их подвиг.

Также нельзя отрицать тот факт, что при глобальном потеплении воздействие на города будет гораздо более серьезным, так как на них обрушатся сразу две проблемы — подъемы температуры, вызванные с одной стороны, и СO₂, а с другой — постоянно растущими городскими тепловыми островами. Но в отличие от предыдущих поколений, которые почти не имели дела с городскими тепловыми островами, мы можем скомпенсировать большинство негативных последствий. Разумеется, наша цель — предотвратить часть проблем, вызываемых повышающимися температурами наступившего столетия.

Исследования показывают, что очень простые действия могут привести к очень существенным результатам. Одна из двух причин, по которым в городах стало значительно жарче, заключается в том, что у них сухой микроклимат. Городам не хватает влажных зеленых пространств, и у них имеются огромные водонепроницаемые поверхности, оснащенные дренажными системами, которые быстро отводят влагу. Таким образом, вся солнечная энергия уходит на нагревание атмосферы, вместо того чтобы испарять воду, создавая прохладу. Если мы посадим в городах деревья и кустарники и обеспечим их водой, то мы не только сделаем наши города более красивыми, но и значительно охладим окружающее пространство. Например, в Лондоне подобные меры могли бы понизить температуру более чем на 8°C.

Другая причина, по которой в городах очень жарко, кроется в черном асфальте и темных теплопоглощающих сооружениях. Это может показаться до комичности прямолинейным, но одно из главных решений очень простое — покрасить асфальт и здания. Таким образом мы увеличим общее отражение и естественное затенение, создаваемое зданиями, и сможем существенно снизить нагрев зданий. Например, в Лондоне подобные меры помогли бы понизить температуру на 10°C.

Политики всего мира вносят предложения по созданию «прохладных районов» путем перекрашивания крыш и дорог в более светлые тона, а также высаживания деревьев. Для Лос-Анджелеса такая программа, включающая посадку 11 миллионов деревьев, окраску крыш с целью осветления большинства из пяти миллионов домов и окраску одной четверти дорог, потребовала бы единовременных затрат в один миллиард долларов. Однако ежегодно это приносило бы дополнительный доход за счет сокращения гигантских расходов на кондиционеры (около 170 миллионов долларов) и сэкономило бы еще 360 миллионов долларов за счет снижения загазованности, к тому же город стал бы более зеленым. Но, пожалуй, самым впечатляющим был бы тот факт, что все эти меры понизили уровень температуры в городе более чем на 2,8°C, что примерно равно количеству градусов, на которое, как прогнозируют, повысится температура в наступившем столетии.

Даже если рост температуры окажется не столь разрушительным, как считают люди, и даже если имеются другие, более экономичные способы бороться с температурными повышениями, разве не очевидно, что мы также, хотим сократить выбросы СO₂?

Возможно, это и так. Все, зависит от того, какую пользу мы получим и какой ценой. Рассмотрим проблему детально.

В настоящее время единственной политической инициативой, призывающей к сокращению выбросов CO₂, является так называемый Киотский протокол, подписанный в 1997 году. На его стороне многие экологи мира, включая Альберта Гора, который в качестве вице-президента США вел переговоры по этому вопросу. Тогда было принято решение, что индустриальные страны должны сократить свой общий выброс углекислого газа за период 2008–2012 годов приблизительно на 20%.

И все-таки значение Киотского протокола для климата невелико. Даже если бы все страны, включая США и Австралию, ратифицировали его (а они этого не сделали), и все страны выполнили бы свои обязательства (что для многих представляется очень трудной задачей) и не нарушали бы их в течение всего нашего столетия (что будет еще труднее сделать), перемена была бы очень незначительной. К 2050 году температура стала бы ниже на едва поддающиеся измерению 0,06°C и даже к 2100 году — всего лишь на 0,17°C. Это означает, что предполагаемое повышение температуры на 2,6°C можно было бы отложить всего на пять лет — с 2100 по 2105 год.

При том что Киотскому протоколу отводится центральное место в общественных дискуссиях, большинство людей с удивлением узнают, как в действительности мало изменила бы наше будущее его реализация. Стоит подчеркнуть, что эти научные данные не являются полностью бесспорными. Пятилетняя отсрочка в течение ста лет — выводы, сделанные на основе работ одного из ведущих разработчиков IРСС. Вот почему The Washington Post называет Киотский протокол «самым символическим договором». Даже его самые решительные сторонники согласны с тем, что Киотский протокол — лишь первый маленький шаг, и нам постоянно повторяют, что у нас должны быть более значительные цели.

Соединенные Штаты и Австралия вышли из этого договора в 1997 году. Такие страны, как Канада, Италия, Португалия и Испания, не стремятся соблюдать свои обязательства, В то же время России и другим странам со слабо развитой переходной экономикой разрешен значительно больший выброс CO₂, чем он реально происходит в данный момент. Это означает, что эти страны могут продать права на дополнительный выброс газов. Получается, что Киотский протокол в действительности больше не ограничивает выброс CO₂. На практике результат этого договора сведется к крошечному однопроцентному сокращению выбросов индустриальными странами по сравнению с текущим моментом.

Если после 2012 года Киотский протокол не будет заменен каким-либо другим договором, его общий результат сведется к тому, что повышение глобальной температуры будет отодвинуто в 2100 году на семь дней.

Почему сокращение выбросов так неэффективно? Все дело в том, что вклад выбросов стран с развитой экономикой не имеет такого серьезного значения, как раньше, поскольку экономика Китая, Индии и других развивающихся стран мощно растет. Но ни Китай, ни Индия не собираются, по всей видимости, устанавливать какие-либо ограничения на выбросы в ближайшем будущем, потому что у них свои, более важные приоритеты, такие как продовольствие и улучшение жилищных условий. Лю Ксуду, заместитель директора Министерства по делам окружающей среды Китая, отметил: «Вы не можете говорить людям, которые с трудом зарабатывают себе на жизнь, что им необходимо сократить выбросы СO₂». И мы снова возвращаемся к тому, с чего начали.

Не будет ли лучше для всего мира хотя бы немного понизить температуру, чем вообще, ничего не делать? Скорее всего так и есть, но прежде чем решать эту проблему, нужно посчитать, во сколько это может обойтись.

Оценивая стоимость соблюдения Киотского соглашения с помощью самого внушительного набора макроэкономических моделей, специалисты увидели, что, в среднем, начиная с 2008 года, ежегодно будет тратиться 180 миллиардов долларов. Хотя такие расходы не привели бы индустриально развитые страны к банкротству, они все-таки весьма значительны — около 0,5% общего национального дохода. Учитывая, что США не входят в число стран, присоединившихся к этому соглашению, расходы получаются меньше, а эффективность ниже. В зависимости от поведения России и результатов будущих переговоров эти модели оценивают затраты в диапазоне от 5-10 до 180 миллиардов долларов.

Очень часто многих интересует, почему сокращение выбросов стоит так дорого. Есть много различных объяснений этих цифр.

На мировом рынке нефть является самым значимым и самым ценным товаром. При мировом ВВП более 1,5 триллионов долларов, вклад нефти составляет более 3%. Вместе с газом и углем природные источники энергии дают более 2,5 триллионов долларов США в год или 5,5% от мирового ВВП. Следовательно, в результате экономии энергии высвободится огромный поток денежных средств, и все более широкое использование необычных идей в крупных компаниях и организациях каждый год снижает потребление энергии примерно на 1%. Получается, что с тех пор как стала вестись статистика, мы научились производить все больше товаров, не увеличивая расхода энергии. В 1800 году Соединенные Штаты производили на единицу затраченной энергии продукции стоимостью только 1 доллар (по нынешнему курсу), а сегодня они производят продукции на 5 долларов.

Хотя повышение эффективности энергозатрат происходит в основном в промышленности и организациях, мы как потребители тоже ощущаем положительные результаты. С 1973 года средний пробег автомобиля в США увеличился на 67%. Аналогично, эффективность отопления домов в Европе и США выросла на 24–43%. За последние десятилетия потребление энергии многими видами домашней техники — посудомоечными машинами, стиральными машинами и кондиционерами — снизилось примерно на 50%.

Это само по себе наталкивает на мысль, что мы будем потреблять все меньше и меньше энергии. По несмотря на то что двигатель автомобиля становится все более экономичным, появились новые модели — с кондиционерами. И хотя стиральные машины потребляют все меньше энергии, мы покупаем посудомоечную машину. Меньше электроэнергии стало уходить на прогревание каждой комнаты, по площадь новых домов становится все больше и больше. В то время как мы производим больше продукции на каждый доллар, мы получаем ее еще больше. Смекалка и изобретательность помогают людям постоянно находить способы уменьшения расхода энергии, в противном случае в последующие 50 лет расход энергии увеличился бы еще на 75%. Но общее количество потребляемой нами энергии растет, так же как и выбросы CO₂.

Таким образом, если мы хотим снизить уровень выбросов существеннее, чем нам позволяет сообразительность, следует мотивировать людей на уменьшение выбросов. В этом случае экономисты предлагают ввести налог на углерод. Поскольку никто не любит налоги (за исключением, пожалуй, министра финансов), это неплохой способ, по крайней мере, снизить углеродные выбросы. Если вам придется платить больше, вы, вероятно, сократите потребление энергии, может быть, отключите кондиционер в своей машине или даже пересядете на велосипед.

Более важно то, что происходит в промышленности, на тепло- и электростанциях, которые ответственны за большую часть выбросов. Уголь дешев, но его сжигание дает очень много CO₂, в то время как газ более дорог, но он меньше отравляет окружающую среду, а возобновляемые источники энергии, такие как биомассы или солнечная энергия, еще дороже, но вообще не дают выбросов CO₂. С введением налога на углерод производители будут стремиться к использованию более чистых, но более дорогостоящих источников энергии, или переходить к более сложным механизмам, требующим меньше топлива.

Теперь понятно, почему снижение уровня CO₂, так дорого обходится. Это не налог по своей сути — в конце концов, все деньги, полученные в виде налогов, пойдут на общественное благо, способствуя, может быть, сокращению других налогов. Но то, что производителям придется использовать более дорогие виды топлива или искать более дорогие обходные пути, означает, что те же самые товары и услуги будут стоить теперь еще дороже, и это, в конечном счете, скажется на нас — потребителях. Но все это закономерно. Так как CO₂, действительно приносит вред, можно сделать вывод что цены, не включающие подобный налог, не вносят вклада в борьбу с этим вредом. Или, иначе говоря, дополнительные расходы, которые мы оплачиваем, надо сопоставлять с той пользой для окружающей среды, которую мы приносим, препятствуя глобальному потеплению. Над такой перспективой стоит задуматься.

Ученые, лоббисты и политики говорят, что мы должны попытаться решить все проблемы мирового значения, касающиеся не только изменения климата, но и всего остального. Тем не менее мы этого не делаем. Аналогично, часто отмечают, что «мы обладаем технологией», способной во многом повлиять на глобальное потепление. Это правда. Но у нас также есть технологии, позволяющие летать на Луну, однако мы редко ими пользуемся. Это слишком дорого.

Поэтому если у нас нет ресурсов для решения всех наших проблем (или мы их не используем), мы должны задуматься о приоритетах. Совершенно ясно, что проблему выбросов CO₂ надо как-то решить, и очевидно, что сократить их количество до нуля нереально, потому что это может привести цивилизацию к вымиранию.

Один из способов решить эту проблему — рассмотреть следующую тонну CO₂, которую мы собираемся выбросить в атмосферу. Сколько вреда она принесет? И как избежать этого с наименьшими затратами?

Допустим, что в следующем году две женщины будут отвозить своих детей в школу и забирать их оттуда на автомобилях, производя тонну CO₂. А 125 человек оставят на всю ночь включенными зарядные устройства своих мобильных телефонов (в отличие от Дэвида Аттенборо), и за год эти устройства произведут еще одну тонну CO₂. Три человека будут ежедневно в течение четырех минут принимать горячий душ и добавят в атмосферу еще одну тонну CO₂. Кроме того, многие промышленные и коммерческие процессы, о которых большинство из нас ничего не знает, также добавят свои тонны.

Тогда встает вопрос — которую из этих тонн мы должны исключить в первую очередь? На этот вопрос сразу не ответить. Может быть, родителям школьников следует ходить пешком? Может нам надо запретить 125 людям заряжать свои мобильные телефоны? Но как это осуществить? Это та самая неясная сторона налога на углерод — получается, что мы не должны выяснять, кому первому следует сокращать свои выбросы. Первыми обязаны сделать это те, кто меньше всего пострадает.

Если ввести налог в 1 доллар на выброс 1 тонны CO₂, бензин подскочит в цене на 1 цент за галлон. Каждая женщина, отвозящая в школу своего ребенка, должна будет платить на 50 центов больше в год. Счета за электричество начнут расти, и те 125 человек все вместе заплатят на 1 доллар больше — каждый будет переплачивать менее 1 цента. А за душ вам придется платить дополнительно 33 цента. И мы не знаем, кто первый слегка изменит свои привычки, и изменит ли их вообще. Но мы знаем, что есть люди, которые это сделают. Возможно, они заняты в промышленности, потому что повышение цены на цент за галлон скорее привлечет ваше внимание, если вы потребляете тонны бензина.

Налог на выброс CO₂ в 1 доллар за тонну приведет к общему сокращению выбросов приблизительно на 2%. Не стоит забывать, что это превышает повышение эффективности на 1%, которое получается при более разумном использовании энергии («свободное» сокращение). Получается, что у нас есть очень простой и полезный рычаг для сокращения выбросов. И хочется узнать — почему нам не использовать этот рычаг постоянно? При налоге в 30 долларов на тонну CO₂ мы сможем сократить выбросы почти на 40%!

Но сокращение выбросов тоже стоит денег. Как уже было сказано ранее, промышленным предприятиям придется переходить на более дорогое топливо или более дорогие технологии. В каком-то смысле уменьшение времени, проведенного в душе, тоже что-то стоит. Если горячий душ стоит 10 центов в минуту, то после подсчета ваших финансов и недолгих размышлений вы выбрали бы четырехминутное пользование душем ежедневно. Если налог на углерод превысит эту стоимость, вы решите, что будет достаточно трехминутного душа. Мы добьемся сокращения выбросов CO₂, но вы также останетесь недовольны потерей минуты под душем, которая ранее стоила 10 центов.

В макроэкономической модели общий налог на CO₂, равный в настоящее время 1 доллару, составляет более 11 миллиардов долларов. Так что стоит дважды подумать. прежде чем повысить этот налог до 30 долларов, что даст в результате общую сумму почти в 7 триллионов долларов.

В сущности, стоимость увеличения налога надо сопоставить с пользой от понижения глобальной температуры. К такой мысли можно прийти двумя путями.

Двигаясь только в одном направлении, мы могли бы считать СО₂, загрязнением атмосферы. Этот газ является побочным продуктом многих видов человеческой деятельности. Деятельность сама но себе важна для нас, но загрязнение представляет проблемы для других. Трудность заключается в том, что мы не учитываем эти проблемы при выборе технологий, так как проблемы нас не касаются. Но если бы нам пришлось оплачивать нанесенный ущерб, тогда эти проблемы вдруг стали бы нашими. Вот что скрывается за принципом «платит тот, кто загрязняет окружающую среду». Если мы должны оплатить причиненный ущерб, то это необязательно означает, что мы прекратим свою деятельность — в конце концов, мы в ней нуждаемся, но придется сопоставить ее результаты с наносимым ущербом, и делать только то, в чем больше пользы, чем вреда.

Следовательно, нам надо рассчитать стоимость CO₂: какой ущерб нанесет еще одна тонна CO₂, которую вы выпускаете в атмосферу? Естественно, этот вопрос пугает, а определенного ответа на него нет. Но за последние десять лет некоторые из наиболее авторитетных ученых-естественников и экономистов представили целый ряд суждений, которые представляются вполне здравыми.

В самой большой из 103 обзорных статей экономист-климатолог Ричард Тол указывает на два важных момента. Во-первых, действительно пугающе резкие оценки обычно не подвергались критическому рассмотрению. По его словам, «исследования, проводимые на более высоком уровне, дают более низкие оценки с меньшими погрешностями». Во-вторых, он утверждает, что при разумных допущениях величина налога вряд ли превысит 14 долларов за тонну CO₂ и, вероятно, будет значительно ниже. Когда я намеренно спросил его о самом оптимистичном прогнозе, он осторожно, с большим количеством оговорок, как и положено исследователю, ответил, что наилучшая величина налога составит 2 доллара за тонну.

Это означает, что ущерб, наносимый 1 тонной CO₂, возможно, будет составлять 2 доллара и вряд ли будет выше 14 долларов. Следовательно, постараемся установить двухдолларовый налог на CO₂, чтобы быть уверенными в том, что мы правильно рассчитали величину ущерба от применения природного топлива. Если этот налог не введут, мы будем свободно загрязнять атмосферу CO₂, не представляя себе размеров ущерба, хотя каждая тонна этого газа наносит ущерб в два и более доллара. Но завышать налог на CO₂, также не следует. Если мы оценим его в 85 долларов, как предлагается одном докладе, в то время как реальный ущерб составляет 2 доллара, мы потеряем до 83 долларов общественной выгоды. Довольно серьезные потери — множество упущенных возможностей с общей суммой оптимальных затрат, достигающей 38 триллионов долларов. Это в три раза превышает общий ВВП США.

Поэтому важно правильно установить величину налога. Если мы сделаем его слишком низким, выбросы CO₂, будут слишком большими, если налог будет слишком высоким, мы станем значительно беднее, а толку от этого будет немного. Очень важно ответить на следующий вопрос: соответствует ли стоимость сокращения выбросов CO₂, условиям Киотского соглашения. Для Великобритании предельной ценой является 23 доллара за тонну CO₂, — в 2-11 раз выше, чем предполагаемая стоимость климатических изменений.

Киотский протокол оказывается сравнительно дорогим, а пользы от него мало. Мы придем к тому, что, затрачивая колоссальные ресурсы (до 23 долларов за тонну невыброшенного CO₂), получим совсем не много пользы. Могли бы мы принести больше пользы для нашего мира, используя эти 23 доллара где-нибудь еще? Конечно.

Никто никогда не покупал тонну CO₂, поэтому нам несколько затруднительно представить, много это или мало — 2 или 23 доллара. Более того, если мы собираемся уменьшить выбросы всего на пару тонн, цена, вероятно, не будет играть большой роли. Но поскольку мы говорим о многих миллионах и даже миллиардах тонн, резоннее подумать об общих затратах и общей пользе. Это упростило бы для пас выбор конкретного варианта действий. Как участники демократического процесса мы в установленном порядке коллективно решаем, как потратить миллиарды долларов на многие общественные блага, включая образование, здравоохранение, дорожные коммуникации и иностранную помощь.

Модели, позволяющие подсчитать общие затраты и пользу глобального потепления, появились еще в начале 1990-х, и в соответствии с IРСС все они дают более или менее похожие убедительные результаты. Их уникальность заключается в том, что они рассматривают и климатическую систему, и экономическую, приводя расчеты экономических затрат, возникающих вследствие ограничений, связанных с климатическими изменениями и выбросами парниковых газов.

Эти интегрированные модели учитывают расходы, являющиеся следствием климатических изменений, включая расходы на сельское хозяйство, восстановление лесов, рыбоводство, энергетику, водоснабжение, инфраструктуру. К ним относят стоимость ущерба, нанесенного ураганами и засухой, расходы на защиту побережий и затраты, связанные с потерей суши (вызванной повышением уровня моря, как, например, в Голландии), а также расходы на затапливаемые земли. Также сюда относят затраты на помощь в выживании человека и животных, на очищение загрязненной окружающей среды и на миграцию. Расходы можно разделить на две группы: стоимость адаптации (строительство дамб, переход на другие сельскохозяйственные культуры и т. д.) и издержки, возникающие, когда невозможно устранить последствия климатических изменений (не всю землю удается спасти от затопления с помощью дамб; производство может упасть даже с введением новых сельскохозяйственных культур и т. д.). Эти расходы мы также должны брать на себя.

Таким образом, существует модель, которая учитывает любую политику в отношении CO₂ и показывает нам и стоимость уменьшения выбросов, и преимущества (предотвращенный ущерб) более низких температур для сельского хозяйства, на затопляемых землях, для жизни человека и т. д. Это означает, что мы увидим затраты и преимущества как Киотского протокола, так и более жестких соглашений. И тогда напрашивается вопрос: какая стратегия является лучшей для борьбы с глобальным потеплением?

Если бы США были участником Киотского протокола, общая стоимость расходов в этом веке оказалась бы более 5 триллионов долларов. Польза для окружающей среды к концу века заключалась бы в незначительном понижении температуры примерно на 0,17°С. Общемировая прибыль составила бы почти 2 триллиона долларов. И в целом это показывает, что Киотский протокол — неудачная затея: на каждый затраченный доллар эти меры принесут миру пользу в размере примерно 35 центов.

Пожалуй, будет понятно, почему США были самой незаинтересованной стороной: им пришлось бы понести самые большие расходы в размере 6 триллионов долларов, получая почти незаметную пользу. То же самое можно сказать в отношении Канады и Австралии — огромные затраты взамен небольшой пользы.

Напротив, богатые страны Европы извлекают из этого изрядную выгоду: их расходы составляют 1,5 триллиона долларов, и почти половину этой суммы они получают обратно в виде благ.

Для России и других стран с переходной экономикой Киотское соглашение было бы весьма выгодным, потому что они могли бы продать квоты на выброс CO₂, по высокой цене на сумму, достигающую 3 триллиона долларов. Конечно, когда для западных стран придет время расплачиваться, с политической точки зрения кажется маловероятным, что общественность Европы или Соединенных Штатов согласилась бы на ежегодные переводы денежных средств в размере более 50 миллиардов долларов за то, что, в сущности, является лишь словами.

Наконец, благодаря получению чистой прибыли на сумму в 1,4 триллиона долларов большая часть мира богатеет, и странам с самым низким доходом достается чуть менее половины. Но подобную выгоду надо рассматривать в контексте того, что богатым странам придется раскошелиться почти на 3 триллиона долларов. На каждый израсходованный доллар они тратят около 16 центов на улучшение мира.

Модели показывают, что без участия Соединенных Штатов в Киотском соглашении денежных средств остается совсем немного. В итоге Европа, Япония и Новая Зеландия выплачивают 1,5 триллиона долларов, большая часть из которых идет на пустое сотрясение воздуха, а оставшаяся часть уйдет на крайне незначительное изменение температуры в 0,04°C к 2100 году.

Все затраты и выгоды, перечисленные выше, предполагают глобальное и эффективное выполнение принятых соглашений — использование наиболее подходящих методик, общее координирование и достижение запланированных результатов. Если бы богатые страны не использовали дополнительные квоты, которые имеет Россия, расходы возросли бы почти вдвое, практически не принося дополнительной пользы. Резонно сокращать выбросы в той местности, где это дешевле всего, иначе общие расходы станут практически бесконечными. В Великобритании, после того как США вышли из соглашения, налог на выброс CO₂ составляет около 5 долларов за тонну. Однако Великобритании нужны электрогенераторы, чтобы поставлять 10% своего электричества из возобновляемых источников, согласно так называемым Обязательствам по использованию возобновляемых источников энергии. В настоящее время соответствующие издержки составляют 169 долларов — более чем в 30 раз дороже. И не забывайте, что налог, установленный Киотским соглашением, слишком высок по сравнению с ущербом, причиняемым CO₂, который равен 2 долларам за тонну. Таким образом, на каждый потраченный в соответствии с Обязательствами по использованию возобновляемых источников энергии доллар Великобритания возвращает себе 3 цента, а ее добрые дела оцениваются примерно в 1 пенни.

Многие все-таки не соглашаются с тем, что Киотское соглашение обходится миру очень дорого, не принося положительных результатов, и требуют продолжить начатое. Но продолжение бессмысленного дела нельзя назвать разумным поступком, как раз об этом и говорят наши модели. Дальнейшее сокращение выбросов будет, вероятно, стоить еще дороже, принося все меньше пользы. Также не стоит забывать, что эти расходы предполагают использование самых эффективных методов.

Все большее сокращение выбросов становится все более дорогостоящим — эта тенденция также легко объяснима. Если мы немного сокращаем выбросы CO₂, это сделать легко, так как придется потратить только небольшую сумму. Образно это можно представить так: первыми мы срываем те плоды, которые висят низко, — к ним легко дотянуться. Однако когда мы пытаемся еще больше сократить выбросы, это становится все дороже, — нам приходится тянуться за плодами, которые висят высоко. При этом, когда мы осуществляем первые сокращения выбросов, мы уменьшаем верхнюю, самую серьезную часть температурного повышения. Далее мы приближаемся к более привычным температурам. Получается, что при более значительном сокращении выбросов расходы растут, а выгода уменьшается.

Это становится очевидным, когда вместо программы Киотского соглашения мы предполагаем более радикальные решения. Можно стабилизировать температурное повышение на уровне 2,5°C, это принесет много пользы — понижение температуры на 0,48°C, но увеличит расходы до 15,8 триллионов. Поучительно сравнить эту цифру с общими расходами, связанными с глобальным потеплением. Модели демонстрируют, что если бы глобальное потепление не происходило, мир стал бы богаче на 14,5 триллионов долларов. Таким образом, общую сумму расходов, вызванных глобальным потеплением, можно оценить в 14,5 триллионов долларов. Стабилизация температурного повышения на уровне 2,5°C фактически означает, что мы будем больше платить за частичное решение, чем за всю проблему целиком. Это невыгодная сделка.

Самый многообещающий план заключается в том, чтобы стабилизировать повышение температуры на уровне 1,5°C. Эта задача признана значимой для Европейского Союза, и важность её подтверждается ежегодно. Одна из основных моделей демонстрирует возможность реализации столь низкого температурного роста, но только ценой колоссальных расходов в 84 триллиона долларов. Каждый затраченный доллар принесет пользы на 8 центов.

На самом деле модели также указывают на снижение, которое принесет больше пользы, чем потребует на это расходов. Это решение устанавливает всеобщий налог на углерод, уравновешивающий будущие преимущества, которые получит окружающая среда от сокращения выбросов CO₂. Величина налога на углерод стартует с 2 долларов за тонну, повышаясь примерно до 27 долларов к концу столетия. Этот рост отражает рост ущерба по мере увеличения количества CO₂, в атмосфере. Общее воздействие на климат довольно незначительно, к концу столетия повышение температуры уменьшается только на 0,1°C. Удивительно, но то, что обходится в 600 миллиардов долларов, приносит в два раза больше пользы, то есть на каждый затраченный доллар приходится на 2 доллара общественных благ.

Такой результат ошеломляет и расходится с большинством предложений, направленных на борьбу с изменением климата. Мы стараемся сократить выбросы CO₂, с помощью Киотского соглашения, но в действительности это ничего не дает. Многие, в том числе Европейский Союз, считают, что мы должны идти дальше, но экономические модели показывают нам, что это приведет, вероятно, к еще более незначительному использованию возможностей. В основном это говорит о том, что мы должны быть очень осторожными в нашей готовности влиять на глобальное потепление. Очень далеко выходить за рамки скромных оптимальных инициатив экономически неоправданно. Этот вывод напрашивается в результате изучения большого числа отдельных моделей.

Все основные экономические модели одинаково указывают на то, что незначительное сокращение выбросов оправдано. На встрече разработчиков всех экономических моделей был сформулирован основной вывод: «Текущие расчеты указывают, что «оптимальная» политика требует относительно незначительного уровня контроля за выбросом CO₂». В научном журнале 2006 года были обобщены предыдущие исследования: «В результате проведенного изучения рекомендуется сократить выбросы парниковых газов до уровня ниже обычных прогнозов, но предложенные сокращения весьма умеренны».

Это понятный результат, потому что на переднем плане стоят экономические затраты, а получение выгоды отложено на столетия вперед. Если мы попытаемся стабилизировать выбросы, получится, что первые 170 лет потраченные средства во много раз превысят выгоду от результата этой программы. Они сравняются к концу XXII века, где-то в 2250 году, но все равно надо будет ждать, когда общая польза превысит общие затраты. В соответствии с этим одна научная статья подводит к тому, что «расходы, связанные с осуществлением программы, направленной на стабилизацию уровня выбросов, относительно велики для современных поколений и будут расти в течение следующих 100 лет. Польза от программы будет только в XXIV веке». Если наша задача — помочь многим поколениям, которые будут жить до наступления XXIV века, в том числе обездоленным людям, то уменьшение выбросов не является наилучшим решением, и нам следует направить свою энергию на решение многих других проблем, которые сделали бы будущий мир процветающим.

Нам, очевидно, нужны более разумные способы решения проблемы изменения климата.

Понятно, что все эти экономические теории уже не сыграют никакой роли, если мир полностью погибнет. Если большая часть населения умрет от жары, какое будут иметь значение более низкие налоги?

Как оказалось, многие понимают проблему именно так, но угроза смерти от жары сильно преувеличена. И не только для Великобритании, как мы рассматривали выше. В 2006 году был опубликован первый полный мировой обзор, из которого видно, что климатические изменения не вызовут всеобщего краха или колоссального количества смертей. Фактически непосредственное воздействие изменения климата в 2050 году приведет к незначительному числу жертв. В основном ежегодно около 1,4 миллиона человек будут спасены от смерти благодаря тому, что на 1,7 миллиона человек меньше будут умирать от сердечных заболеваний и на 365 тысяч меньше — от респираторных заболеваний. Это справедливо для Соединенных Штатов и Европы (примерно по 175 тысяч избежавших смерти) и для других стран с высоким уровнем развития экономики. Но даже в таких странах, как Китай и Индия, число умерших будет ежегодно сокращаться на 720 тысяч человек, и соотношение числа спасенных и умерших составит 1:9. Единственный регион, где число жертв будет превышать число спасенных, — слаборазвитые страны, в особенности Африка. Там будет спасено почти 200 тысяч человек, но более 250 тысяч человек погибнут.

После прочтения этой главы у моего редактора и моих друзей была одинаковая реакция (возможно, схожая с вашей): «Что может произойти после 2050 года? Не превысит ли смертность от жары смертность от холода?» Это интересный вопрос. Но обзор показывает, что в 2050 году все будет по-другому: по средним расчетам соотношение числа спасенных жизней (учитывая сердечно-сосудистые и респираторные заболевания) по сравнению с числом жертв будет продолжать расти в пользу первых, по крайней мере, до 2200 года. Поэтому на этот вопрос можно дать простой ответ: «Нет, смертность от жары не будет превышать число жертв холода ни в 2050, ни в 2100, ни даже в 2200 году».

Но важно также, чтобы у вас (а также у моего редактора и моих друзей) возникло желание узнать, будет ли глобальное потепление иметь положительное воздействие. Однако у многих любознательность подавляется постоянно поступающей информацией об отрицательном влиянии. Мы вернемся к этому вопросу, когда будем обсуждать заболеваемость малярией.

Теперь мы также можем сказать, что можно сделать и что нужно делать. Многие критики акцентируют свое внимание на том, что глобальное потепление сильнее всего ударит по развивающимся странам. С ними можно согласиться в отношении смертности от жары и холода. Но большинство критиков в этом случае считают, что мы должны, по возможности, максимально резко сократить выбросы углерода, чтобы помочь третьему миру. Это утверждение оказывается весьма спорным.

Если бы Киотское соглашение подписали все страны, включая Соединенные Штаты, мы бы получили в 2050 году температуру, сниженную примерно на 0,06°C или отсрочку повышения температуры менее чем на 3 года. Таким образом, развивающийся мир к 2050 году почувствовал бы незначительное уменьшение потепления. Не беря в счет Китай и Индию, мы бы получили в результате уменьшение смертей от респираторных заболеваний примерно на 6%, то есть более 15 тысяч спасенных жизней. Казалось бы, это подтверждает, что сокращение выбросов СО, оправданно.

Но во-первых, мы должны помнить, что прежде чем мы получим положительный результат, мир будет платить около 180 миллиардов долларов ежегодно в течение 50 лет. Грубо говоря, это означает, что каждая спасенная жизнь обходится почти в 100 миллионов долларов, что значительно больше, чем мы вкладываем в спасение жизни людей в развитых странах, — менее 200 тысяч долларов.

Во-вторых, необходимо помнить, что сокращение выбросов СО, и понижение температуры означает, что в развивающихся странах очень много людей будет умирать от холода — более 11 тысяч ежегодно. Так что в реальности мы спасем менее 4000 человек (заплатив 300 миллионов долларов за каждую жизнь).

В-третьих, мы не можем просто переключить термостат там, где температурное воздействие негативное. Это приведет к изменению температуры во всех других местах — Соединенных Штатах, Европе, России, Китае и Индии. Здесь влияние Киотского соглашения на смертность людей непосредственно от температурных воздействий означало бы увеличение числа умерших примерно на 88 тысяч. Получается, чтобы спасти 4000 человек в развивающихся странах, нам придется приносить в жертву более 1 триллиона долларов и 80 тысяч человек ежегодно. Плохая сделка.

Это не означает, что все должны смириться с глобальным потеплением и ничего не должны предпринимать. Мы подробно рассмотрели только один аспект — прямое воздействие температуры. Но имеются и другие, которые мы рассмотрим позже, и тогда станет совершенно понятно, что общие и долговременные последствия будут более негативными.

Но этот аспект четко и ясно говорит нам о трех вещах. Во-первых, наше представление о глобальном потеплении, сформированное средствами массовой информации и учеными мужами, сильно искажено. Всеми уважаемый ученый Джеймс Лавлок убеждает нас в том, что от начавшегося климатического изменения в 2003 году в Европе умерло 35 000 человек, и это только прелюдия к новому каменному веку: «До наступления следующего века свыше миллиарда человек погибнут, а те немногие, которые выживут, окажутся в Арктике, где климат останется переносимым». Это выходит далеко за пределы нашего представления о климатическом изменении. И недостоверная информация означает, что мы можем прийти к поразительно неверным решениям.

Во-вторых, когда мы говорим о глобальном потеплении, мы имеем в виду только один параметр — CO₂. Но в то время как снижение выброса CO₂, частично помогает решить проблему, наша главная цель — максимальное улучшение качества жизни людей и состояния окружающей среды, и на этом пути есть много других важных моментов. Сокращение выбросов CO₂, спасет несколько человек от смерти в результате жары, но оно же вызовет холод, в результате которого погибнет большее число людей. Этот пример показывает, что уменьшение выбросов CO₂, приведет к снижению как отрицательных, так и положительных последствий глобального потепления. Поэтому в первую очередь следует рассматривать стратегии адаптации, которые позволили бы нам сохранять положительные эффекты изменения климата, одновременно уменьшая или исключая отрицательные эффекты.

В-третьих, глобальное потепление — не единственный спорный вопрос, который нам надо решить. Это особенно важно для стран третьего мира. Изучим оценки грядущей смертности Всемирной Организации Здравоохранения (ВОЗ). ВОЗ считает, что изменение климата убьет в странах третьего мира около 150 тысяч человек, но как мы далее увидим в разделе, посвященном малярии, из этой цифры не исключили смертельные исходы, вызванные холодом, так что оценки сильно преувеличены.

Тем не менее в странах третьего мира существует целый ряд других более насущных вопросов. Это и голод, от которого умирают почти 4 миллиона людей; и ВИЧ — инфекция, унесшая жизни 3 миллионов населения, и загрязнение воздуха на улице и внутри помещений, жертвами которого стали 2,5 миллиона людей, и недостаток микроэлементов (железа, цинка и витамина А) (более 2 миллионов погибших), отсутствие чистой питьевой воды (2 миллиона жертв).

Даже если глобальное потепление обострит некоторые из этих общих проблем (мы поговорим об этом позже), важно понимать, что они намного серьезнее дополнительных проблем, вызванных изменением климата. Таким образом, политика, направленная на избавление от общих проблем, принесет людям намного больше пользы, чем та политика, которая решает только дополнительные проблемы, вызванные глобальным потеплением. И снова мы возвращаемся к вопросу — существует ли более эффективный выход из этой ситуации, чем сокращение выбросов CO₂?

Для этого нужно понять, что потребуется сделать в первую очередь. Я участвовал в поисках решения этого вопроса на конференции Copenhagen Consensus. Мы спросили нескольких самых лучших в мире экономистов, где дополнительные возможности принесут наибольшую пользу. По каждой проблеме мы попросили экспертов дать самые оптимальные решения. Для проблемы глобального потепления такими решениями могут стать налоги на CO₂ или условия Киотского соглашения, тогда как для борьбы с голодом — исследования в области сельского хозяйства, а для борьбы с малярией — противомоскитные сетки. Но специалисты не просто утверждали, что эти решения подходят, они показали, какая от них будет польза и во сколько это обойдется.

В сущности, эксперты определили стоимость различных решений в долларах, так же как они это сделали для проблемы изменения климата. В этом случае они рассчитали выгоду и затраты, связанные с Киотским соглашением, для сельского и лесного хозяйств, рыбоводства, водных ресурсов и т. д. В случае борьбы с малярией положительный эффект заключался бы в меньшем количестве умерших, больных, меньшей потере рабочего времени, в более крепком и здоровом населении, а также в увеличении производства. Расходы исчислялись бы количеством долларов, затраченных на покупку, распределение и использование москитных сеток.

Группа самых авторитетных экспертов, включая четырех Нобелевских лауреатов, впервые представила тогда подробный перечень глобальных приоритетов, отраженный в табл. 1. Он разделен на благоприятные возможности, которые есть у мирового сообщества в соответствии с тем, насколько эффективно оно использует каждый затраченный доллар: на очень хорошие, хорошие и самые лучшие. Плохими являются те возможности, где каждый затраченный доллар стал бы убыточным (принес бы пользы на сумму меньше одного затраченного доллара).

Некоторые из основных приоритетов также соответствуют факторам крайнего риска, определенным ВОЗ. Предотвращение распространения ВИЧ-инфекции оказывается самым хорошим вкладом, который может сделать человечество: каждый затраченный на презервативы и информацию доллар принесет общественных благ на сумму около 40 долларов (ценность сохраненных жизней, меньшее количество больных, ослабление общественного распада и т. д.). Затратив 27 миллиардов долларов, мы можем спасти в этом столетии 28 миллионов жизней.

Таблица 1. Перечень глобальных приоритетов на расходование дополнительных ресурсов (из Копенгагенского соглашения 2004 года)

Недоедание каждый год уносит жизни почти 4 миллионов человек. Важнее даже то, что оно влияет на более чем половину мирового населения: ослабляет зрение, понижает уровень интеллекта, репродуктивные способности и ограничивает продуктивность. Чтобы в 2 раза сократить количество ослабленных голодом людей и понизить уровень смертности, понадобится 12 миллиардов долларов, причем каждый затраченный доллар принесет более чем на 30 долларов общественных благ.

Прекращение выплаты субсидий для поддержания сельского хозяйства в развитых странах и развитие свободной торговли сделает обеспеченным все население. Модели показывают, что ежегодно можно получать общественных благ на сумму до 2,4 триллиона долларов, причем половина этой суммы достанется странам третьего мира. При этом придется расплатиться с фермерами развитых стран, которые привыкли к преимуществам закрытого рынка, но каждый доллар принес бы на 15 долларов общественных благ.

Наконец, малярия каждый год уносит более миллиона человеческих жизней. Ею заражаются ежегодно около 2 миллиардов человек (многие по несколько раз), эта болезнь вызывает повсеместное истощение. Однако вложение 13 миллиардов долларов могло бы наполовину снизить число заболевших, защитить 90% новорожденных и снизить смертность детей в возрасте до пяти лет на 72%. Один потраченный доллар мог бы принести общественной пользы на 10 долларов — неплохие инвестиции, тем более что это убережет множество людей от смерти в наиболее проблемных странах.

С другой стороны, авторитетные эксперты, включая четырех Нобелевских лауреатов, отнесли решения климатических проблем, включая Киотский протокол, к плохим возможностям, подчеркивая вышесказанное — каждый израсходованный доллар принесет общественных благ менее чем на 1 доллар.

Но на конференции Copenhagen Consensus интересовались мнением не только высококвалифицированных экономистов. В конце концов (и слава богу!), миром управляют не экономисты. Мы узнали мнение будущих лидеров — 80 студентов со всего мира, изучающих искусство, точные и общественные науки, причем 70% из них были из развивающихся стран. Через 5 дней общения с мировыми экспертами по каждому из наболевших вопросов эти яркие молодые умы пришли к удивительно похожим ответам. Они поместили недоедание и инфекционные заболевания в самую верхнюю строчку таблицы, а изменение климата — на предпоследнее место.

В 2006 году мы снова попросили самых разных представителей ООН составить свой перечень приоритетов. Помимо трех самых больших стран — Китая, Индии и Соединенных Штатов — в проекте участвовали самые разные страны, такие как Ангола, Австралия, Азербайджан, Вьетнам, Египет, Зимбабве, Ирак, Канада, Мексика, Нигерия, Польша, Сомали, Танзания, Южная Корея и многие другие.

Политики не любят выбирать, они предпочитают притворяться, что могут сделать все. После короткой встречи с представителями ООН некоторые из них взглянули на список главных бедствий, грозящих планете, и сказали: «Я считаю, что каждый из этих проектов — наиболее важный». Тем не менее они все-таки расставили свои приоритеты. Они, как и экономисты, поместили инфекционные заболевания, нехватку чистой питьевой воды и недоедание на первое место, а изменение климата ближе к концу списка.

Это должно заставить нас задуматься. Ни на одной из этих встреч не было объявлено, что изменение климата не является важной проблемой. Но нас попросили принять во внимание, что надо обратиться к реальным и наиболее острым проблемам современного поколения, которые решаются быстрее и с меньшими затратами, прежде чем браться за долговременные проблемы изменения климата, требующие огромных капиталовложений.

Конечно, нам кажется, что мы можем сделать все. С точки зрения нравственности это желание абсолютно логично. Но на самом деле это нереально. У мира не хватает ресурсов и энергии, чтобы решить все основные проблемы. Сосредоточившись на одних вопросах, мы откладываем другие на потом.

На этих встречах также указывалось, что, обращаясь к этим безотлагательным задачам, мы не просто решаем проблемы сегодняшнего дня — мы делаем больше. Представьте себе резкое сокращение распространения СПИДа и малярии. Вообразите мир, где больше половины населения уже не страдает от последствий недоедания. Хочется представить себе время, когда сельское хозяйство развитых стран не будет получать высоких субсидий, фактически позволяя странам третьего мира продавать свою продукцию на рынках развитых стран мира. Я хочу жить в таком мире. Это не только оказало бы немедленную поддержку странам третьего мира, но усилило бы их и ускорило экономическое развитие, то есть сделало бы их к 2100 году сильнее и богаче. Это позволит странам с развивающейся экономикой легче справляться с будущими проблемами, как естественного происхождения, так и появившимися вследствие глобального потепления. Вложения, сделанные сегодня, не только смягчат остроту сегодняшних проблем, но и облегчат их решение в будущем.

Глядя в будущее, ООН предполагает, что население и развитых, и развивающихся стран станет богаче. В индустриальном мире доход увеличится в 6 раз, как это произошло в течение прошлого века. Предположительно доход населения в развивающихся странах вырастет в 12 раз.

Это важно, когда мы ведем разговор об изменении климата. По самым близким к реальности прогнозам ООН на 2100 год, когда большинство проблем, связанных с потеплением, станут наиболее ощутимы, среднестатистический житель развивающейся страны будет зарабатывать около 100 тысяч долларов в год (по сегодняшнему курсу). Даже самый пессимистичный прогноз предусматривает, что средний житель будет зарабатывать свыше 27 тысяч долларов. Даже в таком маловероятном случае среднестатистический житель третьего мира будет так же обеспечен, как сегодняшний житель Греции или Португалии, и будет богаче, чем житель Западной Европы в 1980 году. Вероятнее всего, он будет богаче современного среднего американца, датчанина или австрийца. И развивающимся странам будет легче переносить потрясения, связанные как с изменением климата, так и с любыми другими серьезными проблемами, которые, несомненно, ожидают нас в будущем.

А вот последняя причина, по которой и Нобелевские лауреаты, и представители ООН, и молодежь считают болезни и недоедание более опасными для человечества, а изменения климата менее опасными. Пытаясь помочь развивающимся странам, сокращая наши выбросы углерода, мы пытаемся помочь людям далекого будущего, которые будут значительно богаче. Мы помогаем не бедному жителю Бангладеш 2100 года, а скорее очень богатому датчанину. А если вам интересно, не окажется ли Бангладеш под водой в 2100 году, мы скоро увидим, что Бангладеш потеряет только 0,000034% своей суши.

Тогда возникает вопрос — не лучше ли нам сегодня помочь бедному жителю Бангладеш? Он гораздо больше нуждается в нашей помощи, и мы гораздо больше можем для него сделать. Сегодня жители Бангладеш должны быть здоровыми, сытыми и способными участвовать в мировых торговых отношениях. Это улучшит их жизнь, поднимет экономику страны и сделает ее богаче и крепче для будущих поколений, которые будут значительно лучше подготовлены к встрече с глобальным потеплением. Для меня все это звучит как призыв к действию.

И все-таки многие люди развитых стран придерживаются различных точек зрения. В недавнем обзоре, опубликованном в Австралии, забота об окружающей среде, с точки зрения мировых лидеров, выступает в роли самого главного приоритета, опережая борьбу с бедностью или терроризмом, вопросы прав человека и борьбу со СПИДом. В другом документе представители Соединенных Штатов, Китая, Южной Кореи и Австралии заявили, что улучшение окружающей среды во всем мире является более важной целью международной политики, чем борьба с недоеданием. Южная Корея поставила улучшение окружающей среды первым пунктом в списке из 16 проблем, представляющих самую серьезную опасность для планеты.

Почему мы так сосредоточились исключительно на проблеме изменения климата, когда существуют многие другие задачи, и мы могли бы гораздо эффективнее помочь в решении этих проблем?

Альберт Гор говорит о двух причинах. Во-первых, это неотложная проблема планетарного масштаба: «На карту поставлено выживание нашей цивилизации и спасение жизни на Земле». Но в действительности это не так. Как мы видели выше, наука не говорит нам о повышении температуры в этом веке. Во всяком случае, наука говорит нам о том, что при незначительном повышении температуры будет умирать меньше людей. Конечно, у Гора есть несколько других доказательств, которые будут проанализированы далее.

Второй довод, который приводит Гор, пожалуй, более убедителен и близок к истине. Он объясняет нам, как глобальное потепление может сделать нашу жизнь более осмысленной.

Он объясняет, как глобальное потепление может стать нашим моральным долгом, подобно тому долгу, который побудил Линкольна бороться с рабством, Рузвельта — с фашизмом, а Джонсона — за права меньшинств.

Нереально было бы ожидать, что климатические изменения станут единственной целью Во всяком случае, затянувшаяся на 10 лет борьба с незначительными ограничениями, предусмотренными Киотским соглашением, демонстрирует нам, что все, что обходится отдельным странам в триллионы долларов, будет яростно оспариваться и приведет к конфликту, а не к спокойствию.

Но стоит ли опьяняться миссией поколений просто потому, что мы хорошо чувствуем себя от этого? Не происходит ли это на самом деле потому, что наше поколение делает все, на что оно способно? И тогда приходится задумываться, нет ли у нас более важных задач, которыми надо заняться в первую очередь?

Честно говоря, Гор указывает, что поколение возлагает на себя многие другие миссии:

Но просматривая весь перечень проблем, мы убеждаемся в необходимости расстановки приоритетов. Гор сообщает, что мы должны решить все задачи, начиная с изменения климата и заканчивая демократией. Замечательно, если действительно можно совершить такое чудо. Но до сих пор мы не справились до конца ни с одной из этих задач. Может быть, было бы разумнее подумать о том, с чего начать?

По мнению Гора, нам надо слышать голоса будущего, говорящие с нами сейчас. Нам надо представить, как они спрашивают нас: «О чем вы думали? Разве вы не заботились о нашем будущем?» Он абсолютно прав.

Разве мы хотим, чтобы будущие поколения сказали, что мы за 100 лет потратили триллионы долларов и немного улучшили жизнь богатых? Или мы хотим, чтобы будущие поколения поблагодарили нас за то, что мы дали миллиардам бедняков новые возможности и лучшую жизнь, чтобы им легче было справляться с трудностями будущего?

Другими словами, хотим ли мы просто чувствовать себя хорошо или мы хотим в действительности делать что-то хорошее?

Это не означает, что мы вообще ничего не должны делать с изменением климата. Просто нам необходимо быть более разумными, когда мы что-то делаем. Вместо дорогих и неэффективных стратегий, подобных Киотскому соглашению, следует использовать другие, о которых будет рассказано далее.

Сначала надо продумать, как в конце концов минимизировать затраты на решение проблемы изменения климата. Проблема, связанная с сокращением выброса углерода в духе Киотского соглашения, состоит в том, что это стоит очень много, а дает очень мало и сейчас, и в будущем. И пока сокращение выбросов углерода является столь дорогостоящим, такие страны, как Китай и Индия, никогда не присоединятся к этому соглашению.

Лучше позаботиться об уменьшении стоимости сокращения выбросов CO₂. Хотя это не столь романтично, как «глобальная миссия», это значительно более эффективно, скорее станет реальностью и действительно поможет человечеству.

В предыдущей главе мы рассмотрели, что происходит, когда температура повышается, и поняли, что это не является катастрофой. Но есть много других опасений, связанных с глобальным потеплением, каждое из которых часто преподносится как надвигающееся несчастье, заставляя нас бросать все дела и заниматься сокращением выбросов CO₂. Оказывается, что такие утверждения часто сильно преувеличены и лишь отвлекают нас от действительно здравых суждений. Давайте трезво посмотрим на эти вещи.

За последнее тысячелетие температура на планете то поднималась, то опускалась, то снова поднималась вследствие природных причин. (За прошедшие 150 лет наблюдался значительный рост температуры, связанный с глобальным потеплением.) Период между 900 и 1200 годами был относительно теплым, известным как Средневековый теплый период. Более теплый климат и растаявшие океанские льды позволили викингам колонизировать негостеприимную в других условиях Гренландию и Винланд (Ньюфаундленд). На Аляске средняя температура в XI веке была на 1,7–2,8°C выше, чем сейчас, и толщина снежного покрова в Скалистых горах была на 2,7 метра больше, чем сегодня.

Аналогично, в середине прошлого тысячелетия было заметное похолодание, впоследствии названное Малым ледниковым периодом. Самые разные источники указывают на то, что на континентах было холоднее. Ледники быстро продвигались по территории Гренландии, Исландии, Скандинавии и в Альпах. Арктический паковый лед простирался так далеко на юг, что известно о шести высадках эскимосов в Шотландии, добравшихся туда на своих каяках. Многие европейские весны и лета были на редкость холодными и влажными, и по всей Европе переходили на другие сельскохозяйственные культуры, чтобы приспособиться к более коротким и менее надежным периодам вегетации; привычным следствием этого стал голод. Суровые зимы были изображены фламандским художником Питером Брейгелем (1525–1569), который стал родоначальником пейзажного жанра, написав за два года семь зимних пейзажей. Считают, что самая морозная зима во Франции унесла жизни нескольких миллионов человек — около 10% всего населения. В китайской провинции Кианси прекратили выращивать теплолюбивые культуры, такие как апельсины. В Северной Америке первые европейские поселенцы сообщали об исключительно суровых зимах, когда в 1608 году Верхнее озеро было покрыто льдом до июня.

Пожалуй, стоит отметить, что хотя многие события Малого ледникового периода рассматривались и считались неблагоприятными, это, похоже, не относится к большей части Средневекового теплого периода.

Очевидно, что частично температурное повышение было просто результатом выхода из Малого ледникового периода. Хотя так же очевидно, что сейчас мы являемся свидетелями глобального потепления, выходящего за эти рамки.

Оба этих потепления вызвали таяние ледников. Многие ухватились за эти отступающие ледники как за символы глобального потепления. Например, Альберт Гор поместил на восемнадцати страницах своей книги фотографии ледников до и после потепления.

Но несколько фактов опровергают эту простую схему. Во-первых, после последнего ледникового периода ледники сильно наступали и отступали. В Швейцарии в течение последних 10 тысяч лет наблюдали 12 таких наступлений и отступлений ледников. Один из самых изученных ледников Норвегии — Бьорнбрин — около 7000 лет назад дважды полностью исчезал на 3000 лет, и за последние 10 тысяч лет возрождался 6 раз. Фактически большинство ледников северного полушария были небольшими и исчезали в период от 9000 до 6000 лет назад. С конца ледникового периода ледники таяли и увеличивались и становились все толще и толще, пока в конце Малого ледникового периода не достигли своего окончательного размера. Приблизительно подсчитано, что с конца последнего ледникового периода около 12 тысяч лет назад примерно 1750 ледников на Земле занимали огромные территории. Когда Бьорнбрин достиг длины 1800 метров, он фактически в 2 раза превысил любое из своих пяти предыдущих воплощений.

Поэтому неудивительно, что по окончании Малого ледникового периода мы наблюдаем сокращение ледников. Мы сравниваем их с их абсолютным максимумом последних 10 тысячелетий. Наиболее достоверный (подтвержденный документально) обзор показывает, что с 1800 года они постоянно уменьшались. Покрытая снегами вершина Килиманджаро, идеальное изображение ледника, начала уменьшаться с 1800 года. Когда в 1936 году Эрнест Хемингуэй опубликовал свои «Снега Килиманджаро», за предыдущие полстолетия гора потеряла более половины своей ледниковой поверхности. Это больше, чем на ней растаяло за последующие 70 лет. Фактически центральной темой опубликованных в 1891 году результатов исследования Килиманджаро было катастрофическое отступление ее ледников.

В основном льды Килиманджаро исчезли не из-за повышения температуры, которая оставалась довольно стабильной (ниже точки замерзания), а из-за регионального сдвига в сторону более сухого климата, происшедшего около 1880 года. Таким образом, Килиманджаро не отражает вызванное человеком глобальное потепление. По результатам недавнего исследования, проведенного с помощью искусственного спутника, было сделано заключение, что «ледники на Килиманджаро являются, по-видимому, просто следом предшествующих климатических условий, а не чувствительным индикатором изменения климата в XX столетии».

И все-таки когда речь заходит о таянии ледников, говорят, что сокращение CO_2; просто необходимо. В видеофильме с Килиманджаро на заднем плане Гринпис рассказывает нам, что к 2015 году из-за климатических изменений весь ледяной покров горы может исчезнуть: «Это высокая цена, которую придется заплатить, если оставить изменение климата без контроля». Но конечно, для Килиманджаро мы ничего не можем сделать, так как она теряет свои льды из-за более сухого климата. Даже если бы мы допустили, что это частично связано с глобальным потеплением, те ничтожно малые меры, которые мы могли бы предпринять, не помогли бы раньше 2015 года.

Когда Гринпис сообщает нам, «что быстрое таяние снегов Килиманджаро отражает тот факт, что окружающая среда и жители Африки первыми острее всего почувствуют изменение климата», в этом утверждении смешаны два факта. Нет, Килиманджаро не связано с изменениями климата, но изменение климата, несомненно, сильнее всего ударит по развивающимся странам.

Тем не менее яркие фотографии сказочно красивых ледников Килиманджаро, отражающие озабоченность в связи с выбросами CO₂ активно используются журналистами и политиками, но вряд ли они помогут фермерам Танзании, работающим на склонах гор, решить их реальные проблемы. Я не утверждаю, что знаю все недуги Танзании лучше, чем Гринпис. Но мне известно, что опрос, проведенный в этой стране, показал, что наиболее серьезными трудностями здесь являются недостаток денег на закупку семян, удобрений и пестицидов; сельскохозяйственные вредители и болезни животных; высокая стоимость образования; широкое распространение ВИЧ-инфекции; малярия и низкий уровень медицины. Интересно узнать у населения Танзании, поможет ли ему сокращение выбросов CO₂ которое никак не повлияет на ледники, или оно предпочтет действия, направленные на борьбу с ВИЧ-инфекцией, которые обойдутся дешевле, скажутся быстрее и принесут значительно больше пользы.

Но в действительности существует проблема, порожденная таянием ледников, которые питают реки. Это ледники Гималаев, расположенные на Тибетской равнине и представляющие собой самые большие массивы льда за пределами Антарктики и Гренландии. Они являются истоком рек, воды которых доходят до 40% населения Земли. Крепкий ледник не является постоянным истоком для рек (если бы это было так, он бы быстро иссяк), но он действует как сезонная водонапорная башня, накапливая воду зимой в виде льда и выпуская ее летом. Таким образом, тающие ледники обеспечивают до 70% летнего запаса воды реки Ганг и до 50–60% воды в других главных реках.

Дело в том, что если ледники полностью исчезнут, общий годовой запас воды, вероятно, останется прежним (при приблизительно таком же уровне осадков), но распределяться он будет совершенно по-другому, что, возможно, приведет к жестоким летним засухам. Это в большой степени можно скомпенсировать за счет очистки водоемов, но на это уйдет много денег.

Необходимо отметить два важных пункта. Во-первых, при таянии ледников реки становятся полноводными, особенно летом, доставляя больше воды многим беднейшим народам мира. Много льда сошло с Гималаев, начиная с конца Малого ледникового периода, и за счет этого в течение прошлых веков значительно улучшилось водоснабжение, возможно, способствуя росту сельскохозяйственного производства. Но к концу этого века льды, вероятно, растают окончательно. Исчезновение ледников ввиду глобального потепления означает, что большая часть мира сможет использовать большее количество воды в течение 50 лет, прежде чем придется вкладывать деньги в создание дополнительных водохранилищ. Эти дополнительные 50 лет могут дать нациям передышку, чтобы взяться за другие немаловажные дела и укреплять свою экономику с целью повышения уровня подготовленности к строительству водохранилищ.

Теперь, набравшись смелости, вы можете сказать, что мы должны законсервировать нетронутые ледники. С эстетической точки зрения они кажутся величественными и расположены в самых прекрасных уголках мира. Но при наличии множества других проблем мы должны учитывать, что развивающиеся страны могут быть заинтересованы в использовании некоторых из своих истощимых природных ресурсов, таких как ледники, чтобы стать богаче, а не доставлять эстетическое наслаждение богатым. Конечно, мы делали так в развитых странах, когда вырубали большую часть своих лесов и становились богаче. Более того, стоит, пожалуй, задуматься об альтернативе. С 1961 года в горах Каракорум и Гиндукуш в верхнем бассейне Инда летние температуры не соответствуют общей картине глобального потепления, опускаясь почти до -17°C. Следствием является обнадеживающее увеличение ледников Каракорума, но летний объем стока воды рек Хунза и Шайок уменьшился примерно на 20%, что вполне предсказуемо. Это важно, так как эти две реки обеспечивают более 25% воды, втекающей в водохранилище гидростанции Тарбела Дам, которая контролирует есть ирригационных систем, одну из крупнейших в мире. Сколько понадобится воды, много или мало?

Во-вторых, что мы на самом деле можем сделать? Мы можем обеспечить выполнение условий Киотского протокола очень высокой ценой, фактически не влияя на климат Гималаев вплоть до 2050 года. Ледники таяли в течение нескольких столетий, скорость их роста снизилась с 1840 года вследствие изменения направления тихоокеанских пассатов, и даже стремительное сокращение выбросов СО, мало что изменит в этой ситуации. Но помимо других более неотложных проблем, которые нужно решить, мы бы также могли принести значительно больше пользы, вкладывая средства в улучшение водной инфраструктуры. Укрепление водной инфраструктуры сыграет важную роль в подготовке Индии и Китая ко времени, когда зимой воды в реках будет больше, чем летом.

Мы часто слышим о том, что тающие ледники станут причиной сокращения водных запасов, и никто не говорит, что сейчас это является преимуществом. Нам непрерывно доказывают, что нужно резко снизить выбросы CO₂, хоть это и не спасет ледники, а стоить будет очень много. Хотелось бы выяснить, нет ли других, не менее серьезных проблем, которые могли бы быть решены более эффективными и менее дорогостоящими способами.

Другим из самых мрачных прогнозов является повышение уровня моря. Эта озабоченность, пожалуй, неудивительна, так как с далеких времен у большинства народов сохранились легенды о катастрофических наводнениях, которые затапливали всю землю, уничтожая почти всех людей и животных. Наиболее известной из таких легенд у народов Западной Европы является история о Ноевом ковчеге. Многие комментаторы непрерывно используют этот библейский сюжет, например, как это сделал Билл Маккибен, говоря о нашей ответственности за глобальное потепление: «Мы втянулись в безрассудную гонку, затапливая большую часть нашей планеты и ее созданий».

Повышение уровня моря происходит не из-за таяния льда, потому что он вытесняет свой собственный вес: если вы поместите кубики льда в стакан с водой, уровень воды не изменится, когда они растают. Таким образом, в противовес обычным утверждениям, таяние арктических льдов не изменит уровень моря. Но он поднимается благодаря двум факторам. Во-первых, когда вода становится теплее, она, как большинство веществ, расширяется. Во-вторых, отток воды из расположенных на земле ледников увеличивает глобальный объем воды. За последние 40 лет ледники способствовали повышению уровня моря приблизительно на 60%, а расширение воды — на 40%.

В своем докладе за 2007 год специалисты ООН примерно подсчитали, что уровень морей к концу нашего столетия поднимется примерно на 30 сантиметров. Хоть это и немало, важно понимать, что подобные явления уже имели место. С 1860 года зафиксировано повышение уровня воды примерно на те же 30 сантиметров, однако это не привело к серьезным разрушениям. Важно также представлять, что последние прогнозы в этой области носят более умеренный характер, чем предыдущие оценки IPCC, и соответствующие значения значительно ниже аналогичных оценок, сделанных в 1990-х и предсказывавших подъем на 60 сантиметров. А в 1880-х Агентство защиты окружающей среды предсказывало повышение уровня моря на 180 сантиметров.

Часто в общественных выступлениях угроза повышения уровня морей сильно драматизируется. Заглавная статья в журнале US News & World Report предсказывала, что «глобальное потепление может вызвать засухи, болезни и политический переворот» и другие «опасные последствия, начиная с эпидемий голода и кончая войнами и потоком беженцев». Мы вернемся к этим утверждениям позже, но их прогноз повышения уровня моря был следующим: «К середине века шикарные отели в стиле Art Deco, расположенные вдоль южного побережья Майами, будут затоплены водой и покинуты».

И все-таки повышение уровня моря к 2050 году будет составлять около 17 сантиметров — не больше того изменения, которое мы наблюдали с 1940 года, и меньше, чем повышения, которые те самые отели уже пережили. Более того, при медленных изменениях уровня моря, происходящих на протяжении этого столетия, правильный экономический расчет сохранит собственность, стоимость которой превысит затраты на ее защиту, и поможет избежать нерациональных действий. IPCC приводит общие расходы Соединенных Штатов на защиту и выплату компенсаций за покинутую собственность при повышении уровня моря на более чем 90 сантиметров (а это в 3 раза превышает предусмотренное в 2100 году изменение уровня воды). За столетие эти расходы составят 5–6 миллиардов долларов. Затраты, обеспечивающие всем необходимым Майами Бич, были бы лишь крошечной долей этой суммы, выделенной на 100 лет. Учитывая, что стоимость собственности в Майами в 2006 году приблизилась к 23 миллиардам долларов, а музей искусств Art Deco National Historic District является вторым по величине туристическим центром во Флориде (после Диснейленда) и ежегодно приносит более 11 миллиардов долларов дохода, 17-сантиметровое повышение уровня океана вряд ли приведет к затоплению и опустению отелей Майами Бич.

Хотя, разумеется, это противоречит тому, что мы привыкли слышать. В кульминации фильма «Неудобная правда» показано, как огромные территории Флориды, включая район Майами, скрылись под шестиметровой толщей воды. Также под водой оказались скалы залива, рядом с которым расположен Сан-Франциско, Нидерланды просто стерты с лица земли, наполовину в воде Пекин и Шанхай, 60 миллионов жителей Бангладеш лишились своей страны, и даже Нью-Йорк оказался затопленным.

Как же это возможно, что один из самых звучных голосов, говорящих об изменении климата, может сообщать нечто, столь далекое от самых достоверных фактов, которыми располагает мировая наука? IPCC предсказывает повышение уровня на 30 сантиметров, Альберт Гор увеличивает это значение в 12 раз. На самом деле он не противоречит данным ООН. Он всего лишь говорит: «Если Гренландия растает[1] или половина Антарктиды рассыплется на части и сползет в море или если половина Гренландии и половина Антарктиды растает или расколется на части и сползет в море, повсюду уровень воды в море поднимется примерно на 5,5–6 метра». Он опирается на гипотезу и затем в ярких красках подробно показывает нам то, что гипотетически может произойти с Майами, Сан-Франциско, Амстердамом, Пекином, Шанхаем, Даккой и затем Нью-Йорком.

Гор справедливо утверждает, что Антарктида и Гренландия являются самыми важными участниками процесса — но в том случае, если ему надо поддержать свою гипотезу о повышении уровня моря на 6 метров. Эксперты ООН считают, что в течение этого века повышению уровня моря будет в значительной степени способствовать расширение воды за счет нагревания, только оно одно к 2100 году даст 31 из 42 сантиметров. Тающие ледники и ледяные шапки увеличивают уровень воды в течение 100 лет на 10 сантиметров. Подобным образом сама Гренландия, как предполагают, внесет свои 5 сантиметров. Все вместе к концу нашего столетия составит 47 сантиметров. Однако с повышением температуры на планете Антарктида не начнет заметно таять, так как температура воздуха будет еще долго держаться низкой, но ввиду того, что мировое потепление также приводит к увеличению количества осадков, льды будут утолщаться, тем самым понижая уровень моря на 7 сантиметров. Таким образом, общий прогноз составляет примерно 40 сантиметров.

А где же остальные 5,6 метров? Все климатические модели примерно одинаково описывают основные причины увеличения объема воды, поэтому 5,6 метра здесь не получить. Аналогично их нельзя получить из-за таяния ледников, потому что даже если бы все ледники и ледяные шапки полностью исчезли, они все подняли бы уровень воды максимум на 30 сантиметров. Однако если бы вся Гренландия растаяла, это привело бы к повышению уровня на 8,4 метра. А если бы Антарктида полностью соскользнула в океан, повышение уровня составило бы чудовищные 65 метров.

Но произойдет ли это когда-нибудь? Имеющиеся результаты исследований говорят нам обратное. Давайте рассмотрим их но отдельности, так как Гренландия и Антарктида очень различаются. В то время как Антарктида окружена ледяными шельфами и расположена в регионе, где таяние льдов почти не происходит, Гренландия расположена в регионе с высокой температурой, достаточной, чтобы вызвать обильное летнее таяние льдов.

По данным IPCC, Гренландия теряет незначительную общую ледяную массу. Некоторые исследования показали увеличение темпов потери массы за последние годы (2002–2005), однако к началу 2007 года было отмечено, что скорость уменьшения двух из главных ледников Гренландии снизилась до прежнего, крайне незначительного уровня. Даже при самых резких оценках таяния Гренландии за 2 года, на повышение уровня моря на 6 метров уйдет 1000 лет. В недавно сделанном обзоре всех основных моделей повышения уровня моря «вклад» Гренландии едва составит 7 сантиметров. Некоторые даже прогнозируют незначительное понижение уровня моря благодаря таянию ледников Гренландии.

В другом общем обзоре все модели ясно указывают на то, что и Гренландия, и Антарктида практически не дают вклада в повышение уровня океана в этом  столетии. По прогнозам IPCC, Антарктида поглощает больше воды, чем дает Гренландия. Согласно подсчетам, максимальное увеличение уровня моря, которое может произойти за счет Гренландии в этом веке, составит 28 сантиметров, но это возможно только по расчетам той модели, где уровень парниковых газов в 2–4 раза превышает значение, ожидаемое в 2100 году. Таким образом, это очень слабая поддержка прогноза, предсказывающего подъем воды на 8 метров.

В 2006 году мы, наконец, получили самую длинную серию температурных данных по Гренландии. Из них видно, что в 1990-х температура там действительно резко повысилась. Это означает, что в Гренландии потепление началось позже, чем в других местах планеты — с 1940 года — и, наоборот, до 1990-х происходило похолодание (об этом говорили не очень много). Повышения температуры, которые мы наблюдаем сейчас, только достигают уровней 1920 и 1930-х годов, а тогда эти повышения происходили даже быстрее, чем сейчас. Самым теплым годом в Гренландии был 1941-й, и самыми теплыми десятилетиями — 30-е и 40-е годы.

Гигантский ледяной слой Антарктиды начал формироваться около 35 миллионов лет назад и с тех пор является неотъемлемой частью глобальной окружающей среды. Ледяной покров в среднем достигает толщины в 1,6 километра и во многих местах превышает 3 километра. Во время последнего ледникового периода ледяной покров западной Антарктиды был значительно шире; в настоящее время ледниковая Антарктида приспосабливается к более высоким температурам за счет потери льда.

Ко всеобщему удивлению, осадки в Антарктиде столь незначительны, что большая часть континента представляет собой пустыню (фактически самую большую в мире). Однако температуры там настолько низкие (в среднем около -34°C), что там почти не происходит таяния или испарения, и, таким образом, снег постепенно накапливается.

Однако внимание мировой общественности в основном обращено лишь к малой части Антарктиды, к полуострову Antarctic Peninsula, который отделен от Южной Америки расстоянием в 1000 км. Здесь становится теплее, в то время как на остальных 96% территории Антарктиды стало холоднее. С 1957 года, когда начали проводить измерения температуры на Южном полюсе, было отмечено ее понижение.

Однако повышение температуры на полуострове было очень значительным — с 1960-х более чем на 2°C, в несколько раз быстрее глобального потепления. В своем фильме Альберт Гор продемонстрировал, как быстро тает лед и как в начале 2002 года ледяной шельф «Larsen В» растаял за 35 дней. И мы доверчиво отнеслись к значимости этого события, думая, что с незапамятных времен «Larsen В» оставался нетронутым, так что теперь резко повысился уровень моря. На самом деле это не так.

Исследования показали, что в середине текущего межледникового периода район, где расположен «Larsen В», уже сталкивался с «масштабными разрушениями ледяного шельфа». Возможно, примерно от 6000 до 2000 лет назад на этом месте была открытая вода. Самый большой ледяной шельф датируется Малым ледниковым периодом, около 200 лет назад, и большая часть того, что постепенно разрушилось, датируется этим же сроком.

Более того, разрушение ледяного шельфа не привело к повышению уровня моря, потому что он плавал. И осадки на полуострове Antarctic Peninsula усилились, вероятнее, вследствие изменения климата, а это ускоряет таяние. То есть несмотря на яркий пример, который представлял «Larsen В», полуостров, вероятно, в целом способствует понижению уровня моря.

Это тоже история континента. В то время как на большей части континента слишком холодно, чтобы там началось таяние льда, повышение температуры во всех моделях означает много осадков, а значит, увеличение ледяного покрова Антарктиды или понижение уровня моря. Пока еще неясно, сохраняется ли сейчас в Антарктиде лед или тает, все модели предсказывают, что в течение нашего столетия будет происходить все большее накопление льда.

Суммируя все вышесказанное, мы не утверждаем, что глобальное потепление не вызовет повышения уровня моря, но повышение не составит 6 метров и более. Скорее всего, за столетие вода поднимется примерно на 30 сантиметров, то есть на ту же величину, что и за прошедшие 150 лет.

Интересно, каковы все-таки будут последствия повышения уровня моря? Мы часто слышим, что общество с пренебрежением относится к наступлению воды на сушу. Однако это неправда, нельзя сказать, что последние 150 лет население наблюдает, как волны становятся все выше, и ничего не делает. Страны, руководствующиеся здравым смыслом, выберут стратегии, которые действительно снизят расходы на предотвращение последствий подъема уровня моря.

Давайте рассмотрим некоторые из самых убедительных моделей и наиболее вероятное будущее. Сегодня примерно 10 миллионов человек живут в прибрежных зонах, которые каждый год заливаются водой, и около 200 миллионам человек угрожает затопление. Даже если бы глобального потепления не было, это число увеличивалось бы еще и потому, что население растет, и его привлекают прибрежные районы. Такая тенденция наблюдается в США, где за последнее столетие все население увеличилось в 4 раза, а население прибрежных районов — в 50 раз.

Более того, фундаменты зданий в городах оседают, а города затапливаются. Наиболее известным примером, наверное, является Венеция, но она погрузилась в воду по разным причинам. Более подходящим примером является Санта Клара в Калифорнии, где почти беспрерывное использование воды за период с 1920 по 1970 год понизило уровень грунтовых вод на 50 метров, и русло реки опустилось на глубину более 3,5 метров, прежде чем начали строго регулировать забор воды.

Так что же произойдет к 2085 году? Если мы ничего не будем делать, даже помимо глобального потепления, резко увеличится количество людей, страдающих от затопления — около 25 миллионов человек ежегодно — а число людей, находящихся в зоне затопления, достигнет 450 миллионов. Как уже было сказано, будут поставлены заградительные сооружения (например, барьер на Темзе, который защищает Лондон от подъема воды); дамбы и плотины, будет сделано все, чтобы защитить берега. Если средства будут расходоваться правильно, то к 2085 году мы, в основном, избавимся от наводнений просто потому, что станем богаче и сможем лучше защищаться от стихии.

В условиях глобального потепления повышение уровня моря будет означать большее число людей, которые будут страдать от наводнений, если мы не изменимся. Повышение воды более чем на 30 сантиметров приведет к ежегодному затоплению территорий, на которых проживает более 100 миллионов человек. Мы регулярно слышим эти цифры, но они никак не отменяют тот факт, что государствам придется заниматься этой проблемой. Если последние 150 лет они просуществовали в бедности, то, вероятно, они будут более эффективно решать эти проблемы, будучи более богатыми.

В самом деле, при разумном расходовании средств на относительно недорогую защиту от наводнений от них страдало бы не 100 миллионов человек, а менее 1 миллиона. Сегодня 10 миллионов человек оказались в зоне наводнений. Через 80 лет, при более высоком уровне моря и усилении глобального потепления и большем количестве населения это число не увеличится в 10 раз, а уменьшится более чем в 10 раз вследствие того, что богатые страны будут в состоянии справиться с наводнениями.

Фактически результаты будут еще более внушительными. Представляя себе будущее общество, более ориентированное на сохранение окружающей среды, где уровень воды будет ниже, мы, естественно, полагаем, что число людей, которые могут оказаться под водой, будет меньше. Однако такое будущее общество было бы менее богатым — по расчетам IPCC, в стандартном обществе средний человек будет зарабатывать в 2080-х годов 72 тысяч долларов, в то время как в экологически ориентированном обществе — только 50 тысяч долларов. Несмотря на то что повышение уровня моря в экологически ориентированном обществе будет меньше на треть, больше людей окажутся под водой просто потому, что общество будет более бедным и, следовательно, менее способным противостоять водной стихии.

Из-за подъема уровня моря мы потеряем очень мало суши. Подсчитано, что почти все народы мира обеспечат себя максимально возможной береговой защитой просто потому, что это оказывается очень экономичным. В этом мы также убедились, когда говорили об историческом районе Майами Бич. Для более 180 из 192 народов мира расходы на береговую защиту составят менее 0,1% от их ВВП и будут приближаться к расходам на общую защиту.

Даже самые подверженные воздействию глобального потепления страны, которые часто изображают на плакатах, будут полностью защищенными. В самом тяжелом положении окажется Микронезия, федерация из 607 маленьких островов, лежащих в западной части Тихого океана, с населением, превышающим население Вашингтона в 4 раза. Если ничего не предпринять, возможно, что к концу этого века Микронезия потеряет около 21% своей территории. При установке береговой защиты она потеряет только 0,18% территории. Однако если мы в будущем сделаем ставку на чистую экологию, с более низким уровнем моря и менее развитой экономикой, Микронезия лишится 0,6% территории, то есть потери вырастут более чем в 3 раза. Как было сказано выше, это происходит потому, что благосостояние имеет больший вес, нежели повышение уровня моря — бедные страны будут менее способны защитить себя от подъема воды, даже если вода будет подниматься медленно.

Нужно иметь в виду, что даже для самой уязвимой страны не будет бедствием, если она сохранит более 99,8% своей земли. Тувалу потеряет 0,03% суши, если озаботится ее защитой, в то время как ориентация на экологию приведет к уменьшению доходов и утроенным потерям. На Мальдивских островах без защиты будет утрачено около 77% земли, а с защитой — 0,0015%, с. большим вредом для окружающей среды во всем мире. Для Вьетнама потери составят около 0,02% земли, а для Бангладеш они будут просто ничтожными — 0,0034%. И снова, в странах, заботящихся о своей экологии, они окажутся гораздо более серьезными.

Почему эти потери намного ниже тех, о которых мы обычно слышим? Все дело в том, какие затраты понесет каждая страна и какую выгоду она при этом получит. Микронезия могла бы потерять 21% своей территории, и это обойдется в 12% от ее ВВП; однако затратив 7,4% от своего ВВП, но при этом обеспечив качественную защиту, она сохранит почти всю землю.

Для других стран это соотношение еще лучше и, следовательно, защита даже эффективнее. Для Мальдивских островов 77% потери территории стоят больше, чем весь их ВВП (122%), в то время как затраты на защиту составят 0,04% от ВВП, поэтому следует спасать почти каждый квадратный метр земли. В это же время Вьетнам теряет около 15% своей земли при отсутствии нужной защиты и тратит на это 8% ВВП, а расходы на защиту составляют около 0,04% от ВВП. Поэтому Вьетнам также сохранит почти всю свою территорию.

Следует отметить, что уровень моря поднимается с 1850 года, и мы позволили себе очень незначительную потерю земли, потому что ее стоимость была значительно выше, чем затраты на ее защиту. Очевидно, что по мере того как страны становятся богаче, а площадь земли уменьшается, в нашем столетии эта взаимосвязь сохранится.

И все-таки лица, формирующие общественное мнение, твердят нам, что последствия будут катастрофическими, и что нам необходимо изменить образ жизни. Тони Блэр сообщает нам, что «уровень моря поднимается, и к 2100 году предсказывают повышение еще на 88 сантиметров, которое опасно для 100 миллионов человек». Следовательно, говорит он, мы должны выполнять условия Киотского протокола.

И все-таки в отношении температуры модели утверждают, что соблюдение норм Киотского протокола очень мало повлияет на повышение уровня моря. Если бы каждая страна, включая Соединенные Штаты и Австралию, соблюдала условия, предусмотренные Киотским протоколом, и придерживалась их в течение текущего столетия, понадобились бы значительные затраты, и это отодвинуло бы проблему повышения уровня моря примерно на 4 года. Получается, что подъем воды, ожидаемый в 2100 году, впервые произойдет в 2014 году. И все эти меры сделают мир существенно беднее, но помогут ему справиться с проблемами далеко не лучшим способом.

Аналогично, Гринпис заявил, что Мальдивы уйдут под воду, и «если сегодняшняя тенденция к повышению температуры будет сохраняться, такие города, как Лондон, Бангкок и Нью-Йорк, окажутся ниже уровня моря, оставив миллионы людей без крова и нанеся огромные убытки». Решением является быстрое сокращение выбросов CO₂, и это «единственная наша надежда избежать разрушительного повышения уровня моря». И все-таки это далеко от того, что предсказывают нам самые лучшие модели. Страшные сообщения о том, что Мальдивы погружаются в воду, не соответствуют расчетам, которые предсказывают только 0,0015% потери суши. Даже если потеря земли будет незначительной, это будет поводом, чтобы предпринять меры во избежание больших потерь (потому что затраты на обеспечение защиты территории окупятся).

Если нашей целью является улучшение благосостояния людей и окружающей среды, а не просто сокращение выбросов CO₂, мы должны открыто спросить, как сделать это правильно. Рискованно делать слишком мало в отношении изменения климата, но так же неправильно делать слишком много. Если мы выберем мир, в котором развивающиеся страны становятся богаче, мы, вероятно, столкнемся с незначительной потерей земли. Если наши опасения заставят нас пойти по экологически ориентированному пути, это приведет к большей потере земли и более низкому общему уровню благосостояния.

Все более сильные и более частые ураганы стали одним из явлений, связываемых с глобальным потеплением. Совет по защите природных ресурсов сообщает нам, что «глобальное потепление не создает ураганы, а делает их более мощными и опасными для человечества». Группа Friends of the Earth объявляет: «Ураганы во Флориде, шторма в Великобритании. Предсказывают, что из-за климатических изменений экстремальные проявления погоды станут более частыми». Гринпис заявляет нам, что «имеется серьезное свидетельство того, что из-за климатических изменений экстремальные проявления погоды, такие как ураганы, усиливаются и становятся более серьезными и частыми». Решением проблемы неизменно оказывается сокращение CO₂ и принятие условий Киотского соглашения.

Тема ураганов зазвучала сильнее после «ураганного» сезона в 2005 году и разрушения Нового Орлеана ураганом Катрина. Альберт Гор посвятил этой теме 26 страниц. Роберт Ф. Кеннеди младший обвинил в трагедии Нового Орлеана США, которые «ушли от условий Киотского протокола». Он публично высказался, что «теперь мы все узнаем, что это значит — расплатиться за зависимость от природного топлива». На следующий день после того как Катрина обрушилась на Луизиану, комментатор-эколог Росс Гельбспан сообщил нам, что «настоящее имя этого урагана — глобальное потепление».

Эти утверждения очень напоминают сильно преувеличенные истории о полярных медведях. Они содержат весьма раздутые факты и часто уводят нас в неправильном направлении.

И все-таки виновно ли глобальное потепление в появлении более мощных и более частых ураганов? И чего еще нам можно ожидать в будущем? Давайте рассмотрим положения последнего официального отчета Всемирной метеорологической организации (ВМО, организации, стоящей над IPCC) при ООН, который является более конкретным, но в основном согласуется с отчетом IPCC за 2007 год. Здесь нужно обратить внимание на три важных пункта.

1. «Поскольку в данных о тропических циклонах есть противоречивые факты, свидетельствующие как за, так и против антропогенного признака, по этому вопросу нельзя дать окончательного заключения».

Иными словами, серьезные заявления о том, что люди вызывают все более мощные и более частые ураганы (или тропические циклоны, как их называют исследователи), не имеют достаточной аргументации. Это еще не доказано окончательно. Альберт Гор ошибается, когда сообщает нам, что «наука пришла к единодушному заключению, что глобальное потепление вызывает более мощные и более разрушительные ураганы».

2. «Ни один тропический циклон нельзя считать прямым следствием изменения климата».

Публичные заявления об урагане Катрина не подтвеждены никакими фактами.

Однако третий пункт отчета ВМО очень важен. Обычно нас беспокоит ущерб, наносимый ураганами, а не сам факт их существования. Погибают ли от ураганов люди или приносят ли они масштабные разрушения? Увеличится ли количество жертв и разрушений с наступлением глобального потепления? На этот вопрос до сих пор нет ответа, потому что все дискуссии по поводу ураганов обходят его стороной.

3. «Усиление влияния ураганов на общество, происходящее в последнее время, в большой степени вызвано увеличивающейся плотностью населения и инфраструктуры в прибрежных регионах».

В то время как теоретические споры по поводу усиления ураганов, по всей видимости, не приведут в ближайшее время к ясному ответу, большинство обозревателей заканчивают свои выступления указанием на резкий и быстрый рост ущерба, причиняемого ураганами. Гор заканчивает свое выступление, посвященное этому природному явлению, статистикой роста ущерба, причиненного ураганами и наводнениями. Он говорит, что это «несомненно, экономическая сторона воздействия глобального потепления» и к 2040 году катаклизмы, вызванные погодой «в условиях изменения климата», обойдутся государствам до 1 триллиона долларов. Это правильный подсчет затрат. Но приписывать их глобальному потеплению неверно.

Глобальный ущерб, причиняемый катастрофами, связанными с изменением климата, за последние полвека действительно вырос. И все же не имеет смысла просто сравнивать ущерб, не учитывая изменений в схеме размещения населения и демографии, а также экономического роста. Сегодня численность населения в мире в 2,5 раза больше, чем в 1950 году; каждый человек стал примерно в 3 раза богаче; и люди переселились в живописные прибрежные районы, которые больше подвержены риску.

Таким образом, в наше время большее количество людей живет в районах, подверженных опасности, и они рискуют потерять все свое имущество. В округах Дейд и Бровард Флориды сегодня живет больше людей, чем в 1930 году жило во всех вместе взятых 109 прибрежных округах от Техаса до Вирджинии, включая побережье Мексиканского залива и Атлантики.

Ущерб, причиненный США ураганами за последние 105 лет, казалось бы, подтверждает общее беспокойство: расходы на ликвидацию последствий ураганов резко увеличились. Самые мощные ураганы за последние 3 года: ураган Эндрю в 1992 году, побивший предыдущие рекорды, ураганы Чарли и Иван, установившие новый рекорд в 2004 году, который был тут же побит ураганом Катрина и другими ураганами в 2005 году.

Но группа исследователей задалась вопросом, действительно ли в начале прошлого века ураганы не были столь разорительными потому, что численность населения, которому наносился ущерб (и соответственно, количество имущества), была небольшой. Их заинтересовало, каким бы был ущерб, если бы все ураганы за последние 105 лет обрушились на Соединенные Штаты сейчас, с учетом нынешней численности населения и уровня его благосостояния. Картина вдруг резко меняется. Если бы грозный ураган, обрушившийся на Майами в 1926 году, повторился сегодня, его последствия были бы самыми страшными за всю историю ураганов США. Ударив чуть севернее от того места, куда в 1992 году обрушился ураган Эндрю, этот ураган, которому была присвоена четвертая категория, не оставил бы ничего от района Art Deco и центра Майами и нанес бы ущерб на 150 миллиардов долларов — в 2 раза больше, чем ураган Катрина. В 1926 году он также вызвал разрушения, снеся все здания в центре Майами, и повлек за собой серьезные финансовые потери, но так как зданий было немного и на их строительство были затрачены не очень большие суммы, то общий урон оказался в 200 раз меньше и составил сумму около 0,7 миллиона долларов — в пересчете на сегодняшний курс доллара.

То же самое можно сказать и о втором по разрушительности урагане 1900 года, который обрушился на Галвестон, затопив весь город водой на 2,5–3,5 метра. Если бы это произошло сегодня, он нанес бы ущерб примерно на 100 миллиардов долларов, по в 1900 году, когда жителей было меньше и постройки были попроще, он обошелся «только» в 0,6 миллиарда долларов.

Если бы сравнить все ураганы по объему нанесенного ущерба, который они причинили бы сегодня, Катрина заняла бы третье место с ущербом в 81 миллиард долларов, далее стоял бы ураган, бушевавший в 1915 году в Галвестоне — 68 миллиардов долларов, а затем ураган Эндрю — 56 миллиардов долларов. Таким образом, в течение века не произошло сильного увеличения ущерба, наносимого самыми разрушительными ураганами. Как указывает ВМО, столь высокий ущерб является результатом постоянного роста числа богатых людей, живущих на опасных территориях.

Это также говорит о том, что ущерб от ураганов будет расти, пока обеспеченные люди будут заселять земли у моря. Ассоциация Британских страховщиков подсчитала, что если бы ураган Эндрю случился в 2002, а не в 1992 году, «потери были бы в 2 раза больше вследствие возросшего уровня развития прибрежной зоны и более высокой стоимости имущества». Согласно одному из докладов, посвященных страхованию промышленных предприятий, «из-за роста строительных расходов, увеличения числа предприятий и изменения их характеристик убытки, которые они будут нести в результате природных катастроф, по примерным подсчетам будут удваиваться приблизительно каждые 10 лет». Вот почему ООН предполагает, что ущерб, нанесенный ураганами, составит к 2040 году 1 триллион долларов — а не потому, что ущерб «растет из-за изменения климата».

Но как тогда мы можем помочь людям, которые являются потенциальными жертвами Катрин, Чарли и Эндрю? Исследования показывают, что за последние полвека ущерб, причиняемый ураганами, лучше контролировался не воздействием на климат, а относительно недорогими общественно-политическими мерами.

Если количество людей в опасных зонах не будет меняться — люди больше не будут селиться близко к берегам, не будут строить дорогие и густонаселенные кварталы, — а потепление климата обернется, в самом худшем случае, усилением ураганов, все это вместе приведет к тому, что ущерб увеличится менее чем на 10%. Иначе говоря, если бы мы могли остановить климатические факторы прямо сейчас, то за 50 лет мы бы избежали этого десятипроцентного увеличения ущерба.

С другой стороны, если климат останется прежним и не будет теплеть, а общество будет строить все больше дорогих домов ближе к морю, как это происходило в прошлом, мы столкнемся с увеличением ущерба от ураганов почти на 500%. Иными словами, если бы мы могли ограничить общественные факторы прямо сейчас, то за 50 лет избежали бы пятисотпроцентного увеличения ущерба.

Так что если мы хотим что-то изменить, какой способ нужно применить первым — тот, который сокращает ущерб на 10%, или тот, который сокращает ущерб почти на 500%? Разница эффективности между климатическими и общественными мерами воздействия пятидесятикратная. Можно предположить, что политика с применением общественных факторов поможет быстрее и эффективнее, чем климатическая политика. Но прежде всего мы должны спросить себя, в какой степени разумно воспользоваться этими мерами?

Ясно, что, выбрав климатические меры, повернуть их в сторону Киотского соглашения чрезвычайно трудно. Если бы нам удалось заставить всех стать участниками Киотского соглашения и продолжать придерживаться его курса на все большее сокращение CO₂ вплоть до 2050 года, это привело бы к небольшому понижению температуры и сокращению затрат на компенсацию последствий от ураганов примерно на полпроцента.

Как насчет общественных мер? Нам может быть не вполне ясно, как к ним подступиться, просто потому что мы ничего не знаем о подобных мерах. Ясно, что мы могли бы попытаться остановить переезд людей к морю или запретить им строить красивые дома, но это нереально и нежелательно. Но можно пойти другими путями. Мы бы могли более отчетливо выявлять наиболее опасные места — например, некоторые районы США никогда не рассматривались с точки зрения риска затопления. Это помогло бы составить планы эвакуации, проводить среди населения разъяснительную работу и изучить рельеф поверхности. Мы могли бы урегулировать использование земли в зоне риска, включая разделение на зоны, разработку законов, налогообложение и общественное владение землей, связанное с риском. Можно было бы избавиться от дешевого государственного страхования, которое косвенно поддерживает заселение территорий в зоне риска. Также можно усовершенствовать строительные стандарты, с тем чтобы новые сооружения лучше противостояли сильным ветрам, и придать большую силу существующим законам. Мы могли бы ремонтировать и модернизировать защитные сооружения, такие как плотины и дамбы; вкладывать деньги в более надежные прогнозы, более эффективную систему предупреждения и более организованную эвакуацию людей. Можно было бы препятствовать ухудшению окружающей среды — исчезновение растительности уменьшает способность почвы впитывать воду и образует осыпи, приводящие к опасным оползням. Таким же образом мы могли бы охранять заболоченные земли и пляжи, которые выступают как естественные морские дамбы, защищающие от ураганов.

А теперь рассмотрим один простой пример. После урагана Катрина одна страховая компания подсчитала, что страховые выплаты по 500 поврежденным заселенным участкам, на которых были реализованы все необходимые условия для защиты от ураганов, составили 1/8 от суммы выплат владельцам участков, которые никак не были защищены от ураганов. При затратах в 2,5 миллиона долларов эти домовладельцы избежали пятисотмиллионных убытков. Часто простые строительные приемы, такие как закрепление стропил и стен с использованием обвязочных лент, скоб и склеивающих материалов, могут оказаться очень полезными.

Если с помощью простых мероприятий можно сократить общий ущерб почти на 90%, то давайте с осторожностью предположим, что мы могли бы, по крайней мере, наполовину снизить рост потерь благодаря дешевым и простым мерам. Это означало бы, что в ближайшие 50 лет ущерб, причиняемый ураганами, снизился бы на 50%.

Таким образом, учитывая, что в будущем мир будет терпеть все больше и больше убытков и от глобального потепления, и от вызванных деятельностью человека факторов, соблюдение Киотского протокола могло бы, вероятно, снизить общий рост ущерба примерно на 0,5%, в то время как простые превентивные меры могли бы снизить тот же самый ущерб примерно на 50%. Более того, Киотский протокол обходится в триллионы долларов, в то время как защитные меры стоили бы на несколько порядков дешевле. Таким образом, если мы озабочены помощью возможным жертвам будущих Катрин и Эндрю, то мы, бесспорно, можем предположить, что прежде всего необходимо сосредоточиться на общественных факторах.

Одним словом, Катрина действительно сделала свое дело, заставив нас задуматься. Трагедия Нового Орлеана была вызвана не самим ураганом, он был не «убийцей» пятой категории, а обычным предсказуемым ураганом третьей категории. Модели и примеры неоднократно предупреждали нас о том, что Новый Орлеан не был готов к прямой атаке. По словам одного эксперта, это «была затаившаяся катастрофа», и в отличие от предыдущих случаев Новому Орлеану на этот раз просто не повезло.

Один из климатологов заметил, что, «вероятно, этот ураган пришел бы независимо от недавнего повышения концентрации парниковых газов». С другой стороны, было ясно, что катастрофа произошла из-за неудачного планирования и плохого состояния дамб и заболоченных участков, защищающих город. Итак, если бы вы в 1990-х годах взяли на себя ответственность за помощь потенциальным жертвам будущих ураганов, вам бы следовало не браться за сокращение выбросов парниковых газов, а сделать существенные вложения в более грамотное планирование, более прочные заградительные сооружения и заболоченные земли. И этот урок нельзя забывать, когда мы пытаемся предотвратить убытки, которые могут принести будущие Катрины.

Вероятно, может подействовать отрезвляюще тот факт, что в то время как экономически развитые страны беспокоятся о непрерывно растущих финансовых убытках, странам третьего мира ураганы наносят сравнительно небольшой материальный ущерб, но уносят значительно больше жизней. Однако и здесь выводы те же: мы знаем, что эффективные действия могут уменьшить потери даже в условиях бедности и высокой плотности населения. В ураганный сезон 2004 года Гаити и Доминиканская Республика преподнесли нам серьезный урок. Эксперт по Программе развития ООН Джулия Тафт пояснила: «В Доминиканской Республике, которая не экономила на сооружении укрытий от ураганов и создании сети срочной эвакуации, общее число погибших было меньше 10, а на Гаити — 2000 человек… Вероятность погибнуть от одного и того же урагана у гаитян в сотни раз больше, чем у доминиканцев».

В заключение приведем слова главных специалистов по ущербу, причиняемому ураганами:

История о реках, выходящих из берегов, во многом похожа на историю об ураганах. Необычайные наводнения в 1990-х и в начале 2000-х годов от Сент-Луиса в Соединенных Штатах до Польши, Германии, Франции, Швейцарии, Испании и Великобритании вновь привлекли внимание к проблеме наводнений.

Очень часто, упоминая о наводнениях, указывают на их явную связь с изменением климата. После страшного наводнения, происшедшего в Праге и Дрездене в 2002 году, премьер-министр Великобритании Тони Блэр, французский президент Жак Ширак и канцлер Германии Герхард Шредер привели это наводнение как пример, показывающий, почему нам необходимо подписать Киотский протокол. По словам Шредера, это наводнение показало нам, что «изменение климата больше не является прогнозом скептиков, но горькой реальностью. Эта сложная задача требует от нас решительных действий», под которыми он понимал требование ко «всем государствам подписать Киотский протокол».

Естественно, что глобальное потепление, в конце концов, увеличит количество осадков, особенно проливных дождей. Модели также показывают, что за счет этого усилятся наводнения. Также имеется свидетельство того, что дожди уже усилились, хотя IPCC все еще не удалось связать это с глобальным потеплением. Так что у Шредера могло быть основание для подобных высказываний.

Но в аргументах Шредера есть две неувязки. Во-первых, постоянно усиливающиеся дожди не следует, по-видимому, напрямую связывать с более сильными наводнениями, вызываемыми подъемом уровня воды в реках. Это подтверждается, если рассматривать около 200 рек, из которых в 27 уровень воды действительно повышается, но в большем числе рек (31) он снижается, а у подавляющего большинства рек не меняется. Это также верно в отношении меньшего количества рек по всему миру, наблюдения за которыми ведутся с давних пор. Почему же это так?

Исследования рек США показали, что увеличение осадков приводит к увеличению расхода потоков, но если посмотреть, когда это происходит, то окажется, что в основном это происходит осенью, когда расход потоков низкий, и достаточно редко — весной. Аналогично, изучение двух главных рек Европы, Одера и Эльбы (которые затопили Прагу и Дрезден в 2002 году), показало, что за последние столетия уровень летних наводнений не изменился, а уровень зимних фактически уменьшился.

Это соответствует историческому свидетельству, которое сообщает о значительно более высокой вероятности наводнений в эпоху Малого ледникового периода. При выпадении большого количества снега и позднем его таянии ледяные заторы блокировали полноводные реки, увеличивая уровень воды и приводя к наводнениям. Такая схема была главной причиной наводнений в нижнем течении Рейна в Малый ледниковый период, когда почти все прорывы плотин в Нидерландах случились вследствие ледяных заторов. В XX веке в результате потепления эти наводнения резко прекратились. Аналогично, анализ реки Верра в Германии показывает, что больше всего наводнений было в 1700-е годы. В Чехии за последнее столетие количество наводнений, вызываемых рекой Влтавой, сократилось.

Похоже, что мы помним только некоторые наводнения, думая, что наш век особенный. И в каком-то смысле это так, но, пожалуй, не в том, который мы имеем в виду. В целом число пострадавших из-за наводнений в Европе снижается, причем самые большие человеческие потери людей пришлись на времена, предшествовавшие XIX веку. Показатель общего числа погибших в XX веке был очень низким, а в 1990-х годах он еще уменьшился. Наводнения были широко распространенным явлением в нашей истории. И например, все, кроме 2 из 56 самых больших наводнений во Флоренции произошли за период с 1177 по 1844 год.

Текущий отрезок времени отличается от предыдущих тем, что финансовые потери из-за наводнений за последние десятилетия стремительно выросли, составив примерно 25% от всех экономических убытков, понесенных вследствие природных катаклизмов за последние 25 лет. Однако так же, как и в истории с ураганами, эта тенденция порождается, вероятно, факторами иными, чем климатические изменения. Но это вторая проблема, связанная с точкой зрения канцлера Шредера.

Каким бы ни был климат в будущем, последствия от наводнений могут становиться все хуже. Бюро технологических оценок при Конгрессе США подчеркнуло, что «уязвимость перед убытками вследствие наводнений будет, по-видимому, продолжать расти». В основном это происходит из-за роста населения на «рисковых» территориях, подвергающего опасности все большее количество людей и их собственность, в то время как заболоченные участки, сдерживающие наводнения, продолжают уничтожаться.

А это немало, учитывая широкое применение дамб и насыпей. В Соединенных Штатах около 40 тысяч километров насыпей — достаточно, чтобы опоясать земной шар по экватору. Проблема состоит в том, что при наличии таких защитных сооружений люди менее предусмотрительны («мы в безопасности за этими сооружениями») и более склонны к строительству дорогой собственности за их чертой. Это было бы замечательно, если бы риск наводнения был сведен к нулю, но, как замечает Национальная академия наук, «глупо и недальновидно считать даже самую надежную систему защиты безотказной». Таким образом, когда система зашиты неминуемо откажет, потери, по-видимому, будут значительно выше.

Более того, сами защитные сооружения усиливают наводнения. Представьте себе реку шириной в 900 метров. Теперь представьте, что с помощью насыпей ее сужают до 450 метров. Чтобы река сохранила свой водоток, ей надо поднять уровень и в месте сужении, и выше по течению. Таким же образом уровень воды за плотиной вниз по течению повышается, снижая способность поймы удерживать воду. На месте, которое всегда затапливалось, плотина, защищающая землю, также не считается с временной передышкой, которую берет река, существенно усиливая и ускоряя потоки воды, стремящиеся дальше. Таким образом, новая плотина означает повышение уровня воды вверх и вниз по течению, что приводит к увеличению высоты плотин в других местах. Все вместе это напоминает неудачную игру в чехарду.

Систематически наблюдались и документально фиксировались усиливающиеся разливы реки Миссури в нижнем ее течении. Потоки воды, которые в начале XX века полностью умещались в русле Миссури, теперь приводят к наводнениям, и самый высокий уровень воды сегодня на 3,5 метра выше, чем он был в 1930-х годах.

Что касается ураганов, мы имеем ситуацию, где большая часть возрастающего ущерба является следствием деятельности человека (общественный фактор), а не климатического фактора. В 1929 году в США средний ежегодный ущерб от наводнений составлял около 0.5 миллиарда долларов. Сегодня этот ущерб приближается к 5 миллиардам долларов — в 10 раз больше. Но конечно, в наше время вблизи поймы реки живет намного больше богатых людей.

Один из способов исправить ситуацию — посмотреть, какой части национального богатства наводнения наносят ежегодный ущерб. Это меняет картину. В 1929 году ущерб, нанесенный материальным ценностям, составлял 200 долларов с каждого миллиона, в то время как сегодня теряется 70 долларов с каждого миллиона. Все больше материальных ценностей страдает от ущерба в результате наводнений, но так как общество стало ощутимо богаче, этот ущерб все меньше и меньше влияет на его благосостояние.

В целом наводнения становятся менее разрушительными.

Это не означает, что мы должны перестать с ними бороться. Но как сделать это наилучшим образом?

Единственный крупномасштабный сравнительный анализ влияния социальных и климатических факторов на наводнения был проведен британской правительственной группой специалистов, занимающихся прогнозированием. Они показывают, что, выполняя условия Киотского соглашения, мы могли бы достичь сокращения ущерба от разлива рек и затопления прибрежных зон до 3%. С другой стороны, если мы займемся только конкретными вопросами наводнений, у нас появится много возможностей стабилизировать рост ущерба и, может быть, уменьшить его. Мы можем лучше информировать людей о риске наводнений, и они перестанут быть излишне самонадеянными при вложении капитала, и будут действовать более осмотрительно. Это также означает прекращение общественных субсидий на заселение поймы рек — например, вокруг Сент-Луиса. Можно было бы ввести более строгое планирование, как в Денвере, Боулдер-Сити, Остине, Финиксе и Шарлотте, где ограниченная застройка и контролируемое развитие инфраструктуры уменьшают разливы рек.

Мы бы экономично использовали плотины и допускали бы иногда затопление поймы рек, тем самым создавая защитную зону для остальных территорий. Мы бы снова превратили некоторые участки в заболоченные, что также снизило бы риск затоплении и улучшило качество окружающей среды.

Расходы на эти действия были бы во много раз меньше, чем триллионы долларов, которые требуются на соблюдение условий Киотского протокола, и они бы обеспечили значительно более быстрый и эффективный результат. Прогнозы показывают, что осмысленные действия, направленные на борьбу с наводнениями, требуют минимальных затрат и приводят к сокращению ущерба более чем на 91%.

Стоит задуматься над разницей в эффективности, которую обеспечивают Киотский протокол и грамотное использование имеющихся средств. Например, в Великобритании, затратив 0,01% от ВВП, можно получить выгоду от сокращения ущерба в размере 0,12% от ВВП, то есть в 11 раз больше. Выполнение условий Киотского соглашения, при затратах в 0,5% от ВВП дало бы выгоду в 0,00009% ВВП. Или если рассматривать в других эквивалентах, доллар, затраченный на грамотную организацию служб по борьбе с паводками, в 1300 раз лучше справится со своей задачей, чем доллар, потраченный на снижение выбросов CO₂.

Проблема наводнений не остается без внимания; расходы на решение этой проблемы уменьшаются по отношению к общему национальному богатству. В основном это не является следствием глобального потепления или все более сильных дождей. Убытки от наводнений связаны с возросшим числом богатых людей, живущих в районе плотин, которые время от времени выходят из строя.

Мы возвращаемся к рассуждениям канцлера Шредера, который призывает нас помочь будущим жертвам наводнений в Дрездене и считает, что все государства должны присоединиться к Киотскому соглашению. Это потребует больших затрат, и в ближайшем будущем не принесет практически никакой пользы, отложив решение проблемы на 5 лет. По сути, для жителей Дрездена это обещает лишь слегка замедлить рост их расходов, вызванных наводнениями.

С другой стороны, действия общества, направленные на лучшую информированность населения, разработку более строгих строительных стандартов, уменьшение субсидий и увеличение затапливаемых и заболоченных территорий могли бы сократить или даже стабилизировать потери при значительно меньших затратах и значительно быстрее. Не является ли это нашим главным приоритетом?

Беспокойство о том, что глобальное потепление остановит Гольфстрим, является, пожалуй, единственной проблемой, которую Голливуд отразил в фильме катастроф и на которую Пентагон отреагировал планом ведения военных действий. И снова этот страх — один из наименее обоснованных.

Гольфстрим и связанные с ним течения берут свое начало в Мексиканском заливе и проходят вдоль побережья США к Ньюфаундленду. Там он разбивается на части, причем большинство течений продолжают двигаться к Канарским островам, а интересующие нас — в направлении Великобритании, к Европе и Норвежскому морю. Когда вода из теплого течения испаряется, оно становится еще более соленым, плотным и холодным, затем опускается в нижние слои воды в морях между Норвегией и Ньюфаундлендом и возвращается вдоль дна океана, выполняя таким образом так называемую Северо-Атлантическую термохалинную циркуляцию, или просто «Атлантический конвейер».

Последний раз Гольфстрим «закрывался» около 8200 лет назад, когда растаяли последние ледниковые покровы Северной Америки, и в районе Великих озер образовалось гигантское пресноводное озеро. В один прекрасный день ледяная плотина рухнула, невиданное количество пресной воды хлынуло в Северную Атлантику, разбавив соленые воды из Атлантического конвейера. Из-за этого в Европе ледниковый период длился около 1000 лет. Теперь опасаются повторения подобной ситуации. Конечно, сегодня не существует ледяного покрова, оставшегося после ледникового периода, и нет гигантского пресноводного озера, но есть вероятность, что растаявший снег Гренландии может вызвать подобное явление.

И все-таки вероятность возникновения такой ситуации решительным образом зависит от того, является количество воды, накопившееся от таяния ледников Гренландии, столь же значительным, что и в древнем пресном озере, или нет. IPCC предсказывает, что в этом столетии Гренландия будет таять почти в 1000 раз слабее, чем это происходило 8200 лет назад. Группа исследователей, разрабатывающих соответствующие модели, представила результаты таяния Гренландии со скоростью в 3 раза большей, чем это предсказано IРСС, или, как они выразились, «с верхней предельно допустимой скоростью таяния». В такой ситуации они предсказывают ослабление Гольфстрима, но считают, что «в целом его характеристика не изменится» и что «резкое изменение климата, вызванное таянием ледяного покрова Гренландии, — нереалистический сценарий для XXI века».

Однако это не успокоило общественность. Первым в 1980-х годах высказался по поводу Гольфстрима геохимик Уоллес Брекер, выдвинувший свою теорию за неделю до встречи мировых лидеров в Японии для обсуждения Киотского протокола. В 1998 году Уильям Кальвин изложил эту теорию в общедоступной форме в своей статье «The great climate flip-flop», украсившей обложку The Atlantic Monthly. В ней он рассказал о том, как резкое похолодание может быть вызвано глобальным потеплением, приводя к прохладным последствиям: «Европейский климат мог бы стать более похожим на сибирский. Так как такое похолодание произошло бы слишком быстро, чтобы мы успели приспособить к нему сельское хозяйство и снабжение, оно было бы разрушительным для цивилизации и, возможно, стало бы беспрецедентной катастрофой для населения».

Эта идея была подхвачена учеными Пентагона, и в 2003 году они разработали глобальный сценарий. В 2004 году журнал Fortune опубликовал «the Pentagon’s weather nightmare», весть о котором молниеносно распространилась по всему свету под такими заголовками: «Теперь Вашингтон скажет Бушу: «Изменение климата нас погубит»». Исследование представляет «возможный» сценарий, подробно рассказывая о повторении внезапного конца Гольфстрима, случившегося 8200 лет назад. Оно предвидит тройное повышение температуры и более мощные ураганы и штормы, которые к 2007 году сделают Гаагу необитаемой. К 2010 году Гольфстрим исчезнет, и к 2020 году «климат Европы станет больше походить на климат Сибири». Так как резкое похолодание сократит урожайность, «вероятно, начнутся агрессивные войны с целью захвата продуктов питания, воды и источников энергии». К 2030 году возможно начало ядерной войны.

Нетрудно представить, что эти истории стали источником вдохновения для голливудского блокбастера «Послезавтра». Этот фильм — оправдание, захватывающих спецэффектов, представляющих Манхэттен погребенным под тридцатиэтажной толщей снега и Азию, разрушенную беспощадным градом величиной с грейпфрут. Вертолет британской авиации замерзает в воздухе, а на Лос-Анджелес обрушиваются многочисленные торнадо, несущиеся со скоростью 400 километров в час. И среди всего этого бесстрашный палеоклиматолог, роль которого играет Деннис Куэйд, цепляет на себя снегоступы, чтобы отправиться из Вашингтона в Нью-Йорк спасать своего сына. Отрицательный герой — это вице-президент, который поразительно похож на реального вице-президента Дика Чени. Злодей, двойник Чени, высокомерно отклоняет Киотский протокол — он слишком дорогой — и называет тревогу, вызванную изменением климата, паникерством. В конце фильма он признает свою вину, представ перед зрителями канала, передающего прогноз погоды, со словами: «Мы думали, что мы сможем повлиять на хрупкую систему Земли без серьезных для себя последствий. Мы заблуждались. Я заблуждался».

И все-таки проблема в том, что эти ужасающие прогнозы создают мощный спецэффект, но несут в себе мало смысла. Даже если мы проигнорируем тот факт, что Гренландия не даст столь разрушительного количества воды, «отключение» Гольфстрима не превратит Европу в Сибирь. Тогда, 8200 лет назад, температура в Европе понизилась примерно на 1,5°C. Модели прогнозируют такое же падение температуры от будущих потрясений. Для сравнения, средняя разница температуры в Сибири и Европе — 13°C.

В журнале Nature физик-океанолог Массачусетского технологического института Карл Вунш указал на то, что страхи, связанные с наступлением ледникового периода, сильно преувеличены. Фактически «единственная возможность получить океаническую циркуляцию без Гольфстрима — либо отключить ветра, либо остановить вращение Земли, либо все вместе».

Последняя паника, связанная с Гольфстримом, случилась в конце 2005 года. За последние 47 лет ученые проводили измерения Гольфстрима 5 раз, используя для этой цели корабль, плывущий из Африки к Багамам и пересекающий 25 параллель северной широты. Последний раз они делали это в 2004 году. Неожиданно исследователи обнаружили, что к северу сейчас течет примерно на 30% меньше воды, чем раньше.

Заголовки статей были вполне предсказуемы. National Geographic сообщил нам, что «у нас вскоре может наступить малый ледниковый период». New Scientis выбрал эту новость одной из самых главных новостей 2005 года, предсказав, что «глобальное потепление вскоре может выйти из-под контроля» и «погрузить Западную Европу в суровые зимы и стать угрозой климатической системе всего мира». The Sydney Morning Herald даже сделала это глобальной темой для обсуждения в своей статье «Ученые предсказывают резкое внезапное глобальное похолодание», которая содержала и ссылку на фильм «Послезавтра».

Несколько человек посчитали эту тревогу несколько преждевременной. Если бы Гольфстрим действительно замедлялся, мы бы заметили снижение температуры на 1–2°C, однако такое изменение не было отмечено.

Карл Вунш указал на очевидное искажение фактов: «История увлекательная, но она является крайне произвольной интерпретацией фактов. Это все равно что измерить температуру в Гамбурге, выбрав пять произвольных дней, и затем сделать заключение о том, что климат становится холоднее или теплее».

Чтобы полностью контролировать ситуацию с Гольфстримом, в 2004 году ученые установили в Атлантике 19 станций наблюдения, которые с тех пор непрерывно обеспечивают их информацией. В конце 2006 года они впервые собрались для научного обсуждения полученных данных, и тогда стало ясно, что признаков ослабления Гольфстрима нет. В Science вышла статья под заголовком «Ложная тревога: Атлантический конвейер все-таки не остановился». В New Scientist было провозглашено: «Никакого нового ледникового периода в Западной Европе не будет». К несчастью, кажется, никакие другие печатные выпуски новостей не сочли важным передать это сообщение своим читателям.

Вот почему IРСС в своем докладе за 2007 год ясно высказывается о ситуации с Гольфстримом: «ни одна из имеющихся моделей не предсказывает резкого убывания или остановки Гольфстрима». Модели IРСС предполагают в наступившем столетии возможное сокращение Гольфстрима до 50%, по ни одна модель не предсказывает полного его исчезновения.

Но так ли плохо, что Гольфстрим может уменьшиться на 50%? И опять-таки это зависит от ваших намерений. Если вашей целью является сохранение Гольфстрима таким же, да, это плохо (как было бы плохо при любом другом изменении, положительном или отрицательном). Но если, что более вероятно, ваша цель — улучшить качество жизни и окружающей среды, то, фактически, это станет хорошим преимуществом. Если в текущем столетии Гольфстрим ослабнет, это произойдет тогда, когда благодаря глобальному потеплению температура в целом повысится. Все новейшие модели показывают, что на всех территориях мы все-таки будем наблюдать потепление. Ослабление Гольфстрима могло бы означать более слабое потепление в Европе, что, по-видимому, и является целью климатической политики сегодня. Как указывает IPCC, в Европе все-таки потеплеет, даже если Гольфстрим полностью «отключится»:

Для конференции, посвященной вопросам климата, проходившей в Милане в 2003 году, ВОЗ опубликовала книгу, в которой подсчитано, что повышение температуры с 1970-х годах вызвало в 2002 году смерть 150 тысяч человек. Организации Зеленых, политические партии и ученые мужи неустанно повторяли это число. Неудивительно, что газеты с заголовками типа «Число жертв климатических изменений достигло 150 тысяч» мгновенно раскупались.

И все-таки давайте посмотрим, что скрывается за этой цифрой. ВОЗ опубликовала эту трехсотстраничную книгу, содержащую огромное количество интересных документов, где эти 150 тысяч умерших фактически встречаются лишь в одной главе. Так вот, авторы взялись приблизительно подсчитать, сколько человек погибло в результате воздействия холода и жары, голода, диареи, малярии и наводнений.

Оказывается, наводнения являются незначительным фактором, и они больше связаны с деятельностью человека. Сейчас и далее мы рассмотрим малярию и недоедание. Но с жертвами жары и холода произошло нечто странное. Авторы на трех страницах пишут о гибели людей от холода и жары, но когда они собрали все данные вместе, они просто опустили слова «от холода и жары», приведя общее число жертв, равное 153 тысяч.

Это было бы понятно, если бы холод и жара не были главными причинами смертей, но на самом деле все наоборот. Если сделать приблизительный подсчет спасенных и унесенных жизней в результате повышения температуры на 0,4°C за период с 1970-х годов, получим около 620 тысяч спасенных от холода человек и еще 130 тысяч погибших от жары. Это, конечно, значительно влияет на общий итог: вместо 150 тысяч умирающих от глобального потепления есть еще почти 200 тысяч выживающих каждый год. И опять важно подчеркнуть: это не означает, что мы приветствуем глобальное потепление. Во-первых, следует помнить, что с глобальным потеплением связана не только смертность людей, вызванная температурой и болезнями. Во-вторых, так как многие болезни убивают молодых людей, в то время как холод в основном поражает пожилых, в этом случае потеря лет и возможностей будет больше. Тем не менее 150 тысяч погибших вследствие изменения климата — весьма весомый довод, но, к сожалению, это число не отражало реальную ситуацию. Если бы картина включала все относящиеся к проблеме данные, мы бы увидели нечто противоположное.

Те же самые утверждения встречаются во многих других случаях, связанных с болезнями и глобальным потеплением, главным образом с малярией, которой каждый год заражаются более миллиона человек. Генеральный секретарь ООН сообщает нам, что «более теплая среда является более благоприятной для еще более быстрого распространения таких заболеваний, как малярия и желтая лихорадка». Возникает опасение, что малярия могла бы даже добраться до берегов развитых стран. Ведущая статья из американского еженедельника US News and World Report, который предсказывал затопление отелей Art Deco в Майами, также содержала предположения, что в будущем «малярия могла бы стать угрозой здоровью жителей Вермонта».

Как и в большинстве подобных проблем, здесь есть, по сути, доля правды, так как случаи заболевания малярией с повышением температуры станут более частыми, но многие из публичных заявлений, указывающих на связь между глобальным потеплением и малярией, рискуют оказаться за чертой здравого смысла. Возбудитель малярии умирает при температуре ниже 16°C, и если мы обратимся к модели, чтобы определить, сколько людей живет на территориях, где температура в наступившем столетии повысится и превысит значение 16°C, то увидим, что к 2080-м годам «в зоне риска заболеть малярией» окажется примерно на 300 миллионов человек больше. Однако это решительно не означает, что еще 300 миллионов человек будут заражены малярией. Далее мы увидим, что это только верхний предел. Те же самые модели показывают, что в 2007 году 5,5 миллиарда человек, то есть 84% всего мирового населения, рисковали заболеть малярией. Это в 10 раз превышает количество болеющих малярией в год. Ясно, что помимо климатических, многие факторы определяют, представляет ли малярия серьезную опасность.

Может быть, мы лучше выделим самый важный фактор, когда узнаем, что всего лишь 50-100 лет назад в большинстве развитых стран малярия была эндемическим заболеванием. Когда я впервые начал читать литературу о малярии в Англии в эпоху Малого ледникового периода, о последней эпидемии малярии в Голландии в 1943–1946 годах или об эпидемии малярии в долине реки Теннеси в 1933 году, где 30% населения оказались зараженными, мне было трудно представить, что я ничего не подозревал об этом раньше. Но существует множество свидетельств, включая 8 упоминаний малярии в произведениях Шекспира, тщательно восстановленные показатели смертности, вызванной малярией в 43 графствах Англии и Уэльса в период с 1840 по 1910 год. Увы, это говорит о том, как быстро мы забываем факты и теряем восприятие обстановки.

Вплоть до сороковых годов прошлого века малярия была эндемиком в 36 штатах США, включая Вашингтон, Орегон, Айдахо, Монтану, Северную Дакоту, Миннесоту, Висконсин, Айову, Иллинойс, Мичиган, Индиану, Огайо, Нью-Йорк, Пенсильванию и Нью-Джерси. В 1811 году доктор Уильям Кэрри начал свою книгу «Обзор самых распространенных заболеваний США» с описания малярии: «Лихорадка интермиттирующего типа или переходящая в стадию ремиссии является ежегодно более или менее эндемическим заболеванием во время осеннего периода во всех низменных районах во всех частях континента с повышенной влажностью».

В 1875 году постоянный секретарь департамента здравоохранения штата Калифорния отметил, «что лихорадка, вызываемая малярией, и общее истощение являются преобладающими формами заболевания». Специалисты подсчитали, что в XIX и первой половине XX века «во Флориде малярией болело и от нее умирало больше людей, чем от всех других инфекций, распространяемых насекомыми, вместе взятых». В 1920 году почти 2% населения США ежегодно болели малярией, а к середине 30-х годов более 400 тысяч человек, живущих в США, становились ежегодно ее жертвами.

Только после Второй мировой войны были организованы центры контроля заболеваний, и их первой основной задачей стала борьба с малярией. (Штаб-квартира этих центров находится в Атланте, поскольку малярия больше всего распространена на юго-востоке.) С 1947 по 1949 год более 4,5 миллиона домов США прошли санитарную обработку, и в 1951 году малярию стали считать полностью ликвидированной. Длинный перечень факторов содействовал окончательной победе над малярией, включая улучшение общественной системы здравоохранения, улучшение питания, увеличение городского населения (в городе москиты чувствуют себя менее уверенно), более доступные лекарственные средства, осушение заболоченных земель и, наконец, специальные противомоскитные программы и домашние противомоскитные аэрозоли.

Следующий факт может многое сказать: анализ распространения малярии, проведенный в 1944 году в штате Миссисипи, показал, что число жертв этого заболевания сократилось с 1500 человек в 1916 году до 400 человек в 1937 году. Поскольку число летальных исходов в разные годы все еще колебалось, с помощью этого анализа хотели выявить, с чем это связано: с проливными дождями или с температурой. Связи не оказалось. Но обнаружилась другая зависимость: так как штат Миссисипи в огромной мере зависел всего лишь от одного продукта — хлопка, — доходы населения были очень разными. Итак, мы видим сильную обратную зависимость между количеством смертельных исходов и доходов в штате Миссисипи: когда доходы были высокими, смертность от малярии была ниже, и наоборот.

Когда вы задумаетесь над этим, вы лучше поймете значение этого факта. Если у вас высокий доход, вы лучше питаетесь, у вас хорошее жилье, в случае вашей болезни вы можете себе позволить более качественное медицинское обслуживание и хорошие лекарства. Когда доход низкий, питание хуже и у вас мало жизненной энергии, ваш дом приходит в упадок, и вы не получаете нужного медицинского обслуживания.

История малярии в Европе и Соединенных Штатах показывает, что болезнь ликвидировали за последние 150 лет во время потепления. Хотя температура действительно влияет на малярию, очевидно, что это не основной фактор. Более важными являются многие другие факторы: питание и забота о здоровье, осушение земель и борьба с москитами, доходы и доступность медицинской помощи.

Вот почему утверждения о том, что малярия возвращается в Европу или Соединенные Штаты, кажутся необоснованными. В результате недавних исследований, проведенных в Европе, было обнаружено, что вследствие изменения климата риск заболеть малярией в Великобритании увеличился на 15%. Однако поскольку там существует хорошая национальная система здравоохранения, это фактически означает еще 15% людей, не заболевших малярией. Таким образом, заключают они, «в Британии увеличение риска на 15% могло оказаться важным в XIX веке, по очень маловероятно, что такое увеличение привело бы сейчас к возврату малярии в наши места». Аналогично, весьма пессимистический в иной ситуации прогноз для Соединенных Штатов давал заключение, что возврат малярии вследствие потепления «кажется маловероятным» до тех пор, пока существуют действующая инфраструктура и система охраны здоровья. В Вермонте малярии не будет.

Сегодня странам Африки, расположенным к югу от Сахары, недостает развитой инфраструктуры, развитой системы здравоохранения и правильной общественной политики. Посреди континента проходит пояс, где температура и осадки создают благоприятные условия для малярии. В большинстве стран этого региона действуют слабые, неумелые и зачастую коррумпированные правительства, не желающие оплачивать и обеспечивать осушение и обработку больших территорий. Более того, отсутствие договоренностей между западными правительствами, неправительственными организациями и местным населением осложняет использование ДДТ, который все еще является самым эффективным инсектицидом против москитов и при правильном применении весьма незначительно воздействует на окружающую среду. Местное население также характеризуется слабым здоровьем, причем недоедание и ВИЧ перемежаются с малярией, что еще больше ухудшает ситуацию. В то же самое время бедность не дает возможности осуществлять превентивные меры и получать эффективные препараты.

В течение последних 20 лет в Черной Африке (территории к югу от Сахары) смертность, вызванная малярией, выросла, хотя общий уровень смертности снизился. В то же самое время температура в целом повышалась, что легко позволило во всем обвинить глобальное потепление. Появилось много публикаций, которые пытаются убедить нас в правдивости этого утверждения, но в целом ясно, что температура в лучшем случае является лишь одним из множества важных факторов. В недавнем отчете Всемирного банка было указано, что главная причина растущего уровня смертности — не повышение температуры или растущая нищета, но тот факт, что эффективность хлорохина — основного препарата, применяющегося при лечении малярии в течение последних 50 лет, — стала снижаться, так как возбудитель малярии приспособился к нему. Существуют другие комбинированные методы лечения, основанные на вполне доступном артемизине, но, к сожалению, они примерно в 10 раз дороже.

И как действовать в этой ситуации? Все зависит от того, как будет влиять глобальное потепление на малярию. Чтобы счесть глобальное потепление решающим фактором, надо взглянуть на модели распределения населения в зоне риска. Есть модели, согласно которым в 2080-х годах еще приблизительно 300 миллионов человек могут заразиться малярией, так как повышенная температура расширит пространство обитания возбудителя этой болезни.

Но по нескольким причинам этот предел — не окончательный. Во-первых, увеличение территории, на которой будет выживать возбудитель малярии, будет происходить в основном в Европе и Соединенных Штатах, где развитая система охраны здоровья и развитая инфраструктура не допустят возврата малярии. Во-вторых, этот анализ не учитывает более высокий уровень технологий и доходов. Конечно, когда в развитых странах средний доход на душу населения возрастет с 5000 долларов, как сегодня, до 100 тысяч долларов в 2100 году, трудно представить, что это не будет означать лучшей защиты от малярии и меньшее количество заболевших ею. Наконец, модели также не учитывают то, что растущая урбанизация снизит распространение малярии.

Это также отражено в тщательном научном анализе, в котором исследователи попытались выяснить, действительно ли люди, подвергающиеся риску заболеть малярией, заболеют ею. Результаты «показали крайне незначительные изменения даже в условиях наихудшего развития событий».

Тем не менее давайте попытаемся представить эту самую крайнюю ситуацию и понять, как повлияет изменение климата на малярию. Те же самые модели, которые предсказывают нам, что еще 300 миллионов человек могут стать жертвами малярии вследствие глобального потепления, также сообщают, что произойдет без глобального потепления. Они прогнозируют увеличение риска заболевания малярией от 4,4 миллиарда человек в 1990 году до 8,8 миллиарда в 2085 году. Общее количество жертв малярии достигнет, таким образом, 9,1 миллиарда при населении Земли 10,7 миллиарда.

Но обратим внимание на соотношение: в 2085 году 8,8 миллиарда человек будут рисковать заболеть малярией вследствие социальных факторов, в то время как 0,3 миллиарда дополнительно — из-за глобального потепления. Таким образом, даже если бы нам удалось полностью остановить глобальное потепление сегодня (что нереально), мы бы снизили риск заболевания в 2085 году только на 3,2%. Если мыслить более реалистично, принятие Киотского протокола снизило бы риск заболевания малярией через 80 лет на 0,2%. Как говорят специалисты, разрабатывавшие модели, даже в условиях самой жесткой климатической политики «к 80-м годам этого века эффект будет малозаметным».

Сравним это с нынешними прогнозами, предсказывающими сокращение к 2015 году числа заболеваний малярией почти наполовину, если расходовать на это около 3 миллиардов долларов ежегодно (2% расходов на соблюдение условий Киотского протокола). Это было приоритетом под номером четыре на встрече в Копенгагене. Поскольку мы сможем сделать это за десятилетие, в то время как осуществление климатической политики потребует более полувека, разница в количестве спасенных жизней на самом деле еще более весома. До наступления 2085 года Киотский протокол поможет спастись от малярии приблизительно 70 миллионам человек (около 0,1% всех случаев заболевания). Для сравнения, простым и дешевым способом к 2015 году можно наполовину сократить число заболевших, при этом будет спасено от страданий более 28 миллиардов человек. Такая политика принесла бы в 400 раз больше пользы при затратах, меньших в 50 раз.

Малярия порождается нищетой, поэтому всю тяжесть этого бремени несут на себе бедняки. В Замбии более 70% беднейшей 1/5 части всех детей инфицированы, в то время как в 1/5 части самых богатых детей инфицировано менее 30%. В домашнем хозяйстве бедняков вряд ли найдутся сетки от москитов, тем более обработанные инсекцитидными препаратами, имеющиеся у богатых. Сельские дети, которые обычно беднее городских, вряд ли пользуются сетками и тем более получают медицинскую помощь. Дети богатых вылечиваются за счет качественной медицины.

Во многом это мало чем отличается от тех условий, которые были в штате Миссисипи в 30-х годах XX века. Если бы вы жили в нищете, степень риска заболеть малярией, не получая при этом медицинской помощи, что привело бы к летальному исходу, была бы больше. Но в штате Миссисипи люди уже не умирают от малярии просто потому, что они живут в достатке и могут предотвратить заболевание. В 1930 году личный ежегодный доход в среднем составлял 202 доллара или, в пересчете на нынешний курс, 1974 доллара. Сейчас этот доход равен 24 925 долларам. За последние 70 лет штат Миссисипи стал более чем в 12 раз богаче; и примерно такого же подъема мы ожидаем от развивающихся стран в этом столетии.

В африканских государствах, расположенных к югу от Сахары, личный доход все еще ниже, чем в штате Миссисипи в 30-х годах: всего лишь 745 долларов.

Исследования показывают, что когда в этих государствах средний личный доход достигнет 3100 долларов, они смогут победить малярию, так как заработки их граждан позволят им лучше защищаться и лечиться от малярии. Их государства, тем временем, смогут в основном обеспечить общую заботу о здоровье населения и защиту окружающей среды, например, санитарную обработку жилых помещений и уничтожение москитов. Таким образом, даже при самых пессимистических предположениях относительно темпов роста Африки кажется весьма вероятным, что этот континент перешагнет порог в 3100 долларов приблизительно к 2080 году. Притом что все другие регионы сделают это быстрее, это означает, что с малярией будет покончено к концу этого столетия (и даже быстрее при наличии эффективной и недорогой вакцины).

Предположим, что нашей целью является снижение заболеваемости малярией и другими инфекционными болезнями. Малярия — это заболевание, тесно связанное с уровнем экономического развития и слабо — с изменением климата. Всего лишь столетие назад в большинстве стран Европы и США малярия была эндемическим заболеванием. И все-таки с окончанием Малого ледникового периода эти страны начали борьбу с малярией и победили ее просто благодаря растущему благосостоянию и правильной социальной политике. Если мы попытаемся помочь развивающимся странам в их борьбе с малярией, мы сможем выбрать более простые пути, которые уменьшат число заболевших более чем на 28 миллиардов человек, а не значительно более дорогой путь, лежащий через Киотское соглашение, который поможет уберечь от малярии всего 70 миллионов человек.

Проблема заключается в том, что зачастую климатическое решение является единственным предложением. Все 774 слова недавней истории, напечатанной в Associated Press, были посвящены тому, как климат в Кении усугубляет ситуацию с малярией, и всего в двенадцати последних словах сказано, что «превентивные меры, например, раздача москитных сеток, могут остановить распространение малярии». ВОЗ отчетливо указывает на связь заболевания с изменением климата, и отражает «тенденцию связывать все явления с популярными научными темами, и это можно также отнести к эпидемии малярии в Африке». Также ВОЗ разъясняет, что реальная причина того, что в Кении опять малярия, — не климатические изменения, а устойчивость инфекции к лекарственным средствам, недостаточные меры борьбы с москитами и различные политические проблемы.

Для огромного числа людей во всем мире нормальное питание является, пожалуй, одной из самых насущных проблем. Эта проблема также стоит первой в перечне из восьми так называемых целей развития ООН на 2015 год и подразумевает сокращение количества голодающих в 2 раза.

Многих беспокоит то, что изменение климата в будущем значительно снизит нашу возможность прокормить себя. В основном рассказывают, как глобальное потепление «увеличит число голодающих», и о том, что мы стоим перед «катастрофой», когда «целые регионы станут непригодными для производства продуктов».

Да, глобальное потепление может незначительно сократить производство продуктов, но таким утверждениям придается чрезмерное значение, и, опять-таки, если мы действительно озабочены продовольственной безопасностью и голодающими во всем мире, мы можем прийти к неверным решениям.

Давайте разберемся. За последние 40 лет запас продовольствия сильно увеличился. Количество калорий, потребляемых каждым человеком в развивающихся странах, увеличилось в среднем на 40%. Доля голодающих снизилась с 50 до 17%. По прогнозам ООН, эта тенденция сохранится, по крайней мере, до 2050 года, и количество людей, получающих достаточное количество калорий, повысится еще на 20%, а количество голодающих станет значительно меньше и составит примерно 3%. Но 3% населения в 2050 году — это огромное количество людей — 290 миллионов человек, и это число должно вызвать тревогу у мировой общественности. Они останутся голодными не потому, что в мире производится недостаточно продуктов. Они будут голодными, потому что им нечем будет расплатиться.

Было проведено несколько серьезных исследований о влиянии изменения климата на сельскохозяйственную продукцию и всемирную систему торговли продуктами питания. В результате по четырем важнейшим пунктам были сделаны схожие выводы.

Во-первых, сначала хорошая новость. Все модели предусматривают существенное увеличение производства сельскохозяйственной продукции — в этом столетии более чем в 2 раза. Следовательно, голодным никто не останется.

Во-вторых, воздействие глобального потепления на производство продуктов питания будет лишь в незначительной степени негативным. По самым пессимистическим прогнозам, предусматривающим наиболее неблагоприятные изменения климата, общий спад производства продуктов питания по сравнению со сценарием, в котором изменения климата вообще не происходит, составит 1,4%. Модели, прогнозирующие менее существенное изменение, и модели с оптимистическим прогнозом фактически предсказывают чистый прирост производства сельскохозяйственных продуктов на 1,7%.

При объективном рассмотрении это означает, что средний ежегодный прирост сельхозпродукции за последние 30 лет составил 1,7%. Самый пессимистический сценарий предусматривает спад роста производства в этом столетии на 1,4% — это меньше, чем нынешний прирост за 1 год.

На мировую экономику это подействует весьма незначительно. Общее производство сельскохозяйственной продукции к 80-м годам этого века будет испытывать колебания — от понижения на 1,5% до повышения на 2,6%. Однако вклад сельского хозяйства будет составлять менее 1% всего от ВВП; отсюда следует, что общее экономическое влияние будет очень незначительным, и в худшем случае составит 0,015%.

В-третьих, если во всемирном масштабе производства это изменение очень слабо ощутимо, то для отдельных регионов подобное утверждение может оказаться неверным. В целом глобальное потепление сказывается отрицательно на 1/3 всей мировой сельскохозяйственной продукции, и положительно влияет на сельское хозяйство в высокоразвитых государствах. Это происходит потому, что повышение температуры благоприятно для фермеров в высоких широтах, где потепление приводит к увеличению вегетативного периода и получению более обильного урожая несколько раз в год. Для фермеров в тропических странах, составляющих в мире 1/3, повышение температуры означает снижение сельскохозяйственного производства. Однако в обоих случаях выбросы CO₂, сами по себе оказываются положительным фактором, так как действуют как удобрение, повсюду увеличивая урожай.

В самых пессимистических сценариях это будет означать снижение урожая на 7% в странах третьего мира и увеличение на 3% в развитых странах. В странах, которые больше всего могут пострадать от повышения температуры, произойдет относительное снижение урожая в наступившем столетии на 10–20%. Это может показаться серьезной проблемой. Однако это не означает, что эти страны столкнутся с абсолютным спадом производства продукции. Учитывая повышение урожайности, более современные технологии и большие территории, отводимые для земледелия, там все-таки вероятно повышение производства в текущем столетии примерно на 270%.

В наступившем столетии зависимость развивающихся стран от экспорта продуктов питания из развитых стран будет продолжать расти. Однако это не является в первую очередь проявлением мирового потепления, а скорее следствием того, что население развивающихся стран будет увеличиваться, а обрабатываемой земли станет относительно меньше. Даже при отсутствии глобального потепления импорт продуктов в слаборазвитые страны в этом столетии удвоился бы вследствие демографических факторов. Глобальное потепление вызовет рост импорта еще на 10–40%.

Альберт Гор сообщает нам, что опустошительные засухи и голод в районах, лежащих к югу от Сахары (в Сахеле), вызваны не природными условиями, коррупцией или плохим управлением и служебными злоупотреблениями. Чем больше мы начинаем разбираться в глобальном потеплении, «тем больше становится похоже на то, что мы являемся главными его виновниками». По мнению Гора, выбросы CO₂ были причиной проблем, которые обрушились на Сахель.

Вода является важным показателем будущего благосостояния. Она давно стала предметом обсуждения экологов, которые считают, что нас ожидает кризис. И все-таки широко распространенные заявления о «критическом положении» вводят нас в заблуждение. Действительно, существуют региональные и логистические (обусловленные доставкой) проблемы, связанные с водой. Мы должны научиться разумно расходовать воду. Но в целом ее много. В своем докладе о воде специалисты ООН пришли к выводу, что нехватка воды «вызвана, прежде всего, неэффективным расходованием, а не ее недостаточным количеством». В своем докладе Всемирный водный совет сформулировал более четко: «Сегодня мы живем в условиях водного кризиса. Но этот кризис заключается не в том, что нам не хватает воды на наши нужды. Этот кризис вызван неправильным расходованием воды, из-за которого в итоге миллиарды людей и окружающая среда жестоко страдают».

Чтобы оценить серьезность проблем, связанных с водой, обычно используют так называемый индекс значения воды (water stress index). Он показывает, каков запас воды на человека в водосборном бассейне, и подсчитывает количество человек, на которых приходится менее 1000 кубических метров в год. Это считается высоким индексом значения воды. Такой предел, очевидно, не является точным, так как техника (например, капельное орошение в сельском хозяйстве) и торговля (ввоз зерна вместо его выращивания) могут значительно снизить потребность в воде.

В конце века количество людей, испытывающих нехватку воды, увеличится. Однако это произойдет из-за роста населения: чем больше людей будут использовать один и тот же запас воды, тем ниже будет индекс значения воды. При этом не учитывается, что экономические возможности более чем компенсируют расход запаса имеющейся воды. В конце концов, в индустриальном обществе большая часть производства не будет связана с сельским хозяйством, требующим очень много воды, и, таким образом, интенсивно потребляющие воду отрасли смогут размещаться там, где вода имеется в достаточном количестве.

Однако нас интересует, как изменение климата повлияет на индекс значения воды. Специалисты срочной экспертизы (Fast Track Assessment) из Великобритании, составившие одну из самых крупномасштабных моделей, произвели подсчет, взяв за основу количество населения и имеющийся запас воды в 1300 главных водосборных бассейнах мира. Примечательным оказалось то, что глобальное потепление фактически сократит число людей, живущих в районах, испытывающих нехватку воды, причем индекс значения воды будет ниже в более «теплых» сценариях, чем в более «холодных».

Сегодня около 2 миллиардов человек проживают на территориях, где не хватает воды. При отсутствии глобального потепления это количество к концу столетия достигнет почти 3 миллиардов. В условиях глобального потепления оно будет ниже, чем сегодня, по крайней мере на 1,7 миллиарда. Более теплый климат означает больше осадков — в целом модели предсказывают увеличение осадков к 2100 году примерно на 5%. Это не означает, что во всех регионах выпадет одинаковое количество осадков. В большей части планеты, включая южную и восточную Азию и некоторые районы Африки, влажность повысится, а в оставшейся части планеты станет суше, особенно в районах Средиземноморья, на юге Африки и в южной части Соединенных Штатов.

Если мы рассмотрим Африку, то согласимся с Альбертом Гором, который говорит, что к 2080 году из-за глобального потепления еще 28 миллионов жителей Центральной Африки окажутся в условиях нехватки воды. То же самое можно утверждать и о Южной и Северной Африке, где 15 миллионов человек будут испытывать напряженность с водой. Но также следует отметить, что 23 миллиона жителей Западной Африки окажутся в более благоприятных условиях. То же самое относится к 44 миллионам человек, живущим в Восточной Африке. В целом при потеплении в Африке будут испытывать нехватку воды на 24 миллиона человек меньше.

В то время как климатическая политика не помогает увеличить запас воды (а фактически может ухудшить доступ к ней), существуют другие очень полезные и недорогие способы улучшения доступа к воде и ее санитарной очистки. Это по-прежнему необходимо сделать для 1 миллиарда человек, не имеющих доступа к чистой питьевой воде, и для 2,5 миллиардов человек, нуждающихся в санитарной обработке воды. Мы могли бы все это обеспечить за 10 лет, расходуя около 4 миллиардов долларов в год.

Сделав это, мы бы ежегодно предотвращали почти 1 миллиард заболеваний диареей. Для 3 миллиардов человек это также имело бы большое и часто упускаемое значение: доступ к воде сэкономит в среднем 200 часов на человека в год — время, которое затрачивается сейчас на дорогу к источнику воды и ожидание в очереди, а также ожидание в очереди к туалетам. Общее денежное выражение этого благого дела составило бы более 200 миллиардов долларов. Обеспечение чистой питьевой водой и ее санитарная очистка занимало шестое место в перечне приоритетов на конференции в Копенгагене.

Но не причинит ли глобальное потепление какого-нибудь вреда по отношению к воде? Как насчет утверждения, что Сахель пострадал во время длительной засухи в 80-90-х годах прошлого века и что «мы помогли причинить Африке страдания»? То, что Сахель пострадал, и то, что климатические модели с данными о температуре окружающих морей могут предсказать засуху, абсолютно верно. Однако когда две группы исследователей спросили, могут ли все модели выбросов СО₂, предсказать засуху в Сахеле и окружающую температуру на уровне моря, прозвучало гулкое «нет». Из девятнадцати моделей только восемь могли выдать небольшую засуху, но даже лучшие из них не могли смоделировать ее величину, начало или продолжительность. семь моделей, напротив, предсказали чрезмерные дожди. Одна группа исследователей пришла к заключению, что «характеристики засухи 80-90-х годах говорят о ее возможном природном происхождении».

Глобальное потепление будет способствовать выпадению большего количество осадков и увеличению объема доступной воды в большинстве регионов. Решение проблемы, связанной с водой, заключается в первую очередь не в урегулировании глобального потепления, а в обеспечении гарантии того, что 3 миллиарда человек смогут иметь доступ к чистой питьевой воде, и что вода будет проходить санитарную обработку. Такое незначительное изменение политики стоило бы на удивление недорого — 4 миллиарда долларов в год — и принесло бы половине населения земного шара огромное благо, укрепив их здоровье и улучшив качество их жизни.

Как мы понимаем миссию нашего поколения? Чего мы хотим достичь за последующие 40 лет?

Глобальное потепление происходит; его последствия являются важными и в основном негативными. Оно приведет к росту числа людей, умирающих из-за жары, повышению уровня моря, возможно, к более мощным и частым ураганам и наводнениям. Оно вызовет новые вспышки малярии, увеличит число голодающих и бедных. Поэтому неудивительно, что целое множество экологических организаций, научных работников и мировых политических лидеров встали на позицию предотвращения глобального потепления любой ценой.

У подобного подхода есть один недостаток — он не учитывает простой, но важный факт. Сокращение выбросов CO₂ — даже значительное — не окажет существенного воздействия на эти проблемы. С помощью климатической политики, как мы уже убедились, мало что можно изменить. Чтобы решить проблему и белых медведей и нехватки воды, лучше использовать общественные меры.

Если мы декларируем озабоченность тем, что люди умирают от климатических факторов, как это было в Европе во время жары 2003 года, следует спросить себя, почему мы прежде всего думаем о сокращении выбросов CO₂ которое обходится так дорого и в лучшем случае лишь слегка замедлит потепление в будущем, все еще увеличивая число жертв жары? Более того, так как потепление действительно сократит число жертв от холода, следует выяснить, почему мы думаем о дорогостоящей политике, которая приведет к росту смертности.

Существуют другие общественные меры, позволяющие взять верх над глобальным потеплением, сократить число жертв холода и не допустить рост пока еще не такой высокой смертности, вызываемой жарой. Например, это можно сделать с помощью охлажденных водой городов, увеличения количества парков, окраски домов в белый цвет, повышения доступности кондиционеров и медицинской помощи. Это стоит несравнимо дешевле и принесет намного больше пользы. Не эта ли цель является миссией нашего поколения?

Нас беспокоят острова, высота которых над уровнем моря невелика, и люди, страдающие от наводнений, вызываемых повышением уровня моря. Тогда зачем говорить прежде всего о сокращении выбросов CO₂ которое замедлит это повышение, но также снизит уровень жизни островитян, отобрав у них большую часть суши?

Мы делаем вид, что озабочены все растущим ущербом, причиняемым ураганами в Соединенных Штатах, и ужасными потерями, которые несет треть всех стран мира из-за ураганов. Но почему мы говорим только о сокращении выбросов CO₂ когда это снизит ущерб, в лучшем случае, лишь на 0,5%? Если мы хотим уменьшить причиняемый ураганами ущерб, это можно сделать значительно эффективнее, проведя социальную политику, пересмотрев и усилив законы по строительству, укрепив дамбы и плотины и сократив субсидируемое страхование. Такие действия могли бы сократить ущерб более чем на 50%, а затраченные на это средства составили бы лишь долю расходов, отводимых на климатическую политику.

Такая схема действий подходит и для решения многих других проблем, связанных с глобальным потеплением. Выполнение соглашений Киотского протокола спасет одного белого медведя, в то время как прекращение браконьерства спасет примерно 800 медведей. Так какой должна быть миссия нашего поколения?

С помощью Киотского протокола мы сможем в этом столетии спасти от малярии 140 тысяч человек. Истратив в 60 раз меньшие суммы, мы можем справиться с малярией и спасти от нее 80 миллионов человек. Деньги, выделенные на спасение одного человека в рамках климатической политики, могут спасти от смерти, вызванной малярией, 36 тысяч человек. Что же нам следует делать?

Сосредоточившись на проблеме недостатка воды, мы видим, что глобальное потепление фактически делает воду более доступной для населения планеты. Мы увидели, что изменение климата сделало бы воду более доступной для 1,2 миллиардов человек, а следование Киотскому протоколу фактически ухудшило бы ситуацию. Разве это довод в пользу климатической политики?

Да, глобальное потепление провоцирует наводнения, по с этой проблемой значительно лучше справятся другие стратегии. Сюда можно отнести прекращение субсидий на застройку заболоченных земель, более строгое планирование, меньшее число защитных сооружений, не позволяющих заболоченным землям выступать в роли естественной буферной зоны, и увеличение площади затопляемых земель. Каждый доллар, затраченный на выполнение Киотского соглашения, мог бы в результате более обдуманных общественных действий принести в 1300 раз больше пользы.

Рассмотрим проблему голода. Да, глобальное потепление, вероятно, увеличит число голодающих, но решать этот вопрос средствами климатической политики просто неэффективно. На одного спасенного от голода человека в результате соблюдения Киотского протокола приходится 5000 человек, спасенных простыми действиями, например, инвестированием в исследования в области сельского хозяйства.

Имея такой выбор решений, мы должны снова и снова задуматься, прежде чем выбрать миссию нашего поколения. Что надо сделать в первую очередь? Мы очень увлеклись борьбой с изменением климата и идеей, что таким способом мы сможем решить большинство мировых проблем. Очевидно, что это неверно.

Мы должны согласиться с тем, что даже если выбросы CO₂, вызывают глобальное потепление, простое их сокращение очень мало помогает решению важных мировых проблем. И спасая белых медведей, и борясь с нищетой, мы можем сделать это неизмеримо эффективнее другими способами. Это не означает пассивности в отношении глобального потепления. Это просто означает осознание того, что быстрое и всеобщее сокращение углеродных выбросов окажется трудной и дорогостоящей задачей, порождающей разногласия, и, в конце концов, весьма незначительно изменит климат и еще менее снизит остроту социальных проблем. Более того, это скорее всего отвлечет наше внимание от многих других проблем, решая которые, мы могли бы сделать значительно больше хорошего для мира и окружающей среды.

Фундаментальная проблема современного подхода к проблеме климата заключается в том, что жесткий контроль за выбросом CO₂, главное требование Киотскою протокола, которое, возможно, будет усилено при подписании второго Киотского протокола, оказывается невозможным. Вероятно, стоит развеять миф о том, что проблемы Киотского соглашения связаны только с тем, что его не признает упрямая администрация Буша. Прежде всего, большинство членов сената США постоянно выступали против даже менее жестких вариантов Киотского соглашения. Но скорее более важным является то, что помимо США и Австралии, также не ратифицировавшей Киотский протокол, многие его участники, включая Канаду, Японию, Испанию, Португалию, Грецию, Ирландию, Италию, Новую Зеландию, Финляндию, Норвегию, Австрию и Данию, не могут обеспечить выполнение требований соглашения по сокращению выбросов СO₂. У многих других его участников очень слабые перспективы (или их нет вообще) сделать это до истечения срока действия протокола в 2012 году. Если бы Буш присоединился к этим странам, которые внешне соблюдают требования договора, но фактически слабо проявляют свое желание их выполнять, давно стало бы очевидным, что это соглашение не даст результатов.

К несчастью, Киотский протокол стал символом оппозиции Соединенным Штатам, которые внешне равнодушны к мнению остальных стран мира. Таким образом, Киотский протокол был вновь оживлен политиками, которые всерьез не задумывались о его эффективности или выполнимости. И вот в этом заключается вся проблема: Киотское соглашение одновременно является недостижимым и при этом несущественным для окружающей среды. Это попытка за 15 лет изменить веками сложившуюся схему использования энергоресурсов, затрачивая на это невероятные суммы и не получая почти ничего взамен.

Следует отметить, что такая же проблема преграждает дорогу новому публичному обещанию ЕС — первому реальному обязательству, принятому со времен подписания Киотского протокола в 1997 году. В марте 2007 года члены ЕС обещали, что к 2020 году они в одностороннем порядке сократят выбросы СО₂, до уровня, который будет на 20% ниже уровня 1990 года. Это привело бы к сокращению выбросов на 25% по сравнению с уровнем, который в ином случае был бы в 2020 году. И все-таки влияние на температуру оказывается слабее, чем предусмотренное Киотским протоколом, отдаляя потепление, которое предусмотрено к концу столетия, примерно на два года. На это до 2020 года расходовалось бы около 90 миллиардов долларов в год. Таким образом, мы видим ту же схему, что и в хорошо обоснованном Киотском соглашении: весьма незначительный результат при весьма значительных расходах.

Стабилизировать выбросы CO₂ — сложная задача. За последние полвека они увеличились на целых 11%. Если принять выбросы CO₂, произведенные в 1990 году, за 100%, то в 1997 году, когда Киотский протокол был уже подписан, они достигли 109%. Если бы условия Киотского соглашения были выполнены, это не сделало бы процесс обратимым, а лишь замедлило бы его, и в 2010 году выбросы составили бы 133% вместо 142. По даже эта довольно скромная цель труднодостижима. На изменение национальной энергетической системы требуется много времени и огромные затраты. Те страны, которые намереваются осуществить подобные планы, могли бы добиться этого и без Киотского соглашения, двенадцать стран, которые с 1990 года больше всего сократили свои выбросы, являются странами бывшего Восточного блока и переживают сильный экономический спад. Германия, добившаяся значительного сокращения выбросов, осуществила это за счет объединения ГДР и ФРГ. Сокращение выбросов в Великобритании является в основном следствием конфликта Маргарет Тэтчер и профсоюзов угольщиков Британии. В 1980-х годах она хотела перевести национальную энергетическую систему с угля на газ по причинам, прежде всего, политическим и экономическим, а не экологическим. В 1997 году, когда Киотский протокол был подписан, уровень выбросов в Германии и Британии был уже на 9% ниже, нежели в 1990 году.

Но многие другие страны пережили не лучшие времена, пытаясь достичь поставленной цели, особенно Соединенные Штаты, Австралия и Канада. В этих странах за 10 лет произошел рост населения на 10%, что, соответственно, привело к увеличению выбросов CO₂. После выхода США из Киотского соглашения сокращение выбросов составит лишь около 0,4%, то есть приведет к уменьшению выбросов с 142,7 до 142,2%, при уровне 1990 года, принятом за 100%. В Киото мы не впервые брали на себя подобные обязательства. На Саммите Земли, проходившем в Рио-де-Жанейро в 1992 году, лидеры государств обещали к 2000 году снизить выбросы до уровня 1990 года. Страны ОЭСР промахнулись более чем на 12%. Эти попытки ясно показывают, что сокращение выбросов очень трудно осуществить по политическим (и экономическим) причинам.

А теперь заглянем в будущее. Международное Энергетическое Агентство предполагает, что объем выбросов CO₂ будет увеличиваться в основном за счет Китая, Индии и других развивающихся стран. Страны ОЭСР к 2030 году увеличат свои выбросы примерно на 20%, в то время как развивающиеся страны увеличат их более чем в 2 раза. Эта перемена будет очень чувствительной и дорогостоящей. Вот почему Киото-II с более жесткими условиями сокращения выбросов и с большим числом стран-участников будет действительно трудноосуществимым проектом. Большинство экспертов также считают, что результаты второго Киотского соглашения будут весьма слабыми.

Все ужесточающиеся сокращения выбросов CO₂, предусмотренные. Киотским протоколом, сталкиваются с экономическими, политическими и техническими проблемами. Главной экономической проблемой Киотского протокола и последующих соглашений является то, что все макроэкономические модели представляют их условия как невыгодное вложение средств.

Однако это выливается в более серьезную политическую проблему. Во-первых, становится все труднее убеждать людей, что они должны платить огромные деньги за весьма несущественное улучшение окружающей среды, которое произойдет в далеком будущем. Во-вторых, рост затрат станет помехой для добровольного сотрудничества, так как некоторые страны попытаются получить дополнительный доход, а другие будут заявлять о том, что принимают ограничения, но не будут их выполнять, не выплачивая никаких штрафов. В-третьих, строгие ограничения выбросов и низкие результаты ослабляют поддержку будущих соглашений. Ясно, что провал Киотского протокола в достижении каких-либо ощутимых ограничений понижает шансы на успех последующих мероприятий.

Техническая проблема, с которой столкнулось Киотское соглашение, является, вероятно, самой сложной. В перспективе глобальное потепление будет существенно ослаблено, если мы сможем осуществить переход к экономике на другом топливе. Многие защитники Киотского соглашения заявляют, что ограничения выбросов активизируют новые вложения в исследования и разработки (ИР), которые позволят нам приблизиться к этому переходу. Но все происходит с точностью до наоборот. Если нам нужна технология, следует вкладывать средства в ее развитие. Когда мы требуем немедленного сокращения выбросов парниковых газов, не следует удивляться, что большинство вкладчиков направят свои средства на достижение именно этой цели.

Киотский протокол совершенно не предусматривает расходы на ИР. Неудивительно, что ИР в важных областях, связанных с глобальным потеплением (возобновляемые источники энергии и эффективность энергии), с начала 1980-х годов приостановились, и в этой области не наблюдается никакого оживления. Поэтому хотя проблема сдерживания глобального потепления очень нуждается в мощных вложениях в ИР в области безуглеродной или низкоуглеродной энергетической технологии, Киотский протокол их не предусматривает.

В конечном итоге, если сокращение выбросов CO₂ стоит 20 долларов за тонну, развитые страны могли бы проявить желание платить за большее, пусть чисто символическое, количество выбросов, но весьма маловероятно, что Китай, Индия и другие развивающиеся страны пойдут на это. Чтобы решить вопрос об изменении климата, необходимо резко снизить эту стоимость. Если бы мы могли сократить стоимость тонны CO₂ до 2 долларов, было бы легче договориться о масштабном сокращении.

Вот почему я полагаю, что более уместной реакцией на проблему изменения климата было бы вложение всех стран в ИР энерготехнологий, дающих низкий уровень углеродных выбросов, для того чтобы снизить стоимость будущих сокращений CO₂. Мы должны отойти от Киото-II, предполагающего еще более жесткие ограничения, которые будут стоить огромных денег и приносить мало пользы, и уязвимые политические обязательства. Вместо этого мы должны обратиться к самой основной задаче — найти новые энерготехнологии, снижающие количество углерода в атмосфере, которые должны привести к нужной цели в XXI веке.

Мы должны взять на себя обязательство расходовать 0,05% ВВП на ИР безуглеродных энергетических технологий. Расходы составили бы примерно 25 миллиардов долларов в год, что увеличило бы затраты на PIP примерно в 10 раз, но все-таки эти расходы были бы в 7 раз меньше, чем стоимость Киото-II. К этим обязательствам могли бы присоединиться новые страны, причем развитые страны сразу внесли бы большую часть. Это позволило бы каждой стране сосредоточиться на собственном представлении о необходимых источниках энергии — возобновляемых, ядерных, термоядерных, накопительных — или на поиске новых необычных возможностей.

Эти деньги должны пойти на всевозможные исследования, научные и прикладные; испытания пилотных программ и демонстрацию новых перспективных технологий. Они должны содействовать деловому партнерству частного и государственного капитала для стимулирования участия частного сектора в рискованных предприятиях (подобно тому, как частный сектор участвует в разработке фармацевтическими компаниями вакцины от тропических заболеваний). Они должны пойти на реализацию учебных программ, приток ученых и инженеров, работающих над разнообразными научно-исследовательскими проектами; на правительственные программы, которые могут обеспечить прогнозируемый рынок для новых перспективных технологий; на поощрения за достижения в области высоких технологий; на создание многосторонних фондов для совместных международных исследований; на международные исследовательские центры для создания глобальной инновационной ресурсной базы (подобно научно-исследовательским институтам, которые были центром сельскохозяйственной Зеленой революции в 70-х годах XX века). Деньги нужны также на внедрение существующих и новых энергосберегающих технологий, что в свою очередь будет способствовать постоянному повышению уровня знаний и инноваций, которые часто ведут к быстрому повышению производительности и снижению затрат.

Предварительные выводы указывают на то, что такой уровень ИР был бы достаточным для стабилизации концентрации CO₂ на уровне, в два раза превышающем уровень доиндустриальной эпохи. В целом это означает, что такое вложение должно ограничить с этого момента повышение температуры величиной в 2,5°C.

Такие мощные общие усилия в области исследований могли бы также привести к получению колоссального количества дополнительных инновационных технологий, от исследований в области накопления энергии (например, более качественные аккумуляторы для сотовых телефонов) до поистине неожиданных открытий, могущих резко изменить наш мир к лучшему. Космическая программа высадки на Луну «Аполлон», общая стоимость которой составила около 200 миллиардов долларов, является, пожалуй, самым хорошо известным вложением, приведшим к развитию множества новых технологий, от миниатюризации компьютеров до рентгеновских компьютерных и ядерно-магнитно-резонансных томографов.

Поскольку эти затраты будут относительно невелики и быстро принесут пользу в виде инновационных технологий, политическая нестабильность процесса исчезнет. Такой проект не будет добычей для любителей легкой наживы просто потому, что большинство правительств будут платить довольно небольшие суммы денег и смогут незамедлительно воспользоваться благами в виде патентов и других побочных продуктов индустрии. Не надо будет больше убеждать страны брать на себя все более строгие ограничения, вступая в новые соглашения. И они, скорее всего, присоединятся к этим соглашениям, получив эффективное решение проблемы глобального потепления на длительное время без больших затрат.

Таким образом, нам надо отказаться от Киотского соглашения, нацеленного на дорогостоящие, но неэффективные и политически уязвимые сокращения выбросов CO₂. Даже более строгие ограничения лишь незначительно изменили бы температуру. Даже более грандиозные сокращения оказали бы лишь незначительную помощь тем людям, которые так в ней нуждаются. И даже если из Киотского соглашения что-то получится, постоянные политические интриги отвлекают нас от многих важных вопросов, решение которых поможет нам сделать гораздо больше и принести миру различные блага.

Существует этическая проблема действий, направленных на борьбу с глобальным потеплением — намерения благие, но превращение глобального потепления почти в главную тему дня, попытки разрешить самые сложные проблемы очень высокой ценой и с малыми шансами на успех, — все это оставляет нам мало времени и денег, отвлекая от более здравых и более реалистических решений.

В средствах массовой информации глобальное потепление описывают как зловещее явление. В 2006 году группа ученых Института исследований социальной политики, решительно выступавших за сокращение выбросов CO₂, проанализировала дискуссии, проходившие в Великобритании. Они охарактеризовали их следующим образом:

Такой язык делает невозможным любой разумный политический диалог о выборе действий в отношении глобального потепления. В общественных дебатах я чаще всего слышал такой аргумент: «Если глобальное потепление погубит нас всех и земля останется пустынной, то мы должны задуматься о нем уже сейчас. Все остальное, о чем вы говорите, включая СПИД, голод, свободную торговлю, малярию и чистую питьевую воду, может быть и является благородной целью, но совершенно неважно по сравнению с глобальным потеплением». Конечно, если бы вселяющие смертельный ужас описания глобального потепления были правдой, было бы правильно считать его первостепенно важным, но как мы уже видели, глобальное потепление ничего этого не предполагает. Глобальное потепление — всего лишь одна из множества других проблем, которые мы должны решить в течение XXI века.

И все-таки эти апокалиптические описания глобального потепления продолжают широко использоваться средствами массовой информации, которые наживаются на этом. Любая новость о климате очень хорошо продается. Британский институт общественного мнения указывает, что «паникерство может даже стать в какой-то мере возбуждающим — чем-то вроде «климатического порно»».

Паникерство давно уже стало элементом дискуссий о климате. Пожалуй, наиболее пугающе оно проявилось в процессах над ведьмами в средневековой Европе. После того как инквизиция расправилась с настоящими еретиками (например, катарами и вальденсами), с начала XV века и далее большинство ведьм обвинялись в том, что портили погоду. В 1484 году Папа заявил, что ведьмы «испортили земные плоды, виноград, фрукты, растущие на деревьях…. виноградники, сады, луга, пастбища, зерно, пшеницу и другие злаки». По мере наступления Малого ледникового периода неурожаи, рост цен на продукты питания и голод распространялись на территории Европы. Там, где власть была непрочной, ведьмы становились козлами отпущения. В период между 1500 и 1700 годами было казнено полмиллиона человек, и на всем европейском континенте прослеживается четкая взаимосвязь между низкой температурой и большим числом процессов над ведьмами. Даже сегодня эта взаимосвязь все еще преобладает в странах Африки, лежащих к югу от Сахары, где сильные проливные дожди (и засуха, и наводнения) очень связаны с убийством «ведьм» — лишь в Танзании ежегодно убивают более 170 женщин.

Впрочем, влияние цивилизации сказывается: многие в Европе посчитали влажное лето 1816 года (вызванное извержением вулкана Тамбора в Индонезии) следствием новой практики использования громоотводов. Власти были вынуждены высказать серьезные предостережения относительно насильственных и незаконных действий — разрушения громоотводов. Любопытно, что несколькими годами раньше те же самые громоотводы объявили причиной сильной засухи. Влажные лета 1910-х и 1920-х гг были «расплатой» за мощный артиллерийский огонь во время Первой мировой войны и за годы появление коротковолновых трансатлантических радиоприемников.

В самом начале XX века в мире переживали по поводу нового ледникового периода. В 1912 году мы узнали из Los Angeles Times о «подступах пятого ледникового периода: человечеству придется бороться за выживание в условиях холода». В 1923 году Chicago Tribune на первой странице заявила: «Наука утверждает, что арктический лед снесет Канаду», вместе с огромной частью Азии и Европы.

Однако тогда в мире уже становилось теплее, и газеты начали отмечать это, задавая вопрос, не связано ли потепление с CO₂. В 1952 году New York Times сообщила, что «мир начал испытывать потепление во второй половине века». В 1959 году она указала на таяние ледников на Аляске и на то, что «лед в Северном Ледовитом океане стал наполовину тоньше, чем в конце XIX века». В 1969 году New York Times процитировала высказывание полярного исследователя: «Арктический паковый лед на Северном полюсе становится тоньше, и в течение одного-двух десятилетий океан в районе Северного полюса может стать открытым».

Однако к 40-м годам XX века средние глобальные температуры начали понижаться, и в 1970-х годах появились заявления о том, что на Землю вновь наступает новый ледниковый период. Одна популярная книга так описывала мир: «В период между 1880 и 1950 годами климат Земли был самым теплым за 5000 лет… Это было время оптимизма… Оптимизм заметно убавился при первом дыхании холода. С 40-х годов во всем мире зимы стали немного длиннее, дожди чуть сильнее, ураганы более частыми». Подступающие ледники также стали проблемой: «Стремительное приближение некоторых ледников стало угрозой поселениям на Аляске, в Исландии, Канаде, Китае и Советском Союзе». Было подсчитано, что холод уже унес сотни тысяч жизней в развивающихся странах, и если не будут предприняты соответствующие меры, он приведет к «всеобщему голоду, мировому хаосу и, вероятно, к мировой войне, и все это может произойти к 2000 году».

В 1975 году на обложке респектабельного журнала Science News было помещено изображение Нью-Йорка, который заглатывается ледником, со словами «Грядет Ледниковый век», напечатанными яркими буквами поперек страницы. Журнал сообщил нам, что мы, вероятно, приближаемся к вполне сформировавшемуся ледниковому периоду: «Этот переход привел бы только к незначительному изменению температуры — в два или три градуса, но его воздействие на мировую цивилизацию было бы катастрофическим». Другие комментаторы опасались, что «засухи стали более сильными». В New York Times вышла статья под заглавием «Ученые размышляют, почему меняется климат. Мощное похолодание считают почти неизбежным».

Конечно, сегодня имеются более сильные аргументы и более убедительные модели, развивающие наше беспокойство о глобальном потеплении — многие государства адаптировались к существующей температуре, и значительное отклонение от этой температуры, в любом случае, повлечет за собой расходы. Но обратите внимание, что описания обычно говорят только о неизбежных проблемах и опускают какие-либо положительные последствия. Если мы обеспокоены тем, что потепление ведет к еще большему распространению малярии, мир, который верит в похолодание, приветствовал бы сокращение зараженных территорий. И если бы нас тревожило уменьшение вегетационного периода, мы бы порадовались тому, что глобальное потепление удлиняет его.

В этих описаниях содержится множество преувеличений — мы можем потерять Канаду и огромные территории Европы и Азии, которые покроются льдом, или «всеобщий голод, мировой хаос и, возможно, мировая война» могли настигнуть нас к 2000 году. Любопытно, что многие из этих неверных утверждений соответствуют неверным заявлениям Пентагона о неотвратимом наступлении ледникового периода, после того как Гольфстрим замрет: «Климат в Европе будет таким же, как климат в Сибири», и в результате вполне может начаться ядерная война.

Живя в обществе, мы пользуемся огромным запасом ресурсов, чтобы избежать рисков. Если внимание СМИ к какому-нибудь из этих рисков несоразмерно преувеличено, мы слишком увлекаемся этими проблемами и недооцениваем другие вопросы, где могли бы принести значительно больше пользы. Существует реальная опасность, что с проблемой глобального потепления мы идем как раз по такому пути, обозначая конфликт между природными видами топлива и выживанием человечества, и игнорируя разумный диалог об альтернативных решениях.

Это становится ясно, если понаблюдать, в каком контексте и как представляют экстремальное глобальное потепление некоторые из ведущих участников кампании. Представители «зеленых» недавно заявили, что развитие может остановиться, поскольку мир начал отказываться от своих убеждений: «Спустя десятилетие после конференций, проведенных под эгидой ООН, которые поставили своей целью покончить с нищетой и спасти окружающий нас мир, катастрофы, вызванные или усиленные глобальным потеплением, могут доходчиво объяснить бедному большинству, как будет выглядеть закат человечества, а остальному миру — к чему приведет политическая и экономическая нестабильность».

Ведущий британский обозреватель Джордж Монбайэт пояснил, что нам необходимо выяснить, «как остановить горение планеты», и назвал изменение климата столь же опустошительным, как и ядерная война.

Комиссар ЕС по окружающей среде Ставрос Димас в начале 2007 года заявил, что нам пора объявить «мировую войну» климатическому изменению. Такие высказывания появляются из-за того, что в выпусках новостей постоянно твердят, будто плохая погода вызвана глобальным потеплением, и наука предсказывает еще более серьезное ухудшение в будущем. Газета Time пишет: «Беспокойтесь, очень беспокойтесь». New Scientist сообщает нам, что мы стоим «на краю пропасти». Пожалуй, самую страшную картину будущего описывает популярный журнал, в котором был напечатан прогноз некоторых специалистов о последствиях глобального потепления. Они «предсказывают, что в будущем наши дети увидят охваченные огнем тропические леса и кипящие моря, если мы не начнем действовать сегодня».

Но прилив может смениться отливом, давая беспристрастную, справедливую оценку нашим проблемам. Некоторые ведущие ученые начинают выступать против такого предвзятого отношения к проблеме, вселяющего в людей тревогу. Один климатолог даже засомневался, не зашли ли они в своих грозных предсказаниях слишком далеко: «Некоторые из нас думают, не сотворили ли мы монстра». Важно, что в конце 2006 года один из самых авторитетных климатологов Великобритании начал выступать против этой истерии. Майк Хульм, директор Центра Тиндаля по изучению изменения климата, утверждает, что климатическое изменение действительно происходит, и человек в ответе за это, хоть и не полностью. Но такие слова, как «катастрофический», такие фразы, как «климатическое изменение серьезнее, чем мы думаем», и утверждения, что мы приближаемся к «необратимому изменению климата Земли» просто используются в качестве «неконтролируемого оружия, чтобы запугать общество, тем самым изменив его поведение».

Хульм считает, что в отчаянии, вызванном провалом Киотского соглашения, и в подготовке к следующим подобным соглашениям проявляется тщательная подготовка к использованию нового языка катастроф. Он также утверждает, что разговоры о катастрофах помогают поддерживать финансирование изучения климата.

Всеобщий интерес к катастрофам, возбуждение, реализуемое при виде результатов глобального потепления, и использование страхов, порождаемых катастрофами, — все это лакомый кусочек для газет. Но пустые и необоснованные страхи отталкивают нас от рассмотрения политических и экономических аргументов в пользу необходимых действий и от многих других проблем, текущих и будущих.

Ясно, что глобальное потепление мимо нас не пройдет. Как мы уже видели, оно приведет к увеличению числа жертв жары, оно повысит уровень моря и, возможно, вызовет усиление и учащение ураганов и наводнений. Оно будет способствовать распространению малярии, голода и нищеты. Это необходимо донести до общества.

Но и стратегии в отношении глобального потепления также коснутся нас. Переход с угля на газ или на возобновляемые виды топлива обойдется недешево. Ограничения на транспортировку ослабят экономику. Урезанное время на пользование горячим душем, ограниченное количество перелетов и поездок на машине сделает нашу жизнь менее комфортной. Все это сократит число людей, спасаемых от холода, и увеличит количество людей, страдающих от недостатка воды, уменьшится количество обеспеченных людей, способных защитить себя от малярии, голода и нищеты. Это очень важная информация, которую также нужно усвоить.

Действия, направленные на борьбу с глобальным потеплением, могут приносить выгоду, а могут повлечь за собой дополнительные затраты. Чтобы правильно это оценить, следует обсудить возможные последствия. Но сегодня в сознании людей изменение климата рисуется столь ужасным и невыносимым, что говорить о расходах, значит показать свою бесчеловечность, безрассудность и равнодушие. Нам предлагается думать о выгодах и не думать о расходах.

Но говорим мы о затратах или нет, кому-то все-таки придется платить. Даже если не расставлять сейчас приоритеты, мы все-таки придем к этому обсуждению. Даже если мы и сделаем что-то полезное, можно было бы сделать гораздо больше. Будет ли реализация самой дорогой программы лучшим использованием наших возможностей?

И все-таки многие занижают стоимость климатического проекта. Когда в 2007 году IPCC опубликовал в своем докладе примерные затраты на климатическую программу, которые к 2030 составят около 3% от ВВП, несколько комментаторов объявили, что эта сумма — более 1,5 триллионов долларов в год, в полтора раза превышающая весь мировой военный бюджет, — незначительна. Сим Реталэк, глава отделения, занимающегося изменением климата в Институте исследований общественной политики, утверждал, что «мы этого не заметим».

В своей книге Альберт Гор нигде не рассказывает о расходах, предусмотренных масштабной программой. Однако он говорит о замене налога с зарплаты налогом на выбросы CO₂ в размере 140 долларов за тонну, и замене налога на бензин налогом на выбросы CO₂ в размере около 0,33 доллара за литр. Одна профессионально разработанная модель приводит ежегодные экономические затраты, которые в таком случае понесет экономика США до 2015 года — это около 160 миллиардов долларов. Это уменьшит выбросы США к 2015 году примерно в два раза и на четверть — к 2105 году. И все-таки, так как США за столетие произведут небольшое количество выбросов CO₂, общим результатом станет понижение глобальной температуры в 2100 году приблизительно на 0,1°C. Фактически такое предложение ведет к тому, что Соединенные Штаты реализуют ограничения «киотских условий», не присоединяясь к этому договору.

Джордж Монбайэт написал книгу о пагубности любого глобального повышения температуры. Он говорит, что изменение климата просто разрушит условия, в которых живет человек, что изменение климата является самой главной задачей, которая должна стоять на первом месте. Но сокращение странами ОЭСР выбросов на 96% к 2030 году подорвет всю экономику, основанную на природном топливе. Автор весьма расплывчато представляет общие расходы, но убеждает нас в том, что они не приведут к экономическому краху. При этом он предполагает, что за 23 года мы должны принципиально перестроить энергетику и транспортную систему во всем мире. Это приведет к прекращению воздушных перелетов и введению системы нормирования выбросов CO₂ похожей на систему нормирования потребления энергии, введенную в Великобритании во время Второй мировой войны.

Мне кажется, что нам необходимо обсудить, будет ли польза от таких радикальных действий превышать расходы. Экономисты категорически это отрицают. Однако Монбайэт отказывается участвовать в таком диалоге, так как «это аморальный анализ». По его мнению, когда мы говорим о выгоде, мы не можем почувствовать страдания людей, вызванные ураганом Катрина, оценить стоимость унесенных наводнением жизней и стоимость нарушенной экосистемы или самого климата.

Этого аргумента недостаточно. Аргументация Монбайэта и большинства сторонников сильного сокращения выбросов CO₂ очень похожа на долгую дискуссию, участники которой пытаются оценить все — от людей до экосистем, которых нужно спасти. Убеждая нас в необходимости подобных расходов, он заявляет, что поскольку климат будет воздействовать исключительно на все живое на Земле, мы должны быть готовы к жертвам. Он считает, что мы должны своим авторитетом поддержать трудную миссию поколения — за 23 года сократить выбросы CO₂ на 96%. Но тогда нашего авторитета и усилий не хватит на решение многих других трудных задач, стоящих перед миром, — борьба с ВИЧ-инфекцией, малярией, голодом и борьба за чистую питьевую воду. Монбайэт действительно делает все возможное, чтобы расставить приоритеты.

По-видимому, Монбайэту кажется неправильным измерять все одной денежной единицей, особенно долларом. Его недовольство мне понятно, потому что в этом случае внимание общественности будет привлечено к суровым последствиям наших действий и, более того, методика очень сложна. Но если нам надо провести сравнения во многих различных и несопоставимых областях, очень важно, чтобы мы сохраняли объективность, и экономический подход помогает нам в этой нелегкой задаче.

Вместо этого Монбайэт и многие другие увлекаются простой риторикой. Он считает, что бессмысленно торговаться за воздушное сообщение и его роль: «Следует ли жертвовать стюардессой каждый раз, когда кто-то в Эфиопии умирает от голода?» Это звучит весьма впечатляюще, но абсолютно не относится к делу. Пожалуй, прекращение воздушного сообщения — не лучший способ помочь голодающим Эфиопии.

Так как использование воздушного транспорта составляет сегодня около 3,5% оказываемого на климат воздействия, и к 2050 году будет составлять около 5%, даже полное прекращение полетов — огромной ценой, — принесло бы очень мало пользы жителям Эфиопии. Поскольку выполнение условий Киотского протокола в полном объеме оказало бы воздействие на климат эффективнее, чем полное прекращение воздушного движения, и, несомненно, было бы значительно дешевле, Монбайэт, в сущности, предлагает, чтобы мы платили больше за меньший результат. Монбайэт собирается уберечь от голода менее 2 миллионов человек, в то время как в 10 раз меньшее количество денег могло бы спасти 229 миллионов гораздо быстрее и эффективнее.

По мнению Монбайэта, сравнение затрат и выгоды означает, что «вы провели слишком много времени со своим калькулятором и очень мало времени уделили людям». И все-таки я возражу: каждый раз вы помогаете 5 тысячам эфиопов, Монбайэт помогает только одному. Следовательно, вы также больше беспокоитесь о людях.

Неэтично сравнивать затраты и выгоду, но вполне этично узнать, как помочь наилучшим образом.

Вот почему экономический анализ соотношения выгоды и затрат, проведенный ведущими специалистами в этой области, показывает, что изменение климата — реальный процесс, и нам следует что-то предпринимать, но показатель сокращения выбросов не должен быть очень высоким. В последнем обзоре анализируются предыдущие исследования:

Такой была новейшая экономика до октября 2006 года, когда вышел шестисотстраничный доклад Британского правительства, составленный под руководством экономиста сэра Николаса Стерна. Этот доклад привлек всеобщее внимание. Автор доклада показал свое видение изменения климата, которое было удачно представлено в сжатой форме в The New York Times: он «предсказал апокалиптические воздействия изменения климата, включая засухи, наводнения, голод, стремительное распространение малярии и исчезновение многих видов животных. Все это будет происходить в рамках жизни нашего поколения, если срочно не будут предприняты какие-то действия».

Два главных экономических пункта доклада очень просты в понимании. Первое: Стерн считает, что общие затраты и убытки, связанные с изменением климата, составят от 5 до 20% ВВП сейчас и впредь. В докладе подчеркнуто, что это эквивалентно убыткам от великих войн и экономической депрессии XX века. Второе: серьезные меры, направленные против глобального потепления, обойдутся всего лишь в 1% от ВВП.

Фактически у всех сложилось мнение, что Стерн провел анализ затрат и пользы и показал, что польза составит 20%, а затраты — только 1%, представляя действия, направленные против изменения климата, простейшей задачей. Это сделало Стерна очень популярным. Британский министр по проблемам окружающей среды заметил: «Пик Стерн теперь звезда в мире изменения климата».

Несмотря на это в последнее время вышло множество научных работ, в которых Стерна серьезно критикуют, называя его доклад «политическим документом», и не скупясь на такие слова, как «не отвечающий никаким требованиям», «нелепый», «некомпетентный», «глубоко ошибочный» и «непродуманный, неубедительный». Хотя перечень замечаний достаточно длинный, я думаю, достаточно указать на три момента.

1. Научная часть обзора представлена в сильно преувеличенных выражениях, присущих фильмам ужасов. «Обзор не дает четкой картины научного понимания вопросов, связанных с изменением климата», и его «анализ ожидаемых воздействий возможного глобального потепления последовательно и избирательно настраивает на худшее, вселяя неоправданную тревогу». Так как обзор, несомненно, был рассмотрен компетентными экономистами, беспокоит столь широкое распространение его паникерских интерпретаций происходящего.

2. Стоимость ущерба, причиняемого изменением климата (и выгода от немедленных действий), очень завышена. Несколько научных работ указывают, что «обзор Стерна не содержит новых фактов или даже новой модели». Как же он может делать настолько нестандартные выводы? Оказывается, что авторы обзора несколько раз подсчитали убытки и произвольно увеличили их в 8 или более раз в соответствии с новыми и предположительными ценовыми категориями, которые никогда не рассматривались независимыми экспертами. В то же время в обзоре изменено значение основного параметра во всех анализах соотношения расходов и пользы в сторону существенного увеличения ущерба. Странно, но этот параметр не используется при расчете приведенных ниже расходов, что могло бы помешать принятию ответных мер в области политики. Этот параметр также сильно не согласуется с нашим сегодняшним поведением: он предлагает нам сберегать 97,5% от нашего ВВП для будущих поколений. Это заведомо абсурдно — сегодня нормы сбережения ВВП в Великобритании составляют 15%.

3. Расходы на такие действия крайне занижены, в духе хорошо известного «оценочного оптимизма», который с 50-х годов был заметен в очень заниженных оценках расходов на ядерную энергию. Стерн необоснованно предполагает, что расходы на возобновляемые источники энергии снизятся к 2050 году в 6 раз. В то же самое время он не учитывает расходы на проекты после 2050 года, хотя эти расходы возрастут и будут оставаться весьма существенными еще долгое время.

Это означает, что разница между научной литературой и докладом Стерна, который не прошел предварительное рецензирование, огромная. В исследованиях ущерб, наносимый глобальным потеплением, составляет около 1% от ВВП, а расходы примерно 2%. Важно отметить, что вы не можете просто сравнивать эти две статьи расходов, потому что их несение не означает, что возмещен весь ущерб. Но в целом несение расходов, составляющих 2%, при приросте в 1%, — это невыгодная сделка, и поэтому экономические анализы соотношения расходов и выгоды рекомендуют умеренные сокращения выбросов CO₂ Однако Стерн не проводит анализа соотношения расходы/выгода, и в основном описывает стандартную экономическую картину, не внося новых аргументов: ущерб, размер которого далеко не соответствует предшествующим значениям, и значительно более оптимистичные затраты. Более того, Стерн сам признается, что, действительно, не проводил никакого изучения затрат и выгоды — понятно, ему только следовало бы сравнить затраты с частью ущерба, который был предотвращен.

Самый известный экономист-климатолог Уильям Нордхаус приходит к выводу, что обзор Стерна представляет из себя «политический документ». Журнал Nature сообщает нам, что британское правительство пыталось пригласить других ученых для проведения этого исследования, по-видимому, рассчитывая на такой же политически благоприятный результат. Майк Хульм указывает: «это последнее слово не ученых и экономистов, а чиновников».

Следует похвалить обзор Стерна за то, что он энергично направил экономику прямо в русло политических дебатов. Хотим мы это признавать или нет, действия, связанные с глобальным потеплением, будут приносить пользу и требовать расходов, и нам необходим диалог, чтобы решить, что и сколько нам следует сделать. Но обзор Стерна не отменяет того факта, что все рецензируемые экономические анализы указывают на весьма умеренные сокращения эмиссии CO₂.

Растущие ставки на глобальное потепление блокируют диалоги в нескольких областях науки. IPCC поставила своей целью «обеспечить политически нейтральную информацию для принятия решения». И все-таки ее председатель Р. К. Пачури призывает к немедленному и резкому сокращению выбросов CO₂ делая очевидный выбор в пользу одной стратегии — снижение выбросов, адаптация или пассивность.

Когда климатологи обнаружили серьезные ошибки в докладе 2001 года (так называемая кривая в форме хоккейной клюшки, изображающая стабильную температуру в течение последнего тысячелетия, пока 150 лет назад не началось резкое глобальное потепление), это не рассматривалось как научная ошибка, но немедленно создало политическую проблему. Вот что говорят некоторые ученые-климатологи:

Уважаемый, но скептически настроенный ученый-климатолог Ричард Линдзен из Массачусетского технологического института отмечает, что:

За несколько лет стало очевидно, что часть (и очень важная) состава IPCC стала политически настроенной. Возьмем знаменитое утверждение из доклада 2001 года, что потеплением, которое произошло за последние 50 лет, мы в основном «обязаны» человеку. В апреле 2000 года основная мысль доклада звучала так: «глобальный климат испытывает заметное воздействие человека». В октябре того же года появился вариант: «вероятно, что все большая концентрация антропогенных парниковых газов значительно способствовала наблюдаемому последние 50 лет потеплению». И все-таки в официальном итоговом документе фраза стала еще жестче: «вероятно, наблюдаемое последние 50 лет потепление, прежде всего, является следствием растущей концентрации парниковых газов».

Когда журнал New Scientist спросил Тима Хигэма, представителя ООН по Программе защиты окружающей среды, что он думает о причине такого явления, Тим дал откровенный ответ: «Там не содержалось новых научных данных, но ученые хотели передать политикам свое серьезное сообщение открытым текстом». Когда ученые — не имея новых научных данных — «возбуждают» свое сообщение, это нельзя назвать наукой. Это приближается к особой повестке дня, основная мысль которой следующая: их область более важна для финансирования, заслуживает большего внимания и корректирования, чем это есть на самом деле. Послать политикам еще более сильное сообщение, значит просто использовать науку на руку политике.

Таким же образом некоторые части доклада IPCC больше похожи на изложение экологической концепции. Климатическая политика используется здесь как инструмент и оправдание разработки альтернативного курса развития, который некоторым видится более предпочтительным. Доклад подчеркивает, что из-за проблем окружающей среды наши машины не могут ездить быстрее. Но в этом нет ничего страшного, так как «сомнительно, что эта тенденция действительно улучшает качество жизни». Вместо этого IPCC советует нам производить автомобили и поезда с более низкой предельной скоростью и воздать должное парусам, биомассе (которая «с незапамятных времен служила возобновляемой ресурсной базой для человечества») и велосипедам. Кроме того, чтобы снизить потребность в транспорте, рекомендуется создавать хозяйства на местах.

IPCC считает, что нам необходимо переориентировать наш образ жизни так, чтобы потребление не было его главным смыслом. Из-за климатического изменения мы должны совместно пользоваться ресурсами (например, путем совместного владения), богатству предпочитать свободное время, количеству — качество, и «укреплять свободу, ограничивал потребление». Проблема заключается в том, что «условия общественного признания такого выбора нечасто присутствуют в необходимом объеме».

В такой ситуации IPCC предполагает, что причина, по которой мы неохотно используем машины с более низкой скоростью (или вообще отказываемся от них) или велосипеды, занимаясь развитием экономики на местах, чтобы отпала необходимость в переездах на большие расстояния, заключается в том, что мы все находимся под воздействием средств массовой информации (СМИ). В результате мы считаем героев на телеэкране образцом для подражания, формирования своих мыслей и личностных качеств. Поэтому IPCC считает, что СМИ могли бы также помочь проложить путь в более сбалансированный мир: «Более глубокое осознание работниками СМИ необходимости уменьшения парниковых газов и роли СМИ в формировании образа жизни и стремлений могло бы эффективно способствовать более широкому культурному сдвигу».

Климатолог Стэнфордского университета Стивен Шнайдер, один из самых крупных специалистов в области глобального потепления, точно и на удивление честно рассмотрел «нравственную растерянность, вызванную противоречивыми требованиями», которую может испытывать ученый, озабоченный желанием улучшить мир. Как это происходит, мы уже видели. Как ученый он нацелен на истину; как неравнодушный гражданин он должен интересоваться политической эффективностью. Совершенно очевидно, что Шнайдер считает это щекотливой дилеммой и выражает надежду, что можно быть одновременно честным и полезным. Однако пока Шнайдер бьется над своей дилеммой, он дает следующий недвусмысленный совет: «Нам необходимо получить широкую базовую поддержку, чтобы привлечь внимание общественности. Конечно, это потребует широкого освещения событий средствами СМИ. Поэтому мы должны придумать пугающие сюжеты, сделать упрощенные впечатляющие заявления и реже упоминать какие-либо сомнения».

Такая стратегия может быть политически эффективной, но она мешает обществу сделать продуманный выбор цели. Глобальное потепление — не единственная важная проблема, и если несколько ученых напишут пугающие сценарии и сделают громкие заявления, это просто прекратит жизненно необходимый диалог о социальных приоритетах.

Все более изощренная риторика на тему «страха, ужаса и бедствий», как называет это Хульм, также обостряет политические дебаты о глобальном потеплении до такой степени, что любой разумный диалог становится невозможным. Это не более очевидно, чем частое употребление фразы «отвергающий изменение климата», которая, как и это сочинение, получила более 21 тысяч обращений в Google. Эта фраза обычно используется как характеристика людей, не принимающих стандартную интерпретацию — человечество должно честно признаться в своей ответственности за глобальное потепление и резко сократить выбросы CO₂.

Смысл поступков тех, кто отрицает Холокост, часто понятен и, несомненно, представляет существенное символическое значение. Один австралийский журналист предложил объявить вне закона тех, кто отрицает климатические изменения: «Дэвид Ирвинг находится в Австрии под арестом за отрицание Холокоста. Может быть, есть основание для того, чтобы сделать отрицание климатического изменения правонарушением, в конце концов, это преступление против человечества».

Марк Линас является автором книги, открывающей «правду о климатическом кризисе». (Оговорка о случайном характере совпадения: я впервые познакомился с Линасом, когда он в Оксфорде, в книжном магазине, где должна была продаваться его книга, готовящаяся к выходу, швырнул мне в лицо пирог.) Он считает, что отрицание климатического изменения относится «к той же моральной категории, что и отрицание Холокоста», и предвидит «международный трибунал над теми, кто будет частично, но непосредственно ответствен за смерть миллионов от голода, истощения и болезней в будущих десятилетиях» в духе Нюрнбергского процесса. Подобно ему, Дэвид Робертс из Grist говорит об «индустрии отрицания» и утверждает, что мы должны «судить этих негодяев, как это было в Нюрнберге».

Даже ведущий специалист IPCC, доктор Р. К. Пачури, употребил сравнение с Холокостом. Когда я представил ему свой экономический анализ того, что нужно сделать в первую очередь, он сравнил мой подход с подходом Гитлера: «Где разница между взглядом на людей Ломборга и Гитлера? Вы не можете относиться к людям как к скоту».

Хотя альтернативный взгляд еще не объявлен вне закона и не всегда приравнивается гитлеровскому, он часто высмеивается. Альберт Гор на критические вопросы обычно отвечает так: «Пятнадцать процентов всего населения считают, что высадка на Луну фактически была инсценировкой, снятой в основном в Аризоне, и немногим меньше людей все еще полагают, что Земля плоская. Я думаю, что все они соберутся вместе с теми, кто отрицает глобальное потепление, на субботней вечеринке».

Проблема заключается в том, что диалога не происходит. Когда Гор оказался в трудной ситуации, участвуя в The Oprah Winfrey Show, где ему сказали, что его расчеты повышения уровня моря невероятно высокие и его заявления о малярии в Найроби не подтверждаются фактами, он просто ответил, что многие из организаций, предоставляющих исследования, порождающие сомнения в воздействии глобального потепления, финансируются самыми злостными загрязнителями воздуха.

Хотя я ценю серьезное моральное намерение принести пользу человечеству, непоколебимая уверенность в том, что сокращение выбросов CO₂ — лучший способ помочь, как мы уже видели, маловероятна. Бойкие сравнения с теми, кто представляет Землю плоской или не верит в полет на Луну, просто уводят нас в сторону от рассмотрения реальных условий и воздействий, наблюдаемых в Африке. Лицемерный призыв к климатическому нюрнбергскому процессу является просто ничем не оправданным предлогом не брать на себя ответственность при обсуждении политических вариантов в демократических государствах; хотя можно было бы сказать, что и такая сосредоточенность на сокращении выбросов CO₂ также отвлекает нас от многих других и более эффективных решений.

Для многих авторов и мировых лидеров глобальное потепление оказалось темой, которая помогает им уйти от бесконечных споров распределительной политики и вместо этого позволяет выставить себя гуманистами и государственными деятелями, озабоченными самыми важными проблемами выживания планеты. Они могут делать успехи в роли защитников интересов человечества, отгораживаясь от повседневной ожесточенной конкуренции в сферах корыстной политики.

Глобальное потепление уже давно является идеальной темой, потому что позволяет политикам говорить о вещах, которые очень значимы, но в то же время близки каждому. Оно, фактически, сделало некоторые налоги популярными, и все-таки истинные расходы на такую политику отодвинуты очень далеко. На недавней демонстрации в поддержку климатической политики, проходившей в Лондоне, протестующие фактически скандировали: «Чего мы хотим? Налогов на углерод! Когда мы хотим их? Сейчас!»

Так как климат постоянно меняется, всегда может произойти изменение, в котором можно будет обвинить глобальное потепление, если это потребует незамедлительного решения, подходящего избирателям. Один онлайн-редактор составил перечень из более 300 проблем, которые, по мнению популярных изданий, вызваны глобальным потеплением — от дискриминации полов и нехватки кленового сиропа до желтой лихорадки и различных видов аллергии.

И пожалуй, самое важное то, что реальные затраты сокращения выбросов СО₂, откладываются, желательно на следующее поколение политиков. Киотский протокол был подписан в 1997 году, но ограничения впервые дадут себя знать в период между 2008 и 2012 годами. Политики, которые провозгласили победу в 1997 году, будут, в основном, не теми, на кого ляжет бремя затрат на соблюдение ограничений. Так же калифорнийский эквивалент Киотского протокола значительно повысил политический престиж губернатора Шварценеггера с тех пор, как он подписал его в сентябре 2006 года, но планируемое время отодвинуто на еще 14 лет, на 2020 год.

Многие страны и страны ЕС начинают предлагать другие программы долговременного уменьшения выбросов CO₂, идеологами и пожинателями славы которых являются сегодняшние организаторы, а исполнителями — политики далекого будущего. Об этом можно судить по тому, что Тони Блэр предложил к 2050 году сократить выбросы CO₂ на 60%. С одной стороны, это звучит внушительно, что и было задумано, а с другой — очень отдалено от нас. С 1997 года углеродные выбросы Великобритании увеличились более чем на 3%. Таким образом, понятно, почему многие в Великобритании были скептически настроены к новому проекту, и более половины парламентариев предложили выработать планы на каждый год с 2008 до 2050 года. Реакция правительства Блэра была неодобрительной, и оно выразило свой протест. В настоящее время выходом из ситуации посчитали пятилетние планы, которые обоснованно позволяют отложить принятие решения.

Это показывает, что поддержка со стороны правительства неожиданно прекращается, когда приходит время брать на себя обязательства приверженца климатической политики, поскольку она обойдется государству очень дорого и станет политически опасна.

Такая ситуация сегодня сводит к пулю результаты многолетней работы политиков, а СМИ и общественные движения, выступающие против глобального потепления, пользуются этим и еще больше усиливают напряженность в обществе, запугивая «страхом, ужасами и бедствиями». Мы создали ситуацию, которая представляется еще более апокалиптической, но и разучились вести разумный диалог.

На мой взгляд, нам необходимо принять долгосрочную перспективу и больше заниматься исследованием и развитием энергетических технологий на безуглеродной основе, вкладывая в это до 25 миллиардов долларов ежегодно. Это может вызвать у большинства людей возражение в стиле «этих средств будет недостаточно, так как мы стоим перед опасностью экологического Армагеддона». Когда эмоции зашкаливают, люди перестают оценивать факты и вместо этого предлагают решения, которые являются еще более авантюрными и невозможными.

Мы наделили лицемерие статусом закона. Политики будут поддерживать создаваемую атмосферу страха и заявлять, что они снизят выбросы CO₂ за пятнадцать — двадцать лет, если останутся у власти. Но мы практически не почувствовали уменьшения выбросов CO₂, поскольку они были бы политически крайне опасными и неблагоприятно воздействовали бы на образ жизни множества людей. Если выразиться более понятно, политики будут говорить о величайшей угрозе, стоящей перед человечеством в образе CO₂, но при этом открывать новые аэропорты, как это неоднократно делало правительство Великобритании.

Аналогично, СМИ будут подсовывать климатические страшилки как самые плохие новости, что мы часто видим в британских газетах The Guardian и The Independent. И все-таки в то же время обе газеты печатают объявления о путешествиях в дальние страны, рекламируют на своих страницах автомобили, дешевые авиабилеты и многое другое, интенсивно потребляющее энергию. Если бы эти газеты серьезно относились к угрозе глобального потепления, они бы прекратили принимать объявления и рекламу всех заманчивых ловушек «хорошей жизни». Однако их действия демонстрируют и наше лицемерие, и нашу сильную зависимость от природного топлива.

И мы как избиратели не безгрешны. Мы позволили политикам и СМИ раздуть климатический страх и выгнать людей на улицы с требованием повышения налогов на углерод. Но когда эти налоги действительно пересчитали, как это произошло в конце 2006 года в Великобритании, прозвучал громкий протест, поскольку за это придется платить.

Нам пора стать честными в двух вопросах. Во-первых, климатическое изменение не является неизбежным бедствием, которое разрушит нашу цивилизацию.

Это одна, но всего лишь одна из многих проблем, с которыми нам придется иметь дело в этом столетии и далее. Во-вторых, не существует быстрых способов решения этой проблемы. По словам выдающегося экономиста-климатолога:

Если мы получим поддержку от партий, континентов и поколений, мы отбросим все эти изнурительные страхи и заново приступим к разумному и беспристрастному диалогу о целях и путях их достижения, о затратах и выгоде, которые мы имеем, решая сложные мировые проблемы, в том числе проблему глобального потепления.

Как мы уже говорили в начале, Альберт Гор прав: дебаты о климатическом изменении — это спор о миссии нашего поколения. Что мы, в сущности, хотим совершить в ближайшие 40 лет? Чего мы хотим достичь?

Как мы уже видели, активно обсуждается тема «страха, ужаса и бедствий», и все это напоминает хорошо поставленный спектакль. Нам необходимо перейти к более разумному и аргументированному диалогу, в котором мы услышим доводы, доказательства, рассуждения, после чего нужно выбрать долгосрочные решения. Разумеется, наша цель заключается не просто в сокращении выбросов, но в том, чтобы принести пользу людям и окружающей среде.

Да, изменение климата является проблемой, но это еще не конец света. Повышение уровня моря в наступившем столетии приблизительно на 30 сантиметров (примерно на столько же он повысился за последние 150 лет) не приведет к затоплению огромных территорий. Спросите человека старшего поколения о самых важных событиях XX века. Скорее всего, он назовет две мировые войны, холодную войну, изобретение двигателя внутреннего сгорания и, возможно, революцию в области информационных технологий. Но он ничего не скажет об уровне воды в море.

В прошлом столетии уровень моря уже повышался, и в текущем столетии будет то же самое. Это не означает, что процесс будет простым, но бесполезно — и неправильно — представлять его концом цивилизации.

Более того, повышение уровня моря окажется существенно большей проблемой для бедных стран, нежели для богатых. В реальности, если мы направим наши усилия на то, чтобы уменьшить подъем уровня моря на 35%, вполне возможно, каждый человек в среднем обеднеет на 30%. В результате такие места, как Микронезия и Тувалу, будут затоплены в 3 раза больше просто потому, что последствия снижения доходов перевесят последствия снижения уровня моря.

Таким образом, нельзя думать только о выбросах CO₂, занимаясь проблемой изменения климата. Для общего блага человечества и окружающей среды нам необходимо рассматривать и углеродные выбросы, и экономику.

Да, мы должны предпринимать действия в отношении изменения климата, но мы также должны оценивать всю ситуацию в мире. Великобритания, возможно, громче всех высказывается по этой проблеме. С тех пор как правительство лейбористов обещало в 1997 году снизить выбросы CO₂ еще на 15% к 2010-му, они почему-то выросли еще на 3%.

Давайте вернемся на несколько лет в прошлое. Мы собирались стабилизировать выбросы за период с 1990 по 2000 год, но увеличили их на 12%. Мы обещали сократить выбросы на 11% к 2010 году но, вероятно, они уменьшатся только на 0,7%. Мы думаем, что «если бы только люди были более осведомленными и выбрали более хороших политиков», все делалось бы с умом. Но взгляните на факты. Последние 10 лет граждане США и граждане ЕС по-разному понимают проблему глобального потепления. Такая же разница существует между энтузиазмом лидеров ЕС в отношении Киотского протокола и его высмеиванием администрацией Буша. В то время как в США с 1990 года выбросы остаются стабильными, в странах ЕС их количество фактически выросло на 4%.

И даже если бы богатые страны смогли уменьшить выбросы CO₂, подавляющая часть выбросов в XXI веке будет произведена развивающимися странами, что подтверждается резким повышением выбросов CO₂ в Китае и Индии.

В громком и откровенном заявлении Тони Блэра на конференции Clinton Global Initiative в 2005 году прозвучало следующее:

В таком же ключе говорит один из руководящих экономистов-исследовагелей: «Резкое сокращение выбросов может быть достигнуто, если технические средства, работающие от альтернативных источников энергии, станут доступными по разумной цене».

Нам нужно смягчить тон и освоить язык разумного диалога. Следует установить налог на CO₂ на экономически разумном уровне, равном примерно 2 долларам за тонну, или максимально 14 долларам за тонну. И все-таки не следует рассчитывать, что это кардинально изменит ситуацию в лучшую сторону. Такой налог привел бы к сокращению выбросов на 5% и понижению температуры на 0,09°C. Но прежде чем мы начнем высмеивать эти 5%, давайте вспомним, что Киотский протокол, который потребовал от нас десяти лет политических и экономических усилий, сократит выбросы к 2010 году лишь на 0,4%.

Однако это не является выходом. Ни столь низкий налог, ни Киотский протокол, ни предлагаемые на будущее драконовские сокращения существенно не приблизят нас к открытию более эффективных способов решения проблемы. Исследования и разработки в области альтернативных источников энергии и повышения эффективности имеющихся источников находятся на самом низком за последние 25 лет уровне. Нам необходимо найти способ, который позволит «развивать науку и совершенствовать технологии на общее благо». Такой способ позволит нам создавать технические средства, потребляющие энергию от альтернативных источников по разумной цене.

Вот почему наше поколение должно взяться за решение одной из очень сложных задач, стоящих перед ним, — добиться того, чтобы все страны взяли на себя обязательство отдавать 0,05% от своего ВВП на исследования и развитие безуглеродных технологий. Это будет стоить относительно немного — 25 миллиардов долларов в год, что в 7 раз дешевле программы Киотского протокола и во много раз меньше проекта Киото-II. В этом проекте смогут участвовать все страны, причем богатые заплатят более крупные суммы. Это позволило бы каждой стране сосредоточиться на своих собственных энергетических потребностях, выбрать себе альтернативные источники энергии или заняться поиском новых, более неординарных возможностей.

Это создаст для всех мощный импульс, направленный на исследования, которые помогут нам лучше представить, как создать богатое общество с низким уровнем потребления углерода. Это стоило бы недорого, а использование инноваций принесло бы большую дополнительную выгоду. Это также позволило бы уйти от сильного искушения добиться успеха даром и не вести все более трудные переговоры о все более суровых ограничениях, предусмотренных следующим Киотским протоколом. Возможно, это стабилизирует климат на разумном уровне.

Я думаю, что таким путем мы сблизим партии, континенты и поколения, создав пролонгированную, не требующую больших расходов возможность для разработки альтернативных источников энергии, которыми будут пользоваться в будущем.

Добиться поставленной цели можно только через взаимопонимание. При этом нужно расставить приоритеты. В любой политической дискуссии каждый участник высказывает свою точку зрения по поводу улучшения ситуации. Но до сегодняшнего дня пока ничего не предпринято. Когда мы говорим о школах, мы понимаем, что чем больше учителей будет работать там, тем лучше будет образование для наших детей. Но мы не увеличиваем количество специалистов, так как на их подготовку не хватает средств. Когда мы говорим о больницах, мы знаем, что оборудование последнего поколения позволяет качественнее проводить лечение, однако оно по-прежнему дефицитно. Известно, что надежная защита обеспечивается за счет жестких ограничений.

В качестве примера приведем проблему дорожно-транспортных происшествий, являются причиной гибели людей. Большинство из нас не имеют представления, что дорожно-транспортные происшествия входят в десятку основных причин смерти людей. В США ежегодно в дорожно-транспортных авариях погибает 42 600 человек, и 2,8 миллиона человек получают тяжелые ранения. Во всем мире, по примерным оценкам, в дорожных авариях ежегодно погибает 1,2 миллиона человек, и 50 миллионов человек получают увечья. Более того, автомобильный транспорт также сильно воздействует на природу — каждый год на дорогах Соединенных Штатов гибнет около 57 миллионов птиц.

Смертность от дорожного транспорта во всем мире составляет около 2%. Около 90% всех смертельных исходов приходится на страны третьего мира. Общая сумма такого ущерба колоссальна — 512 миллиардов долларов в год.

По приблизительным прогнозам специалистов ВОЗ, из-за постоянно растущего количества транспорта, особенно в странах третьего мира, и благодаря улучшающимся санитарным условиям, к 2020 году аварии на дорогах будут второй причиной смертности, сразу после сердечных заболеваний.

Однако избежать этого можно благодаря технологиям. Они помогут спасти жизни 1,2 миллиона человек, сэкономить при этом 5 миллиардов долларов, представляющих нанесенный ущерб, и спасти от смерти сотни миллионов птиц, умирающих каждый день.

Соответствующие меры нужно предпринимать в странах третьего мира, где смертность от аварий на дорогах самая высокая.

Чтобы избежать этих бед, нужно снизить скорость движения до 8 километров в час. Такие ограничения нельзя вводить, и знаете почему? Ответ на этот вопрос очень простой, и его знает каждый из нас — большая скорость экономит время и деньги. Хотя очевидно, что утраченные жизни и покалеченные люди — это и есть тяжелые потери, выгоды значительно более прозаичны и не так определенны, но не менее важны — транспорт осуществляет связь в нашем обществе. С его помощью доставляются товары туда, где они необходимы, люди добираются на работу, домой и в другие места. Ведь передвигаться на автомобиле со скоростью 8 километров в час означает вернуться в Средневековье.

Не считайте этот пример легкомысленным. Мы действительно могли бы решить одну из важнейших мировых проблем, если бы захотели. Мы знаем, что гибель людей на дорогах почти всегда вызвана людьми, нам известно, как положить этому конец, и все-таки мы с каждым годом только ухудшаем положение, стремясь к 2020 году превратить смертность на дорогах в убийцу номер два.

Я бы сказал, что сравнительный анализ смертности от глобального потепления и этих явлений, тесно связанных с поведением людей, имеет глубокий смысл. Глобальное потепление также вызвано людьми, поэтому надо применить технологии, позволяющие свести его к нулю, но с каждым годом проблема обостряется все больше, и в 2020 году ее решить будет еще сложнее. Почему? Потому что выгоды от умеренного потребления природных видов топлива значительно превышают расходы. Об этих затратах мы узнаем из газет, читая о «страхе, ужасе и бедствиях», выгоды хотя и много прозаичнее, тем не менее важны. Природное топливо дает нам недорогое тепло, свет, пищу, связь и путешествия. Охлаждение воздуха кондиционерами приводит к понижению уровня смертности от жары, поэтому в США количество людей, умирающих от жары, стало значительно меньшим, чем в 60-х годах прошлого века. В Великобритании более дешевое топливо могло бы спасти от смерти 150 тысяч человек, которые погибли в холодные зимы с 2000 года. Благодаря природному топливу экономятся средства на выращивание овощей и фруктов, что позволяет питаться ими круглый год. Роль этих продуктов питания огромна — уровень заболевания раком снизился на 25%. Автомобили как транспортное средство позволяют нам строить наши дома вдали от города и экономить время передвижения на работу, в то время как связь и недорогие авиаперелеты дали людям возможность познакомиться с другими странами и их культурами и повсюду устанавливать дружеские связи.

В странах третьего мира доступ к природным видам топлива остается открытым вопросом. Около 1,6 миллиарда человек лишены возможности пользоваться электричеством, что серьезно препятствует развитию стран. 2,5 миллиарда человек используют биомассу (древесину, отходы и навоз) для приготовления еды и тепла. У многих индийских женщин на поиск древесины ежедневно уходит около 3 часов, и им иногда приходится проходить более 10 километров в день. Около 1,3 миллиона человек ежегодно умирают из-за того, что воздух внутри помещений сильно загрязнен. Переход от биомассы к природному топливу коренным образом улучшил бы жизнь 2,5 миллиона человек; затраты в 1,5 миллиарда долларов ежегодно были бы оправданы значительно большей выгодой, которая исчислялась бы суммой в 90 миллиардов долларов. И для развитых, и для развивающихся стран жизнь без природного топлива во многом напоминает Средние века.

Но не надо думать о том, как ослабить воздействие транспорта или глобального потепления. Во многих странах существуют строгие ограничения скорости движения автотранспорта, и если бы их не ввели, количество жертв было бы гораздо больше. Эксперименты также показывают, что снижение средней скорости всего лишь на 5 км/час сократит число смертельных случаев на дорогах в Западной Европе на 25%, то есть каждый год будут оставаться в живых примерно 10 000 человек. Очевидно, что государства Западной Европы не хотят отказываться от дополнительных выгод высокой скорости передвижения ради спасения такого количества людей. Такие приоритеты устанавливаются, когда существует несколько решений проблемы. По всей Европе скорость транспорта в городах ограничена до 50 или 60 километров в час, а не до 40 или 70 километров в час. Можно утвердить незначительное увеличение предельной скорости, что позволит нам быстрее передвигаться, или ее незначительное снижение, что приведет к меньшему числу жертв. Но вряд ли мы достигнем ее снижения до 5 километров в час или повышения до 250 км/час.

Эта проблема аналогична глобальному потеплению. Мы можем подойти к этому реалистично и говорить о налоге на CO₂ величиной в 2 или даже 14 долларов. Но предлагать 140 долларов, как это делает Альберт Гор — значит не понимать всю ситуацию. Предложение странам ОЭСР сократить углеродные выбросы на 96% весьма похоже на предложение снизить скорость дорожного транспорта до 40 км/час. Технически это возможно, но шансов немного.

Более того, в случае с транспортом мы понимаем, что за короткий период времени изменить предельную скорость нереально, поэтому больше внимания уделяется поискам других способов сокращения смертности, связанной с транспортом. Так, были введены подушки безопасности, ремни безопасности, мотоциклетные каски, более качественные скоростные магистрали, искусственные неровности на дорогах для ограничения скорости (лежачие полицейские), велосипедные дорожки и т. д. Они позволяют придерживаться разумной скорости, одновременно уменьшая количество несчастных случаев, ведущих к гибели и увечьям. Если бы наша дискуссия была целиком посвящена установлению предельной максимальной и минимальной скорости в 100 км/час и в 8 км/час, мы бы, скорее всего, упустили многие другие простые и недорогие способы сократить число дорожных аварий.

То же самое можно утверждать и о глобальном потеплении. Обсуждая его, мы настолько увлекаемся сокращением углеродных выбросов, что забываем о своей главной цели — улучшении качества жизни и окружающей среды. Пытаясь определить, следует ли сокращать выбросы на 4 или на 96%, мы забываем, что за короткий период времени можно помочь людям с использованием значительно более эффективных альтернативных мер. Тогда значительно уменьшится число больных, голодающих, не имеющих доступа к чистой питьевой воде и удастся улучшить санитарные условия жизни, развивая экономику с помощью менее дорогостоящих мер, которые приведут к более значительным результатам.

В перспективе нашей целью должен стать настолько недорогой переход к низкоуглеродному будущему, что наши дети и внуки захотят это сделать. Настолько дешевый, что Китай и Индия также захотят этого. Вот почему для улучшения будущего нам необходимо больше заниматься научными исследованиями и развитием технологий.

Я надеюсь, что через 40 лет нам не придется рассказывать своим детям о том, каким долгим был наш путь, как он проходил через ряд, в сущности безрезультатных, Киотских договоров по принципу «прикажи и контролируй», которые очень мало повлияли на климат, но сделали наших детей беднее и менее способными решать проблемы будущего. Я надеюсь, что нам также не придется говорить о том, как упорно занимались мы глобальным потеплением в ущерб решению множества других очень важных проблем.

Через 40 лет мы должны быть в состоянии посмотреть нашим детям в глаза и сказать, что нам удалось сделать первый шаг очень долгой попытки справиться с изменением климата, и к этому мы пришли через создание более доступных дешевых низкоуглеродных энергетических технологий. И нам не стыдно будет сказать детям, что наши решения сделали мир более приспособленным для будущего: богаче, более сытым, более здоровым и с более здоровой окружающей средой.

Восстановление осмысленного, основанного на фактах диалога о климате будет означать, что мы можем приступать к энергичным действиям.

— На решение проблемы глобального потепления уйдет столетие, и оно потребует политической воли, которая сблизит партии, континенты и поколения. Нам надо быть готовыми к длинному пути, и мы должны выбрать экономически выгодную стратегию, которая не разобьется об общие амбиции.

— Мы должны сократить выбросы CO₂ больше, чем это сможет сделать обессиленный Киотский протокол, но всего на 5%, и постепенно к концу века мы приблизимся к десятипроцентному сокращению.

— Мы должны в 10 раз увеличить финансирование научных исследований и разработок в области низкоуглеродной энергетики. Ежегодно выделяемые на это 0,05% от ВВП или 25 миллиардов долларов могли бы позволить стабилизировать климат на приемлемом уровне.

Но мы должны также представлять, что не только решение проблемы глобального потепления сделает мир в нашем столетии лучше. Если мы посмотрим на экономические расчеты IPCC, то увидим, что, даже каким-то фантастическим образом решив проблему глобального потепления, мы обогатили бы мир XXI века максимум на 14,5 триллиона долларов. Но будучи реалистами, мы видим, что климатическая политика может принести пользу, равную в денежном выражении только 0,6 триллиона долларов, а любые чрезмерные действия ухудшат положение.

Однако наш выбор — между экономикой или экологией, между развивающимся или отстающим миром, — даст более значительный результат в 553 триллиона долларов (по крайней мере). Если мы слишком увлечемся глобальным потеплением, поколение в будущем обеднеет, лишив среднего жителя развивающегося мира 70% увеличения доходов в 2100 году.

При одинаковой нехватке и внимания и денег важно, что мы сначала возьмемся за проблемы, с которыми легче всего будет справиться, получая от этого максимальную отдачу. Важно, что мы непременно должны оставить нашим потомкам самые лучшие возможности.

Но, может быть, слегка бесчувственно просто говорить о триллионах долларов. Лучше давайте поговорим о том, что мы можем сделать.

В обстановке «страха, ужаса и бедствий» изменение климата поглощает все наше внимание. Но послушайте, не надо так волноваться. Наши действия направлены на благо мира — прекрасно. Но не факт, что сокращение CO₂ сделает это наилучшим образом. Мы уже убедились, что существует масса других задач, которые можно решить с меньшими затратами, принеся больше пользы. Проект, подобный Киотскому протоколу, который потребовал огромных политических усилий в течение последнего десятилетия, и осуществление которого будет обходиться в 180 миллиардов долларов ежегодно, принесет к концу столетия на удивление мало пользы. Это стало очевидным.

В приведенной ниже табл. 2 сравнивается эффективность Киотского протокола и ряда целесообразных действий, которые мы обсудили в этой книге, включая важнейшие приоритеты, рассмотренные на совещании в Копенгагене. Давайте назовем их стратегиями «чувствуйте себя хорошо» и «приносите пользу» соответственно. Конечно, Киотский протокол можно было бы сделать лучше, но то, что есть, присутствует в таблице, и разница столь огромна и очевидна, что более эффективные сокращения выбросов только незначительно изменят таблицу и, соответственно, результат.

Таблица 2. Ежегодные расходы и эффективность действий в соответствии с Киотским протоколом, а также ряд разумных стратегий (в скобках курсивом приводятся расходы)

Можно обсуждать, что должно быть представлено в колонке Приносите пользу. И нужно обсуждать. Когда появится взаимопонимание по этим вопросам, необходимо будет обсудить, много ли понадобится средств, направленных против ураганов, и меньше — против наводнений, или много — на борьбу с малярией или, может быть, много — на борьбу с голодом. Получается, что ориентироваться нужно на последнюю графу.

Многие скажут, что нужно ориентироваться на обе колонки этой таблицы. Разумеется, необходимо делать все, что будет полезно, но сначала надо сосредоточиться на самом полезном. До сегодняшнего дня мы делали довольно много ошибок в обеих колонках, так что давайте начнем с разумного.

Нам придется всерьез заняться сельскохозяйственной реформой, практическими, но трудными делами, подобными возрождению затапливаемых территорий для того, чтобы снизить риск наводнения. Нам придется добиваться субсидированного страхования в зонах, подверженных ураганам, и улучшения медицинского обслуживания, и доступности воздушных кондиционеров в центре Парижа. Такие меры кажутся слишком приземленными по сравнению с волнующей ответственностью за изменение климата и его глобального воздействия в наступившем столетии. Но они принесут людям и природе очень большую пользу в реальные сроки и с разумными затратами.

Чего мы должны добиться за ближайшие 40 лет?

Я надеюсь, что мы понизим градус наших обсуждений, оставим преувеличенные высказывания и начнем заниматься тем, что принесет большую выгоду. Это не означает, что мы ничего не будем предпринимать по поводу изменения климата, мы перейдем к открытому диалогу о проблеме и способах ее решения, а также о том, какими должны быть наши приоритеты.

Когда люди тратят 5 долларов в день, чтобы компенсировать тонну CO₂, они приносят обществу выгоду примерно на 2 доллара. Но те же самые 5 долларов, пожертвованные различным организациям, могли бы принести выгоду на 200 долларов, если бы их использовали на борьбу с ВИЧ, или на 150 долларов, если бы они пошли на борьбу с голодом. Хотелось бы принести пользу на 200 долларов, а не на два.

Я надеюсь, что мы все вместе рассудительно поищем наилучшие решения. Я бы хотел увидеть, что кампания распределения противомоскитных сеток, спасающих от малярии, предшествует кампании за принятие Киотского протокола. Я бы хотел увидеть демонстрацию в защиту правил строительства зданий, обеспечивающих надежную защиту от ураганов, и демонстрацию против разработки одноместных машин. Я бы хотел сначала увидеть страстные письма редакторам о неразумном субсидировании сельского хозяйства в развитых странах, которое лишает фермеров третьего мира их потенциальных возможностей, и лишь затем — страстные призывы к установлению высоких налогов на углерод. Я бы хотел быть бесстрастным, делая сначала самое нужное для планеты.

Надеюсь, что мы сможем смело посмотреть молодым поколениям в глаза и сказать: «Мы не делали того, что было в духе времени и казалось правильным; мы изменяли мир к лучшему, тщательно и масштабно, пользуясь простыми, проверенными и выгодными стратегиями. Мы не делали ничего, чтобы просто чувствовать себя лучше; мы делали что-то действительно полезное».

Мне была оказана большая честь: я смог принять участие в дискуссии по волновавшим меня сложным вопросам, связанным с глобальным потеплением, и был оппонентом многих людей, которых я встречал и чьи работы я читал в течение нескольких лет. И мне хочется поблагодарить и своих сторонников, и своих оппонентов.

Я также очень хочу поблагодарить всех работающих в этой области, от климатологов до экономистов, всех специалистов и ученых, работающих и в университетах, и в научно-исследовательских институтах, которые фактически проводят измерения и моделируют мир столь различными способами, собирают по кусочкам и публикуют информацию, которая представлена в этой книге. Без их работы мы не могли бы вести никаких разумных дискуссий.

Я также хочу поблагодарить многих ученых-климатологов, которые читали мою книгу целиком или по частям, оказав мне неоценимую поддержку и разъяснив многочисленные вопросы. По различным причинам многие из них не захотели услышать слова моей благодарности. И конечно, только я отвечаю за содержание этой книги.

Я очень хочу поблагодарить Хенрика Мейера за постоянную и мудрую поддержку, Ульрика Ларсена за работу над этой книгой, Эгиля Больсена за огромный вклад и помощь при выборе названия, Ричарда Тола за предоставление экономических аргументов, Рогера Пильке, Дэвида Янга, Криса Харрисона, Йоргена Зоульсена за помощь в написании этой книги. Также выражаю благодарность моим замечательным коллегам по Copenhagen Consensus Center: Томми Петерсену, Клемен Рассмуссен, Эльсбет Сондаргаард, Соне Томсон, Тобиасу Бангу и Марии Якобсон.

Я очень рад сотрудничеству с замечательными работниками издательства Knopf, и, безусловно, с редактором Марти Ашером, который настойчиво поощрял меня писать все лучше и острее, а также с Эдвардом Кастенмайером, Захари Вагманом) и Арианной Кассиди. Благодарю за работу над текстом редактора Тимоти Меннелю, который фактически научил меня выражать свои мысли на английском языке. И наконец, моя признательность Полю Богаарду, Эрин Хартман и Кристине Малах, продвинувшим мою книгу на рынок. Выражаю благодарность также Джеффу Скотту, который первым подтолкнул меня к написанию этой книги, и моему агенту Джону Брокману (и всем его замечательным сотрудникам) за то, что верили в мою книгу с самого первого дня.

Эта небольшая книга посвящена сложному вопросу. Но если мы должны заставить наши демократические государства производить расчеты в поисках главной миссии поколения, важно, чтобы информация распространялась по всему миру. Если у вас есть желание получить более подробную информацию, вы можете прочитать более полный вариант этой книжки, со множеством графиков и объяснений, выпущенный в британском издательстве Cyan.

Нами было сделано все возможное, чтобы обеспечить точность предоставленной информации, но некоторые ошибки, несомненно, могли прокрасться в книгу. Я очень прошу сообщать о любых неточностях и ошибках на моем веб-сайте www.lonnborg.corn.

Глобальное потепление является одной из многих проблем, стоящих перед нами в XXI веке. Я надеюсь, что эта книга поможет нам более разумно устанавливать приоритеты, а будущим поколениям сделать все возможное, на что они способны.