В этой книге переиздано несколько произведений нашего великого Тульского краеведа Николая Федоровича Андреева. Он кропотливо собирал интересные факты из жизни города, истории из жизни знаменитых людей и простых туляков, записывал их воспоминания, искал и исследовал исторические документы. Он старался всесторонне осветить историю нашего города с самого начала и до новейших, на момент его жизни, времен. Он с увлечением рассказывал тулякам обо всем интересном, что ему удавалось найти. Николай Федорович пытался увлечь делом изучения истории всех окружающих и многих увлекал. Известный нам Иван Афремов преподаватель Кадетского корпуса и историк Тульского края, начал опубликовывать свои записки по настоянию Николая Федоровича. Без его деятельного участия так и остались бы лежать в семейном архиве его работы, а со временем бы сгинули. Как канули в лету много интересных рукописей. Хотя мы знаем и такие факты, когда рукописи, после смерти автора попадали в порядочные, добросовестные руки, и тогда ценою не малых усилий они издавались. Так была издана бесценная книга «Тула: Материалы для истории города XVI–XVIII столетий. М.: Тип-я М.Н. Лаврова и К, 1884. 240 с.».

Нечто подобное произошло и с последней рукописью Николая Федоровича. Он долго и тщательно готовил рукопись книги «Хорош, да туляк. Записки старика», но издать не успел. Он похоронен на кладбище своего родного села Торхово, но его могилу я так и не смог найти. Там сохранилось несколько старых надгробий, но они не имеют к Николаю Федоровичу никакого отношения. Да и в самом селе никто не помнит своего знаменитого земляка.

История не сохранила нам имя того человека, к которому попала в руки рукопись не опубликованной книги, но он сделал очень благородное дело, достойное памяти Николая Федоровича. Он в Москве нашел денег, видимо скинулись купцы и промышленники выходцы из Тулы, и напечатал книгу. В Туле она не сохранилась, да и в Москве она чудом сохранилась в Российской государственной библиотеке в весьма ветхом состоянии, на руки ее не выдают, ее можно увидеть только в виде диафильма. Но это не может нам служить препятствием. Я считал с диафильма, ввел в компьютер и сейчас мы, Михаил Тенцер и ваш покорный слуга, последователи дела Андреева Н.Ф., переиздаем это произведение в книге, которую вы держите в руках. Для чего? Прекрасное, не может быль напрасным.

В книгу включены разноплановые работы. Две самые ранние о пребывании в Туле Екатерины II и графа Потемкина, Прогулки по Туле и ее окрестностям, Описание видов Тулы изображенных на гравюрах Карла Шеле, Документально-историческое исследование о Вятичах и, упомянутую уже мною, книгу «Хорош, да Туляк. Записки старика».

Николай Федорович Андреев. Еще совсем недавно мне это имя ни о чем не говорило. Я занимался своим родовым гнездом, прежде бывшим славным городом Дедиловым и мало интересовался Тулой. Но однажды в Тульской областной библиотеке я натолкнулся на фотокопию его книги, где он описывает Тульские места, изображенные на гравюрах Карла Шеле. На самой первой гравюре была изображена Киевская ул. близ Киевской заставы. Я вырос в этом месте и мне, казалось, что я все знаю, но, прочитав его статью, понял я ничего не знаю. Это дало толчок моим занятиям краеведением Тулы и изучению трудов Николая Федоровича.

Чем я больше читал его работы, тем больше узнавал о Туле и людях здесь когда-то живших и их делах. И всё больше восхищался автором. У меня возникало непреодолимое желание поделиться найденным материалом. Я с увлечением рассказывал своим друзьям и знакомым о своих находках, немало удивлял уже маститых краеведов. Но мне хотелось, чтобы свой город, его историю, историю людей живших и живущих в нем знало как можно больше туляков, но это возможно только через книги.

Время не сохранило для нас портрет Николая Федоровича, но оно сохранило его произведения, что, быстрее всего, для Николая Федоровича было гораздо важнее.

В данной книге мы приводим лишь несколько статей Николая Федоровича Андреева. Они публикуются в хронологическом порядке. По ним мы можем проследить творческий рост Н.Ф.Андреева. Самые первые его статьи 1842 г. опубликованные в журнале Московитянин, это описание с чужих слов двух значимых для Тулы событий: посещение г. Тулы царицей Екатериной Великой и посещение Тулы видным полководцем и государственным деятелем Российской империи Г.А.Потемкиным.

На следующий год из-под его пера выходит интересный труд о Туле и туляках «Прогулки по Туле и путешествия по ее окрестностям». В следующей статье он продолжает эту тему. В ней рассказывается о Туле и творческих людях нашего города. Особенно он гордился нашим земляком великим Русским поэтом Василием Андреевичем Жуковским. Он в XIX веке хотел, чтобы в Тульской губернии, хотя бы в одном из уездных городов поставили памятник Василию Андреевичу. И действительно на родине поэта в Белеве поставили ему памятник, а уже в XXI веке в 2014 году титаническими усилиями энтузиаста из Белева, но живущего в Москве Иванова Ивана Александровича и действительного члена Российской академии художеств скульптура Александра Бурганова автора памятника В.А.Жуковскому был установлен еще один памятник в губернском городе Туле в сквере у Тульского педагогического университета. Пожелания нашего неравнодушного земляка Андреева мы, современное поколение, перевыполнили.

В вышеупомянутых статьях вы найдете интересные факты из жизни и творчества наших знаменитых и не очень знаменитых туляков. Которые оставили заметный след в культуре, не только нашего города, но и государства Российского. Это И.П.Сахаров и А.Г.Глаголев, А.Т.Болотов и Я.Л.Левшин, генералы Вельяминовы и И.Х.Гамель и многие другие.

Затем следует фундаментальное и до сих пор актуальное исследование документальных источников об истории Вятичей древних обитателей Тульской и прилегающих областей. В этом произведении раскрылся его талант исследователя, умеющего работать с историческими документами источниками нашей истории.

В 1856 году «Тульские губернские ведомости» заканчивают публикацию статьи Андреева о Вятичах и в этом же году выходит его книга с описанием видов Тулы изображенных на гравюрах Шеле. Это первый путеводитель по г. Туле. К сожалению, не по всему городу, в только той его части, которая попала на холст художника и прилегающих к ней домов. Немного сохранилось с того времени. На Киевской улице, ныне проспект им. Ленина, сохранилось здание Дворянского собрания, да упоминаемый Воспитательный дом, Кремль, некоторые постройки Оружейного завода, да церковь Николы богатого. Причем некоторые постройки были снесены у меня на глазах. В конце 1960-х годов был снесен дом полицмейстера, в книге он упомянут как дом арестантской полуроты, ныне на его месте построено «высокохудожественное» здание Облсовпрофа. Баскаковский инвалидный дом, а если точнее первый Тульский Почтамт, был снесен в конце 1970-х. Чем был добит окончательно архитектурный памятник г. Тулы конца 18 века Площадь Киевской заставы, вторая по красоте и значению после сохранившейся площади того же времени, где ныне Пушкинский и Гоголевский скверы. Также исчезли у нас понятия Чугунный и Железный мосты. Мосты-то остались, причем мы ходим и ездим по ним обоим, если Железный мы скромно называет Зареченским, то Чугунный вообще не замечаем, а это самый широкий мост в Туле. Да и почему-то речку Тулицу или точнее водоподводной канал для вододействующих машин Тульского оружейного завода, в районе того моста Упой называем, а про настоящую реку Упу как-то забыли и она превратилась в небольшой ручей.

Все произведения Николая Федоровича Андреева пропитаны глубокой любовью к своему городу, к русской культуре, они также наполнены тревогой за будущее нашей страны и народа. Своими произведениями он старается служить делу Просвещения людей его окружающих. Он яростно обличает варварское отношение к памятникам истории и культуры, бескультурье и прочие, на его взгляд, пороки, которые мешают нам быть лучше. Вместе с тем, заботясь о культуре, стремясь создать ее гармоничный образ, который почему-то имеет не русские, а французско-западные оттенки, он недопонимает, что наши народные традиции это тоже серьезные составляющие нашей культуры. Печально, когда сносят старый уникальный дом, пускают на самокрутки исторический документ, но еще печальнее, когда из повседневной жизни народа исчезают вековые традиции, которые когда-то сделали нас уникальным и мощным народом.

Андреев Николай Федорович (1795 или 1797, с. Торхово Тульского у. Тульской губ. 15.11.1864, с. Торхово Тульского у. Тульской губ.), историк, археограф, источниковед.

Родился в семье мелкого чиновника. Получив домашнее образование, в 1916 г. поступил на военную службу юнкером в 23-ю артиллерийскую бригаду. В 1824 г. вышел в отставку в чине подпоручика. Поэтому чину был внесен во 2-ю часть дворянской родословной книги Тульской губ. В 1829–1837 гг. заседатель Тульской палаты уголовного суда. В 18441855 депутат дворянского депутатского собрания от Тульского у. И в 1853 1856 гг. судья Тульского у. С 1856-го по 1864 г. непременный член комиссии народного продовольствия. Являясь последователем «Скептической школы» М.Т.Каченовского, Андреев в 1840–1850-х годах опубликовал цикл статей по истории Тульского края. Первый в нашей краеведческой литературе поднял вопросы методики работы историка, археографа, источниковеда. Андреев занимался как ранней, так и новой и новейшей историей Тульского края, сохранив для нас многие интересные факты.

Место захоронения утеряно.

К лучшим воспоминаниям старожилов Тульских принадлежит пребывание Екатерины Второй в нашем городе, уже названном губернским. Возвращаясь с юга, в северную свою Пальмиру, что было, как известно, в 1787 году, она следовала по тракту из Орла на Тулу. Заметим, что это путешествие Екатерины Великой в полуденный край России было описано у нас кем-то и когда-то, но оно далеко неудовлетворительно, лишено всякого интереса, ничего не имеет в себе любопытного, а тем менее литературных достоинств. Это заметки какого-нибудь гоф-фурьера, выдававшего прогонные деньги на станциях или приготовлявшего ночлеги, словом, это маршрут, а не путешествие. А какую бы можно составить дельную книгу, человеку наблюдательному, писателю с талантом! Материал был под рукою.

Тут ненадобно было ни большой смышлености, ни вдохновения, потому что те, которые составляли свиту Государыни, во все это продолжительное путешествие, наговорили столько умного, острого, замечательного, что стоило бы только с толком записывать в стройной последовательности, и потом дать труду своему известную форму…. Но этого не сделано, и все погибло безвозвратно, и потомство жалеет о таких лишениях…

За долго до того все уже знали, что Екатерина Великая осчастливит Тулу своим прибытием что они, ее современники, увидят обожаемую свою Государыню, и эта мысль производила всеобщий энтузиазм, которым одушевлен был каждый гражданин, каждый подданный ее славного царствования. Надобно слышать с какою энергиею, с каким искренним, благодарным чувством рассказывают старожилы об этом событии; надобно видеть их лица, их улыбки их печаль, их слезы, чтобы понять всю прелесть патриотического воспоминания, составляющего для этих инвалидов драгоценную собственность сердца, к которой не посмело коснуться и самое время, записавшее за ними так много….. К сожалению, трудно если невозможно, передать вполне то, о чем повествуют Екатерининские современники, получившие от нас книжное название, которого, впрочем, они по справедливости заслуживают. Главное достоинство этой изустной хроники составляют, кроме, разумеется, истины, – простота и неподдельное, искреннее чувство, а такие данные, как вам известно, не всякому по силам. И мы с ребяческою робостью приступаем к описанию двухдневного пребывания Екатерины и в городе Туле.

«Это было в конце июня месяца 1787 года, точно в июне: я хорошо помню, что тогда уже продавали спелую землянику, говорил нам, почтенный старец, окидывая нас орлиными глазами своими, в которых не совсем угас огонь молодости. Еще за несколько дней до прибытия Великой Государыни, множество дворян и даже простолюдинов приехали и пришли к нам из Рязанской, Тамбовской, Воронежской и Калужской Губернии, чтобы видеть её, поклониться ей, и если можно, сказать: Матушка! мы Твои верные подданные, Любим, обожаем Тебя и благословляем судьбу, благодарим Бога, что мы Русские». Но прежде, нежели буду говорить вам о прибытии Государыни, я расскажу анекдот любопытный и замечательный по многим отношениям.

Старец самодовольно улыбнулся, как бы приветствуя прошедшее.

«Наместник наш Михаил Никитич Кречетников приказал правителю своей Канцелярии, Веницееву, составить докладную записку по одному делу, чрезвычайно важного содержания, которую он намерен был подать Императрице. Надобно знать, что Семен Никифорович Веницеев (да будет известно вам имя его) принадлежал к тем немногим людям, которые соединяют в себе редкие достоинства. Одарённый умом быстрым и наблюдательным, он имел воображение живое, пламенное, и превосходную память. Верный взгляд на вещи, глубокие юридические познания и простой, естественный слог в деловых бумагах, удивляли самых опытных его сослуживцев, которые в сомнительных случаях по производившимся процессам всегда обращались к нему, и не было примера, чтобы он не удовлетворял их желаний в полной мере. (Да покоится прах его с миром!) Выслушав приказание своего строгого начальника, впрочем, его уважавшего, Веницеев отправился домой, чтобы на просторе исполнить данное ему приказание; но убедительная просьба искреннего друга, (в старину еще они бывали), приглашавшего Веницеева на вечер увлекли его в шумную и веселую беседу приятелей, где он провел всю ночь, осушая заздравные тосты в честь именинника, у которого пировал. Ранним утром правителя Канцелярии потребовали к Наместнику. Освежившись холодною водой и обтерев лицо своё льдом, Веницеев явился к начальнику уже сидевшему за туалетом.

– Готова ли докладная записка? серьёзно спросил его Кречетников, разумея о вчерашнем приказании своем.

– Готова, Ваше Превосходительство, смело отвечал Веницеев.

– Ну, так читайте!

Повинуясь этим многозначительным трем словам, правитель Канцелярии преспокойно вынул из бокового кармана своего мундира нисколько листов бумаги, развернул ее и начал читать….

– Прекрасно, прекрасно, говорил Наместник, обращаясь к Веницееву, когда он кончил чтение теперь стоит только подписать, прибавил Начальник, протягивая руку к бумаге…. Веницеев медлил обнаруживать истину.

– Подайте же, я подпишу, у меня пропасть дел сказал Кречетников с некоторым движением.

– Виноват, Ваше Превосходительство, отвечал правитель Канцелярии, подавая ему белые листы бумаги: я читал то, что еще не написано…. виноват (Следовательно, такой случай был не с одним Князем Безбородко?)!

– Как! вы осмелились не исполнить моего приказания? вскричал Наместник, бросая на Веницеева гневные взгляды. Императрица будет в Тулу непременно к обеду, а я не могу приготовить этого дела к ее приезду. Вы, сударь….

И раздраженный начальник в пылу справедливого негодования хотел было назвать своего подчиненного как-то обидным именем, но смягчив жесткое выражение, прибавил:

– Не исполняете вашей прямой обязанности и очень невнимательны к моим приказаниям…., вскричал Наместник, ходив крупными шагами по комнате.

– Прошу одного снисхождения: позвольте мне выполнить вчерашнее приказание в присутствии Вашего Превосходительства….

– Поздно, сударь, поздно, вы все бражничаете….

– Осмеливаюсь уверить Ваше Превосходительство….

– Меня не в чем уверять, когда я знаю, что вы всю ночь не были дома, что вы находились в кругу ваших приятелей, весьма подозрительной нравственности…,

Кречетников был деятельным, строгим Наместником, но добрым и не редко снисходительным. Ошибки и недоразумения он легко извинял, но не исполнение личного его приказания влекло за собой опасные следствия на виновных. Находившись в неприятном расположении духа, он остановился и сказал:

– Что ж теперь нам делать сударь?

– Еще успеем, отвечал Веницеев.

– Это не возможно! говорил Наместник, посмотрев на часы.

– Честью ручаюсь, что всё будет готово, возразил правитель Канцелярии.

– Хорошо, отвечал Наместник, садитесь здесь и работайте.

Веницеев сел к письменному столу, положил возле себя известное дело, принесённое из Канцелярии, и едва ли не в час написал то, что стоило другому не мало трудов и не мало времени.

В таком случае я вас прощаю, сказал Кречетников, подписывая докладную записку.

«И эта-то небольшое сочинение Веницеева, выкупившее его из беды неминуемой, удостоилось самого лестного внимания той, для которой оно было писано. Императрица, прочитав докладную записку, поданную ей Кречетниковым, пожелала знать ее сочинителя. Наместник назвал его по Фамилии. Государыня приказала явиться ему во Дворец. Можете представить себе восхищение Веницеева, когда он услыхал из уст повелительницы миллионов людей следующие слова:

– Доклад ваш я прочитала с особенным удовольствием. Охраняйте Михаила Никитича: он человек военный и легко может ошибаться в делах гражданских.

Сказав это, она сама изволила пожаловать Веницееву золотую табакерку, наполненную червонцами.

Так Великая умела нагружать истинное дарование! Этот анекдот многим старожилам известен в Туле. «Я уже помнится, сказал вам, продолжал старец, что в наш город наехало и нашло множество гостей всех возрастов и всех сословий. Тульский Гражданский Губернатор, Иван Андреевич Заборовский, заготовив до шести сот лошадей на каждой станции, ездил на границу вверенной ему Губернии встречать Императрицу. С самой зари того незабвенного дня, в который ожидали Высочайшего прибытия, все ужё поднялось на ноги, все, как говорится, разряженные в пух спешили на Киевскую улицу, чтобы занять лучшее место. Рогатки, брошенные поперек переулков, упирающихся в Юьевскую улицу, прервали сообщение, канаты протягивались от крепости до триумфальных ворот, сооруженных по этому случаю, и езда по ней совершенно прекратилась. Одни колоны граждан торопливо шли за город, другие в поле, но вся масса народа двигалась и стояла по Киевской улице; многие поместились на кровлях домов, у открытых окошек которых чинно и жеманно сидела Тульская аристократия и дамы среднего сословия. И все говорили об одном предмете, и все одушевлялись одною мыслию, одним желанием: скорее увидеть Матушку-Царицу. Да, с позволения вашего, сказал старец, возвысив свой голос и пронзив нас своими взорами, понимаете ли вы это слово: «Матушка? – не думаю? надобно жить нашим умом, нашими чувствами и в наше время, чтобы вполне понять всю его силу и значение. Ведь его не выразят никакие сладкие слова, не объяснит никакой академический лексикон, это язык нашего народа, язык целой нации великой Империи, которой подсказало его сердце, и звуки Русского слова выразили: мать Отечества!.. Посмотрели бы вы тогда на этот веселый народ, послушали бы вы его радостного говору! Не ищите народности в книгах, она живёт в толпе простолюдинов. Трудно ее схватить: она почти неуловима.

«В восемь часов утра Наместник наш Михаил Никитич Кречетников проехал верхом по Киевской улице за город, отдавая на пути приказания его окружающим. Как теперь помню, день был прекрасный. Уже солнце подходило к полдню, а Матушки все еще не было. Да скоро ли ты, наша родная, к нам пожалуешь, говорили многие, и все смотрели туда, отколь ожидали ненаглядную…. И вот в исходе первого часа гром артиллерии, беглый оружейный огонь, звон колоколов и отдаленное ура раздались и потрясли воздух. Сладостные блаженные минуты! Вы памятны нам старожилам. Наконец, как бы пришел в себя от упоительного самозабвения, сказали друг другу: «Матушка едет!и парадная карета, вся в золоте, с короной на империале, восемью опущенными стёклами, в которой сидела Императрица, быстро въехала в город и помчалась вниз к крепости. Наместник и Губернатор, оба верхами, скакали первый по левую руку, а второй по правую руку кареты. Кроме военных Генералов и Штаб-офицеров, целый эскадрон драгунов, с обнаженными. Палашами конвоировали Великую. Вслед за ней тянулись вереницею, мы потеряли им счет, – так много было их в этом блестящем и великолепном поезде. Августейшая путешественница, с милостивыми взглядами с очаровательною улыбкой изволила раскланиваться на обе стороны торжествующему народу, оглашавшему воздух радостными кликами. Императрица остановилась во Дворце, находившемся на оружейном заводе – там, где нынче воздвигнуто громадное здание, известное под именем паровой машины. Волны народа хлынули на Дворцовую площадь. Оба берега Упы у и оба моста, перекинутые чрез эту реку, амбразуры на крепости, обращенной к заводу, – унизаны были любопытными.

«Между тем как множество красивых лодок скользило по Упе, и всё находилось в деятельном движении, Матушка Царица благоволила подойти к открытому окну, и приветствовала народ поклоном. Народ, увидев Самодержавную вместо ответа, грянул свое любимое: ура! Но стоявшие позади Государыни, Граф Иван Григорьевич Чернышев и Обер-Каммергер Шувалов, дали знак рукою, и все замолкло. Великая вторично поклонилась и довольно громко сказала: – «3дравствуйте, дети!» Тогда восклицаниям не было конца, многие упали на колени, и у каждого прошибла горячая слеза на глазах. О, если бы можно было ювелиру оправить в золото эту крупную, горячую слезу как оправляют они дорогие каменья, она была бы для нас драгоценнее бриллианта!.. Ввечеру того же дня Государыня была в театре, находившемся на площади, где теперь построен Экзерцир-Гауз. Общее желание публики требовало: «Титова милосердия.» Но по Высочайшей воле отменили эту трагедию, а дали Хвастуна, сочиненного Княжниным. Тогда Хвастун был в почете; редкие не знали из этой комедии хот несколько стихов. Спектакль шел превосходно. Государыня изъявляла удовольствие свое, аплодировав актерам, из которых двух тогда же приказано было отправить на казенный счет в Петербург. Наш Пономарев сделался известен впоследствии. Когда Императрица поехала из театра, блистательная иллюминация уже освещала весь город. Огромная прозрачная картина с ее вензелевым именем и эмблематическими изображениями, во вкусе того времени, поставлена была напротив Дворца по ту сторону Упы. – К каждому боку этой великолепной картины примыкали два ряда высоких пирамид, обнизанных тысячами шкаликов. Дворец, Собор, оружейный заводь и крепость казались облитыми ярким, ослепительным огнем. По реке плавала большая шлюпка, убранная разноцветными Фонарями, в которой находились песенники. Два оркестра военной музыки, помещенные на платформах, попеременно играли лучшие пьесы знаменитых композиторов. Везде волновался народ веселый, радостный, счастливый, словом, каждый из нас забыл собственное горе и заботы, сопряженные с хлопотливостью, забыл и вражду, все, все забыл, кроме одной отрадной мысли, что мы завтра увидим нашу Самодержавную, нашу добрую, приветливую Государыню, нашу Матушку-Царицу. Умники говорят, что на земле нет блаженства – пустое! будьте верными подданными, исполняйте совестливо и честно ваши обязанности, и вы согласитесь со мною, что и на земле можно еще получишь радости Небесные.

«Надобно вам сказать, продолжал старец, сдвинув белые, густые брови свои и принимая важную физиономию, что 1786 годе, был крайне неблагоприятен земледельцам. Высокие цены на хлеб просто угрожали голодом. Правда, народ не роптал, но уже терпел недостаток в этом необходимом продукте, составляющем единственную нашу торговлю. Чтобы не огорчить такой неутешительною вестью государыни, которая приняла бы её не равнодушно, потому что она любила своих подданных с материнскою нежностью. Кречетников осмелился скрыть от нее неурожай в Тульской Губернии, и донёс совершенно противное. Очевидно, что намерения его были довольно уважительны, даже похвальны, если возьмём в соображение те обстоятельства, что близкая жатва могла удовлетворить вполне наши ожидания, и тогда упадок цен на хлеб был бы не сомнителен. Но, к сожалению, Михаил Никитич находился не совсем в приятельских отношениях с Львом Александровичем Нарышкиным, Обер-Шталмейстером Государыни, вельможею тем более опасным, что он под видом шутки, всегда острой, и часто язвительной, умел легко и, кстати, высказывать самую горькую правду. Его эпиграмма кололась больнее иглы. По распоряжению Кречетникова, со всего уезда собраны были целые стада скота и целые табуны лошадей, которые и паслись на сенокосных лугах, лежащих при дорогах. Поселянам Тульской Губернии, живущим по большому тракту, приказано было, когда поедет Государыня, встречать ее в праздничной одежде. Сказано – сделано. Императрица, повсюду видев многочисленные стада, окрашенные избы, чистоту, порядок и довольство поселян, встречающих Ее Величество с хлебом-солью, с веселыми лицами, и с громкими восклицаниями, заметила о том Гофмейстеру Безбородко, а Принц де Линь и Сегюр, находившиеся в ее свите, в звании Министра Иностранных Дворов, заметили это самой Императрице. Прибыв в Тулу, она изъявила свое удовольствие Наместнику и Гражданскому Губернатору, сказав: «Спасибо вам, Михаил Никитич: я нашла в Тульской Губернии то, что желала бы найти и в других Губерниях». Иван Александрович Заборовский получил не менее лестное благоволение Великой: Заборовского перевела в Кострому и сделала Костромским и Ярославским Генерал Губернатором. Кстати скажу вам, что Заборовский поднес Екатерине Великой – оду, сочиненную на ее прибытие Г. Воскресенским, Студентом Московского Университета, уже служившим в Приказе Общественного Призрения. Воскресенскому прислали приличный подарок, и сверх того ему приказано было сказать, что его стихотворение «очень хорошо». В таком-то положении находились дела, как одно обстоятельство едва было не навлекло большой ответственности на Кречетннкова, а нас, дворян, лишило счастья, о котором узнаете после.

«На другой день рано утром Государыня увидела из окошка своего уединенного кабинета Льва Александровича Нарышкина, который нес на плече ковригу ржаного хлеба, воткнув в нее трость свою, а в руке двух крикавных уток, также купленных им на торгу. Изумленная несколько этою странностью, Императрица приказала дежурному Камерюнкеру Графу Головкину попросить к себе Нарышкина. Лишь только он вошел в кабинет с обременительною своею ношею, Государыня, больше удивленная, спросила его с обворожительною своею улыбкой:

– Что всё это значит, Лев Александрович?

Нарышкин, преспокойно положив на стол свою покупку, отвечал;

– Я принес Вашему Величеству Тульский ржаной хлеб, да двух уток, которых вы жалуете….

Подозревая в таком подарке какую-нибудь новую шутку своего Обер-Шталмейстера, Государыня вторично спросила:

– А по какой цене за фунт купили вы этот хлеб?

Лев Александрович доложил Государыне, что за каждый фунт печеного ржаного хлеба он заплатил 4 копейки. Императрица бросила проницательный взгляд на Нарышкина, взгляд исполненный величия и недоверчивости, и возразила:

– Быть не может. Это цена неслыханная, мне донесли, что такой хлеб в Туле не дороже одной копейки медью.

– Нет, Государыня, это неправда: вам донесли ложно. Я сам покупал на торгу хлеб и знаю ему цену, отвечал Нарышкин, низко кланяясь.

– Удивляюсь, – продолжала Императрица, как же меня уверили, что в здешней Губернии был обильный урожай в прошлом году?

– Нынешняя жатва может будет удовлетворительна, Ваше Величество, а теперь, пока, голодно, заметил Нарышкин, насмешливо улыбаясь.

Государыня вторично посмотрела на него пристально, протянула руку к столу, у которого сидела, взяла писаный листок бумаги, и молча подала своему Обер-Шталмейстеру. Взглянув в бумагу, Нарышкин говорил, не переменяя своего почтительного положения.

– Может быть это ошибка…, Впрочем, иногда рапорты бывают не достовернее газет.

И он, сложив бумагу, заключавшую в себе вчерашний рапорт, поданный Кречешниковым, положил её на письменный стол. Ее Величество несколько помолчав и потом, понизив голос, сказала:

– Михайло Никитич меня обманул.

Утреннее известие, сообщенное так оригинально Обер-Шталмейстером, расстроило Государыню. Она находилась под влиянием двух противоположных ощущений: справедливого негодования, и сожаления о человеке, преданном ей душою, но который заслуживал строгого выговора; однако ж, когда Михаила Никитич приехал во Дворец и представился Императрице, она приняла его с тою же ласкою, которою прежде его удостаивала, только слегка заметила ему о чрезвычайных ценах на хлеб в Туле. Видев смущение и замешательство Кречетникова, Государыня сказала:

– Надобно поскорее помочь этому горю, что бы не случилось большой беды.

В одиннадцать часов того ж дня, о котором я разумею, Императрица долго и внимательно осматривала оружейный завод, расспрашивала голову оружейников Баташова, о состоянии этих трудолюбивых и полезных граждан. В корпусе, где сверлят стволы, Государыня сама изволила ударить молотком по раскаленному цилиндру. Этот ствол и этот молоток хранятся в арсенале и любопытные смотрят на них с благоговением. Тульский арсенал также обратил на себя внимание Ее Величества. Древнее оружие она рассматривала, как знаток опытный, и некоторые из них приказала перевезти в Московскую Оружейную Палату. Обозрев прозорливым взором все достойное замечания, Государыня около двух часов прогуливалась по городу в открытом экипаже, и возвратилась во Дворец к обеденному столу, к которому приглашены были, кроме военных Генералов квартировавших здесь кавалерийских полков, и наш Наместник Кречетников, Губернатор 3аборовский и Губернский Предводитель Генерал-Поручик Давыдов.

«Недели за две до этого достопамятного события, еще незаписанного в летописи Тулы, в зале Благороднаго Собрания приготовлялся такой бал, каких мне старику, мало случалось видеть. Начинаю с того что вся широкая лестница, ярко освещенная Кеннетами, устлана была тонким красным сукном и розовым бархатом, площадки, которой украшали померанцевые, лимонные и апельсинные деревья. Огромные зеркала, отражая в себе предметы, расширяли это пространство. Вся зала убрана была Фестонами из свежих цветов по рисунку, сочиненному известным архитектором, Над мраморным бюстом Екатерины второй обставленным с двух сторон лаврами и штамбовыми розанами, возвышалась прозрачная картина с ее вензловым именем, белые градитуровыве драпи с широкою бахромою и кистями, перехваченные вызолоченными аграфами украшали все окна, на которых стояло множество цветов в фарфоровых горшках, разливая благоухание Востока, а сотни восковых свеч в люстрах, обнизанных хрустальными подвесками и в серебряных канделябрах, разливали тысячи призматических цветов. Превосходная музыка, разнообразная и богатая одежда дам и мужчин щегольская ливрея официантов, все это вместе делало вид, или как нынче говорят, делало эффект очаровательный, чудесный.

«И мы с нетерпением ожидали прибытия Августейшей путешественницы, которая уже изъявила свое согласие на приглашение Тульских дворян. В восемь часов вечера придворная карета скоро ехала по направлению к дому Собрания. Кречетников и Заборовский поспешили сойти к подъезду, чтобы встретить Государыню…. Но вместо Матушки-Царицы из кареты вышла Штатс-Дама Графиня Скавронская, и уведомила Наместника, что Императрица по случаю нездоровья, лишается удовольствия быть на бале, и прислала ее благодарить от своего лица всех дворян Тульской Губернии. После мы узнали, что Матушкацарица отвечала Каммер-Фрейлине Протасовой и Фрейлине Графине Чернышевой, напомнившим ей о бале: «могу ли я принять в нём участие, говорила она, когда может быть, многие здешние жители терпят недостаток в хлебе». Весть, привезенная Графинею Скавронскою, разлила уныние по зале с быстротою молнии. Мы не смели роптать, не смели и сетовать, но признаться ли вам? Это нас глубоко опечалило…. Безумные! если бы каждый из нас мог знать то, что известно сделалось после, мы должны бы были все упасть на колени пред мраморным бюстом, благоговейно произнести ее великое имя и безмолвно удалиться из залы. Государыня поняла бы нас вполне, а потомство сказало бы об нас доброе слово….. Но мы предались печали, тоске, скуке…..

«На третий день все готово было к Высочайшему путешествию. Народ по прежнему собрался на дворцовую площадь, волною разлился по берегу Упы, по Московской улице, к другим триумфальным воротам за город, в поле…. Но это уже был не тот народ, который с таким патриотическим восторгом с таким беззаботным самодовольствием разгуливал себе два дня и два вечера сряду. На лице каждого вы легко могли бы прочитать страдательные ощущения сердца, которые и без слов сказали бы вам: «Матушка едет от нас! Государыня, севши в дорожный экипаж, изволила сказать окружающему ее народу: «простите, дети» и карета поехала…. Мы осиротели. Народ бросился за ней, но не многие могли напутствовать ее кликами: другое, более глубокое чувство, так сказать обхватило его внутренности, и разрывало дыхание, оно сделало его немым!.. «Простите, дети: я и теперь, кажется, слышу эти слова. Вот была бы самая красноречивая надпись над гробницею этой Государыни. С грустным сердцем, с унылою душою возвратились мы домой, и каждый из нас думал: она увезла с собой все наши радости.

«Да! прибавил старец, тяжело вздохнув, Екатерина Вторая была для России другим Петром Первым».

Князь Г. А. Потёмкин Таврический гостил у нас, в Туле, два дня. Недавно только потомство заговорило с таким беспристрастием и откровенностью об этом вельможе, соединявшем в себе гениальные достоинства и человеческие недостатки в высшей степени. До крайности властолюбивый, Князь Потемкин, однако ж, не употреблял власти во зло. – Эта черта в характере Князя Таврического, кажется, ещё не была замечена восторженными его хвалителями, между тем как она составляет самую прекраснейшую сторону его сердца.

Правда, природа отказала ему в военном гении, чему служат убедительным, неоспоримым доказательством записки его современников, но та же самая природа наделила Потемкина умом светлым, необыкновенным, гибким, проницательным, умом о котором так много писали иностранцы, и который привел в исполнение гениальную мысль свою: мы разумеем присоединение целого царства к России. Эта уже одна заслуга, если бы не было других не менее важных заслуг в его деятельной и полезной жизни, даёт ему полное, неотъемлемое право на благодарность признательного потомства. Напрасно сравнивали Потемкина с Суворовым – это две параллели неизмеримых длиннот, это два исполина века, совершенно не похожие друг на друга; даже самые странности их на которые теперь глядят с изумлением, не уравновешивают суммы какого-нибудь между ими сходства. Напрасно поклонники назвали Потемкина героем: военное дело было не его дело. Государственные пружины, которые он приводил в движение, ему больше были известны, нежели искусство которым тогда завладели Граф Румянцев Задунайский, Графы Орловы, Суворов, Репнин, Долгорукий Крымский, Вейсман. Победитель Измаила сказал резко, но справедливо, что иному не под силу носить Фельдмаршальский мундир… Если это действительно было сказано, то он явно намекал на того, кто напротив, отдавал ему, Суворову, всю справедливость, чрезвычайно замечательную в таком властолюбивом временщике, которой не терпел себе равных, а Суворов крупными шагами приближался к этому равенству. Не смотря на то, имя Потемкина будет украшать листы нашей отечественной Истории.

Прислушиваясь внимательным слухом к нашему несомнительному авторитету, которого сказания стараемся передать в надлежащей точности, не упуская из вида и выражений, ему принадлежащих, мы продолжаем говорить то, что говорили нам старожилы Тульские.

«Тяжелые раны, полученные мною в Очаковскую битву, волею или неволею заставили меня взять отставку, выйти из госпиталя, где я лечился, и уехать на родину, сказал нам Очаковский герой, приготовляясь к борьбе с своею памятью и временем – неумолимыми врагами глубокой старости. По обстоятельствам я жил в Туле, потом, также по обстоятельствам, хотел было уехать в мое маленькое наследственное поместье, как вдруг слышу, что Светлейшего ожидают в наш город. Какой солдат не сделает Фронта при одном имени своего Главнокомандующего? А я был уже в то время не рекрут. Раздробленная рука моя Турецкою картечью и небольшие углубления на груди от сабельных ударов, давали мне некоторое право думать, что и я могу назваться Русским солдатом, а это звание, по моему мнению, несравненно выше Титулярного ….. и так я сделав Фронт, остался в Туле.

«Получив достоверное известие, что Главнокомандующий выехал из Ясс, и около половины Февраля непременно будет в нашем городе, где он хотел взять роздых, и подробно осмотреть наш оружейный завод, Тульский Губернатор, Андрей Иванович Лопухин несколько дней дожидался его на границе Мценского уезда. Не забудьте, что это было в 1791 году, что Фельдмаршал ехал в Петербург в последний раз, что в том же году оставив эту столицу, он уже более в неё не возвращался. М. Н. Кречетников, хорошо зная Светлейшего, приказал на всякой случай приготовить на каждой станции все, что только могло удовлетворить прихотливый или лучше сказать причудливый вкус этого вельможи. В городе также готовились роскошные пиршества, спектакли, иллюминации и многие другие увеселения. Местное начальство оружейного завода с неутомимым рвением старалось заслужить, хотя одно слово похвалы, хотя один взгляд одобрения Главнокомандующего. Так дорого ценили тогда его милости! Туляне желали видеть Потемкина, который завладел общим вниманием и которого слава гремела по необозримой России. И самый народ, по-видимому, принимал в этой почетной встрече, наделавшей столько шуму, живейшее участие. Толпы поселян, приходившая из ближайших деревень и сел, каждое утро сбирались на Киевской улице, осаждали триумфальные ворота, еще тогда существовавшие, Дворец, в котором назначено было принять Светлейшего, и крепость с двух противоположных сторон. В это время служащие чиновники всех Присутственных Мест и Губернский Предводитель с Дворянством, в парадных кафтанах, находились в готовности по первой повестке явиться к Наместнику, чтобы представиться знаменитому сановнику. И все суетилось, готовилось, ожидало и надеялось скоро увидеть великолепного Князя Тавриды….. И он, наконец, как бы сжалившись над нашими хлопотами и неусыпною деятельностью, въехал в Тульскую Губернию. Лопухин его встретил, но Потёмкин продолжал свой путь, не останавливаясь. Таким образом, сопровождаемый Губернатором, Исправником, он проехал Малое и Большое Скуратово – станции где переменяли лошадей, – а Лопухин еще не видал Светлейшего. Замечательно, что Потемкин в тихую погоду ехал в Карете на зимнем ходу с поднятыми стеклами, в богатейшей собольей шубе, сопровождаемый Губернатором, Исправником и многочисленною свитою, между тем как Суворов, уже гораздо после, когда он был в звании фельдмаршала, переменяя лошадей в Туле, ехал в простой рогожной кибитке, в плаще из толстого сукна, подбитом только ватою, и с одним денщиком. Потемкин, лежав на атласных подушках, не хотел выйти из кареты три станции, Суворов – в дождливую осень, сырую и холодную, сидел на лавочки возле дома, где переменяли ему лошадей, и, потирая руки, говорил издрогнувшему Городничему, стоящему перед ним в одном мундире: «помилуй Бог, как тепло и даже жарко!» Какие противоположности! и в каких людях!..

Лопухин, желая удовлетворить свое любопытство видеть Потемкина, которого никогда не видал, и донести о этом свидании Наместнику, отнесся к Боуру, Адъютанту Главнокомандующего, который был ему не только знаком, но даже и обязан, как благодетелю. В Сергиевске, в шестидесяти верстах от Тулы, когда Боур вышел из кареты, где сидел вместе с Потемкиным, Лопухин просил этого Адъютанта какими-нибудь средствами представить его Светлейшему. «Хорошо, отвечал Боур, я сделаю для вас все, что могу, но за успех не ручаюсь». Сказав это, он подошел к карете…

– Вот каков Русский мороз: и без румян покраснеешь, громко говорил Боур своим товарищам, другим Адъютантам, которых иней, облепив с ног до головы, сделал несколько похожими на белых медведей. Потемкин молчал.

– Пррррр! хорошо бы теперь, знаете, перекусить чего-нибудь, да подкрепиться зеленым вином или просто водкою, сказал Боур, с намерением обратить на себя внимание Фельдмаршала.

– Кто бы отказался от таких благ подхватил один из Адъютантов, переминаясь с ноги на ногу у кареты. Потемкин молчал.

– Этак, пожалуй, чего доброго, застынешь как студень, опять начал говорить Боур.

– Ты шутишь, а нам уж не до шуток: мы смерть перезябли, заметил ему кто-то из его товарищей, Потёмкин все это слышал и, – молчал.

– Ваша Светлость, сказал Боуру, потеряв терпение, здесь приготовлен вкусный завтрак.

Потёмкин сделал какое-то движение.

– Тульские гольцы теперь только из воды, а калачи еще горячие. Право все это стоит внимания Вашей Светлости.

Поднятое стекло в карете опустилось.

– Алексинские грузди и осетровая икра заслуживают того же..

– Гм! отвечал вельможа.

– А ерши, крупные, животрепещущие, так и напрашиваются в рот….

– Ой ли? спросил Потемкин.

– Сверх того, Ваша Светлость, продолжал Боур, здесь мигом приготовят и яичницу глазунью….

– Вели отворить карету, сказал Потемкин, которого, по-видимому, соблазнило последнее блюдо Русской кухни.

И Главнокомандующий вышел из экипажа выпрямился вовсю длину своего роста; блуждающими взорами окинул своих полузамерзнувших спутников, и, обращаясь к Попову, правителю его Канцелярии, и Боуру сказал:

– Пойдем!

И они пошли к дому, у которого остановились дорожные экипажи, и в котором действительно ожидали их аппетита сытные яства и превосходное вино. Когда с Потемкина сняли шубу, и он сел в Волтеровское кресло в каком-то изнеможении, что было следствием продолжительной и необыкновенно – скорой езды, Боур доложил ему, что уже две станции путешествует с ними Тульский Губернатор, и желает представиться Его Светлости.

– Попроси сюда господина Губернатора, отвечал Фельдмаршал, и приказал своему камердинеру подать флягу с водкой.

Адъютант поспешил исполнить приказание своего начальника, и, подходя к Лопухину, дожидавшемуся его в другом отделении того же дома, где, расположилась и часть свиты Потёмкина, говорил ему еще издали:

– Его Светлость желает видеть Ваше Превосходительство. Потом он прибавил вполголоса: пожалуйте скорее.

Разумеется, Лопухин не заставил себя упрашивать. Он вошёл к Фельдмаршалу, который, сидев в небрежном положении, отвинчивал серебряную крышку у Фляги, оклеенной красным сафьяном. Увидев Губернатора, он, сделав легкое движение головою, что означало поклон, сказал с холодною важностью:

– Напрасно вы беспокоились. Я слышал, что вы проехали с нами две станции…

– Три, Ваша Светлость, отвечал Лопухин с достоинством.

– Напрасно, повторяю вам, возразил Потёмкин. Я право, этого не мог знать, потому что я не выходил из моей кареты.

Между тем он отвинтил крышку, налил в неё тминной водки, которую всегда употреблял, выпил до капли, потом налил Попову, а Флягу отдал в полное владение Боуру, который в свою очередь также напил из неё, проглотил свою порцию и передал Флягу камердинеру.

– Я здесь немного отдохну и позавтракаю, продолжал Потёмкин, обращаясь к Лопухину. Поезжайте с Богом в Тулу, и потрудитесь поклониться Михаилу Никитичу, с которым я сам скоро увижусь… Вас же лично благодарю….

И Фельдмаршал опять сделал легкое движение головою. Лопухин поклонился с благородною важностью, и, вышел из комнаты надел шубу, сел в сани и помчался в город.

«После продолжительного молчания, Боур, услыхав, что принесли яичницу-глазунью, которую сопровождали другие Адъютанты, напомнил о ней Потёмкину, находившемуся в мрачной задумчивости. Как бы проснувшись от летаргического сна, он встал, и все перешли в другую комнату, где приготовлен был завтрак, который они, сверкая светлыми ножами, и начали истреблять по-военному.

«В тот же день в шесть часов вечера весь город осветила блестящая иллюминация – значило, что великолепный Князь Тавриды уже приехал в Тулу. Наместник, Губернатор, Вице-Губернатор, Губернский и Уездный Предводители с Дворянством, многие военные Генералы, Штаб-офицеры, гарнизон, все чиновники Присутственных Мест и оружейного ведомства встретили его во Дворце. Потемкин находился в хорошем расположении духа. С Кречетниковым он был крайне вежлив, повторил свою благодарность Лопухину, сказал несколько приветливых слов Генералам, Губернскому Предводителю, Вице-Губернатору, похвалил почетный караул ординарцев, и, раскланявшись с учтивостью, хотя холодною, пошел во внутренние апартаменты Дворца вместе с Наместником и Губернатором.

За обеденным столом, к которому приглашено было более сорока особ, Потемкин, обращаясь к Кречетникову, сидевшему с ним рядом сказал, указывая на некоторые кушанья:

– Я замечаю, Михайла Никитич, что вы меня балуете. Все, что я видел и вижу, доказывает особенное ваше обо мне озабочивание.

– Очень рад, Ваша Светлость, что я мог угодить вам этими мелочами, отвечал Кречетников, улыбаясь. Взяв с тарелки огромную Мясновскую редьку, стоявшую на столе под хрустальным колпаком, Потёмкин отрезал от неё толстый ломоть и продолжал:

– У вас каждое блюдо так хорошо смотрит, что я начинаю бояться за мой желудок….

«Огородное растение, о котором я сказал, чрезвычайно ему понравилось; но он, к удивлению всех, взял свежий ананас, так же находившийся на столе, разрезал его пополам и начал есть, заметив:

– У всякого свой вкус.

«Разговор продолжался и предметом его был – Тульский оружейный завод. Когда начали пить за здоровье Фельдмаршала, музыка играла туш, и артиллерия, привезенная на этот случай из парка, открыла огонь, он сказал Кречетникову:

– Все это прекрасно, Михаила Никитич, да здесь нет еще одной вещи, до которой я большой охотник, и которую вы, помнится, присылали ко мне с курьером в Бендеры.

– Не могу догадаться, Ваша Светлость, отвечал несколько изумленный Кречетников.

– Вы, кажется, и Калужский Наместник?

– Точно так, Ваша Светлость……

– И вероятно забыли, что Тульские амбарные калачи едва ли лучше Калужского теста….

«На другой день за завтраком, Потёмкин уже ел Калужское тесто.

«Между тем как великолепный Князь Тавриды сидел в Яссах перед камином в Греческих туфлях со спущенными чулками на ногах; между тем как искусные и храбрые Корпусные командиры его непобедимой армии беспощадно громили неприступные крепости и по десяти тысяч брали в плен несчастных Турок, а он великолепный Князь Тавриды, среди благовонных курений слушал музыку Сарти, и удивлял Европу своими роскошными и блистательными пирами – этот Фельдмаршал думал – о Тульском оружейном заводе! Тульский оружейный завод, говорил он, есть такое Государственное заведение, такой важный предмет, который заслуживает внимательного моего обозрения. И он дал себе слово при первом удобном случае, непременно заняться этим делом, серьёзно и тщательно. Действительно, Потемкин сдержал свое слово. На другой же день своего приезда в Тулу, он осматривал оружейный завод во всех его частях, посвятив на это около пяти часов утра. Многое он одобрил, но некоторые предметы требовали значительного улучшения, другие решительных изменений. Словом, Потёмкин тут же приказал распорядиться оружейному начальству выбором двух чиновников, которых он хотел послать в Англию для изучения искусства, находившегося в то время у нас еще в самом несовершенном состоянии. Сверх того он хотел вызвать из этого государства опытных и знающих мастеров для закалки стали, которую также делали у нас очень дурно. Предположения Потёмкина осуществились уже после его кончины.

«Два дня и два вечера толпился народ на улицах, то бегал за каретою Фельдмаршала, и смотрел на него с уважением и признательностью, как на вельможу, которого уважала и сама Екатерина Великая; то любовался на иллюминацию, дивился прозрачным картинам, глазел на тысячи предметов, для него диковинных и чудесных. Два дня и два вечера мы веселились, как только веселятся люди праздные, а мы ничего не делали, ничем не занимались. Приезд могущественного сановника произвел сильное движение в общественной жизни, всегда скучной и однообразной в провинции.

«И вот Очаковский солдат еще кое-как живёт на белом свете, а Главнокомандующий его уже пятьдесят лет отдыхает в могиле, сказал инвалид, оканчивая свой рассказ, и посмотрел на нас печально…..

Не Фантастическую повесть, сильно пропитанную юродствующим воображением, намерены мы теперь писать, и не роман в духе отчаянного Сю, и не фельетонный очерк, животрепещущий современным интересом, предлагаем вам, читатель наш благосклонный…. Нет! Мы намерены обратить ваше внимание на предметы совсем другого рода, предметы, в которых не найдете ни тени мечты, ни слова вымысла. Мы живем в век самой упорной сомнительности, неверия, чистого скептицизма. Скептики, будто бы изучив наши древности, крепко сомневаются в наших летописях; малограмотные, не понимая, что глаголет, ни во что ставят записки современников; прочие говорят, что всё идеальное уже давно наскучило, надоело им, как надоедает один и тот же мотив, одна и та же песня. Очень хорошо. Так попробуем взять красок у существенности, у действительного, и, если мы напишем эскизы бледные, без успеха, не угодим вашему вкусу, то обвиняйте в том нас, именно нас, а не существенность, которая в таких вещах также виновата, как и вы… Не удивляйтесь титулу рассказа нашего: в нем ни крошечки нет изысканного, затейливого, заглавию книги еще ничего не значит, ничего не доказывает.

После второго Тульского пожара, превратившего в пепел более пяти сот домов несчастных жителей, пожара, в котором (скажем кстати) сгорел и наш укромный приют, мы переехали тогда в одно из отдалённейших предместий города, лежащее в долине, понимаемой вешнею водой тихой, несудоходной Упы. Погрустив о невозвратимых лишениях, и взвалив всю вину на судьбу, которой грозным велениям, (также скажем кстати), давно повинуемся с непоколебимым самоотвержением, мы полагали, что она, наша судьба, забросила нас в эту глушь, в эту Новоголландию, для того именно, чтобы одним ударом поразить, уничтожить нас. На этот раз мы жестоко ошиблись. Справедливо сказал какой-то Рейс-Эфендж, что «когда предопределение захочет исполнить какой-нибудь из своих приговоров, так не знаешь, откуда берутся случаи да обстоятельства». В самом деле, не пошлая случайность и не крайность нашего положения, а все-таки она же, всенощная судьба, прежде наградила нас поместьем, принадлежавшем покойной крестной матери нашей графини Д., близ Тулы, потом силою своей воли перенесла нас в старое жилище покойного крестного отца нашего, премьер-майора К. – Деревянные хоромы, как обыкновенно называют их Новоголландцы, куда втолкнула нас необходимость, находятся в шести только саженях от того светлого, опрятного, хорошенького домика, теперь уже не существующего, в котором страдала наша мать, выкупая тяжкими страданиями жизнь нашу и где мы увидели свет Божий. По мнению нашему, читатель наш благосклонный судьба не совсем без намерения определила нам здесь жить; она, по видимому, хотела, чтобы мы взглянули на священное для нас место: вот там, где теперь лежит груда камней, поросших высокою травою, где еще растет одна яблоня и одна черемуха – обе старые старухи, кокетливо убираясь каждую весну в тысячи благоухающих цветов – это наше пепелище. Здесь некогда совершались обряды христианской религии и на младенца возложили крест животворящий. Этот младенец вырос, возмужал, и уже в зрелом возрасте возвратился на свою родину…. Кажется века прошли с того времени, когда мы, с робкою застенчивостью, приносили поздравление крестному отцу нашему в день его именин, а как сочтешь, так выходит в итоге не Бог же знает сколько лет этой мнимой вечности. Длинный период времени миновался, мы утратили лучшие лета жизни, потеряли незабвенных, оплакали тех, которых любили, но сохранили нашу драгоценную святыню, наш палладиум веры, наш крест животворящий…. Мы никогда не были мистиками, никогда не пытались разгадывать того, что выше наших понятий; но воля ваша, а в этом охотно сознаемся, есть смысле и смысл религиозный, таинственный.

Предместье, о котором мы начали говорить, находится между двух небольших ручьев и рекой Упой, так, что его можно назвать полуостровом, которого одна сторона, примыкающая к подошве горы, в дождливую погоду непроходима. Если бы не было моста, теперь прочного, но тогда дурного и опасного, перекинутого через один из этих ручьев, то в такое время сообщение с городом совершенно бы прекратилось. В 1800 году, в Апреле, чрезвычайное наводнение затопило все это пространство: по улицам ездили на лодках и плотах, а бедные жители спасались на чердаках домов, своих и даже на кровлях, где прикрепляли к трубам люльки с детьми…. В таком-то мучительном положении они провели три дня и три ночи…. В 1833 году наводнение повторилось, но вода не заливала всего предместья. Кроме этих необыкновенных явлений, каждую весну жители его терпят немаловажные потери от воды, обильно разливающейся по улицам, примыкающим к лугу, омываемого Упой. Скажем мимоходом, что здесь две улицы имеют мостовую, если только можно назвать мостовой ряд камней, втиснутых в землю как ни попало. Она сделана, если верить старожилам, еще при губернаторе Гедеонове, давно… в прошлом веке. Прочие улицы сохранили первобытное свое состояние, то есть, они остались теми же, какими были со временем заселения этого полуострова рыбаками…. Рыбаки туземцы Новоголландии в Туле.

Да простят нас миролюбивые жители ее за то, что мы, описывая с топографическою точностью лоскуток земли, едва приметный на карте этой губернии, лоскуток, на котором они родятся, живут и умирают, прежде упомянули о камнях, о мостовой, потом намерены говорить о достопочтеннейших обитателях ее…. Право, все это случилось так, без умысла. Впрочем, скромность здесь не у места…. Хотя мы и плохие знатоки в Геогнозии, однако ж, признаемся, мы больше понимаем и свойство камней, нежели свойство некоторых людей….

Жители Новоголландии в Туле состоят из разночинцев, купцов, мещан, семинаристов и отставных солдат… Но такие показания были бы ошибочны и неверны, если бы мы не сказали, что здесь живут и несколько дворян, коих родословные хранятся в Депутатском Собрании, занесенные, как и мы, бурею обстоятельств в это захолустье. Они здесь наши аристократы или что-то такое похожее на аристократов, на которых все смотрят с подобающим уважением, и которых, голос имеет силу, тон и значение. Относительно точного числа сего народонаселения Новоголландии в Туле, то уж на этом извините, этого решительно никто не знает, потому что фактов не имеется, а если и находятся кои-какие приблизительные догадки, то они еще далеки от истины. Дворяне, доживающее остаток своей старости, проводить время в тихой праздности; канцелярские труженики и семинаристы, первые всякой день по будням путешествуют в присутственные места, находящиеся отсюда с добрых две версты, а последние «на голос благоденствующей науки» – Купечество третей гильдии занимается покупкою скота в Украине, и здесь есть место, усеянное кочками, куда пригоняют ею на смотр, и где продают его мясникам и прасолам. Многие мещане промышляют мелкими статьями нашей отечественной производительности, вознаграждающей их труды, и дающей им средство существовать безбедно. Но эти многие не составляют еще всех. Надобно обратить внимательный взгляд на беднейшие семейства, живущие здесь в лачугах, чтобы иметь понятие о совершенной нищете, о которой вы даже и не читывали в книгах. Мы не станем описывать вам, на каких результатах бедности останавливался наш печальный взор изумленный невообразимым зрелищем. Скажем только, что эти злополучные, не просящие милостыни, терпят чрезвычайный недостаток в самых необходимых потребностях жизни. Повторят ли, что они часто не едят по два дня сряду…. Это ужасно!.. Между тем как вы, играя в карты, преспокойно сидите на креслах Пика, или утонули в эластическом диване Гамбса, в ожидании вкусного и не редко роскошного обеда или ужина; подумайте, что в это время многие семейства доедают последний кусок хлеба, обливая его слезами; что они, эти бедные граждане, о существовании которых вы и не подозреваете, ума не приложат, как бы им, ценою неимоверного труда, истощающего их физические и душевные силы, заработать деньги, которыми вы постыдились бы наградить вашего служителя. Если такое состояние людей заставит вас содрогнуться, и если вы, добрые Туляне, пожелаете подать им руку помощи, то мы осмеливаемся предложить вам самое верное средство облегчить их участь. Начинаем, с того, что картежная игра, столько гонимая филантропами и столько необходимая в обществе, в этом случае может принести благотворные последствия. «Картежная игра может принести благотворные последствия!» повторят умники гостиных. «Да это просто нелепость!», воскликнут они. Выслушайте, господа, потом обвиняйте. Известно, что в Туле, начиная с Октября до Апреля, каждый день распечатают круглым счетом десять дюжин карт; но с Апреля до Октября с небольшим одну дюжину, так что годовая пропорция распродажи карт в нашем городе восходит до двух тысяч дюжин, составляющих двенадцать тысяч игр. Известно также и то, что в преферанс играют одними и теми же картами три и даже четыре пули, но в вист почти всегда две. Положим, что сказанным количеством карт сыграют в продолжение целого года до двадцати тысяч пуль во все коммерческие игры, не исключай и любимых палок. Определите, сделайте между собою условие, вследствие которого собиралась бы одна серебреная гривна за каждую пулю, как обыкновенно собирают, деньги за карты откладывая известное число марок. Только одну серебреную гривну, что составляет тридцать пять копеек на ассигнации, изволите слышать, добрые Туляне? Кажется меньше этой серебреной монеты и придумать нельзя, и предложить совестно, а посмотрите, в итоге оказывается уже около семи тысяч рублей сбору – сумма, довольно значительная. Таким образом, в течение круглого года легко можно облегчить участь пятидесяти семейств, часто не имеющих дневного пропитания. Но чтобы приступить к этому делу, для этого необходимо надобно, во-первых общее согласие наших знаменитостей, без чего ни одна полезная мысль, ни одно благодетельное начинание не могут получить надлежащего развития; а во-вторых, учредить общество, состоящее из шести, или семи членов, не более, цель которого была бы неутомимая деятельность относительно картежного сбора, потом строгие меры, долженствовавшие разрушать все недоразумения касательно действительной нищеты тех, которым будут назначаться денежный пособия. Теперь возникает вопрос: кто же составит это предполагаемое общество? Отвечаем: наши дамы. Кому же, как не нашим дамам в Туле, принять на себя эту священную обязанность, сопряженную с таким христианским назначением? Кому, как не им доступнее человеколюбие и сострадание? Они так чувствительны, нежны, внимательны…. Их сердце скорее откликнется на зов болезненных стенаний, их душу скорее тронет крик младенца, напрасно высасывающего из холодной груди матери питательную влагу, которой у нее нет…. Благородные члены такого общества по справедливости могли бы называться сестрами милосердия, а председательница его– милостино-раздавательницею. Может быть, слабый голос наш не совсем напрасно раздается в пустыне, может быть робкая мысль наша глубоко западет кому-нибудь на сердце, где взлелеет ее чувство, а ум и средства дадут ей более определительные размеры. По крайней мере, мы убеждены, что имена людей, сочувствующих к бедствиям своих собратий, запишутся в великую книгу человеческих состраданий – пером, вынутым из крыла ангела-хранителя их….

В семь лет, проведенных нами в Новоголландии в Туле, мы коротко могли узнать нравы и обычаи ее жителей. Нам казалось, что в высшей степени бедность, здесь обитающая, о которой мы позволили себе сказать несколько горячих слов, способна на все незаконные приобретения, на все пороки, унижающие человечество, словом, мы полагали, основываясь на данных, что где бедность, там непременно должно быть и преступление. И мы грубо ошибались вместе с Монтеские и Беккарием. Опыт убедил нас в противном. В продолжение этого времени, мы не слыхали ни о каких происшествиях, влекущих за собой неприятные последствия, в чем и свидетельствуем положа руку на сердце, как это делали наши предки.

Несколько раз мы обращались с вопросами в Новоголландцам о том, что в их крае замечательного? Многие прикинулись, что нас не понимают, но некоторые простодушно вступили с нами в разговоры.

– Какая наша сторона, ваше высокоблагородие, сказал отставной солдат, застегивая крючки у своего воротника, сторона скучная, отдаленная, хуже иной деревни, хотя и населена добрыми людьми. У нас нет храма Божьего: в праздник негде помолиться. Иди за мост, к Николе за валом, а в водополье сиди как в осадной крепости…. Что у нас есть? Ни Фабрики, ни завода, ни трактира, ни харчевни, ни постоялого двора ничего этого у нас не имеется. В лавочке нашей, говорит моя хозяйка, хоть не покупай чаю, да и сахару тоже: пахнут камфарой, а иногда дёгтем. И всю съестную провизию приносят к нам из города. Что же касается до питейного, то здесь вино ледящее (при этом он поморщился), пиво хуже браги (тут он плюнул). Право, напрасно вы, ваше высокоблагородье, заехали в такую даль…. пропадете со скуки.

– Вашему высокоблагородию угодно знать, что у нас всего замечательнее? сказал другой отставной солдат, вытягиваясь и опуская руки по швам. По-моему так вот этот домишка, говорил он, указывая на что-то такое, похожее на избу-верхоглядку, потому что она наклонилась на двор. В нем жил тот инвалид, теперь уже умерший, о котором рассказывают вот какое приключение: В каком-то сражении один кавалерийский полк Наполеоновой гвардии сделал вид, что он намерен идти в атаку на батарею нашу, находившуюся под прикрытием трех эскадронов улан. Пехотный генерал, командовавший батареей, приказал отогнать Французов гранатами. Бомбардир тот самый, о котором мы докладываем в. в., отвечал генералу, что, по случаю проливных дождей, артиллерийские снаряды отсырели, и не могут с успехом действовать по неприятелю. «Какой вздор! вскричал генерал, заряжать гранатами». Тут бомбардир подошел к своему начальнику, достал из сумы картуз, вынул из него гранату, и приставив горящий фитиль к ее отверстию, наполненному, как известно, бранскугельным составом», хладнокровно сказал: «Извольте сами посмотреть, ваше превосходительство, состав, отсырел?» – Генерал также равнодушно, вынув изо рта дымящуюся сигару, которую курил, и, отряхнув с нее пепел, повторил тот же опыт над гранатою. Все окаменели от страха, ожидая каждую секунду ее воспламенения. Да, отвечал генерал, продолжая курить сигару, гранаты не годятся; так катайте французов ядрами».

– Если это приключение вам полюбилось, барин, произнес один из туземцев Новоголландии, посмотрев на нас с комическою важностью, так уж послушайте и другой.

«Покойники старики наши рассказывали, начал говорить он, плотно запахнувши свою синюю свиту, что у нас здесь жил казначей, а когда именно не известно, да и на прозвище не взыщите, не помню. Этот казначей был человек, знаете, честный, справедливый, богобоязливый, предобрейшая душа, да такой честный, что прослужив почти тридцать лет и пересчитав миллионы, к рукам его, видно, не прилипали ни серебро, ни золото, ни царская бумажечки. Граждане почитали, чествовали его, а начальство награждало денежными подарками, а потом, и кавалерию повесило ему в петлицу. Ранним утром, ходил он, бывало, к своей должности, и когда встречался со знакомыми на улице, то первый снимал шляпу или теплый картуз, снимет да и поклонится. Поклонившись, он всегда уж называл того, с кем встречался, по имени и по отчеству. «Здравствуйте!» скажет, такой-то или такая-то. И когда придет в казначейство, то и засядет за стол, и просидит себе, сердечный, все указные часы почти не сходя с места. Возвратившись домой, он выпивал большую рюмку настойки, потом обедал, потом отдыхал, вставши казначей опять шел к своей должности…. Такой неугомонный был он на службу, что невольно заботился и о домашних своих делишках, которые исправляла жена его. И то молвить: ведь хозяйство дело бабье, а оно брело у ней на порядках. Правда, ничего не было у них лишнего, за то ни в чем не было и недостатка.

Благодарили они, оба, Господа Бога и Святых Его угодников, и жили во всяком довольстве. В тридцать лет, барин, много воды утечет, много хлеба съест народ православный, да уж и имущества-то прибавится не мало, если берегут копейку на черный день, завязывая ее в три узелочка. Потовыми трудами и бережливостью казначей наш накопил, сказывают, тысяч с десяток рублей, из которых ни один рубль не наводил краски на лицо его, а на совесть раскаяния. Хотя в нашем крае, нам известно, нет почти таких озорников, которые днем засматриваются на чужбину, примечая, где плохо лежит, а ночью таскаются и обижают добрых людей, да все-таки, знаете, как-то жутко держать дома такую охапку денег. Узнают об них заупские Черкесы, думал казначей (Новоголландцы действительно называют Черкесами – оружейников), так и поминай как звали мой капиталец. Долго думал он думу крепкую: куда бы ему пристроить свои денежки. Неравен случай: от лихого человека еще остеречься можно, а от пожара кто остережется? Наконец казначей наш ради безопасности решился спрятать от дурного глаза сундучок свой в подвал казначейства. Там, думал он, никто и никогда не похитит его капиталец. Вздумано, сделано. Он успокоился, на душе у него повеселело. Прошло года полтора, казначея схватила какая-то немощь, он заболел, слег в постель…. И вот новый начальник его, (видно был он человек, как бы вам сказать, бессовестный, бесстыдный), увидал от кого-то, что в казначействе хранятся собственные деньги казначея. И корысть укусила его в сердце, а сатана шепнул ему в уши: возьми! В один день, когда свидетельствовали казну, которая всегда оказывалась в наличности до полушки, этот злой начальник ни с того, ни с сего вдруг отрешил казначея от должности…. Чиновник, который принял ключи от подвала казначейства, улучив время, разломал дно у сундука, вынул из него известный вам капиталец, и доставил его своему начальнику. Недолго жил после этой оказии казначей: он умер, бедняжка, с горя. Но и губителей, его покарал Всемогущий: начальника, за какое-то лихоимство, удалили от службы с позором, а чиновника за такие же грехи сослали в Сибирь на вечные времена…».

– О какой кавалерии говорил ты, которая висела у казначея в петлице? серьезно спросил рассказчика пожилой Новоголландец.

– Ну, вестимо о какой: о золотом кресте! отвечал рассказчик.

– Он его не имел. Над могилою его поставили деревянный крест – вот так это правда, заметил тот, кто спрашивал.

Известия о Новоголландии в Туле день ото дня делались полнее и разнообразнее. С непритворною радостью выслушивали мы изустную хронику, записывали каждое слово, каждое выражение, и все это передаем в надлежащей точности. Однажды, когда мы сидели с приятелем нашим, Мардарием, едва расцветшим для жизни, с которым после познакомим вас, наш читатель благосклонный, к нам вошел в комнату Канцелярский труженик, опрятно одетый и при часах.

– Милостивый государь, сказал он, почтительно поклонившись, я несколько раз заходил к вам, но не получал вас дома. Теперь очень рад, что, наконец, могу вас видеть и говорить с вами.

– Что вам угодно? спросили мы, не догадываясь в чем состояло дело.

– Вы собираете, как я слышал, разные справки о нашем предместье, продолжал он, и я, буде не противно, могу сообщить вам одно документальное обстоятельство, и надеюсь, что вы примите его к сведению.

– Хорошо, говорите….

– Извольте посмотреть в окошко вон на тот необитаемый, полуразвалившийся дом с пятью окнами, что на углу, почти напротив дома вашего соседа…. Видите?… Он с одной трубой, кровля его заросла густым мохом, а двор высокою травой. В этом-то доме, лет восемнадцать тому назад, с незапамятных времен имели жительство фараоны, попросту Цыгане, те самые Фараоны, которые теперь, сказывают, в таком почете в обеих наших столицах. Атаман их Илья, сестры его Даша и Маша, с многочисленными соплеменниками своими, и тогда певали пребесподобно… Греха не потаю; и я, бывало, всю ноченьку на пролет прослушаю их, когда господа гуляки веселились в этом таборе. Не знаю как вы, а я и теперь еще отдал бы два целковых из моего жалованья, только бы хоть одним ухом послушать их песен…. Объяснив документальное обстоятельство, канцелярский труженик, поклоняясь, вышел.

Мардарий, смотрев ему в след, сказал:

– Это он говорил тебе о тех Цыганах, которые поют то в Петровском вокзале в Москве, то в Павловском в Петербурге…. Иногда их призывают и туда, где дают званые вечера и даже балы. Кто не знает этого хора? Вскружили они головы не одним канцелярским труженикам. Молодежь от них без ума, дамы с удовольствием их слушают, да и почтенные старички не отказываются от соблазнительного напева Фараонов напева, о котором мнимые знатоки музыки отзываются с таким презрением, а сами между – тем в тайне восхищаются тем, что гласно ругают….

Новоголландцы в Туле, если увидят проехавшие дрожки, тотчас обращают на них все свое внимание. Здесь редкие имеют этот экипаж, а колясок и карет только по одному экземпляру, да и те помнят губернатора Иванова, бывшего в Туле в первом десятилетии нашего века. Вероятно, вы заметили, что мы давность времени определяем губернаторами. Губернаторы здесь тоже, что у Греков были олимпиады, у Римлян люстры, или что в Истории эпохи, периоды. Хронология здешнего края ими начинается, ими и оканчивается. Время до открытия наместничеств, Новоголландцы считают баснословным, мифическим временем. Они живут в уединении. Здесь не увидите общественных движений, ни какого суетного волнения, все тихо, смирно, спокойно как по праздникам в Лондоне. Иногда, правда, посещают они друг друга, размениваются визитами; иногда приезжают к ним знакомые из города; но такие случаи не часто повторяются. «Словом, сказал нам один рассудительный Новоголландец, мы проводим жизнь если не совсем жалкую, то уж, конечно, не лучше вот этих плакучих ив, растущих в наших садах и огородах.

Оглядевшись в нашем скромном жилище, которого ветхие обои на стенах с вычурными узорами и кафельные печи с тоненькими колоннами, поддерживающими карнизы их вместе с потолком, и филенчатые двери, едва держащиеся на заржавленных петлях, и кресла и стулья, все, все напоминало нам знакомое, минувшее, былое. Увлекаемые непреодолимою силою воспоминания, им часто невольно предавались упоительно-грустному сомозабвению, погружались в думы, в поэтический сомнамбулизм, если так можно выразиться. Какие печальные развалины происшедшего! Сколько обманувшихся надежд, взгроможденных одни на другие; сколько горьких разочарований, глубоко разбивших сердце; сколько вздохов, горячих слез!.. Да это, в самом деле, огромные развалины нравственного бытия нашего, думали мы. Когда, бывало, в темную осеннюю ночь завоет ветер, раздвигаются ставни у наших окошек и застучат стекла в рамах, между тем как в восемь часов вечера все дома крепко-накрепко заперты, а на улице нет ни души, кроме докучливых собак, перекликающихся друг с другом своим несносным лаем, в это скучное и мрачное время, мы, смотрев на Фантастические предметы, нас окружающие, думали: вот бы все это таланту! В один присест поспела бы у него повесть! Да еще какая повесть! Волосы бы стали дыбом на голове у легковерного юноши, тихонько, украдкой прочитавшего от своего наставника такое страшное создание. Зимою мы редко оставляли уединенное наше жилище, и, если бывали в обществе, то это для того, чтобы не совсем потерять небольшое наше знакомство. Мы встречали день и провожали ночь в одиночестве…. Одиночество! Знаете ли вы его? Не правда ли, что от этого слова как бы навевает унынием, тоскою, кручиною? Но весною и летом мы гуляли по берегу Упы, катались в маленькой лодке, удили рыбу, или бродили без плана, без цели по окрестностям Новоголландии, имеющей довольно открытые виды. Такие однообразные, монотонные прогулки, не оставившие ни какого впечатления, еще менее приятных воспоминаний, были, так сказать, предисловием к прогулкам, несравненно продолжительнейшим….

Так прошли семь лет. В этот промежуток времени иногда навещали нас два наши искренние приятеля, жившие в других частях города, с которыми мы намерены познакомить и вас, читатель наш благосклонный.

Один из них Тульский старожил, оригинальный человек во всех отношениях, давно оставивши гражданскую службу, принадлежал к тем немногим людям, которые смотрят на вещи со всевозможным беспристрастием и изумляющею проницательностью, и которые основывают свои мнения на собственном убеждении, а не прислушиваются к чужому мнению, не крадут чужих идей из книг, не берут чужого ума на прокат. Тульский старожил имел душу постоянно настроенную к нежнейшим ощущениям, к благороднейшим побуждениям сердца, к благотворительности…. Вечный враг предрассудков, сплетен, злословий, он всегда двусмысленно улыбался, когда, бывало, зайдет речь о тех, которые смотрят овцой, а кусаются волком. Патриотизм его доходил до восторженности, до фанатизма, но любя свое отечество, он, однако, не хвалил того, что у нас еще дурно, или что заслуживаете порицание. Он имел мягкий, кроткий, уступчивый характер, и часто говаривал, что все это со временем изменится, когда люди заметят собственные свои странности и заблуждения. «Если вы хотите жить в обществе, так, чтобы вас уважали, продолжал он, то уклоняйтесь пересудов и, главное, будьте терпеливы. В противном случае вы накличете на себя врагов, иногда опасных». – На эту Философскую выходку возражал Мардарий, другой наш приятель, называя в шутку Тульского старожила дедушкою Аристархом.

– Дедушка Аристарх, говорил молодой ветреник, да если меня забрызгают грязью клеветы или толкнут в болото сплетен, не прикажете ли мне сказать им за это спасибо?

– Оставь их в жертву собственной глупости и удались: это будет для тебя полезнее. Поверь мне, что подобные люди не достойны нашего негодования.

– Эх, дедушка Аристарх, с вашей философией не дальше уедешь вот этого высокого порога, через который надобно лазить, а не ходить, возражал ветреник, указывая на остаток старинного плотничества.

– Ну, так живи, как знаешь, друг мой. Только предсказываю тебе, что ты всегда будешь игралищем заблуждения и раб собственных страстей, говорил старик, смотрев на Мардария с видом человека, искренно желающего добра своему ближнему.

– Резонерство, дедушка, резонерство! воскликнул его неумолимый противник, охорашиваясь в своем щегольском костюме.

– Да, друг мой, это Французское словечко нынче в ходу, в моде. Ничего нет мудреного, если оно обрусеет до пошлости, отвечал старик, застегивая на пуговицы длиннополый сюртук свой.

– Впрочем, покорно благодарю вас за совет, я постараюсь им воспользоваться, и при первом удобном случае докажу, что я не напрасно брал уроки в фехтовальном искусстве и совсем не дорожу ушами моих будущих врагов, прибавил юноша.

И мы все трое смеялись, бывало, подобным прениям.

Молодой мой приятель, Мардарий, которого возражения приводили иногда в замешательство Тульского старожила, был взлелеян Французским ментором. Это был юноша не без образования, с светлою головой, с пылким характером, которого взрывы на черные стороны нашей отечественной литературы, нашего общественного быта и нашего квасного патриотизма, поливали целыми потоками самых язвительных сарказм и эпиграмм. Но он был добр и благороден. Часто, в минуты одушевления, он высказывал резкую правду, горькую истину, и если бы можно было все это напечатать, то заскрипели бы гусиные перья по бумаге….

Литературные беседы наши продолжались иногда далеко за полночь. Тульский старожил был литературный космополит: он также восхищался классиками, как и любил романтиков. Творения древних и новейших писателей известны были ему не из переводов: он изучал их в подлиннике. Старик был язычник: он владел Греческим, Латинским, Итальянским, Немецким и Французским языками, но говорил только на одном – Французском. Напротив, Мардарий, кланяясь мысленно до земли созданиям Шекспира и Байрона, Гюго и Жорж-Занда, жестоко изволил шутить над классиками, называя их рыцарями на ходулях, вооруженными тремя единствами. После этого очевидно, что мнения и вкусы их расходились там, где дело шло о дидактике, эпопеи, драме и о подобных вещах. Мардарий утверждал, что сочинения Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, Петрова, Державина (кроме его од), Богдановича (кроме его Душеньки), Шишкова и многих других, давно уже сданы в архив, потому что об них все забыли, потому что они…. ужасны! За то, говорил он с жаром, все читают и снова перечитывают Карамзина, Пушкина, Крылова, Жуковского, Батюшкова. (Тут он назвал всех лучших наших писателей) и прибавил: «Само собой разумеется, что сочинения их не одинакового достоинства, но у нас каждого известного литератора читают с удовольствием, не смотря на бешенство его врагов». Тульский старожил отвечал, что он ни кому не уступит благоговейных чувствований своих к Карамзину, Пушкину, Крылову, Жуковскому, Батюшкову, что их целая Фаланга упомянутых им писателей доставляет ему чистейшее наслаждение; но что он, Тульский старожил, никогда не сошлет в архив произведения писателей, устаревших для нового поколения, потому что заслуги их чего-нибудь да стоят; что иностранцы в этом отношении гораздо нас рассудительнее…. Твердо уверенный в нашей скромности, старик позволял себе говорить нараспашку. Мардарий стоял крепко в своей позиции высших взглядов и храбро защищал свои доказательства; а нам оставалось только слушать их литературные разговоры, потому что мы не смели огорчить старика нашим собственным мнением, а молодого нашего приятеля не желали раздражать некоторыми противоречиями.

Однажды Тульский старожил находился в говорливом расположении. Слова текли рекою. Рассказав нам о даровитых людях своего времени, с которыми он когда-то служил, старик прибавил:

– Если пустые романы и пустейшие стишонки, написанные без идеи, без сознания, стоят печати и внимания публики, которую иногда, в жару оскорбленного авторского самолюбия, называют толпой, разумея под этим пошлое, уличное невежество, то не достойно ли сожаления, что труды не блестящие, но прочные часто остаются в совершенном забвении и не редко гибнут безвозвратно?

– Что вы этим хотите сказать? спросили мы в свою очередь.

– Я хочу говорить о трудах Тульских литераторов….

– Сделайте милость….

– Будто бы они есть налицо? спросил Мардарий?

– Вот то-то и досадно, что налицо-то их нет, потому что ими завладели те, которые едва ли могут различить писанную бумагу от неписанной….

– А я даже и не подозревал таких мудрецов в нашем городе, заметил Мардарий, качаясь на кресле и перелистывая Тульские губернские ведомости.

Быстро взглянул на него Тульский сторожил и, кажется, подумал: молодой гладиатор ты намерен, по-видимому, вызвать меня на литературный бой; но на этот раз я, пожалуй, останусь с моими запоздалыми понятиями о вещах.

– Не спеши, друг мой, осуждать то, чего ты еще не видал, и, следовательно, не читал, отвечал старик, добродушно улыбаясь.

– Да и читать никогда не буду, если бы прожил два века с половиною, сказал вполголоса ветреник, посмотря в окно.

– И вы не потаите от нас имена этих трудолюбивых литераторов. Что они написали? Где хранятся их сочинения, и важны ли они для науки? спросили мы Тульского старожила.

– Кто они? Люди ученые и почтенные, заслуживши уважение тех, которые имеют на него право, произнес он с гордым достоинством. И. С. Покровский был одним из ученейших наставников здешней семинарии, и в тоже время одним из деятельнейших Тульских литераторов. Покровский воспитывался в Коломенской семинарии, потом обучался в Петербургской духовной академии, отколе прибыл в Тулу в 1799 году вместе с Преосвященным Мефодием, и занял кафедру Греческого и Латинского языков, которые знал превосходно. Уже в звании кафедрального протоиерея двадцать три года обучал он юношество Философии и богословия. Важнейшее сочинение его, известное мне, под названием: «Иерархия восточной и западной церкви», находящееся в рукописи, и состоящее в четырех больших томах, в лист, переписанное набело. Труд огромный и добросовестный. Он важен в отношении драгоценных фактов, собранных им из тысячи редких книг, изданных на иностранных языках. Многие смешивают эту «Иерархию» с «Древностями церковными», также находящимися в рукописи, при сочинении которых Покровский руководствовался известным творением Бентама, но такое мнение несправедливо, потому что эти два сочинения одного автора носят два различных названия. Сверх того «Иерархия восточной и западной церкви» в четырех, а «Древности церковные» в двух томах, следовательно, это не одно и то же. Я знаю, что у Покровского было еще «Собрание проповедей», говоренных в Тульском соборе. Там находилось и то примечательное «слово» Архимандрита Киприана, сказанное им Архиепископу Амвросию, когда он, простившись со своею Тульскою паствою, растроганный и в слезах, шел из собора, чтобы ехать к другой пастве, в Казань. Слово, о котором я вам говорю, проникнуто глубоким чувством и написано необыкновенно-увлекательным слогом. Ничего подобного я не знаю в этом роде. Мне не известно: куда девалась богатая библиотека и сочинения Покровского. Если верить слухам, молве, то они очень неутешительны. Говорят, что книги расхищены, а рукописи погибли….

– Другой Тульский писатель, оставивший нам свое сочинение, был директор здешней гимназии Ф. Г. Покровский. В 1823 году он напечатал «Дмитрий Иоаннович Донской, историческое повествование», потом написал «Историю Тульской губернии» в трех томах, находящуюся в рукописи. Она все-таки труд немаловажный. Это, если хотите, не история, а материалы для истории Тулы. Видно, что автор собирал факты с необыкновенным терпением, видно, что он хотел сделать все, что от него зависело; но статистические его известия уже утратили свое официальное достоинство – они устарели, потому что теперь многое изменилось, историческая часть хороша, но в ней часто заметно отсутствие критики, а такой недостаток отнимает у сочинения десять процентов. За то, по мнению моему, геогнозтические изыскания и топографические сведения никогда, не потеряют своей свежести. Особенно любопытно в первом томе довольно подробное описание, во-первых: окаменелостей найденных, по берегам реки Прони, Веневскаго уезда, в окрестностях села Гремячева; а во-вторых описание провалищей и подземелий близ села Дедилова. Одним словом: «Истории Тульской губернии», о которой я вам говорю, сочинение чрезвычайно замечательное, и тот, кто намерен писать историю нашей губернии, должен, во что бы то ни стало, приобрести полезный труд Ф. Г. Покровского.

– К этим ученым, уже окончившим земное свое поприще, надобно присоединить и штабс-лекаря Ф. М. Грамницкаго. Он известен публике как хороший переводчик медицинского сочинения Шпюрцгейма, а нам известен как ревностный Броунианист, производивший здесь практику слишком двадцать лет. Но прежде нежели познакомил он публику с Шпюрцгеймом, Грамницкий издал небольшую брошюру под названием: «О камфаре в сухом виде». Это был плод долговременных его практических опытов. Мне удавалось просматривать труды этого медика, находящиеся в рукописи. Вот оглавление одного «Анатомико-Физиологическое исследование организма человеческого тела и его жизненного процесса», сочинения Григория Прохаски, доктора анатомии и Физюлопи в Вене. Перевод с Латинского». К нему приложены несколько рисунков, тщательно сделанных. Грамницкий перевел с Французского известные историческая записки Марии Терезии Ламбаль. Сверх того он начал было писать собственные записки довольно отчетливо, но автобиограф остановился на сорок девятом листе, и не успел кончить своей исповеди. Редакция энциклопедического лексикона желала иметь некоторые сведения о Грамницком, и относилась к родственникам покойного, но желание ее не удовлетворено.

– И сочинения доктора Балка и штабс-лекаря Любека, производивших практику в Туле в последние года своей полезной жизни остались в забвении. Имя первого из них известно всякому, кто занимается медициною: оно знаменито, второго знал только ограниченный круг его пациентов, из которых многие уверяли меня, что у Нюбека остались рукописи, назначенные, кажется, к печати и состоящая в несколько десятков тетрадей, но какого содержания были произведения его – Бог знает. Добрый, честный Любек был чрезвычайно внимателен к своим больным, и до крайности скромен в отношении обширных своих сведений в медицине.

Тут собеседник наш умолк и потом задумался…. Желая поддержать разговор, по-видимому, начинавший истощаться, мы начали так:

Княгиня К.Р. Дашкова

– В 1807 году один шестнадцатилетний студент Московского Университета, юноша с признаками дарования, издавал в Москве журнал под названием «Весенний цветок». Это был родной брат наш, К. Ф. Андреев, родившийся 1 Ноября 1790 года в Туле и получивший первоначальное воспитание в здешнем училище. Беспристрастно смотрев на периодические книжки, им изданные, мы не можем похвалить редактора ни за направление журнала, неопределительность которого вредна ему, ни за выбор статей, которые могли нравиться только тогда, а не нынче. Этот цветок теперь завял, и листочки его едва ли у кого находятся. Он – библиографическая редкость…. Как бы то ни было, а «Весеннего цветка» разошлось более двух сот экземпляров. Он, или лучше сказать, его редактор, едва вышедший из детского возраста, обратил на себя особенное внимание статс-дамы княгини К. Р. Дашковой, жившей в Москве, на Никольской улице, в собственном доме, также Попечителя Московского Университета, М. Н. Муравьева. Они пожелали видеть брата нашего, так смело выступившего на скользкий и опасный путь писателя. Княгиня Дашкова присылала за ним свою парадную карету, запряженную в шесть лошадей. Можете вообразить восхищение шестнадцатилетнего студента-стихотворца, ехавшего в таком богатом экипаже к одной из знаменитейших женщин своего времени! Это был торжественный день в его несчастной жизни…. Когда он приехал к ней в дом, мецената его не было в комнатах. На вопрос «где княгиня?» служитель отвечал: «изволит прогуливаться по цветнику. Брат посмотрел в окно, и увидел высокую, стройную женщину лет шестидесяти, со смуглым, серьёзным, но благородным лицом, выражающим ум необыкновенный. Движения ее обнаруживали крепость сил телесных, осанка – непринужденность и даже некоторую приятность, а взгляды – какую-то гордость, смешанную с проницательностью. Одетая во вкусе того времени, она имела на голове своей круглую белую шляпу с большими полями, что впрочем придавало ей странный вид. Тихо шла она по извилистой дорожке, оканчивающейся почти у самой лестницы, ведущей в главный корпус здания. То была К. Р. Дашкова. Ее сопровождал Г. Р. Державин. Они о чем-то вели разговор. Четверти часа не прошло, как брата попросили к хозяйке дома. Юношу ввели в кабинет княгини, которая продолжала разговаривать с Державиным, бывшим у нее в гостях. Увидев брата, она встала, подошла к нему и отвечала на его торопливые, застенчивые два поклона, поклоном величественным и важным, напоминавшем этикет двора Екатерины Второй. Тут он поднес ей экземпляр своего «Весеннего цветка», переплетенный с атлас. Княгиня взяла книгу и сказала: «Благодарю». Потом она прибавила, посмотрев внимательно на брата: «Но вы так молоды, вы– дитя, а издаете журнал! Впрочем, упражнения ваши в Русской словесности заслуживают поощрения». Расспросивши брата о его родителях и о прочем, княгиня обратилась к Державину, стоявшему в это время у шкафа, и, подавая ему «Весенний цветок», говорила: «Гаврила Романович! это по вашей части: он стихотворец». Бессмертный поэт развернул книжку, прочитал несколько стихов и, взглянув на юного сочинителя, сказал: «Очень рад!» Но когда брат наш, откланявшись, хотел выйти из кабинета, княгиня Дашкова подарила ему «на книги» красивый шелковый кошелек, в котором находилось двадцать новеньких червонцев. В 1811 году брата произвели в кандидаты университета, в следующем году он вступил в ополчение и служил в конно-артиллерийской роте, командуемой храбрым майором А. И. Кучиным. Все литературные и чисто-ученые труды его сгорели в Московском пожаре вместе с его библиотекою. После он почти ни чего не писал, долго страдал изнурительною болезнью, и в 1836 году тихо скончался в селе Торхове.

В.А. Жуковский

– Биографические ваши заметки были бы не лишними и в словарь писателей, сказал старик.

Мы продолжали:

– Лет пятнадцать тому назад, случай познакомил нас с покойным Н. П. Свечиным, нашим Тульским гражданином и помещиком. Это тот самый Свечин, автор нескольких комедий, имевших в свое время порядочный успех, который (не тем-то он будь помянут!) написал эпическую поэму под названием «Александроида». Пресловутая Александроида, младшая сестра несчастнейшей Петриады Грузинцова, которых, вероятно, никто и никогда не читал от доски до доски, по причине очень натуральной: на второй песни этих скучных, длинных поэм страдалец непременно засыпает. Коротко знавшие Н. П. Свечина, Веселаго, любезного, даже подчас остроумного, человека хорошо образованного, с эстетическим вкусом, до сих пор не решают задачи: как мог он написать такое странное, нелепое создание? Мы имели прощальные стихи Свечина под названием «К друзьям», написанные им по случаю отъезда его из Тулы в Москву, отколь он уже не возвращался. Они так прекрасны, что сам Шенье охотно признал бы их за свои стихи. Неизвестно, кто завладел его бумагами, оставшимися после его внезапной смерти; а что Свечин писал записки и читал их друзьям своим, это не подлежит ни какому сомнению… Жалко! Свечин был принят в лучшем обществе обеих наших столиц, и говорят, очерки его некоторых характеров сняты с натуры. Сверх того в его записках рассыпано было множество анекдотов, остроумия и забавных положений.

– У нас, в Туле, переведен с Французского роман Валтера Скотта «Маннеринг или Астролог» В. Б. Броневским, служившим тогда в здешнем кадетском корпусе инспектором. Кроме перевода, он в это же время издал «Письма морского офицера», Коробки. И. Якубович также долго жил в Туле, где начал мыслить и писать. Все его произведения иногда согреты чувствованием, но никогда чувством; из них брызжут громкие слова, но не глубокие мысли. Якубовича убил небольшой его талант, правда поэтический, но он не мог создать ни чего замечательного, а поэту хотелось выйти из колеи посредственности.

– Но вы, оба, как нарочно сговорились рассказывать о покойниках! подхватил Мардарий и прибавил, обращаясь к Тульскому старожилу. Нельзя ли, дедушка Аристарх, повести речь о живых литераторах? Это, я полагаю, немножко развеселит вас, а то вы что-то все задумываетесь.

– Изволь, друг мой, отвечал старик с редким простодушием. С чувством, которому нет названия, скажу вам, что общество дворян Тульской губернии с патриотическою гордостью указывает на знаменитое имя одного из своих членов, имя, глубоко врезавшееся в сердце каждого Русского. Я говорю о Василии Андреевиче Жуковском, первоклассном писателе нашего отечества, которого сочинения все знают наизусть. Но он наш, хотя и живет на берегу Невы, мы ни за какое благо мира не уступим его славного имени, украшающего список дворян Тульской губернии; мы готовы, как Греки за Гомера, оспаривать его у кого бы то ни было; мы наперед знаем, что благодарное потомство соорудит ему материальный памятник в одном из уездных городов нашей губернии, как соорудило оно Ломоносову. 1837 год останется памятным, незабвенным годом для знаменитого нашего писателя. В бытность наследника Престола в Туле, В. А. Жуковский, сопровождавший Царственного Путешественника, представлялся Его высочеству вместе с дворянами Белевского уезда, в котором он родился, и где имеет небольшое поместье. С очевидным удовольствием и приятною улыбкою подошел к нему цесаревич, и сказал поэту несколько приветливых слов, которые, вероятно, записаны им не в одних путевых его заметках. В Белеве ожидали его почести беспримерные. Поэту воздвигли триумфальные ворота среди бульвара, под которыми, при стечении многочисленной публики, Белевцы поднесли на серебреном блюде хлеб и соль именитому своему уроженцу. Ничего не могло быть лучше придумано этого приветствия. Обо всем об этом знают многие, но едва ли кому известно, что знаменитый наш поэт, ещё в детском возрасте, некоторое время воспитывался в доме Статского Советника Д.Г.Постникова в Туле; потом Василий Андреевич, обучаясь в дворянском училище, жил один на квартире, находящейся на углу Беляевой улицы, упирающуюся в площадь рядом с Экзарцицгаузом. Скромный домик, где он жил, сломали; на его месте построили новый, но с десяток сирени и акаций, колодец во дворе и полувековая высокая груша у ворот, в обхват толщиной, своевольно раскинувшая длинные свои ветки, поныне существуют. Они, они только остались немыми свидетелями поэтические его вдохновений! Разлука с родными, одиночество, совершенно уединённая жизнь. Всё это взятое вместе, не имело ли влияние на нравственное развитие В.А.Жуковского; другими словами, не заронили ли они в душу его наклонности к меланхолии, которою проникнуты почти все дивные художественные создания нашего поэта? Вы знаете ли что Греева элегия «Кладбище» переведена была им ещё в 1803 году: не оправдывает ли она моих догадок? Хозяйка домика, о котором я разумею, любит рассказывать, как в один ясный день позвали её к приехавшему к ней барину. «Это было в пятом часу утра, говорила она. Солнышко только что взошло, я молилась Богу, но поспешила выйти к тому, кто меня спрашивал, думая про себя: видно, сон-то мой сбывается: домишко наш сломают под манеж… Приехавший барин сам пожаловал ко мне в горницу. «Кто он?» опять думала я, едва окинув его глазами. Знать, какой-нибудь случайный чиновник, придворный, приближенный к Наследнику. И вот я оробела, оробела так, сударь, что и ноги у меня подкосились… Но когда он заговорил со мною ласково, приветливо, даже извинился, что потревожил меня, старуху, не вовремя, то конфуз мой, как рукой, сняло. Тут уже я осмотрела его без страха. Лицо у него доброе. Он расспрашивал меня о прежних хозяевах домика, которого давно нет. Я отвечала ему, что знала; он пожелал видеть наш садик, я повела его туда. «Не была ли здесь канава, а вон там не протекал ли маленький ручей?» спросил он меня, указывая на то место, где мы тогда стояли. «Канава была, но мы её закопали, а ручья не помню, – отвечала я. Потом осмелилась прибавить:

– Сосед наш рассказывает, что здесь в саду был небольшой прудок, около которого они в ребячестве игрывали». Собираясь выйти со двора, барин пожаловал мне ассигнацию, сказав:

«Возьмите эту безделку за беспокойство, которое я вам сделал». И он уехал. Вот тут он сидел, а там и здесь прохаживался», говорит эта словоохотливая старушка о знаменитом своём госте. Долго гулял Василий Андреевич по саду, вспоминал о былом, бросал продолжительные взгляды на ветвистую грушу, на акации, на сирень и оставил прежнее своё жилище в самом грустном расположении духа. Неужели поэт жалел о прошедшем, поэт, которому улыбаются ещё грации, о котором гремит слава и которого гений ввёл в царские чертоги?..

– Живейшее воспоминание сохранили туляне и о С. Д. Нечаеве, занимавшем у нас одно из почтеннейших мест гражданских, продолжал старик. Это было в двадцатых годах. Он перевёл в Туле из Виланда «Пифагорейские жены». Если я не ошибаюсь, то это был первый опыт его примечательного труда. Поэтические его создания, о которых он теперь, вероятно, забыл, но мы их помним, печатались в разных журналах. Мы помним его стихи под названием «Время любить». Наша молодёжь знала их наизусть. Мы помним, что время, которое С.Д. прожил в Туле, принадлежит к самому поэтическому времени его жизни.

– Благодарность, как память сердца, обязывает меня упомянуть о А.Г.Глаголеве, получившем первоначальное воспитание в нашем городе. Он не забыл своей родины Тульской губернии. Сколько могу упомнить, произведения пера А.Г.Глаголева находятся во многих периодических изданиях. Он печатал их в «Трудах Общества любителей российской словесности» и в «Вестнике Европы». Первого он был действительным членом, во втором принимал участие как сотрудник. Что он не забыл своей родины, это доказывает учёная статья его под названием «Исторические сведения о Туле», помещённая в «Журнале Министерства внутренних дел» 1836 года. В другом сочинении видим, именно в «Записках Русского путешественника», А.Г.Глаголев говорит о жителях нашего города со всею откровенностью наблюдателя, который хорошо изучил нравы и обычаи тех граждан, между коими он долго жил. Много сказал правды о тулянах «Русский путешественник», и за это мы все скажем ему: благодарим, благодарим! Но важнейшее сочинение А.Г., без сомнения, есть «Умозрительные и опытные основания словесности», напечатанное ещё в 1834 году.

– Известно ли вам, продолжал старик, что «Бенгальский тигр» и «Досуги пустынника» принадлежат перу Е.Н.Воронцова – Вельяминова. Посвятил всего себя отечественной словесности, Е. Н. приготовил много собственно литературных и немало чисто учёных сочинении. Из прежних его переводов я знаю большую статью, напечатанную в «Вестнике Европы» под рубрикою «О египетских мумиях». Но огромное количество своих трудов он тщательно храпит в портфелях… К чему такая скромность анахорета? Писателям, слишком осторожным, не надобно забывать горестную истину, что в продолжение некоторого времени формы стареют, вкусы и слог изменяются, требования становятся взыскательнее, и то, что хорошо и даже прекрасно теперь, делается впоследствии вялым, скучным, бесполезным. Но что всего грустнее, добросовестные труды его могут утратиться, совсем погибнуть, как погибли, кажется, сочинения И.С.Покровского, о котором я вам говорил. Не менее прискорбна мысль, если по какому-нибудь непредвиденному обстоятельству этими трудами завладеет какой-нибудь литературный партизан, и выдаст чужое за своё. Разве таких бесстыдных, чёрных хищений не бывало? Может быть, у литературного партизана не достало бы ума написать одну страницу без двадцати всяческих ошибок, а о нём кричали, его хвалили, не подозревая своего забавного заблуждения. Время обнаруживает истину, и того шарлатана, который чванился чужим умом, стоял на высоком пьедестале литературной известности, неумолимое потомство накажет забвением; презрения для него много: презрение орудие современников. Да! Пора, пора подумать об этих вещах Е.Н. Не должно в землю зарывать таланта: талант дан от бога.

Той же самой участи легко может подвергнуться и «Краткое извлечение из книг Священного Писания», довольно обширное сочинение С.Я. Белозора. Это сочинение объемлет Старый и Новый завет. Автор, тщательно изучив свой предмет, в стройной системе сделал свод текстов, объяснил их прямое значение и указал на источники. Цитаты его бесконечны, но они необходимы. Оно написано давно, по крайней мере, оно известно мне лет семь, если не более. Желательно было бы видеть в печати это «Краткое извлечение из книг Священного писания». Успех несомненен.

– Я давно потерял из вида бывшего инспектора здешней гимназии С. И. Альбицкого. Неизмеримая глубина богатства латинского красноречия пленила его ум. Напитанный духом ораторов древнего Рима, Цицерона, Квинтилиана. Он переводил творения этих великих людей, но никогда не был доволен своим переводом. Не думайте, что многолетние занятия любимыми предметами встречали постоянные неудачи, не думайте, чтобы эти неудачи охлаждали в нём охоту усовершенствовать то, что казалось ему слабым, недостойным его самолюбивых помыслов, желаний, которые, видно, у него росли беспрестанно… Напротив, латинисты сверяли с текстом оригинала некоторые труды его вместе с подобными же трудами известнейших учёных и находили в них большую разницу. В переводе Альбицкого сохранена краткость и быстрота слога древних, столь трудные для языка нашего, передан весь блеск колорита, весь классический такт знаменитых римлян, тогда как у других они нашли его высокопарным, тёмным и запутанным. Кто из ревнителей просвещения в нашем городе не знает его речи, произнесённой на акте в Тульской гимназии? Она доказывает, до какой степени совершенства автор её владеет русским языком. Обилие мыслей, ораторские движения и то, что называется в риториках убеждением, сливаются в его произведении в одно целое, живое слово.

– В 1835 году изданы были четыре брошюры Т. (тут старик сказал нам полную Фамилию сочинителя, но мы не имеем права объявить ее во всеуслышание). Брошюры, о которых я вам начал говорить, продолжал он, носят следующие названия: I. «Естество мира или вечность во времени, а пространство в объеме!» II, «Устроение вселенной или расположение естественных видов по их проявлениям». III. «Очертательность естества, или наружная Форма проявлений». IV. «Движимость естества, или устремление видов к равности отношениям по их проявлениям». Эти небольшие произведения наделали много шуму в наших журналах. Журналисты один за другим подали голоса против сочинителя. Как его сограждане, некоторые из нас хотели было принять участие в этом полемическом деле; но рассматривая его пристально, мы увидели, что обвинения, упавшие на брошюры, справедливы и беспристрастны. Однако ж, строгие судьи, вместо того, чтобы обратить внимание на содержание критикуемых сочинений, очевидно претендующих на умозрение, они, прежде всего, с ожесточением напали на «сии и оныя»…. Мы сами не без удивления заметили саженые периоды, столь перепутанные словами без мыслей, что не понимали, какую философскую истину намерен был доказать автор. Мы сами жалели, что любезный А. М., излагая свои мнения о таких высоких истинах, не хотел быть ясным, и добровольно накликал на себя злые сарказмы, перемешанные с насмешками, остроумными и желчными. Мы сами видели, что авторитеты его в таких серьёзных сочинениях ограничиваются только физиками Велланскаго и Павлова, да ссылками на статьи в Русских журналах. Но неужели, думали некоторые, понимавшие дело хорошо, во всех четырех брошюрах невозможно отыскать ни одной мысли, собственно принадлежащей Т. – Вооружившись терпением, и помня Французскую пословицу, которая гласит, что. занимающиеся умозрением усердно принялись читать и перечитывать труды А.М. Наконец, по надлежащем исследовании открылось, что автор брошюр имел действительно одну основную мысль – соединить десятки идей, разбросанных по разным Русским книгам в небольшие свои четыре сочинения. Компиляция не удалась, потому что ее не освежил ни какой новый взгляд на науку, построенную на высших философических взглядах. Словом: эти брошюры останутся навсегда доказательством., что высказывать чужие мысли собственными словами – есть труд бесполезный. Однако ж мы, Туляне, не теряем еще надежды читать более обработанные произведения, в другом роде, достойные А. М. От всей души желаем блестящих успехов нашему мыслителю; но думаем, что при нынешнем состояния умозрения и при средствах, которыми обладает любезный А. М., мы посоветовали бы ему оставить подобные опыты, потому что Гораций сказал:

И.П. Сахаров

– Говоря о наших Тульских писателях, продолжал почтенный наш собеседник, забуду ли я И. П. Сахарова делателя неутомимого, которого так приласкал Петербург к явному ущербу Тулы. Первые произведения господина Сахарова (все исторического и археографического содержания) появились в Телеграфе, потом в Галатее. Они обратили на себя внимание знатоков и любителей старины отечественной. Тогда он напечатал: «Достопамятности Венева монастыря». Брошюрка эта также быстро разошлась по рукам любопытствующих, как и торопливо была составлена; но люди, понимавшие дело немножко побольше любопытствующих, еще не могли предвидеть по ней дальнейших успехов на поприще истории ее автора. Она, в их глазах, осталась замечательною разве только тем, что сочинитель ее не поскупился на выписки, давно всем известные, и на ошибки очевидные и только! Но намерение собирателя, но пламенное желание его говорить о старине, спасая каждый лоскуток письменного ее бытия, заслуживали похвалу и даже благодарность. Он не виноват был в том, что ему изменили силы, что неудачный опыт оказался недостойным будущей его литературной известности. После благосклонного приёма трудов его читающею публикою, господин Сахаров, может быть, увлекшись одобрениями, объявил о подписке на «Историю общественного образования Тульской губернии». – Туляне, давным-давно чувствуя недостаток в подобном творении, приняли этот подарок с непритворною радостью; но нашлись, однако, люди, которые не спешили разделять восторженных ощущений земляков своих, рассуждая про себя: «Если сочинитель под громким словом «Истории» разумеет описание событий, случившихся в одной какой-нибудь провинции колоссальной России, то это еще не история, потому что они, эти события, начинались и оканчивались вследствие общего порядка вещей, общего движения и государственных обстоятельств, которыми наполняются целые страницы в Русской Истории. Следовательно, история каждой губернии сливается с историю нашего отечества как ночь с днем. Далее. Бытописателю нашему трудно будет без фактов определить «первые моменты общественных форм» не отдельного народа, не целого поколения, а жителей одной только провинции. Потом он обязан объяснить нам загадочный смысл слова: «образования», в котором и в наше время сомневаются. Вот толки этих людей. Впрочем, они не осмелились и думать, чтобы бытописатель наш смотрел на Историю как на науку: это уже было бы требование слишком взыскательное….

Почти вслед за программою подписчикам выдали первую часть творения, с таким нетерпением всеми ожидаемого; но мы, к удивленно нашему, вместо обещанной истории, нашли в ней одни только грамоты Царей, Патриархов и Митрополитов, писанные к воеводам на Тулу и к Настоятелям Предтечева монастыря, грамоты, не имеющие ни малейшего исторического достоинства и почти никакой связи с будущим сочинением бытописателя. По случаю выхода в свете этих архивных приложений, найденных в книгохранилище вышесказанной обители одним любителем старины, а не собирателем, г. Профессор М. П. Погодин тогда же очень дельно заметил в своем Московском Вестнике, что название творения нашего бытописателя уже слишком затейливо, если не слишком громко. Года проходили за годами, а об Истории его и помину не было. Видно, думали мы, автор собирается подарить нас произведением, написанным на славу! Но и тут мы все ошиблись. Бытописатель наш, вместо того, чтобы удовлетворить общие наши ожидания, напечатал «Сказания Русского народа о семейной жизни своих предков». – Это не про нас, говорили некоторые, а про всю Русь православную. Когда вышли все книжки «Сказания Русского народа», я читал их с должным и надлежащим вниманием, и чем дольше я читал, тем изумление мое возрастало…. У меня, как говорится, задвоилось в глазах…. Да это труд огромный! невольно воскликнул я, едва окончив в два дня чтение. Всматриваясь в новое произведение нашего будущего бытописателя, я помирился с ним за выполнение прямой его обязанности, обещанной истории. Но так как я принадлежу (грешный человек) к школе сомневающихся, то естественно, прежде всего, начал соображать время, в которое было написано «Сказание Русского народа». Результат его оказался незначителен, даже ничтожен, если взять в расчет всю сумму труженического подвига, необходимого при составлении такого серьёзного сочинения, где почти на каждой странице выказывается Русская душа, так сказать, нараспашку; где столько нового свежего, дельного, любопытного, что ленивому уму не собрать бы всех этих материалов и в четверть века. (Но почему же автор статьи думает, что на сочинение употреблено меньше времени? Материалы собираются во всю жизнь, а не в промежутках между изданиями. Ред.) Но, вот что значит терпение! Терпение преодолевает все трудности, толкуют учебники; терпение есть гений, сказал Бюффон. Видно оно сокращает работу, подумал я, особенно ту работу, на которую, при обыкновенной деятельности, потребно много рук и много лет….

Н.М. Карамзин

Теперь мы, Туляне, надеемся, что господин Сахаров обратит свое внимание и на забытую им «Историю общественного образования Тульской губернии». Ведь надобно же когда-нибудь исполнить то, что ему угодно было обещать. Бесспорно, нельзя иметь надлежащего понятия о произведении, из которого напечатаны только отдельные статьи; но если позволено сказать свое Мнение об этих отрывках, находящихся в разных журналах запрошлых годов, то «История общественного образования Тульской губернии» начинается с яиц Леды, то есть с глубокой древности, со времен чуть ли не до исторических. Внимательный читатель тотчас замечает эрудицию автора, искавшего Фактов не в толстых Фолиантах, а в области вымысла и догадок, которые были бы превосходны в романе, но отнюдь не в истории. Кто из самых отважнейших исследователей решится доказать, что Нестор, не означив, даже земли Мордовской, Мещерской и Черемисской, имел точные сведения о стране заключавшей в себе почти три нынешних губернии: Тульскую, Орловскую и Калужскую? Кто, безусловно, согласится с автором, чтобы рубежи земли Вятичей, им определенные, были безошибочны? На чем он основал свои утвердительные показания? Не на карте ли, приложенной к первому тому И. Г. Р. Карамзина, или не на атлас ли к И. Г. Р., изданном г. Ахматовым, или, наконец, не вследствие ли расчета вероятностей? Никто не признает за факты такой гадательной географии, составленной самопроизвольно после девяти веков политического существования народа, о котором мы имеем самые поверхностные, самые неудовлетворительные сведения. Мне, вспомнилось, что Карамзин в тексте первого тома И. Г. Р. назвал их областью губернии, мною сказанные, потом во втором томе в каком-то примечании (138) уже не говорит о Тульской губернии, а вместо ее означил Курскую. Помнится, что и Елагин в «Опыте повествования о России» хлопотал о границах этих дикарей. «Вятичи, пишет он, жили по Оке, выше устья сей реки, и народ Мери между ими и Волгой находился». Между тем как в самом-то деле, области Кривичей, Мери и Муромы, примыкая к Волге, отрезывали ее от Вятичей. Нас всегда угощают Нестором; но ведь Нестор упоминал о прошедшем по преданию, а о современности писал по слухам. Вспомним, что народ, обитавший на этом предполагаемом пространстве, которого летописец называет «погании Вятичи», и который плативши дань Кагану по шелягу с орала (чему впрочем не верил Шлецер, и в чем сомневался Историограф), находился в совершенно диком состоянии. Сверх того эти идолопоклонники, не признавая над собою власти Князей Русских до Святослава, были и характера неукротимого, чему служат доказательством их бунты и кончина ревностного служителя веры, Кушки, получившего венец мученика. Но что же такое говорит Нестор особенного о Вятичах, когда бытописатель наш рассказывает о них так много и так положительно? спросите вы. Отвечаю: Нестор сказал о Вятичах несколько фраз – не больше и не меньше. Бытописатель же наш наполняет целые фразы то гиперболами, то метафорами в восточном вкусе и упоминает о том, о чем молчит летописец. По его словам: эти дикари были чем-то вроде рыцарей средних веков, они даже у него нежничают…. Смеем уверить бытописателя, что и девы его, о которых он позволил себе так красно рассказывать, были не миловиднее наших Якуток, закутывающихся с ног до головы в невыделанные шкуры зверей, убитых ими, и пожирающих рыбий жир с жадностью гастрономов Парижских рестораций. Что ж делать, если Вятичи были варвары – пусть они и остаются варварами до известного времени в Истории.

…… Но когда бытописатель наш решился наполнить пустоту летописи сведениями, найденными им в других источниках, то он обязан был указать на свой авторитет, сослаться даже на страницу, содержащую в себе его данные, скажете вы. Может быть, цитаты когда-нибудь и явятся, только до сих пор их нет. Само-собой, разумеется, что бытописатель наш не заимствовал же своих известий у Татищева, Хилкова, Эмина, и других подобных повествователей, из которых Татищев влагал в уста Вятичей ораторские речи и утверждал, например, что Волжские Болгары в 1006 году присылали к Владимиру Первому дары, требуя торговать свободно во всех городах по Оке, а городов-то по Оке, кроме Мурома, тогда еще не было…. Вообще надобно заметить, что неутомимые труды почтенных иностранцев, исследовавших наши отечественные древности с изумительною проницательностью, более принесли пользы Истории нашей, нежели многие Русские повествователи, сочинения которых теперь уже сделались анахронизмом. Заметим также, что Болтин, ведя полемическую перебранку с Князем Щербатовым, очень справедливо сказал о тех, которым непременно хотелось увеличить нашу древность до Китайской хронологии: «Возводить нашу историю далее Рюрика, говорит он, и терять время в тщетных разысканиях и разбирательствах вещей, до нас не принадлежащих, есть не меньше трудно, сколь и бесполезно». Я уверен, что автор «Истории общественного образования Тульской губернии» написал бы ее и лучше и основательнее, если бы он поспешил выйти из дефилей неприступной нашей древности; другими словами: если бы он сократил все, что относится до времен слишком отдаленных, полубаснословных; а там, где источники размноживаются, открылось бы свободное поле для размашистого пера его….

– Теперь мне остается сказать вам, продолжал старик, посмотрев каждому из нас прямо в глаза, о двух Тульских писателях: И.Т.Родожицком и И.Ф.Афремове, из которых первый, служивши в последней Турецкой кампании, писал о военных действиях; потом он писал о Кавказе, о Крыме; наконец, бывши уже директором нашего оружейного завода, напечатал «Записки артиллериста». Какие бы ни имели достоинства его произведения, которых редкий из нас не читал, а я попросил бы И. Т., во-первых, издать ботанические свои наблюдения о Флоре Кавказа и Крыма, также и о Тульской флоре, во вторых награвировать виды, рисованные с натуры, а эти виды все прелесть, загляденье! Первое имеет современный интерес, другое у него раскупили бы нарасхват. И. О. Афремов никак не решается печатать свои сочинения; а их, говорят, у него-таки довольно. Для кого же он пишет? Для себя? Для удовольствия писать! Право, я этому не верю. Для потомства? Но иногда случается, что к этому недоступному барину не все доходит по адресу. В Телеграфе была напечатана небольшая статейка И. Ф., доказывающая его огромную начитанность и зоркий взгляд на историческая события, ускользнувшие от внимания опытнейших разыскателей, следовательно, я имею основательную причину думать, что труды такого писателя могли бы принести пользу этой отрасли знания….

Заметив, что старик устал говорить, мы сказали: – В беглом обзоре произведений Тульских литераторов, вы забыли о поэта, признанном Музами и даже Аполлоном, в созданиях которого начали, было сверкать искры несомненного дарованья. А.С.Хомяков, как Тулянин, имеет полное, неоспоримое право на наше о нем воспоминание. Его Ермак и Димитрий Самозванец, исполненные драматических движений и эффектных сцен, заслужили всеобщую похвалу и присвоили ему известность.

После таких счастливых успехов, А. С. замолчал. Но теперь, что читаем…. А.С. пишет красноречивые брошюры «О пользе специального размежевания земель». Вероятно, поэт, увлекшись требованием нашего века склонил взоры к предметам более положительным!

А.С. Хомяков

– У нас живет и еще один литератор, не известный почти ни кому. М. М. Скорняков, с успехом занимается Русскою словесностью. В Б. для Ч. 1834 года была помещена его занимательная повесть под названием: «Карло Карлини», написанная в юмористическом тоне. Сверх того молодой Скорняков обладает и музыкальным талантом.

– Мне кажется, что и редактора «Тульских губернских ведомостей» В. И. Казаринова, можно причислить к писателям, которые работают пером не для славы, а для общественной пользы, сказал Мардарий, держав в руках листки этой газеты за 1838 год. Согласен, что литературного достоинства в них мало, за то усердие было много. По всему видно, что «Прибавления к ведомостям» издаются с тою единственно целью, чтобы посредством их познакомить читающую публику с нашим краем во всех отношениях. Предметов разнообразных и любопытных для этого отделения газет достаточно было бы лет на двести, если не больше, и….. что же нам предлагают, что помещают в этих прибавлениях! Вероятно, за неимением ничего оригинального, редактор решился перепечатывать агрономические статейки из других губернских ведомостей, статейки сухие, скучные…. Хозяева наши с удовольствием читали все, что написал С. М. Глебов «О рациональном способе возделывания свекловичных высадок». Это, видите, не практические результаты, а теория, записанная в кабинете… Понимаете? Но «Средства против червей» – отнимает охоту заглядывать в столбцы наших ведомостей. Известно, что у нас, в Туле, нет поэтов: они в отсутствии, но поэтические выходки в прозе можно видеть в № 16 «Прибавлений», о которых я вам говорю. Послушайте. И Мардарий начал читать следующее:

«Зеленая Дубрава, столь известная в нашей истории, и сохранившая свое название еще до сих пор, находится в двух верстах от села Рождествена. Этот живой памятник славы Донского близок уже к разрушению; от всей дубравы осталось не более двух сот полуиссохших дубов, безмолвных свидетелей доблестной битвы».

– Зеленая Дубрава? Не помните ли вы чего-нибудь о Зеленой Дубраве? По крайней мере, она не известна мне; думаю, что и другие вряд ли о ней слыхивали, продолжала Мардарий. Неужели, в самом деле лес, упоминаемый автором, был тот самый, близ которого происходила битва Куликовская? Разумеется, нет! Он хотел пошутить над легковерностью читателей, верующих во все печатное…. Уж когда дело пошло на мечтательность, то любезному автору следовало бы добавить, что в этой Дубраве нашли Донского «под деревом, совсем изнемогающего и в крови своей лежавшего». Потом стоило бы только заметить тот дуб, под которым лежал раненый герой, и даже не мешало бы смерить место его ложа…. Можно держать пари какое угодно, что многие бы поехали и пошли смотреть на «Живой памятник славы» и мистификация достигла бы своей цели…. По моему, так самая дельная статья в «Прибавлениях» есть «Краткое описание каждого города Тульской губернии с его уездом». Статистическая часть его довольно удовлетворительна, хотя могла бы быть и лучше; но никто, я полагаю, не похвалит исторического очерка в этом «Кратком описании». Поверхностный, почти ученический взгляд, брошенный на события, случившиеся в нашей губернии, ненадежные источники, слабость доказательств, ошибки, пропуски, мелочные предметы, не стоящие замечания – вот главные его недостатки. Эта обширная статья начинается не посильными разысканиями, а выпискою из Стриттера, и притом выпискою совершенно неудачною. «Полагаясь на слова Стриттера, который говорит, что Святослав Ольгович в 1147 году шел из Козельца (читай из Козельска!) на Дон через Тулу – можно думать, что в XII столетии Тула уже существовала», пишет автор статьи. Нет! так нельзя думать. Только Мemoriae Роpulorum ad Dunabium составили известность Стриттера, но его «История Рос. Госуд». – мутноватый источник. Кто же нынче будет ссылаться на такой авторитет, когда, дело идет об исторической истине? Решительно никто. Уже одно это обличает в авторе неглубокие взгляды его на историю нашего отечества. Неужели, кроме Стриттера, у нас нет творений, окредитованных общим вниманием людей ученых? Они есть, и даже их много. Недавно я наводил исторические справки, именно по поводу этого ложного показания, и когда-нибудь сообщу вам мои заметки.

– Не когда-нибудь, а изволь-ка приготовить твои справки к первому нашему свиданию, перебил его старик, откашливаясь. Всегда рассеянный, ты только обещаешь; но, к сожалению, часто и не думаешь исполнить своих обещаний, прибавил он, кинув обвинительный взор на Мардария, который, сделав утвердительный знак головою, продолжал:

– Далее: «Тула была совершенно ограждена от внешних нападений укреплениями и войском. Эти укрепления составляли засеки», говорит сочинитель «Краткого описания». Не знаем, что и как было в отделенной древности, но в старину засека наша если не перерывалась в нынешнем Щегловском форштадте, то не упиралась в Упу, потому что хотя в старину обилию лесов дремучих в России могло бы быть, казалось, важным препятствием для внезапных нападений неприятеля, однако ж они, по-видимому, не удерживали его стремительных движений. Доказательством этому могут служить беспрестанные набеги Нагайских и Крымских Татар. Современные известия утверждают, что в 1500 году, родоначальник князей Мстиславских, князь Ф. М. был первым воеводою войск на поле за Тулою, что уже в половину XV века «град Тула на поле находился». Князь Курбский пишет, что «Царь Перекопский… облег место великое, мурованное Тулу». В 1552 году Хан Крымский, пораженный под Рязанью, бросился к Туле и, никем не замеченный, прокрался со своими дикими полчищами к нашему городу, и осадил крепость, которую защищали одни граждане, а войска тогда у нас не имелось. По Воронежскому тракту, на юг, засеки никогда не существовало. Это открытое место было укреплено глубоким каналом и высоким валом, обнимающими значительное пространство городовой земли. Кстати скажу, что правительство наше постоянно заботилось о государственных лесах. В 1598 году князь Засекин, а в 1636 году князь Щербатов посланы были осматривать и делать Тульскую, Веневскую и Каширскую засеки. В 1678 году князь Шаховской «дозорным у Каширских засек и для засечного строения воеводою был». Далее, напрасно сочинитель «Краткого описания» сказал, что время построения Белева и Новосиля – неизвестно. Оно так, если хотите; но об этих городах упоминает летописец в XII веке. Они, также как и Одоев, Алексин, Кашира и Венев из древнейших городов нашей губернии. Основательно заметил сочинитель, что Белев получил свое название от речки Белевки, протекающей в этом уездном городе, а не от свойства глины и не от мелового пласта в горах, находящихся в его окрестностях, как прежде кто-то заметил, что упустил из вида сочинитель статьи, напечатанной в Энциклопедическом лексиконе. Но они оба, кажется, не знали, что в старину называли этот город «Белев на Бортнике». Не надобно думать, по мнению моему, чтобы слово «бортник» относилось к пчеловодам, промышленникам, занимающимся присмотром за бортью; напротив, оно намекает, кажется, на продольные стороны барок – борты. В Белеве, лежащем при Оке, нагружают барки хлебом, который отправляют в Калугу и Москву. «На Бортнике» не выражает ли это смысла: портового города? Так, по крайней мере, я полагаю. Впрочем, легко могу ошибаться…. Напрасно уверяют нас, что Епифань построена в 1679 году: она существовала ста годами прежде. Напрасно также утверждают, что «построение Черни относится к временам отдаленным; но кем и когда она основана– не известно». Кем? Царем Иоанном Васильевичем Грозным. Когда? В 1578 году. Наконец, напрасно сочинитель «Краткого описания» обвиняет почтенных строителей храма во имя Николая Чудотворца в Веневе за то, что они будто бы, желая соорудить колокольню равную колокольне Ивановской в Москве в отношении высоты, не отстраивают храма единственно по этому обстоятельству. Обвинение несправедливое и не подкрепленное ни малейшими доказательствами! Строители, сооружая храм Господу, и не думали о таких суетных вещах. Далее: «В Богородицке, пишет автор той же статьи, замечателен каменный прекрасной архитектуры дворец»…. Дворец? Какой? Дом, о котором разумел, автор, находится не в городе, а в селе Богородицком, лежащем на берегу, по ту сторону Леснаго-Уперта, селе, не составляющем даже и предместья Богородицка. Это аффектация. Как жалко, что множество предметов, несравненно любопытнейших, или имеющих исторический интерес, оставлены автором без всякого взгляда, а описание какого-нибудь дома, принадлежащего частному лицу, дома, ни чем не замечательного, заняло место в колоннах «Прибавлений»; между тем как он умолчал о Дедославле, столь славном своею древностию; умолчал о глыбовой руде, добываемой в его окрестностях не только в старине, но и в наше время; умолчал о Ведменских и Ченцовских заводах (в Алексинском уезде), основанных в XVII веке Голландцем Акемой и Гамбургцем Марселиусом; умолчал о Веневской обители (Тульского уезда), одной из древнейшей в нашей губернии обители, ожидающей еще своего историка; умолчал о селах – Зайцеве и Малахове (близ Тулы), где находятся чудотворные иконы: туда всякой день сходится множество богомольцев. Мало этого: разве не стоит внимания село Гремячево (Веневскаго уезда), замечательное своею древностью, и еще потому, что это село еще в 1633 и в 1675 годах было городок; разве не стоит заметок писателя и село Медведки (Алексинского уезда), принадлежавшее храбрым генералам Вельяминовым. В обширном доме их находятся вещи любопытнейшие. Во-первых: драгоценное собрание всякого рода оружия и одежд Сибирских и Кавказских народов; во-вторых: богатая библиотека, занимающая несколько зал, библиотека, которую, по огромности ее, не могли купить Московские книгопродавцы. Она единственная в целой губернии. В ней найдете редкие издания и книги, которые положительно доказывают, что владельцы ее были люди образованнейшие. Сверх того там хранится и множество превосходных гравюр и эстампов; есть также и Физические инструменты, выписанные из Англии…. А Иван-Озеро, а Гурьево……. а Серебреные Пруды, а Поповка, а Сергиевское? Первое примечательно тем, что из озера, известного под именем Иван-Озера, вытекает на юг – Дон, на север – Шат. К сожалению, новейшие писатели сомневаются в том, в чем нечего сомневаться. Стоит только осмотреть местность, что бы убедиться в непреложности этой истины. Здесь производит значительный торг хлебом. Купцы на Иване-Озере все почти переселенцы из Венева. Они оставили родовой город по ничтожности его торговли. Гурьево, Саженки и Тятино (все Веневского уезда) замечательны по особенной промышленности их жителей. Отсюда вывозят камень в Тулу на значительный капитал. Загляните в тамошние каменоломни – и вы согласитесь, что каждая копейка им не даром достается. Всякую середу и субботу вы увидите целые обозы, тянущеюся по Тульской дороге, тяжелый груз которого составляет белый камень. Серебряные-Пруды принадлежат графу Шереметеву, где находится один из знаменитых конных заводов в нашем крае, и где каждый год продают с аукциона кровных лошадей. В селе Поповке с незапамятных времен была значительная ярмарка (23 Апреля), на которую съезжалось купечество из Тулы, Алексина, Серпухова, Каширы, Венева, Коломны, Бронниц и даже Москвы. Она переведена теперь в Каширу, но стоит того, чтобы о ней вспомнить. Последнее редкий не знает, кто проезжал из Тулы в Киев. Ссыпка хлеба на сумму чрезвычайно значительную составляет главный промысел жителей Сергиевского, принадлежащего князю С. С. Гагарину. В историческом сочинении не лишне бы было упомянуть и о разных заводах и Фабриках, находящихся в нашей губернии. Вместо того; чтобы описывать какой-то дворец, не лучше ли бы было описать заводы, принадлежащие графу В. А. Бобринскому и М. П. Глебову, заводы, на которых выделывается из свекловицы знатное количество превосходного сахара. Разве можно забыть такое же заведение иностранца А. А. Безваля, агронома, посвятившего себя на это полезное дело? Оно находится от Тулы в 16 верстах в сторону от Рязанского тракта в деревни Колодезной. К Безвалю приезжают люди известные, опытнейшие хозяева, взглянуть только на его отлично-устроенный свеклосахарный завод. Любопытно было бы также для читателя узнать, что на фабриках князя А. И. Горчакова (в Каширском уезде) и М. А. Пушкина (в Веневском уезде.) выделывается сукно, которое в достоинство и прочности не уступает иностранным сукнам. Обыкновенно с этих двух Фабрик поступает его в продажу тысяч на сто рублей каждый год. В Тульском уезде замечательны также медные заводы купцов: И. И. Белобородова и Ломова. Последнему принадлежит и бумажная Фабрика…. Но можно ли в беглом очерке указать вдруг на множество разнообразных предметов, оставленных без внимания сочинителем «Краткого описания»….

– Всего удивительнее, что автор его, безусловно, верить басне, основанной на предании, сказали мы. «В 1607 году, говорит он, осаждающие построили плотину на речке Воронке, чтобы затопить город и принудить тем сдаться осажденного Самозванца с его сообщниками». Помилуйте, да это дело невозможное, судя по местному положению Воронки. – Чтобы наводнить Тулу, надобно было прежде подумать о том, что Воронка тут же впадает в Упу, которой отлогие берега не позволили бы этого сделать, потом насыпать плотину с целую гору…. Для такой Египетской работы не достало бы ни времени, ни рук, ни искусства. Но если осаждающие действительно хотели затопить только луг и все пространство, по которому протекает Воронка, чтоб преградить всякое сообщению клевретам Самозванца, то и в этом случае они, как синица Крылова, наделали только шума, а море не зажгли.

Тут Тульский старожил не выдержал;

– Мардарий обещал нам прочитать какие-то историческая справки и замечания собственного сочинения, следовательно очередь теперь за тобой доказать справедливость твоего мнения относительно наводнения Тулы в 1607 году, которое ты так решительно отвергаешь, сказал старик, обращаясь к нам с полною надеждою завербовать и нас в собиратели Тульских древностей.

– Пожалуй, если вы того непременно желаете, отвечали мы. Но прежде посмотрим: далеко ли Мардарий ушел со своими Левеком, Леклерком и Сегюром….

– Дальше, нежели вы думаете, отвечал Мардарий.

– Хорошо, увидим.

– Увидать тут нечего, разве что услышите.

– Помни, что в следующую нашу беседу ты обязан прочитать нам твои исторические опыты, а что касается до нас, то это как-нибудь после, после….

– Не забуду…. честное слово….

– Это больше, нежели клятва при гробе….

– По крайней мере, не меньше….

– Верю – и молчу.

– Любя все историческое, начал говорить старик, я долго и постоянно волочился за двумя рукописями, из которых одна принадлежит купцу Грязеву, другая чиновнику здешнего оружейного ведомства. Первая под названием «О граде Туле». Она писана в четвертую долю листа, кудрявою, но крупною скорописью, и относится к царствованию Феодора Алексеевича. Памятник чрезвычайно любопытный. Кроме того, что известия ее о нашем оружейном заводе драгоценны в историческом отношении, она содержит в себе и многие другие известия, о которых и не догадывались наши историки. Вторая без заглавия, но ее смело можно назвать: «О провинциальном городе Туле», потому что сочинитель больше не о чем не говорить, как только о том, что делалось на Туле. Правда, в ней мало собственно исторического, за то она важна в отношении событий, современных ее автору, о которых он рассказывает с плодовитою подробностью. Сочинитель ее жил и писал в государствование Императриц Анны и Елизаветы – следовательно в самое любопытное гремя нашей истории XVIII века, потому что мы не богаты письменными памятниками этого периода. Это был какой-то подьячий, присланный из Петербурга в Тулу в качестве Фискала тогдашнего правительства (в 1737 году), то есть, от могущественного Бирона, который поручил ему секретный надзор за государственными преступниками, содержащимися в здешнем тюремном замке. Надобно полагать, что это была черновая его записка, потому что она писана небрежно, и везде носит на себе следы помарок. С Немецкою аккуратностью он записывал, например, в какой день и даже час водили арестантов в одну из башен крепости нашей для пытки. Подумаешь, что сочинитель сродни известному Желябужскому, которого рукопись недавно напечатали. Но в царствование Елизаветы этот самый подьячий находился, кажется, уже не в милости, и жил у нас под присмотром местного начальства. Мы, не имя своего летописца, могли бы почерпнуть из этого источника важные для нас сведения. Поврите ли, что мне стоило великих пожертвований уговорить владельцев сказанных рукописей об одной милости: позволить только посмотреть на их бумажное сокровище…. Я списал (при них) оглавления, перелистовал, прочитал несколько строк на некоторых страницах и…. больше я ничего не мог сделать.

Чудаки думали, что я имею дурное на уме, а именно; желаю зачитать их книги…. Что ты будешь делать с малограмотными, а сердиться на них грешно – они жалки.

Тульский старожил опять замолчал, и, по-видимому, расположился на продолжительный отдых в своем спокойном кресле; а мы воспользовались вакансиею и начали говорить.

– Вы напомнили нам о письме, недели две назад полученном нами от малограмотного, сказали мы, выдернув заметку из книги, лежащей на столе, близ которого тогда сидели. Надобно, прежде всего, объяснить нам обстоятельство, вынудившее малограмотного писать к нам. Покойный нотариус – полагаю, что и вы знали его – имел несколько рукописей, и одна из них возбудила в нас непреодолимое желание просмотреть ее попристальнее. Она писана отцом покойного нотариуса, жившем на белом свете сто двадцать лет, и умершем тому более полвека. Старец вносил в эту книгу все важные и неважные, государственные и частные события своего времени. Поэтому-то случаю, мы убеждали на словах и на бумаге владельца ее одолжить нам дня на три эту Тульскую летопись. Послушайте ж, что к нам пишет, между прочим, земляк наш. И мы, развернув письмо, начали читать следующее:

«Теперь я рассматриваю редкости, вам известные, и – увы! никак не могу их доставить вам. Решительно они писаны не для света! Есть примечания и выражения, достойные доброго камина – этого чистилища грехов бумажных. В одной из рукописей, о которой вы так беспокоитесь, находятся разные биографии, описанные путешествий и случаев, нравов и обычаев жителей Тулы; но все это высказано так, как только можно говорить одному с бумагой. Старина! Ведь тому прошло слишком сто лет, как эта книга существует. Позвольте же мне заняться кой-какой обработкой сей дисгармонии, и вырвав из нее некоторые внутренности, я буду иметь честь услужить вам этою рукописью».

– Вятич девятнадцатого века! вскричал Мардарий.

– Так-то погибли, может статься, от руки невежд и многие сокровища нашей старой письменности, прибавил Тульский старожил, устремив на нас печальные взоры.

Желая утешить огорченного старика, мы спросили его: А о рукописи адъютанта князя Потемкина или вы забыли?

– Напротив очень хорошо помню. Боур у меня с ума нейдет. Это также редкость: она – оригинальный документ, а подобная находка для любителей старины дороже денег. Но как ни любопытны такие исторические материалы, а они далеко уступают тому памятнику XVII века, о котором я слышал. Один небогатый гражданин, знающий толк в книжном деле, человеке более, нежели грамотный, уверял меня, что он не только видел, но даже имел сборник, писанный каким-то монахом Харлампием, называющим себя «окаянным душегубцем, опричником». (Заметьте – опричником). Одна половина этого сборника, писанного полууставом, в четвертую долю листа, содержит в себе отрывочные выписки из Нестора и его продолжателей без всякой последовательности; но другая половина начинается происшествиями с 1569 года и оканчивается 1614 годом. Оставив службу царскую, в 1579 году, Харлампий удалился в Веневскую обитель, чтобы в молитве и посте провести остаток своей жизни. Крепко сомневаясь в существовании такого необыкновенного явления в области нашей старой письменности, я, разумеется, хотел знать обстоятельные подробности об этом сборнике. Вот что рассказал мне благородный гражданин. Один Тульский купец, которого я Фамилию забыл, всякой год ездил с товарами на ярмарку в Венев-монастырь, упраздненный, как известно, в 1764 году, но в котором еще жили монашествующие до 1782 года, где и познакомился с Иеромонахом, а потом они находились уже в самых приятельских отношениях. Купец охотник был до книг божественных, и ссужал ими Иеромонаха. Вероятно, что и Иеромонах давал ему книги из книгохранилища своей обители, потому что сборник после смерти купца оказался в числе его собственности. Умирая, он оставил дела свои в худом положении, так что сын его переписался в мещане, и по скудности средств к жизни, уступил кому-то за безделку маленькую библиотеку своего отца. Новый владелец, не зная толка в рукописях, послал продать сборник на торг. Гражданин, который мне об этом рассказывал, купил его, но переезжал с одной квартиры на другую, затерял. Как ни правдоподобны такие обстоятельства, однако мне все что-то не верилось. Уже гораздо после сказанного времени, я случайно напал на след дополнительных известий о сборнике, след, который мало оставляет сомнения в его действительном существовании. Я слышал, что в Синодике упомянутой обители, который видели в нашем Предтечеве монастыре, находилось имя, «мниха Харалампия» с дополнением: «бывай опричь». Если все это правда, то мы лишились одного из драгоценнийших памятников, который мог бы решить важнейшие исторические вопросы, до сих пор остающуюся без ответа, как могила.

– А какие же это вопросы, например, которые мог бы решить Веневский сборник, если бы он и нашелся, дедушка Аристарх?

– Во-первых, опричник, писавший его, был не только современник! Иоанна Грознаго, но и участник в злодеяниях своего кровожадного повелителя. Раскаявшись в своих, может быть, неслыханных преступлениях, опричник уединился в пустынную обитель, где, приняв имя Харлампия, и высказал всю истину, вверив ее перу и бумаге, не боясь уже никаких последствий за свою исповедь, потому что он писал в 1614 году. Во-вторых, действительно ли был Иоанн IV тем, чем сделали его Таубе, Крузе, Гваньини, Курбский, Ульфельд и другие? Помнится, Каченовский (Каченовский не писал ни слова об Иоанне, а только поместил у себя в журнале статью Г.Арцыбышева. Ред.) и Арцыбышев взялись было оправдывать Грозного и порицать его непримиримых врагов, из которых трое носили довольно не благозвучные имена: ведь они были беглецы, изменники; но как ни ловко защищали адвокаты своего венценосного клиента, представляя убедительные доказательства своего беспристрастия и своей учености, опирающейся на факты, разработанные критикою, но это дело не получило тогда окончательного приговора наших повествователей, и оставлено впредь до рассмотрения. В-третьих, справедливо ли то обвинение, которое, переходя из века в век, из поколения в поколение, пятнает память одного из великих царей Русских – Бориса Федоровича Годунова? Обвинение, очевидно основанное на недоброжелательстве его современников, всегда почти подозрительном, и на слепом к ним доверии потомства. Прежде, нежели была написана И. Г. Р., Карамзин, стояв над могилою этого несчастного, но мудрого Государя, в Троицкой Лавре, сказал: «Что если мы клевещем на его прах?» – Потом в И. Г. Р. на первых же страницах первого тома говорит: «Историк не должен предлагать вероятностей за истину, доказываемую только ясными свидетельствами современников» – и, забыв слова, по-видимому, вырвавшиеся из глубины души его, везде делается уже строгим судьею, который только обвиняет. Я не согласен с г. профессором Устряловым, который сказал, что: «Редко злоба водила пером наших летописцев, лесть почти никогда». К сожалению, все они были…. легковерны, записывая то, что только слышали. В любом хронографе, например, вы прочитаете: «Многие же глаголяху, яко еже убиен благоверный Царевич Димитрий Иванович Углицкий повелением Московского Болярина Бориса Годунова». Глаголаху! Да мало ли что говорит народ: ему верить не возможно. Не даром гласит пословица: «Людская молва, что морская волна…». Показания современных летописей доходят до нелепости. Никоновская и Морозовская утверждают, что Борис Федорович не только был убийцею Св. Димитрия, но и отравил брата его, Феодора Иоанновича, то есть, своего благодетеля и шурина. Этого мало: они приписывают ему же и смерть Шведскаго королевича Иоанна, жениха Ксении. Несчастнаго Царя Русского, Годунова, некоторые обвиняли даже и в смерти родной сестры его, Царицы Ирины Федоровны…. После этого ясно, что мы не можем и думать о прагматической истории нашего отечества, и что сборник, о котором я заговорился, чрезвычайно был бы любопытен, по крайней мере, он не уступил бы «Сказанию Кошихина».

– Хотя Археографическая Комиссия старательно собирала из всех почти архивов письменные памятники для издания их в свет; но в некоторых хранилищах уездных городов, например, в городнических правлениях, по неизвестным обстоятельствам, осталось еще значительное количество свертков, сложенных в пирамиды, заметили мы. Конечно, для Русской истории не предвидится уже важных приобретений от этих уцелевших памятников, однако ж не лишнее было бы взглянуть оком наблюдательным в документы старых дел, быть может, забытые беспечностью и брошенные на произвол судьбы в сырые подвалы, называемые архивами. Любитель старины отечественной напрасно будет спрашивать там почтенных архивариусов снабдить его росписью и алфавитом, с помощью которых тотчас можно узнать достоинство документов…. На вопрос о них, он получит ответ в коротких словах: «Таковых-де не имеется». И вот любитель археографии находится, так сказать, в царстве бумажного хаоса, в море чернил, которыми, по времена оны, исписали разными почерками, похожими на узоры, длинные-предлинные столбцы! Без путеводителя, без всяких средств удовлетворить свое благородное любопытство, ему остается, во-первых: вооружиться стоическим терпением, и, во-вторых: читать все рукописи, находящиеся в архиве, а такая работа тяжела и убийственна, потому что из тысячи свертков, прочитанных им, едва ли окажутся десять особенно замечательных документов. Голые факты редкий как алмазы. Любители археографии это знают по опыту.

– Дедушка Аристарх, сказал Мардарий, насмешливо улыбаясь, если вы уже на старости лет такие волокиты за древностями, то не бесполезно бы было похлопотать вам около книжных шкафов наших богатых купцов, тех, которых называют старообрядцами.

– Старообрядцев, раскольников?

– Да, да.

– Плохая пожива, и хлопотать нечего: игра не стоит свеч, отвечал старик, махнув рукою. Что, вы думаете, хранится у них в книжных шкафах? Старопечатные книги, кое у кого есть хронографы, у некоторых, правда, найдете списки Нестора, харатейныя Евангелия… От первых я добровольно отказываюсь; хронографы хотя не лишены интереса, а в списках Нестора кое-что могло бы обратить на себя внимание знатоков древностей; да те, которым они принадлежат, ни за какие блага Мира сего не согласятся вверить мнимого своего сокровища кому бы то ни было. Теперь я сказал все….

– Как все! воскликнули мы. Вы упрекали других в литературной скромности, а сами прикидываетесь литературным смиренником? Нам хорошо известно, что и в ваших портфелях много вещей, в высшей степени интересных….

Улыбка авторского самолюбия скользнула по губам Тульского старожила, и физиономия его принесла самое приятное выражение.

– Терпение, господа, терпение! говорил он перекладывая одну ногу на другую. Я теперь не на шутку принялся за мои записки, и надеюсь, что скоро буду иметь удовольствие пригласить вас на чтение посильных трудов моих. Чем богат, тем и рад. По крайней мере, смею думать, что вы не задремлете, слушая современника Екатерины Великой, который много жил и много видел.

Старик не предчувствовал, что ровно через два года к нам присланы, будут пригласительные билеты….

Дополнение к первой статье во 2 книге Москвитянина 1843 года.

(Мы опоздали доставить в редакцию Москвитянина предлагаемое здесь дополнение и потому печатаем его особою статьею. – Мы в этом не виноваты, вся вина падает на тех, которые (Бог с ними!), поскупились сообщить нам подробные сведения о писателях нашего края: они оставили без внимания докучливые наши просьбы…. Некоторых даже удивили настоятельные наши убеждения; в простоте сердца они подумали, что мы подражая Чичикову в сочинении Гоголя, хотим подняться на новую спекуляцию и вербуем мертвая души…).

Сказав вам о двух однофамильцах (ст. 596), сочинения которых остались в рукописях после их кончины, дожидаясь, может статься, благодарности признательного потомства, оценивающего подобные труды справедливее современников, всегда почти завистливых и пристрастных, забуду ли я тех ветеранов писателей нашей Губернии, которых многотомные творения напечатаны, а имена их украшают уже Историю Русской литературы? Вы догадываетесь, что я намерен говорить о А.Т.Болотове, Я.Л.Левшине. Первый из них «обучался в Пруссии у славного Крезиуса, и познаниями своими приносил отечеству величайшую пользу! особенно по части сельского хозяйства», пишет Г. Языков. Это правда. Получив прочное образование за границей, Болотов возвратился в Россию, и опытом его ученых трудов было: «Детская философия» 2 части. Не смотря на идеи и дух того века, раздражавшие пылкие умы убийственным вольнодумством, сочинения. А.Т. проникнуто чистейшею нравственностью. Мудрено ли после этого, что оно имело успех. В девяностых, годах он печатал свой: «Экономический магазин». Мы, старые старики, помним время, когда публика наша с жадностью читала «Магазин» А. Т., издававшийся листами при Московских ведомостях. Периодически являясь эти приложения составили впоследствии (от 1780 до 1790 года), сорок толстых томов. Говорит ли мне о достоинствах и недостатках! «Экономического магазина?» Увы! такая критика теперь бесполезна и насмешила бы вас. Довольно и того, что его читали с удовольствием, потому что он удовлетворял тогдашняя требования не слишком взыскательного общества. Наскучив непрерывным упражнением срочной работы, А. Т. прекратил своё издание, и бывши уже главным начальником по управлению Богородицкими казенными волостями, занялся применением теории к практике в сельском хозяйстве. В городе Богородицке Болотов заметил ключ, вода которого содержит обильное количество лекарственных веществ, и писал об этом, но как на открытие его не обращено было надлежащего внимания со стороны врачей, то о минеральной воде нашего Тулянина и забыли…. Вскоре оставив и навсегда коронную службу, он переехал в родовое свое имение, сельцо Дворяниново, где и прожил несколько десятков лет, как мудрец, в совершенном уединении. В 1805 году А. Т. напечатал: «Краткие и на опытности основанные замечания о электрицизме и о способности электрических махин к помоганию разных болезней». – Сочинение это издано Вольным Экономическим Обществом, в «Трудах» которого находится много его статей. Но обильный запас трудов А. Т. остался для нас не известным. Никто, не может быть, не вел таких подробных записок, как А. Т. Они состоят в тридцати, объемистых томах, переписанных набело. Небольшой отрывок из них напечатан был в Сыне Отечества 1859 года в № 4-м под названием: «Новоселье в зимнем дворце». Все надеялись видеть его продолжение: надежда нас обманула. Желательно, чтоб они вполне были изданы в свет. Кому же более озаботиться об этом деле, как неродному внуку покойного, Полковнику Болотову, которого собственные произведения по части Высшей Математики положительно доказывают основательную его ученость. А. Т скончался Алексинского уезда в сельце Дворянинове в ноябре 1833 года, имея от роду не 96, как уверяет Г. Языков, а только 89 лет. Бренные остатки Болотова преданы земле того же уезда в селе Русятине. Биография его находится в Земледельческом Журнале, которая отпечатана и особою брошюрою.

Не возможно пройти молчанием одного события, памятного для тех, кто был очевидным свидетелем этого умилительного зрелища: я говорю о торжественном воспоминании заслуг покойного А. Т., заслуг, которым Вольное Экономическое Общество воздало должные почести. Пример, едва ли не единственный в летописях воспоминаний! Вот как происходило это торжество.

В.А. Левшин

В обширной зале Общества поставлен был в приличном месте, богатый шкаф, с котором находились все сочинения и переводы Болотова, а портрет его, долженствующий навсегда украшать эту залу, помещался на стене. В назначенное программою время Члены и многочисленная публика собрались в дом Вольного Экономического Общества. Чрезвычайное заседание открылось речью, в которой исчислены были неутомимые труды покойного Болотова по части сельского хозяйства; упомянуто о пламенной любви его к своему отечеству, которому он принес в дар все, что мог; сказано и о редкой доброте его сердца. Оратор, одушевленный заслугами и доблестями одного из старейших Членов Общества, глубокоуважаемого и за пределами гроба, обращаясь к портрету, говорил красноречиво и тронул до слез внимательных своих слушателей, которые с чувством благодарности также обращали взоры на почтенные черты девяностолетнего старца, давно уже тлеющего в могиле………

В. А. Левшин был одним из деятельнейших писателей Русских. Между тем как тысячи его современников цепенели в летаргическом бездействии, В. А., посвятив всю свою жизнь литературе и сельскому хозяйству, печатали множество сочинений и переводов.

Болотов, Новиков и Левшин всеми зависавшими от них средствами старались подвинуть вперед некоторый отрасли просвещения, хотя направление умственных их занятий совершенно параллельны были одно другому. Взгляните в «Роспись Российским книгам» Смирдина, и вы невольно удивитесь разнообразным трудам. В. А. – одних названий до пятидесяти, а книг, им изданных, восходит до полутораста…. Такая плодовитость изумляет и даже ужасает!.. Пересматривая его издания, замечаешь не поверхностное изучение всех отраслей наук, а обширные познания, которыми обладают не многие из новейших писателей. Пушкин не мог умолчать о В. А. в своем Евгении Онегине, и его два стиха скорее напомнят о Левшине, отдаленному потомству, нежели все полтораста томов, написанных В. А. Кто, спрашиваю вас, не знает наизусть этих стихов Пушкина;

Справедливо, Левшин, основатель школы по части хозяйственной, был ревностным ее представителем. Драматические создания его – бухнули в Лету. Только одна комедия В. А: «Кто старое помянет, тому глаз вон» довольно долго держалась на сцене.

Радуясь успехам его на поприще им избранном, мы, Туляне, упрекали Левшина в равнодушии к своей родине. Дело вот в чем. У нас не было, как и теперь нет, истории Тульской Губернии, а добрый наш земляк и не думал об этом недостатке. Мы настоятельно повторили общее наше желание, и Левшин не остался в долгу. Он составил «Описание Белева и его уезда». Не помню, где-то оно было напечатано.

Наконец надобно сказать, что при всей литературной деятельности, В. А. не успел, однако, напечатать остальных своих творений. Его перевод с Немецкого знаменитой «Церковной Истории" Арнольда находится в рукописи, его портфель, наполненный любопытнейшими материалами, относящимися до естественных наук и домоводства – также; его автобиография – также. Согласитесь, что интерес этих сочинений далеко перевешивает содержание сотни некоторых печатных книг и книжонок, в последнее время изданных, Бог знает для кого. Остаток своей полезной жизни Левшин провел в селе Темряне, ему принадлежавшем, замечательном как по прелестнейшему местоположению, так и по историческим воспоминаниям. В. А. скончался 83 лет. Некролог Левшина, написанный Ив. Фед. Афремовым, напечатан был в Северной Пчеле; 1827 года, вскоре после его смерти. Прах этого честного, доброго гражданина и трудолюбивейшего литератора покоится с миром в селе Темряне, в пяти верстах от Белева.

Прежде, нежели Ф. Г. Покровский сочинил свою «Историю Тульской Губернии», из которой скажу кстати, несколько статей вошло в Географический словарь Щекатова (Также и в Политический и Статистический Журнал 1807 года, издаваемый Гавриловым.), Профессор и Доктор Филиппа Генрих Дильтей написал: «Собрание нужных вещей для сочинения новой Географии о Российской Империи, часть 1-я: о Тульском Наместничестве» 1781 года. Кроме того он составил и подробнейшую ему карту. "В труде Профессора принимал живейшее участие В. А. Левшин. На карте его означены все, решительно все достопримечательности нашего края с математическою точностью. На ней показаны и развалины городов, которых нынче и следов не видно. Но да утешатся любители географических знаний: картою Дильтея владеет Ив. Фед. Афремов, знаток наших отечественных древностей, который – я ручаюсь – не отказал бы тому, кто пожелал бы напечатать эту любопытную редкость. Если бы у нас составлены были карты, подобные карты, Дильтея, каждой Губернии, то мы узнали бы нашу Великую Империю основательнее. Где у нас географические пособия, вполне удовлетворяющие не только ученых, но даже любознательного гражданина? Таких карт и таких книг у нас пока нет и, может быть, долго не будет, потому что многие из нас, к стыду нашему не жалуют работы, требующей напряженного ума, совершенного знания дела и терпеливых озабочиваний. К стыду нашему, некоторые из нас и учатся по книгам и картам, коих текст – на Французском языке…. Этого мало: ученые наши географы, рассуждая о нашем отечестве, ссылаются на показания Мальтбрена, как на несомнительный авторитет своих доказательств…. о Русь!..

Не стесняя себя хронологическою последовательностью, я рассказываю вам о тех писателях нашей Губернии, о которых прежде вспомнилось, следовательно, вы не вправе упрекать меня в этом отношении. Предоставляю ученым подбирать года к годам, а я между тем буду продолжать, благо разговорился, сказал Тульский старожил, стараясь оживить улыбкою грустные черты почтенного лица своего.

В духовной нашей иерархии имя Увара Сергеевича Ненарокомова, Протоирея кафедрального собора, останется надолго памятным. Обучая юношество Богословию в здешней Семинарии, он был таким трудолюбивым делателем и вместе ученым педагогом, каких дай Бог всегда видит и в Университетах. Ему должны быть благодарны люди, занимающие теперь почтенные должности в Государстве: он был их наставник. Сочинения Ненарокомова не изданы. Из них: «Исторические показания о браках» достойны известности. У. С. умер в 1810 году.

Панкрат Платонович Сумароков родился 1765 года во Владимире. – Он столько же известен литературными своими произведениями, сколько и несчастиями своими. «Казалось, над самою колыбелью его начали собираться тучи, которые впоследствии так грозно над ним разразились», говорит сын его, П. П. в «Жизни» своего родителя. Все сочинения и переводы этого остроумного писателя разбросаны по разным Журналам. Но и сам Панкр. Плат. издавал, в Тобольске и Москве, три Журнала под названием: «Иртыш, превращающийся в Ипокрену», в 1791 году; «Библиотеку ученую, экономическую, нравоучительную, историческую и увеселительную», в 1793 в 94 годах, которая составляла 12 томов. В 1804 году, начал было издавать Вестник Европы, по просьбе. Карамзина, но не имея сотрудников, изнурив себя неумеренной работой, занемог и бросил все. Тогда-то он написал маленькую стихотворную пьеску в шутливом тоне, которой каждый стих выражает горькую истину в житейском нашем быту. Слушайте:

Стихотворения Панкр. Плат. Сумарокова изданы 1832 года, особою книжкою. Вместо Предисловия к ней приложено: «Жизнь» его, которая стоит любого романа. Сумароков скончался 1814 года, Марта 1 го, на 49 году от рождения и похоронен Каширского уезда, в сельце Кунееве.

Р.Т.Гонорский, сын Священника, родился 1790 года, и обучался в Тульской Семинарии; потом в Демидовском Высших Наук училище, и окончил свое образование в Петербургском Педагогическом Институте. Стихотворения Гонорскаго напечатаны были в «Друге Юношества, плохом журнале Невзорова. Литературные труды его: 1. pratique de la languc frangaise, 2. Дух Горация и Тибулла, 3. О подражательной гармонии слова, 4. Опыты в прозе и стихах, 5. Украинский Вестник, вместе с другими. Переводы: I. Мейзелева Статистика, с собственными примечаниями, II. Теория музыки, соч. Гесс-де-Вольве. Гонорский печатал все свои произведения в Харькове, где; был Адъюнктом в тамошнем Университете. Биография его помещена в «Соревнователъ Просвещения, Спб., 1819 г. N X.

(Второе дополнение в следующем номере)

(К странице 603.) Из писателей нашей Губернии нового поколения, которых труды, чисто литературные, без всякого сомнения, первое место принадлежит П. П. Сумарокову, сыну покойного Панкр. Плат. – Оно принадлежит ему не по старшинству лет, П. П. еще молод, и не по рангу, потому что рангов нет в литературной анархии, а по внутреннему достоинству его произведений. Первые опыты его пера появились в Московском Телеграфе 1826 года: это, разумеется, были стихи, написанные робкою рукой. Потом мы с непритворным удовольствием читали в том же Журнале (в 1829–1830 годах), три его повести: «Кокетство и Любовь», «Предубеждение», «Кольцо и записка» Как их забыть: они так хороши! Впоследствии он написал: «Вечер перед свадьбою», «Колодец», «Интересная Незнакомка», «Сиротка», «Первые уроки любви и славы», «Наследница», «Белый человек, или Невольное суеверие». Хотите ли знать мое мнение о произведениях П. П.? Вот оно: Беспристрастно говоря, все его повести и рассказы согреты чувством, всегда неподдельным, проникнуты какою-то тревогою сердца, каким-то желанием высказать задушевный свои думы, сокровищницу своего нравственного бытия, своей фантазии. Если его произведения не художественны, если они не выдержат убийственного взгляда строгой критики, требующей от дарования совершенства в искусстве, коего нет в природе человека, за то у него найдете целый ряд разнородных картин, написанных яркими красками и художественным пером, найдете страсти не беснующиеся, не закаленный в разврате отвратительного общества, но животрепещущие, так сказать, благородною энергиею, страсти, которых интересы как бы отбрасывают от себя бесчисленные нити событий, имеющих неразрывную связь с целым его рассказом или повестью; найдете поэтические очерки: П. П. мастерски умеет находить поэтические элементы в самых обыкновенных происшествиях прозаической жизни, а характеры действующих лиц в его созданиях, часто развитые вполне, национально верны с оригиналами. Типы произведений Сумарокова– существенность как она есть, но существенность, не оскорбляющая вкуса. Таковы мои убеждения о литературных трудах Сумарокова, но они, мои убеждения, еще не есть приговор общественного мнения. Я слышал, что П. П. увлекаясь духом времени, написал драму и послал ее в цензуру. Сердечно желаю ей блестящих успехов на сцене.

– Да и вы сами, дедушка Аристарх, увлекаетесь духом времени, говорите свысока, выисканно, немножко отборными словами. заметил Мардарий.

– Упрек справедливый, друг мой. Эта болезнь прилипчевее журнальной критики, сухо отвечал Тульский старожил. Впрочем, прибавил он, если ты будешь перебивать меня своими замечаниями, то я век не окончу того, о чем я хотел вам сказать.

– Пожалуйста, говорите, дедушка Аристарх, я буду нем, как рыба. И Тульский старожил продолжал;

– Ботаника и в особенности садоводство и огородничество составляют предметы постоянного изучения П.И. Шварца. Собственные сочинения его (их несколько десятков книг) есть результат его хозяйственных наблюдений, а переводы, им изданные, по этой же части, доказывают, что он следит за развитием новейших открытий в ботанике, садоводстве и огородничестве. В точности следующие наставлениям П. И., с благодарностью отзываются о его трудах; но некоторые говорят, что практические опыты, сделанные по руководству Шварца, им ни разу не удавалась, что теория его, относительно плодовитых деревьев, например, колировка, построена ее шатких данных; что сочинения Цыгры и Диля, им переведенные, также бесполезны для нас, как бесполезны на Руси творения знаменитых Теэра, и Домбаля…. Но я подозреваю в этом говоре одну лишь зависть и недоброжелательство. Делайте людям добро, они будут вас хвалить, но найдутся и такие, которым ничем не угодите. Белевский наш хозяин, беспристрастно озабочиваясь о цветах, грунтовых и оранжерейных растениях, и не слушаешь пересудов грозных судей своих.

«Описание Тульского Оружейного завода, в историческом и техническом отношении», сочиненное И. X. Гамелем, Творение удовлетворительное не только для нас, Тулян, как важное историческое пособие, но и для ученых. И. X. Гамель не принадлежит к писателям, о которых я вам рассказываю.

Н. Ф. Рождественский, наш Тулянин, написал: «Краткое руководство к Логике», которое напечатано в 1826 году.

А. В. Кисленская, проживая большую часть года в своём Ефремовском поместье, лежащем близ берегов Красивой Мечи, принадлежит к числу писательниц нашей Губернии. Она издала: «Путешествие в Ростов», напечатанное в Москве 1814 года. Она написала ещё «Поездку в Воронеж», но сочинение это хранится еще в рукописи. Мы, Туляне, конечно, не имеем никакого права советовать уважаемой нами А. В. заняться более прочными трудами в Словесности, но если бы мы имели такое право, то предложили бы ей написать статью или, пожалуй, брошюру о Красивой Мечи в историческом отношении.

И.X. Гамель

Покойный Ф. Г. Покровский подробно высказал своя замечания о «Шиловских горах», находящихся около берегов этой реки, но творение его не напечатано, и, может статься, никогда не будет напечатанным, следовательно, новые замечания о них были бы не только не лишними, но и чрезвычайно любопытными. Любители Исторических памятников спрашивают, что такое «Княжий Верх», упирающийся в Красивую Мечь? Народное предание об этом ужасном вертепе, когда-то бывшем убежищем Татар, и потом разбойников – любопытно в высшей степени. Любители Исторических памятников желают знать: действительно ли находится изображение «Каменного Коня», о котором рассказывают многие, видевшие будто бы собственными глазами этот остаток отдаленной древности? Что это такое? Не идол ли Вятичский? Нет ли близ него следов капища? Впрочем, я привык не верить тем, которые только что рассказывают…. Пусть эти господа опишут такую достопримечательность, и мы посмотрим, да сообразим; справедливы ли они или нет, а без того крепко сомневаемся.

Ф. Г.Покровский не умолчал бы о ней в своем «Топографическом описании», но он говорит, что «между обыкновенными речными рыбами…. славится ловимая тут (в Красивой Мече) крупная и отменно вкусная рыба, называемая Конь», Вероятно принадлежащая к роду саbаlioni. Не имеет ли эта рыба конь какой-нибудь связи с рассказами о каменном коне?

Я обязан некоторыми историческими указаниями почтенному Т.Т.Хитрову, Священнику Благовещенской церкви, что в Туле. Пожар 1834 года истребил его достохвальный труд, который совсем готов был к печати. Это печальное событие лишило нас «Исторического, статистического и географического описания Тульской Губернии». Никто лучше Т. Т. не знает топографии нашего края. Хитрову известны все почему-нибудь замечательные местности. Я сказал вам, что пожар лишил его труда, стоящего ему не малых материальных пожертвований, однако ж, у него как-то сохранились от разрушительной стихии несколько черновых тетрадей, и мы не теряем еще надежды увидеть их напечатанными. Греческая Грамматика его ожидает окончательной отделки.

Протоирей В. Б. Баженов, – воспитанник нашей Семинарии и потом бывший Законоучитель Наследника престола. Сочинения его: I. Поучительные слова и речи, II. Пища для ума и сердца, или собрание Христианских размышлений; две части. III. Нравоучительные повести. Они изданы все в Петербурге.

Н. П. Елагин начал было писать поэму: «Владимир;» печатал из нее отрывки около 1829 года в Телеграфе; печатал кое-что в Московском Вестнике и некогда в Вестнике Европы. Теперь занимается составлением, статистики Каширского уезда, и его историческими древностями.

Не далеко от Ефремова, на берегу тихой Птани, там, где эта река омывает огромное село того же имени, живет И. П. Греков, которого поэтические произведения более нежели замечательны, рельефны, как нынче говорят. И. П. Греков – поэт чувства, всегда почти грустного, скорбного, мечты, всегда почти задумчивой, унылой. Иногда один его стих затрагивает сердце, иногда одна его строфа надолго западает на душу…. Произведения И. П. украшают Б. для Ч. и Отеч. Записки, где он печатает их.

И.И. Евгенов, издал «Краткое начертание древней Географии». Журналы наши едва сказали о нем несколько слов, а публика…. да публика наша и знать не хочет подобных произведений. Всего удивительнее молчание наших ученых, и «Краткую Арифметику» для Тульской Гимназии, в которой он был учителем.

Есть люди со значительным запасом энциклопедических познаний, которые большую половину жизни своей корпели над сочинением, думая прославить им свое имя и – разрешились, подобно горе в родах, литературными детенышами, умирающими при своем рождении. Есть и такие люди, которые считают за смертные грехи опыты своего юношеского пера, между – тем как опыты их в Словесности совсем не так дурны, как они воображают. К последним принадлежит А. И. Сытин, Инспектор нашей Гимназии. В молодости – он родился в 1796 году и обучался в Московском Университете, Сытин перевел с Французского: «Валтер Монбари, Великий Магистр Ордена Рыцарей Храма; 8 частей, и с Немецкого. «Двенадцать спящих дев» Шписа, 8 частей. Господа хлопотуны о чужих делах, за неимением своих собственных, упрекали А. И. за выбор романов, не стоящих перевода, советовали ему заняться классическими авторами, неудачно переведенными на Русский язык!…

Желая чем-нибудь быть полезным месту своего служения, Сытин написал «Краткое начертание Всеобщей Истории».

Тульская Семинария образовала много своих воспитанников, из которых достойнейшие пользуются огромною репутацию на поприще ученых занятий. Так, например, уроженец нашего края, Епископ Афанасий, Ректор С.-Петербургской Духовной Академии, имеет неотъемлемое право на уважение и благодарность тех ревнителей истинного просвещения, которые видят в его назидательных сочинениях и переводах утешительные результаты глубокой его учености. Как от знатока и любителя древностей отечественных, мы ожидаем от него исторических исследований, которыми Его Преосвященство давно занимается.

Небольшое число проповедей, написанных Священником, Н. А. Боголюбовым, остается пока в неизвестности (Они напечатаны в С.-П.-Б. 1842 года с благотворительною целью: весь сбор предоставлен в пользу бедного семейства.).

А. Д. Левшин, бывший Одесский Градоначальник, путешествовал по Азии, в стране полудиких орд, называющихся Киргиз Кайсаками. Он издал сочинение, в котором подробно описал кочевую жизнь этого народа и неизмеримые их степи (А. И. Левшин, страстный любитель путешествий, недавно написал: «Прогулка Русского в Помпеи».).

Я объявил вам торжественно, что сельское хозяйство в обширном смысле – не мое дело, потому что я родившись и состарившись в городе, не мог воспринять никаких впечатлений, не мог иметь ни малейшей наклонности к этой важной отрасли государственного благосостояния. Вы можете называть меня профаном, отсталым от общего движения века, стремящегося к одной цели – к барышничеству, выгоде, предприятиям; но обвинят меня за то, что я не принимаю никакого участия в агрономической деятельности, так широко и так бойко раскинувшей пределы своих многосторонних элементов, значит, обвинят в преступлении невинного….

Пора мне учиться! Однако ж, это не лишает меня права постоянно следить за успехами и неудачами в сельском хозяйстве, за развитием идей наших экономов и промышленников по масштабу иностранцев – это не отнимает у меня права и читать дельные замечания и затейливые теории наших витий «деревенских Приямов». С некоторого времени агрономия, свекловично-сахарное дело и коннозаводство обаятельно действуют на умы дальновидные и отважные. С каждым листком Газеты, с каждою книжкою Журнала являются бесконечные рассуждения о предметах, входящих в круг этих занятий. Но те, которые получают упомянутые Газеты и Журналы, следуют ли они хоть несколько наставлениям, советам и уведомлениям авторов объемистых статей, утвердительно доказывающих какую-нибудь сомнительную теорию, построенную не на практическом результате, а на одной только своей фантазии? Нимало! Книги и периодические издания, (разумеется, экономического и технологического содержания) разрезываются тщательно, читаются со всевозможным вниманием, потом…. потом равнодушно помещаются в просторные шкафы на вечный покой: и о них забывают навсегда. Как, спросите вы, разве читатели не имеют собственного мнения о том, о чем они читали? Имеют, да вот какое; «умозрительное учение в сельском хозяйстве); – никуда не годится, говорят они. Если бы мы пожелали осуществлять тысячную мысль авторов, щедро предлагающих нам разные системы, открытия, средства и способы улучшить одну часть в нашем хозяйстве, усовершенствовать другую, то мы решительно в конец бы рассорились…. Ведь это все только мечты, мечты. «Какую же пользу доставляют своей публике подобные издания? опять может быть, спросите вы. – Кажется, никакой, кроме любопытства и простого, механического чтения. Так для чего же и для кого же они печатаются? возразят мне. Право, не знаю. Воля ваша, а мы еще не выросли до того, чтобы быть хозяевами в смысле современных требований. Куда нам до Сэра Синклера! Мы хватаемся то за одно, то за другое и почти ничего не умеем сделать порядочного. Когда-нибудь я поведу с вами об этом длинную речь, а теперь только скажу, что из небольшого числа господ коннозаводчиков в нашей Губернии, едва ли кто лучше и удовлетворительнее П. Н. Мяснова высказал свои мысли о кровных лошадях. П. Н. Мясной известен своим сочинением: «О конских ристалищах и скаковых лошадях». Оно напечатано в 1824 году с портретом автора. Но статьи его в Отечественных Записках упрочивают за ним имя первоклассного Русского охотника и знатока. Имея сам отличной породы лошадей в селе Лабынцове, ему принадлежащем, он пишет не наобум. Правда, ему дорого, очень дорого обошелся опыт и знания, да опыт в этой ветви хозяйства никогда и не бывает дешевле. Читая мнения П. Н. Мяснова, в От. Записках, бросившего такой Европейской взгляд на коннозаводство в России, невольно подумаешь: почему бы автору не рассуждать так умно о людях?….

То, что я сказал вам о сочинениях П. Н. Мяснова, можно, кажется, сказать и о статьях Ф. X. Майера, напечатанных в От. Записках. В этих статьях Г. Майер высказал свои замечания о собственных наблюдениях по части сельского хозяйства, и высказал так прекрасно, с таким глубоким знанием дела, что невольно прочитаешь их с совершенным убеждением в его добросовестность. Это не те широковещательные и многошумящие произведения какого-нибудь агронома, обанкротившегося над изучением Рационального Хозяйства, едва ли у нас еще возможного, и выдававшего курсы единственно для того, чтобы и других также обанкротить – Нет статьи Майера чужды подобного шарлатанства, потому что они написаны в духе умеренных желаний, проникнуты благородною мыслию – быть полезным своему ближнему, и обличают в авторе человека умного и крайне сведущего в том, о чем он взялся говорить. Автор статей наведывает богатым имением Новосильского помещика Г-на Шатилова, жертвовавшего значительным капиталом на осуществление теоретических выводов своего деятельного управляющего. Опыты, купленные им ценою изумительного труда и чрезвычайных денежных издержек, другого могли бы привести в отчаяние или, по крайней мере, могли бы поколебать доверие к своему управляющему: но Гн Шатилов принадлежит к тем решительным людям, которых никакие лишения и ошибки не в состоянии отвратить от твердо принятого намерения. Он положительно знает, что без лишений и ошибок еще не удавался ни один на свете опыт. За то теперь, говорит, хозяйственная часть в его имении доведена Майером до возможной степени совершенства.

И.Т. Щеглов родился в нашей Губернии и воспитывался в одном из Тульских учебных заведений. Его не должно, однако, смешивать с Профессором Н. П. Щегловым. Эти однофамильцы, правда, писали об одних Естественных науках, но Н. П. был учителем уроженца нашего И. Т., который в свою очередь издал в 1858 году, «Начальные Основания физики», и потом в 1841 году, «Химию для Военно-Учебных Заведений». Его «Арифметика», благодаря вниманию Публики, дожила до четвертого издания. Петербургские книгопродавцы, братья Заикины, купивши у Автора рукопись, получили знатный барыш. И. Т. Щеглов написал также «Линейную перспективу»; но это сочинение еще не издано и вряд ли оно найдет охотников из киигопродавцов, которые пожелали бы приобрести его известными средствами. Ведь «Линейная перспектива написана предпочтительно для живописцев, а живописцев, которые могли бы понимать ее, у нас мало, очень мало….

(Здесь мы обязаны сделать роstсriрtum в скобках, именно в скобках, потому что Автор, о котором мы намерены говорить, напечатал свое произведете уже после продолжительных бесед наших, следовательно его произведение не могло быть известным ни Тульскому старожилу, ни нам. Этот Автор – И. В. Линк, это сочинение – обширная статья его под названием: «Историко-Статистическй взгляд на города Тульской Губернии», напечатанная во втором Томе «Материалов для Статистики Российской Империи» – В небольшой раме Автор умел написать огромную картину; другими словами: в кратком очерке он сказал много, почти все, что только можно сказать о провинции, в которой существование городов относится к отдаленной древности. Мы, не посвященные в Критике, не можем, однако ж, отказать себе в удовольствии поговорить о труде И. В. Линка. Предмет так увлекателен…….. Развернули, «Стриттер, как привидение, опять таки является с своим 1147 годом! Боже, куда нам деваться от этого ученого немца и от этого рокового года?…. Какая бы не начиналась история Тулы, а Стриттер тут как тут…. Да, помилуйте, господа бытописатели, ведь Стриттер, упоминая в первый раз о Туле в своей Истории Российского Государства, выписал целую «фразу из Никоновой летописи и умолчал о своем похищении. Для кого же издаются наши Сборники, если исторические писатели не будут читать их, руководствоваться ими? Не ужели непременно надобно поддерживать те басни, которыми до сих пор убаюкивают читателей, едва ли знающих о существовании наших летописей? Не ужели мы вечно будем один за одним толковать о том, о чем давно уже споры кончены здравою критикою? Г. Линк отвергнул же сказку, довольно часто повторявшуюся, будто бы Алексин одолжен своим началом сыну Невского, Даниилу Александровичу Московскому, почему же почтенный автор не отвергнул и сказки и о существовании Тулы в 1147 году? Приятель наш Мардарий, с которым мы вполне разделяем мнение о наших древностях, подробно изложил его в особой брошюре, готовой к печати, и потому мы не распространяемся здесь об этом предмете.

По всему видно, что Г. Линку не известны были, во-первых: «Историческое, Статистическое и Камеральное описание Тульской Губернии», во-вторых: Топографическое описание нашего же края, – обширные статьи, напечатанные в «Политическом журнале», издававшемся Профессором Гавриловым на 1807 год. К сожалению, автор «Взгляда» не знал о добросовестных трудах своих предшественников, иначе он, извлекши из них данные, никогда не теряющие сильного интереса, пополнил бы свое сочинение любопытными подробностями. Так, например, автор «Взгляда» ни слова не сказал о сектах наших старообрядцев, О которых достаточно упомянуто в «Камеральном описании». Предмет, заслуживающий полного внимания литератора, тем более исторического писателя, а на него-то. И не обращено никакого взгляда! Пропуск ничем не вознаградимый!.. Здесь следовало бы дополнить этот недостаток выпискою из «Исторического, Статистического и Камерального описания» самых любопытнейших известий о раскольниках, но мы в третьей статье, нашей предоставим об этом право рассказать Тульскому старожилу, с которым вы, читатель наш благосклонный, коротко уже знакомы.

Другое, не менее любопытное известие «Камерального описания», также оставлено Г. Линком без всякого на него взгляда. Мы хотим говорить о «Деньге Белевской». Ни творец легонькой статейки, тиснутой в Энциклопедическом Лексиконе под рубрикою «Белев», ни А. Г. Глаголев, ни И. Г. Линк, и даже ни один из наших нумизматов не обратил ни малейшего внимания на «деньгу Белевскую», найденную в 1781 году при копании погреба в городе Белев. Сочинитель «Камерального описания» упоминает о ней в Майской книжке. означенного Журнала того же года. Он доказывает своею находкою, что Белевские Владетельные Князья имели собственную монету. «Эту монету, говорит он, получил А. И. Бунин, но где она по кончине его находится, не известно. Я сам, продолжает сочинитель, имел эту «деньгу» в руках моих, тщательно ее рассматривал и вышеописанное утверждаю. Другая сторона сей монеты разъедена ярью, и времени, когда она была бита, разрешить не можно. «В каком она теперь находится минц-кабинете, не знаем».

От автора, которого сочинение явно относится к Истории, не имеет ли права читатель требовать и посильных исторических разысканий? Если ему предоставляется это право, то спрашивается: почему Г. Линк не упоминает о двух древних городах, коих развалины, или точнее, признаки, находятся, одного: на реке Осетр при селе Толстых, в Веневском округе, другого: на реке Солове, в 15 верстах от Крапивны? О первом городе сказано будет во второй нашей статье, и вот ответ на вопрос: почему мы уклоняемся здесь от дальнейших объяснений о нем, хотя «Камеральное описание» и подает нам к тому повод; о втором городе; посмотрим, что сказал Г.Линк.

«Город (Крапивна) выстроен на левом берегу реки Плавы, прежней Саловы, по которой Крапивницы некогда, именовались Соловлянами», говорить он. Это что-то мудрено. По смыслу выписанной фразы выходит, что Плава называлась прежде Соловой – не так ли? Но это очевидная обмолвка. Сочинитель «Камерального описания «, напротив вот что рассказывает: «Город (Крапивна), надлежавший в древности к Соловянской области, которой жители по Истории, назывались Соловлянами, по рекам ли сего имени или по городу, который находился от нынешнего верстах в 15 выше по Солове реке, и которого развалины видны и поныне». А! теперь мы понимаем, во-первых, что Плава сама по себе, а Солова сама по себе; во-вторых, что выражение Г.Линка «Плавы, прежней Соловы» не точно, чтобы не сказать чего более.

Кажется, довольно и трех указами на произведение, чтобы убедиться в его сильном интересе во всех отношениях. – «Топографическое описание Тульской Губернии» также не менее любопытно. Еще пожалеем о том, что почтенный автор «Взгляда» не знал трудов своих предшественников: от этого статья его не выигрывает, а много теряет.

Мы не совсем довольны и длинною выпискою автора из И. Г. Р. Карамзина. Для чего это? Все знают знаменитое творение нашего Историографа. Красноречивые строки не доказательство. Не лучше ли, не надежнее ли было бы обратиться к летописям, к запискам современным, к актам, изданным Археографическою экспедициею, о которых Тулянин наш забыл…. Карамзин не знал, что близ Тулы нет речки Воронеи. «Так называет ее Карамзин, замечает Г. Линк, но, кажется, это должна быть Воронка, текущая в трех, или четырех верстах от Тульского Кремля, под селом Мясновым». В выноске, выписанной нами из «Взгляда», как нарочно вкрались три ошибки. Не кажется, а действительно должно называть эту речку Воронкою, а не Воронеею: неопределительность расстояния – вредит доверию читателя, наконец, предлог «под» надлежит заменить словом – выше, потому что Воронка имеет свое течение гораздо выше села Мяснова. Что же касается до «деревянной плотины, которою запрудили Упу», в 1607 году, то мы скажем об этом в своем месте, а теперь покамест заметим только, что о Деревянной плотине нет ни слова в современных документах. Это – прости нас тень великого! вымыслы…

Продолжаем говорить об источниках!., которыми руководствовался сочинитель «Взгляда». Мы, к крайнему сожалению, не можем сказать ни худа, ни добра о «Тульских писцовых книгах», потому что издатель этой старины давно уже поколебал наше доверие к своим археографическим изысканиям. Не смотря на наше уважение к некоторым трудам нашего Тулянина, мы не верим ему на слово. Вспомните: какими блестящими ошибками наполнялись его статьи в Телеграфе и Вивлиофике, изданных Н. А. Полевым. И теперь грустно подумать о слепом доверии его в родословную Гг. Кожиных, нелепейшую из родословных. И теперь не возможно без улыбки читать его настоятельного убеждения о том, будто бы в грамоте Меркулова, данной от Царя Симеона Бекбулатовича, слова: «первой день», зачеркнуты продолженною чертою…. Увы! во всем этом нет ни на волос правды. Как же нам, после; таких доказательств, безусловно, верить «Тульским писцовым книгам…»

Автор «Взгляда» ссылается на «Исторические сведения о Туле», и на «Краткое обозрение древних Русских зданий и других отечественных памятников» соч. А. Г. Глаголева. Статьи, имеющие неотъемлемое достоинство, но он, относительно Тульской Губернии, опираются все-таки на источники очень сомнительные…. Там, где будет говорено о древних зданиях в Туле, вы увидите, читатель наш благосклонный, что на некоторые из них не обращено надлежащего внимания.

Теперь о топографических, этнографических и статистических данных.

«Положение Тулы не живописно, говорит Г.Линк, – В сравнении с ближайшими окрестностями; она лежит в лощине (в долине?) и по этому ни с которой стороны не видно далеко». Сказав такую вопиющую неправду, автор как бы сжалился над своею родиною, и прибавляет: «лучший вид с Воронежской дороги, которая уже за несколько верст показывает Тулу по всем ее протяжении» Противоречие! Заметим, что лучший вид на Тулу не с Воронежской, а с Московской дороги.

«Положение Тулы не выгодно», продолжает автор «Взгляда», потому что «место, занимаемое ею, не ровно. Весною и осенью Тулица выступает из берегов своих и тогда вода…. затопляет даже Оружейную сторону и Чулкову слободу». Почтенный сочинитель немножко согрешил против истины: вешняя вода заливает только сады и огороды, лежащие к Упе и каналу, но не Оружейную сторону и Чулкову слободу.

«Следствием такого низменного и болотистого положения бывают болезни, на местах сухих и возвышенных мало или вовсе не известная». Дело идет о свойстве климата. Мы смело уверяем, что наш климат (как будто мы живем под 64 градусом северной широты!) здоров как нельзя лучше и, если у нас занемогают горячками и лихорадками, то, рассудите милостиво, в какой же стране мира сего не поражают народ такие болезни? Сравните число больных в Туле с больными в других губернских городах, и вы получите в итоге почти одни и те же цифры.

«Положение Тулы не безопасно». Автор разбираемой нами статьи негодует на кузницы находящиеся внутри города, и полагает от них главную причину пожаров. Напрасное опасение! Где, в каком уездном или губернском городе, в какой столице не бывает кузниц подле частных домов и лавок?

«Наружность Тулы бедна и неблаговидна. Тула вообще никогда не богата, теперь (в 1841 году) при всех ей оказанных пособиях, оскудела совершенно… – Ну, мы с этим не согласны и подаем апелляцию на автора – самому же автору. Как! Тула «никогда не была богатою?» Почтенный сочинитель! вы несправедливы. Если Тула не богата, разумеется, купеческими капиталами, которых впрочем, объявлено было в 1841 году слишком двести, то, скажите, какие же несметные богатства, например, Пензы, Полтавы, Перми, Уфы? Бедствия, постигнувшие Тулу в 1834 году и потом всю Губернию нашу в 1839 году, конечно, нанесли глубокие раны торговле, подорвали кредит и расстроили у многих состояние, пожар обезобразил наш город, – но теперь, теперь, благодаря Бога и благословляя щедроты Царя Русского, мы, Туляне, не заслуживаем эпитета «бедных», да и наружность нашего города можно назвать не только богатою, но даже роскошною. Взгляните беспристрастно на Тулу: она, – употребим обветшалое выражение риторов, – обновилась, как Феникс из пепла…. Неблагодарная наука статистика! Пройдет два, три года, и Факты ее утрачивают свою свежесть.

Наши замечания маловажны в сравнении с достоинством «Историко-Статистического взгляда». Мы говорили откровенно, и если почтенный автор примет замечания наши к сердцу – нам будет это очень неприятно, и мы заранее просим у него извинения в том, в чем не следовало бы извиняться.

(Другое роstscriptum, также в скобках, посвящаем мы двум поэтам, которых прежде не знали, поэтам, не без дарования, а создания их не без приятного, гармонического стиха. Мы говорим о И. М. Меринском и Д. А. Лихачеве).

Кстати присоединим! Здесь два замечания другого нашего Корреспондента, на известия в первой статье о Туле:

№ 2-й. Стр. 598-я, (во Внутренних Известиях), покойному Николаю Петровичу Свечину, приписана поэма Александроида, её сочинил Павел Иванович Свечин. – П. П. был изрядный Поэт, отличный Актёр и музыкант, ловкий говорун, остряк и красавец.

Там же, на стр. 601-й, сказано что В. А. Жуковский воспитывался у Дмитр. Гаврил. Постникова. Он проживал иногда у него, а не воспитывался.

Не успели мы отойти и 20 шагов от гауптвахты, как Тульский старожил остановился, приняв величественную позу и важный вид. Что бы это такое значило? Подумали мы, и в недоумении робко смотрели на нашего путеводителя; но, прочитав во взорах его, оживлённых мыслию, непременное желание говорить, мы успокоились и готовы были слушать дальнейшие рассказы старика.

Лет за 60 с небольшим тому назад, сказал он, погрузив конец своей суковатой трости в пыль, сметённую с площади, вот здесь, на самом этом месте находилось каменное строение с металлическими решётками в узких окнах, которого кровля из облитой черепицы отражала затейливые фантастические фигуры. Это каменное строение называлось в то время «мешок». На его месте теперь существует гауптвахта, в которой мы пили чай. Насупротив «мешка», была тюрьма (острог), упираясь другим фасом в Крапивенские ворота, эти ближайшие соседи вмещали в себя так называемый мешок – людей заключаемых за маловажные вины; тюрьма важнейших преступников. Но вот в той круглой башне, продолжал старик, указывая пальцем на юг, что на углу крепости, против девичьего монастыря, был «застенок, или «застенье». Об этих застеньях или застенках, имеем сведения только от иностранных писателей – Павла Иовия, Герберштейна, Олеария, которые подробно рассказывают о каждом из них с изумляющей подробностью. Летописцы и другие письменные наши памятники до XVIII века редко упоминают о них, а если и говорят о застенье, то умалчивают о том, что там делалось. Так, например, псковский летописец, изданный Академиком М.П.Погодиным, повествует, под 1550 годом: «губная изба стоит на большой улице (в крепости), При губной избе приделан застенок для сыскных дел». С открытия Тульской губернии, эта губная изба превращена в «мешок», а приделок сломан. В башне, о которой я вам говорил, все отверстия заделаны наглухо кирпичом, но сверху (с Кремлёвской стены) можно видеть пустую внутренность, потому что своды, бывшие в ней, выломаны. Толстые железные кольца, крюки и род болтов с дырами вделанные в стене, вот что свидетельствует о бывших временах. Говоря о «застенье» или «застенке» невольно вспомнишь о многозначительном выражении старины: «Слово и дело». Другое выражение старины также была пугалищем народа; но в моё время его редко уже слышали: я разумею «язык» технический термин, непонятный для вас, молодого поколения. «Языка ведут!» вопил народ и все бежали от него, как от человека поражённого чумой. Повторяю, что во второй половине прошедшего века «языков», редко уже важивали по улицам, площадям т базарам, и я не помню, чтобы когда-нибудь с ним встречался.

В моё время Кремль населяли народ всё нужный, должностной. Деревянные домики им принадлежавшие, загромождали всю площадь его; здесь были 4 улицы, Большая Пятницкая, Борисова, Жукова и Ламакина. Кстати заметим, что Жуков славился превосходным почерком: он писывал двумя пальцами: большим и указательным без помощи среднего. Помню, что по Кремлёвским улицам, в проливные дожди стояли огромные лужи; грязь была непроходимая, потому что мостовой ещё не существовало. Воеводский дом находился в Водяных ворот, на восток, Воеводская канцелярия на Севере, к Ивановским воротам, названным вероятно по монастырю, примыкала Ломакина улица. Таким образом, начальник города Тулы, живши в крепости, исполнял и должность коменданта.

Собеседник наш, рассказав о крепости, повёл нас к Предтечеву монастырю. Старик, находившийся под влиянием одной идеи: сообщит нам верные сведения о Туле, продолжал рассказывать следующее. Эта обитель веры и терпения достопримечательна как в нашем крае, так в истории Русской иерархии. Построение ее относят ко второй половине XVI века, к тому времени, когда город наш выдержал осаду, знаменитую в летописях Тулы. «В «Московском телеграфе» (забыл год и номер) напечатана была небольшая статейка о «Тульской писцовой книге», которую собиратель нашёл в куче бумажного хламу, не стоящего выделанного яйца. Статейка дышала свежестью известий, и мы читали её с жадностью. Потом в «Истории общественного образования Тульской губернии» помещён был отрывок из Писцовой книги. – В самом деле, как не порадоваться было такой находке, в которой подробно упоминается о Туле, как бы забытой летописцами; и собиратель поспешил объявить, что «Писцовая книга» свидетельствует о построении Предтечева монастыря «Тульскими боярами и посадскими людьми за избавление города от нападений Крымскаго Хана Девлет-Гирея». Так кажется? Этот письменный памятник, за неимением других документов, конечно, источник не маловажный для нас, Тулян; любителям старины отечественной любопытно было бы взглянуть на такую рукопись, которая решила вопрос окончательно. Может быть, и правда, что она действительно существует, а может быть и нет. Где теперь находится Тульская Писцовая книга – Бог её знает. С тех пор сочинители исторических сведений о Туле начали повторять то, что высказал Телеграф. Повторяйте, господа, повторяйте!. Ведь на совести нашей не лежит ответственность в истине. Как угодно, а я думаю, что не бесполезно было бы нашим провинциальным археографам отчётливее говорить о рукописях, находимых ими в архивах. Станется, что многие пожелают поверить списки с подлинниками. Мысль о поверке на месте списков с подлинниками подал мне М.П.Погодин, который заметил об этом в Телескопе 1832 г., № 24. Но не о том речь. Если писцовые книги свидетельствуют о построении Предтечева монастыря в Туле за избавление города от нападения Хана Девлет-Гирея, в 1552 г., то надобно думать, что обитель построена в продолжение 60-х годов XVI века. Из грамоты же писанной в 1640 г. К воеводе Замыцкому и напечатанной в Истории общественного образования Тульской губернии, что граждане и монашествующая братия просили Царя оставить за обителью мельницу за посадом на Упе, для того, будто бы «в монастыре церковь и колокольня, и городьба, и вельи ветхи, а строить их нечем». Спрашивается: неужели в каких-нибудь восемьдесят лет каменное строение до того могло обветшать, что требовало не медленного возобновления, тогда как Кремль (крепость), сооружённый в 1509 г. И обитель похвалы Божьей матери существуют и поныне.?. Странно! Впрочем, стоит ли спорить о времени: полвека больше, полвека меньше, ещё не прибавит знаменитости этой обители. Что же из этого следует поучительного для прагматика? Ровно ничего. Однако ж я не совсем, безусловно, соглашаюсь с известием Писцовой книги, относительно основания Предтечева монастыря. Знаем мы, кто, как и когда пописывал эти часто пустые произведения старины! Древняя архитектура церкви о трёх пирамидальных главах во имя Похвалы Божьей Матери, находящейся в сказанной обители, доказывает, что она едва ли принадлежит тому периоду времени, о котором возвестила эта рукопись. Во второй половине XVI века, уже не строили, кажется, подобных храмов. Без всякого сомнения, во всей России едва ли найдёте десять церквей с тремя пирамидальными главами. Это стиль древний, может быть, тип стиля истинного Русского, существованию которого напрасно не верит упорная заносчивость. Остаток такого зодчества можно видеть в Москве (я разумею Воскресенскую церковь, что в Гончарах, Ильи Пророка, что на Гороховом поле), в Серпухове и в некоторых других городах. Преосвященный Амвросий, автор «Истории Российской Иерархии», имел основательную причину заметить: «таковые (пирамидальные верхи) были на церкви Владимирского Георгиевского монастыря» (на Клязьме), говорит он, описывая наш Предтечев монастырь. А церковь Георгия Победоносца воздвигнута была в 1229 г., Георгием Долгоруким. Эти три вековые стража, главы которых увенчаны символами христианской веры, не изменяя друг другу, всё ещё стоят задумчивые и печальные, всё ещё грозны для духа тьмы и врага Слова. Правда, время наложило на них разрушительную свою руку, прикоснулось к ним губительным своим дыханием, покрыв члены старцев мхом и плесенью; но три вековые стража, презирая время, ещё долго, долго будут обозревать окрестности Тулы и вести таинственную речь с современником своим Кремлём, который также охраняет другую святыню – Тульский Кафедральный собор. Рассмотрим этот храм внимательно. (В ту пору мы находились уже на дворе монастыря, в нескольких шагах от церкви Похвалы Божией Матери). Не правда ли, продолжал наш путеводитель, что на нём лежат следы вкуса, или правильнее, безвкусия отдалённых веков. Посмотрите: окошки и двери сделаны без всякой симметрии, без размеров: одно другого больше, одно другого ниже. Нет ни внутреннего, ни внешнего украшения, которое бы останавливало бы взор наблюдателя, ищущего затейливых вычурностей в зодчестве. Какая бедность изобретательности! Какая грубость в формах! Как всё это тяжело, мрачно и угрюмо!. Но в этом отсутствии изящного я вижу глубокий смысл: зодчий, проникнутый религиозным чувством, думал, что всякое изящное искусство ничтожно в зданиях, назначенных для богослужения – «суета сует» потому что они посвящаются Тому, перед которым «тесна восстать и высота вселенной».

Рассказывая о древностях Тульских, старец, восхищённый предметом для него любезным, увлекался до энтузиазма, до поэзии, а мы этого-то в нём и не подозревали.

– Что осталось здесь от всеразрушающего времени? Продолжал он, обводя вокруг взором. Осталось немного. Храм во имя Похвалы Божьей матери, кельи монашествующих, небольшой двухэтажный дом, где теперь помещается духовная консистория и ее архив, западная башня, причт давно разобраны за ветхостью и, наконец, часть каменной ограды, близкой к падению. Вот всё, что уцелело до наших дней. Древность священная! Я преклоняюсь перед тобою мыслию, прибавил Тульский старожил, и мы вступили под тёмные своды храма, о котором он говорил. Когда мы вышли из церкви, древнейшей в городе, путеводитель наш, указывая на северную сторону двора, находящуюся между храмом и монастырскою стеной, сказал:

– Вот здесь было некогда кладбище этой обители. В грамоте Царя Михаила Фёдоровича, писанной в 1636 г., упоминается о том, что «били нам (то есть ему Государю) челом Туляне, дворяне и дети боярские всем городом на Туле, на посаде, наше богомолье монастырь Ивана Предтеча, и родители их, которые побиты на наших службах, и в осаде, со всякой осадной нужи, померли, лежат в том монастыре. «…В синоднике (мы видели его в алтаре) также упоминается о многих знаменитостях XVII века, которых прах с миром покоится в этой заштатной обители. (Он писан уставом на бумаге в четвёрку, некоторые оглавления и все начальные буквы киноварью. Этот синодик построил боярин дворецкий и оружейничий Богдан Матвеевич Хитрово; следовательно, лицо историческое). Сюда приносили гробы бедных иноков, в борьбе, в посте, в молитве совершавших труженический подвиг; сюда же парадная колесница привозила и гробы богатых. И что же мы видим? Смотрите! Теперь нет и признаков кладбища.

В Тульском Предтечеве монастыре управление было всегда игуменское, что доказывают грамоты, данные от Царей этой обители и хранящиеся в ее архиве. С учреждением духовных штатов (в 1764 г.) его исключили из штата монастырей; но монашествующие жили в нём до учреждения Тульской епархии. В старину, разумеется, в старину отдалённую – XV и XVI века – Коломенские и Каширские архиепископы имели свой архиерейский дом в каменном городе (крепости), находившийся у Пятницких ворот, на большой улице; о чём свидетельствует Писцовая книга Тульского посада. В 1799 году, преосвященный Мефодий первый прибыл в Предтечев монастырь, в звании епископа Тульского и Белёвского, где и занял настоятельские кельи, на месте которых построили дом собственно для Архиереев, с домовою церковью.

Литературные произведения Мефодия мало известны любителям духовного чтения. Он написал: «Первые три века церковной истории» на Латинском языке в одной книге, inquatro, которой нет в переводе. Архимандрит Иннокентий, сочиняя «Начертание церковной истории от библейских времён до XVIII века», если не руководствовался трудом Мефодия, то имел его в виду. Обладая твёрдою, высокою душою, умом светлым и образованным, он говорил небольшие поучения, (они все напечатаны), которые, надобно признаться, были примечательны более по обширной учёности автора, ежели в литературном отношении. С приездом Мефодия в Тулу всё приняло лучший вид. Строгий и справедливый, он, не смотря ни на какое лицо, преследовал зло и беззаконие на каждом шагу, но мщения в нём не было и тени, потому что он имел душу добрую и чувствительную. Доказательством этому может служить то, что он никого не сделал несчастным.

Мефодий оставил нас в 1804 году, будучи назначен Экзархом Грузии.

Епископ Амвросий. При одном имени этого достойнейшего нашего Архипастыря в душе современников его воскресают самые грустные, самые печальные, но вместе с тем самые приятнейшие о нём воспоминания. Как все его любили, уважали, благоговели к его красноречивому поучению, к его проповеди. Сколько раз тронутые до глубины души его доводами, его ораторскими движениями, евангельскою истиною, которую он умел так понятно, так увлекательно передать слушателям, мы, современники незабвенного, плакали. И сохрани нас Боже стыдиться этих слёз! Слёзы наши выражали глубокое верование в поучение нашего архипастыря, восторженного религиозным чувством. Он говорил в форме поучительной, исполненной кротости беседы того доброго пастыря, о котором упоминается в Евангелии. Превосходное его «Слово в день Великой Пятидесятницы», сказанное им в кафедральном соборе, напечатано, кажется, если не ошибаются, в Собрании образцовых сочинений, изданных Тургеневым, Жуковским и Воейковым. Это поучение, проникнутое словами Божественного Страдальца, говорившего, что «душа его скорбит, до смерти», есть одно из художественных произведений духовного красноречия. Вообще, говоря, о литературных трудах, заключающихся в поучениях, которых, к сожалению, напечатано только три, надобно сознаться, что они прямо идут к сердцу и достигают своей цели – убеждения. Однако же были и такие случаи, в которых Амвросий, как вития и архипастырь, метал страшные перуны слова своего в людей преступивших законы Божеские и человеческие. Так, например, речь его при открытии дворянских выборов в 1815 году, говорённая им перед окончанием литургии в соборе, сделала глубокое впечатление на слушателей. Кто из них не помнит знаменитых выражений, на текст, заимствованный им из второй книги Моисея: «и ввергох злато в огонь и излился телец».

Я назвал Амвросия пастырем добрым, потому что «пастырь добрый душу свою полагает за овцы». Это справедливо; я не хотел преувеличивать доблестей мужа, давно, давно уснувшего о Господе сном непробудным вечным.

Он переведён был из Тулы в Казань Архиепископом.

Поле его к нам прибыл Преосвященный Семион. Им сказано было несколько проповедей, и ни одна из них не напечатана. Это тот самый Архиепископ, который в последствии принимал участие в переводе псалтыри с Славянскаго языка на Русский. По возведении его в сан Архиепископа и назначении членом Святейшаго Синода, выбыл в 1818 году, а на его место поступил Преосвященный Авраам, который также вскоре нас оставил, именно в 1821 году. Поучений Авраама говоренных им во время управления Тульской епархиею, мне не удавалось слышать; знаю только, что они не напечатаны.

В конце означенного города Туляне радушно встретили Преосвященного Дамаскина. Покойный Император Александр Благославенный лично знал его ещё в то время, когда он был Новгородским викарием. В проезд свой через наш город (в 1823 г.) Его величеству угодно было спросить Преосвященного Дамаскина, давно ли он в Туле? Архипастырь наш отвечал, что с 1822 года. «Нет, Преосвященный, вы ошибаетесь, возразил Император. Вы прибыли в Тулу в исходе декабря 1821 года». Такую имел память Благославленный.

И могли ли они оба, Великий Государь и богомолец, смиренный иерарх, предчувствовать, что ровно через два года один встретит другого, облачённый в траурную одежду, у заставы, при унылом трезвоне колоколов, когда вся Россия рыдала о своём отце-Государе? По снятии гроба Императора с парадной колеснице и пред окончанием обедни, Преосвященный Дамаскин говорил надгробное слово. Предмет этого произведения, был великий, необъятный как солнце, закатившееся за горизонт. Царственный прах внука Екатерины II-й, победитель гения-полководца Бонапарте, отброшенного им с берегов Москвы на скалы, омываемые Атлантическим океаном, самодержавный обладатель 60 миллионов людей, населяющих большую часть земного шара, лежал в гробе, на катафалке, под балдахином, в двадцати шагах от проповедника. Вся новейшая история – события, события чудные, почти баснословные, если бы не были очевидными их свидетелями – вся новейшая история, в которой усопший государь, вместе с Наполеоном, были первыми действующими лицами, выражающими всемирную славу, не только современную, но и грядущих веков, сосредотачивалась в этом небольшом свинцовом вместилище. О, сколько грустных, душу терзающих, ощущений должен был перечувствовать, перестрадать, пережить, так сказать, десятки лет в несколько мгновений, проповедник, обозревая мыслию, умом, памятью и взором деятельность нашего венценосца и невозвратную утрату колоссальной Империи!. Величие предмета возбудило всю энергию в нашем Архипастыре, и он, обливаясь слезами, сказал поучение, проникнутое глубокою мыслию, светлым взглядом и согретое теплотою чувства неподдельного. Жаль, что это небольшое, но прекрасное литературное создание остаётся до сих пор в забвении, тогда как оно могло бы доставить истинное наслаждение читающей публике. А.Андреев Село Торхово.

Происхождение Славян, теряясь в веках отдаленных, не имеет исторической достоверности участь постигшая большую часть истории народов. Сохранилось единственное предание, что Западная Азия есть колыбель племен славянских.(Нигде нет столько исторических преданий, как за Дунаем.) Когда и что было причиною побудившее их к этому переселению опять вопросы неразрешимые. Те грамоты исторических известий о Славянах, которых разные писатели называют разными именами, мы получаем сумму сведений не удовлетворительных, сбивчивых, одно другому противоречащих. А так-как предмет посильного труда нашего прямо не относится до исследования вообще о Славянах, то мы и ограничиваемся только обзором истории Вятичей, которые однакож имеют неразрывную связь с историей Славян.

Знаменитый Шафарик, разсуждая о Славянских племенах в нынешней России, пишет: «что касается до времени, тоя думаю, что такое переселение было гораздо прежде стремления народов на Запад и Юг, и перехода Славян в Заодерские и Задунайские земли, начавшагося только во втором и потом сильнее в четвертом столетии. Невероятно, чтобы какой-нибудь Славянский народ в это бурное время мог переселиться на Север (1. Русский исторический сборник т.1. книж. 4. стр. 63. 1838 года.)». Другой ученый Венелин говорит: «с половины V века (с Атиллы) Русь стала делать приобретения в Скиперии (Задунайском полуострове); в VII решительно завладела большею ее часттю; в VIII владела уже почти по стены Цареграда и Солоник; в первой половине IX века выселила все Римския колонии на Русь (в Валахию и Трансильванию), где и доселе Волохи и Молдаване остаются доказательсктвом того, что Римляне действительно долго владели Скитариею (2. Телескоп 1835 года № 2. стр. 321.)». Всего вернее, по мнению нашему, что расселение Славянских племен по Северной Европе, обитавших между Дунаем и Днестром и на левой стороне Карпат, могло случиться в ту хаотическую эпоху, когда быстрые движения с востока несметных полчищ горозного Гунна Атиллы вынудили Гетов занять Данию, Готов Паннонию, Аланов нижнюю Мизию, а несчастных Римлян удалиться из пограничных городов и сел внутрь империи. Гунны во все неизвестные Летописцу нашему, были его Волохи, или Влахи, под именем которых он, однакож, разумел Галлов; ибо Фракиане, Гето-Даки и Кельто-Галлы считаютмя старожилами при-Дунайскими. Те из Словян, которые достигнув нашего необозримаго отечества, еще неназывавшегося Русью, разошлись, разъединились и, встретив мало враждебных столкновений с Туземцами (только не с Скифами), заняли обширныя пространства, которые населяли Финския племена. Таким образом Славяне жили в дикой независимости до утраты своей свободы от завоевателей.

Но народ, о котором так подробно рассказывает Нестор в своей летописи, не вдруг же, подобно волнам моря, нахлынул к нам целою массою: есть свидетельства, что движения его были слишком медленны. Он приходил на Северо-Запад и Северо-Восток отдельными племенами, особо и не в одно время. Нестор говорит: «Словяне же ови пришедше седоша на Висле и прозвашася Ляхове; а от тех Ляхове прозвашася Поляне. Ляхове друзии Лутичи. Далее пишет: Радимичи бо и Вятичи от Ляхов. Бясто бо два брата в Лясех, Радим, а другой Вятко, и пришедша седоста Радим на Сежю, прозвашася Радимичи, а Вятко с родом соим на Оце, от него прозвашася Вятичи. И живяху в мире. Поляне и Древляне, Север, Радимичи и Вятичи и Хорвате (3. Нестор по Лаврентьевскому списку изданому профессором Тимковским М. 1824. стр. 3 и 7)».

Из этого видно, что Словяне, которые жили на Дунае, на всегда утвердились по Висле. Следовательно не они, а уже молодое поколение размножившись, пошло далее на северовосток искать дял себя нового, более удобнаго и надежного приюта и поселилось там, где нашла его История. Ясно, что соплеменники Словян Радимичи и Вятичи прибыли на Сожу и Оку позднее других Словян, например: Новгородцев, котрые известны были Иордану, писателю I века.

Если принимать буквально известия Летописцев, говорит профессор Соловьев, то выйдет, что Славянское народонаселение двигалось по Западной стороне Днепра на Север и потом оказалось на юге по восточной стороне этой реки. О других племенах Дулебах, Уличах, Тиверцах, Радимичах и Вятичах летописец сначала не упоминает ни в первом, ни во втором исзвестии: из этого молчания имем право заключить, что означенные племена явились на Востокне вследствии известнаго толчка от Волхов, и неимеют связи с вышеперечисленными племенами, а явились особо. г. Ковалин возражает: «Не знаем, в какой мере г. Соловьев прав делая подобный вывод о порядке разселения племени и о том, что племена, неисчисленные в первом и втором известии, явились в России особо начальный летописец мог перечислять племена взяв за основание их жилища сначала по западной, а потом по восточной стороне Днепра; в таком исчислении он весьма легко мог упустить некоторые племена и потом назвать их особо. Конечно по отношению к Радимичам и Вятичам, такое положение менее вероятно потому что летописец прямо говорит, что они пришли от Ляхов. «.(Отечеств. Записки 1851 г., № 12. отд. V 66).

Замечания обоих писателей могут быть справедливы, но мы думаем, что молчание летописей в первом и во втором известии о упомянутых выше племенах произошло от того что он по своей строгой методе изложения, везде и всегда описывает события в последовательном порядке. Если бы он и действительно забыл, упустил из вида сказать в двух первых известиях своих о некоторых племенах, то по строжайшем пересмотре летописи своей, без сомнения, как точный, правдивый повествователь, дал бы им место в этих двух первых известиях. Предполпгпть, что Нестор писал прямо на бело свою летопись и при том чистым уставом, как в его время все писавыли, без пересмотра, без поправок, решительно не вероятно, не естественно! Это более или менее известно каждомк знатоку древней Русской палеографии. Но видно, что летописец, при всем внимании к бессмертному труду своему, оставил все на своем месте так, как оно было написано в черновой его тетради, потому что известию, о котором идет речь, и следовало быть в третьем разряде. Оставляя первое и второе известие Нестора, проследм третье (Лавр. 6 и 7).

Святилище вятичей на благовещенской горе на Вжище (реконструкция)

Потом летописец упоминает об Уграх Белых, также переселившихся в землю Словянскую, что случилось уже при греческом императоре Ираклии, которому они вместе с племенами кавказскими, были союзники против Хазроя царя Персидскаго в 621 и 622 годах (4. Memor. Populor/ III 549–552 IV 148. 191. 281. 282. Смот. Рукописные хронографы гр. Толстого и Мусина-Пушкина). Сведения об этой войне Нестор заимствовал от Георгия Амартола (5. Труды Обществ. Ист. и древ. Рлссии. IV 169). Далее летописец говорит, что в тоже время Обры(Авары) воевали с императором Ираклием и едва не взяли его в плен; что этот храбрый народ сильно притеснял славянския племена особенно Дулебов. Наконец Обры все погибли, о чем на Руси сохранилось предание в притче. Текст летописи: «По сих же придоша Печенези; паки идоша Угры Чернии мимо Киев; после же при Олзе (Вышгород)». Выражения: «по сих же, паки после же» очевидно указывают на порядок времени, что за тем происходило на Руси. Летописец несмешивает событий. Далее читаем о любимых им Полянах и Древлянах: Нестор особенно пристрастен к первым и особенно часто о них упоминает. И здесь сказано о Полянах, кажется, для того, чтобы еще раз удостоверить в действительном происхождении их от Словян. Наконец он приступает к рассказу о Радимичах, Вятичах, Дулебах, Бужанах, Угличах и Тиверцах. Неясно ли, что Летопсец разумеет о колонизации славянских племен позднейшаго времени, потому что за этим уже следует не исчисление племен, населявших тогдашнюю Русь, которых более небыло, а описание нравов и образа жизни Полян, Древлян, Радимичей, Вятичей, Северян, Кривичей и …. «прочих поганых не ведавших закона Божия». Следовательно выходит, что по непрыровной связи в порядке времени Радимичи, Вятичи, Дулебы, Бужане и Тиверцы явились на Севере гораздо позже после тех славянских племен, о которых летописец сказал в первых двух известиях своих. «Шлецер напрасно удивляется гелграфическим названиям нашего Нестора, говорит г. Бутков, сей умный инок, был бы в состоянии передать потомству и пространейшия известия, еслиб предвидел, что мы на каждое изречение его обратим жадное любопытство».

Колонисты, о которых мы разумеем, получив оседлость на местах ими избранных при Соже и Оке, впоследствии составили два княжения под именем Радимичей и Вятичей, утратив частное, или, видовое свое прозвище Ляхов. Тоже было и с Новгородцами Ильменскими и Полочанами, которые имея общее и родное название Словян, прибыв с Юга на Северо-Запад, составили две области обширнейшие на Руси одну в Новгороде, а другую на Полоте.

Шафарик говорит: «Окончание имени обоих народов (Вятко есть уменьшительное от Вята, у Южных Сербов Виата) показывает, что оно происходит от имени глав Рода, хотя подобныя же формы имеют имена произведенныя от названий городов». И так эти два брата (пусть они и останутся в ближайшем родстве) не «образы без лиц», не мифы, не фонтазии летописца. Это имена начальников рода, старшины племен, главы отцев, вождей, по которым и народ ими управляемый, или, предводительствуемый, получил свое название. Так, на пример, в поучении Мономаха; «разгнахом силны вои Белкашгина». Здесь все войско именуется по прозвищу главного начальника их. Так Торки, Турпеи, Берендеи, Каепичи и Черкасы нередко называются в летописях наших особыми именами предводительствовавших ими вождей, между-тем как они известны были под общим именем Черных Клобуков. Так, например, Половцы назывались некоторое время Читеевичами и Таксобичами по имени Читея и Таксобы князьков своих. Г. Будков уже давно заметил, что «Берендеи являются в Летописях наших с 1098 года; они получили это название от вождя своего Беренди; также как Турки зовут беглецов наших Некрасовцев, Гнат Казак по Игнату Некрасову (6) См. Оборона летописи Рус. Несторовой от навета скептиков. С. п.б. 1840 г. стр. 115).

«Нельзя также сомневаться в том, продолжает Шафарик, что Радимичи и Вятичи действительно происходили от рода Ляхов: в Несторово время народ мог хорошо помнить прибытие их, отличавшихся, без сомнениа, своим наречием от ближних соседов, Ильменских Словян и Северян. Это свиделеьство прекрасно подтверждает переселение Словян из под Висленских краев на север, на что указывают и многие обстоятельства». Далее он пишет: «Польские писатели, хотя с великим старанием, но безуспешно ищут начала и первобытных жилищ Радимичей и Вятичей в Польше, и помещают их по Раде, впадающей с Сан, близ местечка Радымина в Галиции и т. д. Но, происходя от Ляхов, они должны были выйти из Великой Польши и окрестностей Нижней Вислы, потому что в окрестностях Сана и Восточной Галиции обитали издревле Хорваты» ((7) См. Слав. древности, перевед. Бодянским).

Известно выражение древних «famam sequere»: следуй молве, преданию и Нестор прислушивался к молве, следовал устному преданию и, что всего удивительнее, они оказываются не выдумками, не искаженными былинами, а исторически верными событиями. Надобно знать, что изучать «предания отеческия» (8) Радзивил. Рукоп. Под 1074 год. Новгород. летоп. Академ. с. 380. Ник. Летоп. 1, 168) вменялось в непременную обязанность инокам Печерским так угодно было преподобному Феодосию! Замечания Шафарика черезвычайно основательны. В самом деле, как же в Несторово время народ не мог помнить прибытие в Русь Радимичей и Вятичей, когда произшествия в тысячу раз подробнейшия, так сказать многосложныя, не изныли в его памяти. Что же касается до наречия этих Ляхов, то оно при Несторе должно было резко отличаться ((9) Здесь мы обязаны напомнить читателю о замечательном Историко-филологическом разсуждении, относительно произхождения Вятичей, напечатанном в Библиотеке для Чтения (1848 года, май мес. Критика с. 7 и 8.) Ученый автор этой обширной статьи решительно отвергает свидетельство начальтного летописца Нестора и пишет следующее:

«Еще в Скифии порода эта была первенствующею под гназванием то Болгаров, то Антов. Это порода приволжских Словян. Слово Анты ни что иное как с пропуском начального «В», знаменитое имя Ванты, Ванды, Венты, Венды, Винты или Винды: все эти формы правильны, потому что все бали в употреблении. У нас, по свойству наречия, исключающего новое И, оно произносилось Вяты или Вятичи, что значит Вендичи или Винтичи. Нестор производит Вятичей и Радимичей от Ляхов, рассказывая, что оттуда вышли два брата. Вятко (то есть Вендко) и Радко, и поселились по Волге, Оке и Суле. Разумеется, что в этом мифе недолжно искать никакого указания на сходство пород или наречий: он явственно придуман только для объяснения сходства в названиях что бы отдать себе невинный отчет в том, каким образом могли одинаково называться Вендами и Радомью некоторыя Словянския поколения и при Волге и при Висле, тогда как они были разделены многими словянскими же поколениями, не принимавшими этих названий, каковы Поляне, Древляне, Северяне, Словяне, Смоляне, Кривичи, Древичи, Дулебы, Тиверцы, Волынцы и прочие. Но чтобы то ни было причиною этого сходства или повторения племенных названий, дело в том, что великороссийский человек, Москаль, есть потомок этих северо-восточных Вендов и неразлучных с ними Радимичей. Города по Оке, Суле и Волге еще недавно, в грамотах Московских Царей, сохранили свое старинное историческое название вендских (вятских) городов, которыми, как кажется, они дорожили. Эта чудесная порода словянских людей, из которой вышли и Болгары, отличается крепостью сложения, трудолюбием, подражательными способностями промышленною предприимчивостью повсюду, где ни поселялась она между сходными поколениями других названий. Превосходство ее так решительно, что в прикосновении к этим поколениям, она всегда распространяла и доныне распространяет на них свое наречие, свой дух и свои обычаи. Таким образом она поглотила и почти полностью уподобила себе Волжских Тиверцев, новгородских словян, Смолян и те уезды Дреговичей (Белоруссцев), на которых случайно распространились ея поселения. Она населила своими земледельцами и промышленниками Вятку, берега Северной Двины и Белаго Моря и безконечную Сибирь».

Стр. 11 Idem. «поля у крестьян вендской породы, обделаны грубо, небрежно: Между тем они удивительно трудолюбивы. Промысел и странствованиестрасть его. Для промысла он пойдет на край света. Таким образом он проник до Белаго Моря и до Алтая, занял и населил собою Бармию и царство Кучюма. Воображение их (великорус. Крестьян) несется в даль. Таким образом Вятичи зашли и на Дунай и основали там вторую Болгарию, единственный пример севернаго славянского народа, двинувшагося на юг в такое время, когда все племена туда стремились, когда было в моде ходить в Римскую империю на грабительский промысел.

Вот какия исследования «предъявит» современная критика о происхождении Вятичей, отвергая то, что пишет Нестор. Стало быть Венты превратились в Болгар и Антов, потом в Виндичей и наконец в Вятичей, которые а последствии так размножились, что «проникали до Белаго Моря и Алтая, населили собою Бармию и царство Кучума, зашли и на Дунай и основали вторую Болгарию». Если верить автору, то наши вятчане происходили от Вятичей… Но где же этому доказательства, спросите вы. Да в книгах! Вероятно ответит вам автор. Словом, это истрическо-филологическое рассуждение ничто иное, как исторические мечты, юродствующая фонтазия, не имеющая ни тени фактического основания.))

Украшения вятичей

Вы теперь знаете из достоверного источника не обильнаго, к сожалению, подробностями, о происхождении Вятичей; вам известно, что они не оборигены, нашего угрюмого Севера, в углу которого из покон века жили Финны и единоплеменники их. Призывать Вятичей в тогдашнюю Русь, как Словяне призывали Норманнов из Скандинавов, было некому да и не для чего. Без сомнения Вятичи были завоевателями Мордовскаго края. Нет никакого повода подозревать, что эти соплеменники Ляхов были изгнанниками из Отечества, которого не имели, словом Вятичи народ-скиталец, пришедший к нам добровольно, по собственному желанию. Его право на занятие тогдашних пространств основывалось на очень естественном ему необходимо надобно было где-нибудь жить, а жить ему видно негде было. И так побудительною причиною, вынудившею Вятичей оставить прежние свои жилища в Великой Польше и прибыть в страну во все им неизвестную и столь отдаленную: в дремучие леса, где обитали люди находящиеся в самом диком состоянии, эта причина, говорим, увлекшая их из умереннаго в холодные объятия сурового климата, была интересная жизнь, приволье, как говорят наши простолюдины.

Обломки семилопастного височного коляца вятичей найденых в районе села Дедилово.

Прежде, чем Нестор начал рассказывать о Вятичах, он начал говорить о Полянах и кажется не без намерения.

«Имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и преданье каждо своих прав. Поляне бо своих отец обычай имут кроток и тих и стыденье к снохам своим и к сестрам, к матерям и к родителям своим, к свекровем и к деверем велико стыденье имяху, нехожаще зать по невесту, но приводяху вечер, а завтра приношаху по ней, что вдадуче. А древляне живяху звериньским образом живуще скотьски: о убиваху друг друга, ядяху все нечисто и браку у них небываше, но умыкиваху оуводы девица. И Радимичи и Вятичи и Север один обычай имху: живяху в лесе якоже всяки зверь, ядуще все нечисто, срамословье в них пред отци и пред снохами; братци небываху в них, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье, и на вся бесовския игрища, и ту оумыкаху жены собе с нею кто совещашася; имяху же по две и по три жены. Аще кто оумряше, творяху трызну над ним, ипосем творяху кладу велику, и в злошахут и на кладу, мервецы сжьжаху, и посем собравши кости, вложаху в ссудину малу и поставяху на столбе на путех; еже творят Вятичи и ныне. Сиже творяху обычаи Кривичи, прочии погани не ведающие закона Божья, но творяще сами собе закон» (10) Нестор по Лаврентьевскому списку Тимковскаго стр. 7 и 8).

Давным давно замечено учеными исследователями, что Нестор резкою чертою отличает всех Славян языческих от Полян. Он изображает первых слишком черными и отвратительными красками, между тем, как очевидно, пристрастен к своим соотечественникам, Полянам. Основываясь на законах вероятности, конечно, нельзя не согласиться с этими выводами; но ведь где же мы найдем посредника беспристарстного? Следовательно, волей неволей мы должны признать известия нашего летописца безусловно-несомнительными.

Описание нравово и обычаев славянских племен обращает внимание изыскателя совсем в противоположном отношении: почему Нестор поставил в пралель с своими Полянами именно Дреговичей, Радимичей, Вятичей, Северян и Кривичей, а не другие племена? Неужели нравы и обычаи он знал более тех языческих Словян, которых неисчисляет по именам? Что касается до Радимичей и Вятичей, то это предположение, если сообразим, что оба известия летописца о Радимичах и в особенности о Вятичах, следующия одно за другим (Лавр. 7 и 3), изложены им гораздо обстоятельнее, нежели краткия известия о всех славянских племенах. Отсюда догадки, что Нестор, хотя и постоянно жил в Киеве, но это ему не мешало изучать нравы и обычаи упомянутых язычников и потому-то он и имел о них более сведений, нежели о других его современниках. Можно, однакож, допустить мысль, что не у всех описываемых им Словян были одни и теже обычаи, что нравы их отличались друг от друга какими-нибудь более или менее особенностями. Которые ускользнули от проницательности нашего летописца.

Женщина вятиче в парадном уборе.

В этнографии Нестора замечается существенный, важнейший недостаток: именно в ней нет и намека на религии Словян. Знаем, что она заключалась у них в пантеизме, но у всех ли словянских племен проявлялась она в обожании одной природы? Бесспорно, она относилась в самой глубокой древности и, следовательно, в религию языческих Славян могли проникнуть взгляды патриархальнаго человечества. Прокопий, описавший религию придунайских Словян, дает нам слишком краткое, поверхностное об ней понятие. Г.Сабинин справедливо заметил, что «каждое племя, в составе княжеской дружины, клялось по обычаю своей земли, своим Богом» ((11) Жур. Мин. Нар. Прос. на 1843 г. отдел II, стр. 26). Г.Шеппинг приводит доказательства, говоря, что ясно подтверждаются слова летописей: где «Олег клялся по Русскому закону», т. е. варяжскому, и где при словах «оружием и Перуном» прибавляется местоимение «своим» относящиеся прямо к Олегу, когда, напротив, Волос упомянут чуть-ли не с каким-то презрением» ((12) Московитятнин 1843 года № 21, отдел II стр. 113 и 114). «Это ведет к заключению, что на Руси у каждаго племени существовали свои кумиры, были свои обряды и обычаи заповеданные народу без смысла. И в материальном отношении эти кумиры имели разныя изображения, формы, величину и сделаны были один из дерева, другия из камня, третьи из металла».

Боевой топор XII века. Найден в у села Дедилово.

Без всякаго сомнения, Нестор имел о религии языческих словян достаточныя сведения, но считал за тяжкий грех упоминать об оном. Отвращение его к идолопоклонству замечается и в том, что он начал описывать прежде нравы Славян, а не предметы их верования, называя «погаными которые не знают христианской религии, «но творяще сами себе заон». Когда необходимость вынудила его говорить о сооружении Владимиром новых кумиров на киевском холме, то летописец скрепя сердце, описал по именам! и только. Лучшим доказательством глубокаго его призрения к язычникам могут служить собственныя слова Нестора: «и осквернишася требами земля Русская и холмы». Ничего не может быть сильнее этого выражения! Нестор если не видел сам, то слышал о предметах языческих боготворений и душа его страдала. Горячее негодование его, когда он рассказывает о игрищах, понятно: он видел в них разврат века, и главное, суеверные, обряды, которые вытекали из верования ему чуждаго. Наши игрища составляли не один предмет народнаго удовольствия: значение их было в связи с религиозным убеждением язычников. Это была последняя песть угасавшаго верования. После того мог ли начальный летописец наш без негодования, описывать современных ему язычников, потому что негодование противно духу христианства. Вот почему он явственно уклонился от труда без сомнения для нас драгоценнаго.

Еще недавно один из наших историков, указывая на это же самое место, которое мы выписали из Нестора (по Лавретьевскому списку), желал доказать им родовой быт у Словян, котораго у них небыло. Но почтенный профессор, рассказывая читателям о своем убеждении в родовой быт, к сожалению, не объяснил: каким образом у Радимичей, Вятичей и Северян не существовало брака, а между тем они имели по две и по три жены? Так, по крайней мере, утверждает отец наших сказаний. – С перваго взгляда сомневающиеся в писаниях, конечно не вдруг поверят на слово простому иноку; но надобно знать, что воззрение на брак смиреннаго и набожного до до суеверия летописца, было с точки христианскаго верования. Он полагал, во-первых, брак, неосвященный таинствами обряда, не есть брак, потому что из одной только христианской религии вытекает благословение Божие на сочетвшихся; во-вторых, игрища и многоженство составляли для него предметы удивления в высшей степени безнравственныя. И вот почему он, говоря о Древлянах, сказал, «живяху зверинским образом, живуще скотски; «а о других племанах: «живяху яко же всякий зверь, едуще все нечисто, срамословы» и прочее. О первых он разумел, как о людях жестких, свирепых, кровожадных, погрязнувших в гнусное сладострастие; последних он называет зверьми в смысле обжор употреблявших всякую без разбору пищу, называет безстыдними наглецами, укоряет в позорном сочетании полов, потому что они имели жен без брака, а не говорит что они жили скотски, развратно. У племен, о которых здесь идет речь, брачные союзы совершались посредством мнимаго похищения девиц во время «бесовских игрищ», по выражению строгаго инока, но не иначе как с собственнаго согласия похищаемой (13) отсюда слово сговор, от него глагол: сговаривать, сговорить). Следовательно с согласия родителей, старшин своего рода. (Заметьте: «своего рода», а не чужого, о котором молчит Нестор и который навязывают Славянам наши современники!) Это был древний обычай, форма сочетание полов, выражавшая брак, который, надобно также заметить, обусловливался после какими-нибудь религиозными обрядами, неизвестными Нестору. Ибо торжественное сжигание тел умерших, кости которых они тщательно собирали и хранили в больших сосудах, укрепляя их на деревьях, находившихся при дорогах» положительно доказывает, что этот народ верил в загробную жизнь; следовательно, они имели обряды религиозные, которые выражались и в их символических празднествах.

Черешковый наконечник стрелы. Применялся до XVI века. Найден в Дедиловском кремле.

Вено или плата за невесту, составляло главный предмет препятствия к браку. Уклоняясь от этого вена, увозили девиц изъявивших на то свое согласие; другими словами: похищали  единственно для для того, чтобы избежать вена. По всему видно, что прежде увозили одни только бедные, недостаточные, которым нечем было заплатить за невесту. Похищение мало-по-малу вошло во всеобщий обычай и сделалось свадебным обрядом. Ясно: если бы небыло обычая непременно платить за невесту, то само собой разумеется, небыло бы и увоза, каким же образом «вено», или, плата за невесту могло быть в такой тесной связи с похищением, как думает автор Истории Российской (т.1, стр. 185) когда вено составлялр припятсвие брака? Если уж непременно надобно отыскивать какую-нибудь связь в этих свадебных обрядах у славянсих племен, то согласие девицы с похищением имеет несравненно более неразрывной связи, нежели вено; ибо без согласия девицы дело принимало совсем другой характер: возникали с обеих сторон враждебныя отношения и мстили за насильственный увоз острием оружия. В первом случае и и в наше время у Вотяков (14) В Вятской губернии. См. статью Камско-Воткинский завод г. Блинова, напечатанную в Ж М.В.Д. 1855 г. Март, отдел III, стр. 62 и 63) у Донских казаков и у некоторых наших идолопоклонниов и Магометан продолжается точно такая же история похищения невест: увозивший девицу, которая изъявила на то свое согласие, не платить за нее колыма (выкупа), «У Словян Задунайских, – говорит Венелин, – больше всего похищают в следствие отказа родителей, или, вследствие убеждения, что откажут. Редко похищают молодые люди хороших родителей; ибо они счастливы тем, что родители за них постараются: похищают большею частию одинокие, сирые молодые люди, бездомные, за которых неохотно выдают: а такого народу очень не мало между Болгарами и Сербами, между первыми еще больше». Во втором случае убедительным доказательством могут служить наши многочисленные племена Кавказская, у которых следствием мщения за насильственный увоз девиц, обыкновенно бывают кровавыя сцены в которых непоследнюю роль играют кинжалы. Если же по какому-нибудь обстоятельству, похитель не пал жертвою своей отваги, то вражда не на живот, а на смерть, как говорится, преследует его до могилы и нередко переходит из рода в род».

Мы совершенно согласны с мнением г. Кавелина, что не должно «смешивать обыкновенные увозы и похищения невест, которыя, как можно заключать по некоторым свадебным обрядам, производились иногда нападением, открытою силою, с увозами или похищениями, происходившими на игрищах, религиозных языческих празднествах. Не странно, в самом деле, что жители соседних селений, зная наверное, что на игрищах непременно произойдут похищения невест, и негодуя на такия похищения, не смотря на то, все-таки съезжались на них и привозили своих дочерей? Что-нибудь из двух: или наученныя опытом, они должны были не пускать их на игрища, или не враждовать на увозы. Нам кажется, что последнее вероятнее, и вот почему увозы на игрищах, как их нам описывает Нестор, очевидно были символическим действием, обрядом, а не похищением, в настоящем смысле слова. Религиозный характер игрищ доказывает это несомненно. Что в основании такой формы заключения браков лежало похищение, это вероятно. Во время летописца уже было иначе. Но обряд, какой бы он не выражал факт, допускает и предварительное условие, и приданые, и брачные подарки, одним словом все принадлежности брака, заключаемаго по сговору» (Отечественные записки 1851 года, № 12, отдел V, стр. 71 и 72)

Мы выписали из этнографии Нестора все более он не сказал ни слова. Далее летописец упоминает о Вятичах там, где говорит о дани платимой ими Казарам, определяя уже лета.

В Лаврен. Лет. Стр.12: «В лето 6367(959) имаху дань Варязи из заморья на Чуди и на Словенях, на Мери, и на всех Кривичах: а Казари имаху на Полянях и на Северех, и на Вятичех, имаху по белей зеверице от дыма».

Мужской прорезной перстень вятичей.

Известно, что Козары, или Хозары, как угодно, народ турецкой породы, жившия прежде между Черным и Каспийским морями, по разделении Болгарскаго государства, (что случилось по смерти князя Конрада), немедленно заняли Таврический полуостров в 667 году и тогда же наложили дань на Болгар, Яссов и Косогов, обитавших по Дону. Около 680 года воинственные Казары завладели пространством, лежащим между Доном и Днепром. Потом читаем в нашей летописи, что кроме других Словян и Вятичи сдлались данниками Казаров (15) Увлекаяся созвучием, мы позволяет себе сделать вопрос генеалогистам: не происходит ли дворянский род Казариновый от Казар, как дворян Пургосовых производяи от начальника Мордвы Пургаса?) Вятичи уже составляли значительную массу народа, платившаго дань и потому предпние о их первобытном состоянии и во времена Нестора относились если не к дреквности, то к старине глубокой.

Начинаем с того, с чего начал упомянутый летописец наш, рассказывая о дани, платимой славянскими племенами. Белая веверица есть маленький зверек известный под именем векоши, или белки, а слово дым сказано здесь в смысле дома, обитаемаго жилища. Ничего не может быть естественнее, как собирать дань зверьми с народа, находившагося в диком, варварском состоянии и обитавшаго в дремучих лесах. Он не мог иметь денег, следовательно, с него нечего было взять кроме шкур зверей, заметьте, небольших, которых убивают стрелою, или ловят посредством тенет не требовалось значительных затруднений. Дань легкая, не обременительная, как сам начальный летописец называет ее, говоря о Северянах (Лавр. лет. стр. 15) Но не странно ли читать, замечает некто из скептиков, что одни данники (Северяне и Вятичи) вносили за себя белых вервериц в виде оброка, повинности государственной; другие (Древляне), которых Олег обоброчил, давали ему дань черными кунами, названными в Архангельской летописи (стр.8) «черными куницами», тогда как Радимичи, ближайшие соседи Вятичей, платили эту же самую дань шлягами. И вот ученые принялись толковать слово шляг. Вариатны этого слова, по мнению их, суть следующие: щелояг, щеляг, льщаг, лящег, шуляг. Предполагали, что шляги значили не что иное, как аксимиты, куны, гривны, мыто (16) это слово употреблялось в смысле сбора, платы, пошлины, оброка, а отнюдь не монеты; это слово встречается в Евангелии «мытаря»; «его встречаем и в Русской Правде и в Поучении Мономаха, (См. Еванг. От Матфея IX, 9, и от Марка 11, 14. Правда Рус. Изд. 1792 г. стр.38. Поучение Влад. Мономаха стр. 14), гости. Словом, шляги была монета худаго серебра. Скептики писали, что шляг есть или Византийский солид, или Немецкий шиллинг из которых последние назывались в XVI и XVII веке, по шведски (skilling) шкилями, шкиликами (17) См. Собр. Государств. грам. и договор. 11, 58, Акты Архелогич. Экспедиции 1, 325, Сборник Муханова 11, 50). Между тем как исследователи истощали археологическо-нумизматическую ученость свою над загадочным словом шляг, которое находим в летописи Нестора по древнейшему Лаврентьевскому списку, а ларчик-то просто отпирался!.. «Ближе к истине», говорит г. Бутков, что, «щьлояги, щльяги» означают какого-нибудь зверя живущего в земных норах, из лежащих в щелях (щельляги), каковы соболь, борсук, сурок, хорек, норка, лиса, горностай и проч.; ибо и прежде того Вятичи, Северяне и Поляне платили дань Хозарам белою Вервецею (18) См. Оборона летописи Русской Несторовой от навета скептиков. СПб 1849 г. стр 12). При этом случае автор выписав несколько строк из трактата: «О дани Шлягами» dim. Примч. 15. насмешливо делает вопрос: «Поймет ли кто теперь, – говорит он, чем и в каком количестве Вятичи Радимичи платили дань Хазарам». Отвечаем: нет, никто непоймет того, что решительно непонятно!) «Ничего не может быть вероятнее этой остроумной исторической догадки!

В следующих потом годах Нестор описывает, как ужасно возмущена была тогдашняя Русь внезапною усобицею; но данники Казаров не принимали в ней ни малейшаго участия. Ибо на вопрос Аскольда и Дира: кому киевляне платят дань? они отвечали: «Казарам». Следовательно ни Поляне, ни Северяне, ни Радимичи, ни Вятичи невмешивались в усобицу.

Солярный (солнечный) кулон вятичей.

В исчислении различных племен, составлявших войско Олега, взятого им в поход к Цареграду, в некоторых известных списках упоминается и о Вятичах. Назовем эти списки и обозначим страницы: «В лето 6415 иде Олег на Грекы. вояже Варяг множество, и Словени, и Чуди, и Кривичи, Меря и Поляны, и Северы и Древляны, и Радимичи, Вятичи, и Хорваты, Дулебы и Тиверцы, иже суть Волыняне» (Софийский временник 1, стр.20, Троицкий под 906 годом, Кенигсберг, 23–24, Шлецер в переводе Языкова 11, стр. 599–601). В Ларентьевском списке изд. Тимковским, ничего этого нет. «Удивительно, замечает Шафарик, что в 906 году в войне Олега против Греков, упоминаются и Вятичи под его» знаменами. Вероятно это были охотники (19) Русский историч. Сборник, книжка 4, стр. 64, 1838 г.). Но чему ж тут удивляться: это очевидная вставка безграмотных переписчиков, которые не сообразив, что Вятичи, платив дань Казарам, были в то время еще независимы от Русских Государей. Касательно догадки Шафарика, что «это были охотники из Вятичей, в роде Волонтеров, или наемщиков, то мы находим эту догадку очень основательною. Карамзин (И.Г.Р. т.1. прим. 505, изд втор.) и Арцыбашев (Повест. О России т.1, прим 88) достаточно объясняют это место в Несторе. Признаться сказать, не странно ли читать в некоторых учебниках и даже в некоторых ученых трудах повторение этой же самой ошибки.

Наконец Вятичи найдены Святославом Игоревичем. В Лав. Летописи под 6472 годом: «И иде на Оку реку и на Волгу и налезе Вятичей и рече Вятичем: кому дань даете: они же реша: Казарам по шлягу от рала даем». Далее: «В лето 6474 Вятичи победи Святослав и дань на них взложи».

Историограф основательно замечает, что Святослав не мог ходить к Вятичам затем, чтобы предложить им один вопрос, кому они дают дань (И.Г.Р. 1, примеч 385). По сему видно, что первый поход был неудачен, потому что не упрочивал за ним побежденных, которые через год взбунтовались. Тоже случилось и с Владимиром Святославичем. И этот государь ходил на них войною сряду два года, о чем свидетельствует Нестор и рассказывает следующее (Лавр. спис. 50): «В лето 6494 заратишася Вятичи, и иде на ня Володимир, и победи е втрое». Кажется ясно, что Святослав и не думал ходить в страну Вятичей единственно за тем, чтобы предложить им один пустой вопрос, тогда как в следующий потом год разгромил Казаров, взяв город их Серкал или Белувежу и победил при Доне Яссов и Касогов. Подобные вопросы предлагались нередко неизвестным племенам.

Огниво (древние спиички).

Лерберг по этому же случаю пишет: «Он (Святослав) нашел на Вятичей, живших почти в русских границах, но плативших дань Хазарам. Они сделали сильный отпор, как видно боясь сделаться двоеданниками. Чтобы легче завоевать их, надлежало сперва обессилить бывших до того их повелителей (20) Изследования Лерберга, перев. Языкова, стр. 379). Во-первых, действительно невероятно, чтобы Святослав, решившийся воевать соседственные народы, удовольствовался только одним вопросом: во-вторых, из летописей не видно, чтобы Вятичи сделали сильный отпор. «боясь сделаться двоеданниками». Посудите: нераздражило бы такое упорство пылкаго, храбраго Святослава? Написав курсивом «двоеданниками» Лерберг ссылается на собрание Рос. Истории Миллера. К сожалению подобные авторитеты нынче не уважаются; в третьих, еще небыло примера в Истории, чтобы могущественные вожди прежде вступали в кровавую борьбу с народом сильным для того, чтобы потом легче было завоевать их данников, народ слабый. Словом все обстоятельства убеждают нас что Святослав и в первый раз оставил Вятичей побежденными. По крайней мере так кажется, читая Гусинскую летопись под 964 годом, напечатанную в Послном собрании Русских летописей, изданных Археографическою комиссиею.

Здесь прекращаются собственно Несторовы известия о Вятичах.

В продолжении длиннаго порядка годов летописцы хранят глубокое молчание об этом народе. Мы имеем, однакож, литературные памятники, в которых хотя мимоходом упоминается о Вятичах и которые подают повод ко многим историческим выводам: они то несколько и вознаграждают безмолвие летописей. Мы говорим о Духовной или Поучении Владимира Мономаха, писаннаго не ранее 1117 года и напечатаннаго особенною книгою в 1793 году. Там сказано: (стр. 35) «А в Вятичи ходихом по две зимы на Ходату и на сына его». Значит, что Мономах ходил два года сряду в страну Вятичей; во второй раз ходил, без сомнения, усмирить непокорных мятежников, находившихся тогда под предводительством вождя их Ходаты; ибо прежде Мономах разсказывает о своих походах и, воинских подвигах. Из этого видно, что область вятичей изстари была наследственною областию великокняжескою, а не поместных князей, потому что Ярослав завещал их сыну своему Изяславу, после котораго наследовал не сын Изяслава, а дядя его Всеволод, отец Владимира Мономаха.

Народ находившиеся в совершенно диком состоянии XII веке обитавший в дремучих лесах, народ, который с незапамятных времен зависел прежде от Казарских, впоследствии от Русских великих князей, народ, котораго неоднократные бунты доказывали и защищение своей независимости и слабость его воинственных сил, наконец, народ, который не ознаменовал своего существования никакими политическим явлениями, упрочивающими за ним историческое имя кроме незавиднаго имени «лесных Вятичей», история такого народа с первого взгляда – маловажна: но так-как она в связи с Историею древней Руси, то интересы ея вытекают из этой сокровищницы прошедшаго.

Бляшка на ремень с солнечными знаками.

Не место здесь говорить ни о начале вековой вражды Ольговичей с потомками Мономаха, ни следить за ее развитием. Не место здесь говорить о причине этой вражды, вспыхнувшей между владетельными князьями и Святославом Ольговичем с редким самоотвержением и благородством всем жертвовавшего за жалкого Игоря. Узнав, что союзники, взявши Путивль, собираются осадить Новгород– Северский, где он тогда находился, Святослав объявил о том друзьям и приближенным своим, предостерегая их заботиться о себе. Они же рекоша: Княже! нестряпая, зде ти ни о чем быта, нетут ни жита, ни что поиди в лесную землю, и оттуде ти ся близ слати к отцу своему Гюргевы (21)». И вот знаменитый изгнанник удалился, взяв с собою жену свою, детей, невестку и несколько дружины, ему преданной. Всегда мятежные и малодушные Новгородцы уведомили союзников о том, что сын Олегов оставил их и пошел к Карачеву. Один из союзников, Изяслав Давидович, вызвался преследовать Святослава и, в сопровождении многочисленной дружины, отправился за ним к Карачеву. Здесь не место также рассказывать в каких отчаянных обстоятельствах находился князь. Новгород– Северский, предвидев грозящую ему опасность, которую не мог ни чем отвратить. С мужеством и храбростью защищал он себя, свое семейство и свои права от неприятеля, несравненно его сильнейшего. Разбив на голову Изяслава, хвалившегося, во что бы то ни стало ((21.) Полное собр. Рус. лет. т. II. стр. 27 Рус. летоп. с Воскр. списка т. I. стр. 286.) взять его в плен и ослепить ((22) Никоновс. лет. под 1147 годом.), опустошив Карачев, Святослав остановился и в Козельске, но уведомленный о намерении Давыдовичей преследовать его, сын Олегов наконец покорился необходимости и пошел «за лес в Вятичи». Однакож в Дедославле он оставался не долго: злобные родственники его, князья Черниговские, шли за ним по пятам, как говорится.

Мы объяснили главные обстоятельства этого замечательнаго похода, или правильнее, бегства, теперь скажем несколько слов о правах Святослава Ольговича на удел Черниговский.

С того начинаем, что мы совсем не убеждены в праве, которое имели князья Черниговские на область Вятичей. Где было их право? Не основали ли они его на разделе государства, случившемся после смерти Ярослава в 1054 году? Да, ответят нам, потому что Святослав Ярославич, кроме Чернигова, взял всю сторону восточную до Мурома ((23) И. Г. Р. т. II. Примеч. 50). Возражаем: но Черниговские князья, беспрестанно враждуя между собою и с Киевским государем, утратили это наследственное право. Вражда вспыхнула, еще в 1193 г. Миролюбивые договоры их носили в себе зародыши измены и вероломства, составлявшие отличительные свойства почти всех Русских князей того времени, а Черниговских в особенности. В это ужасное время одна монета была в ходу – право сильного! В это время не только города переходили от владетеля к владетелю, но и самые волости, уделы не были крепки, тем, которым они принадлежали. «Татищев называет оную (область Вятичей) уделом Святослава Всеволодовича», пишет Карамзин, «но Черниговские князья говорят Изяславу: «Ольгович Святослав занял волость нашу Вятичи ((24) Idem. примеч. 297)». Но как же согласить с этим слова вельмож сказанные Святославу Ольговичу: «А еже еси княжи и волость свою погуби держася по Ростислава, а он ти лениво помогает?» После слов: «волость свою погуби», Карамзин объясняет»: «то есть землю Вятичей ((25) Ilidem.)». «Кому же она принадлежала: князьям-ли Черниговским, или князю Новгород Северскому? Историограф отвечает: «Приписывая свое несчастие брату Ольговичу, не хотевшему дать ему помощи, Изяслав завоевал его область землю Вятичей. Тогда Святослав, захватив имение, семейство и многих бояр сего злобного родственника, вступив, в союз с государем Киевским». Потом Карамзин говорит: «Иногда земля Вятичей в XII веке принадлежала разным владельцам, нередко обнажавшим меч друг против друга ((26) 111 стр. 138.)». Из этих выписок, которые есть плод глубоких соображений историографа, основанных на фактах, мы выводим заключение, что Святослав Ольгович имел такое же право владеть землею Вятичей, какое и его недруги, князья Черниговские: она никому из них видно крепко не принадлежала.

Обращаем внимание ваше, читатель, на топографию Вятичской области, в состав которой входили несколько нынешних уездов Московской, Калужской, Орловской, Новгорода – Северской и вся Тульская губерния. Какие широкие рамки! Но в этом топографическом очерке отнюдь не преувеличены его размеры….

Пряслице (специальный груз на веретено) с пометками хозяйки.

Нельзя не удивляться, что Деревляне и Ятвяги, обитавшие в дремучих лесах, ни где не называются в летописях наших народом, жившим в лесном краю; между тем как Нестор сказал, что «Радимичи и Вятичи и Север живяху в лесе, якоже всякий зверь». И продолжатели его исторического труда, говоря о Вятичах, непременно упоминают о «лесной земле». Следовательно, древесная растительность окружала со всех сторон жилища означенных дикарей на значительное пространство. Против такого свидетельства кому же придет охота возражать, спорить? Мы безусловно верим этому факту. Но у продолжателей Нестора нередко встречаем мы загадочное выражение: «за лес в Вятичи». Спрашивается: что разумели они под выражением: «за лес в Вятичи?» Выходит, что этот народ жил в лесе и в тоже самое время жил за лесом. Как угодно, а такие разноречивые известия вынуждают серьезно об этом подумать. Быть не может, чтобы осмотрительные сочинители Временников, повторяя не один раз одно и тоже, явно ошибались, противоречили сами себе….. Нет, этого решительно не может быть! Возвратимся же к событиям, о которых мы начали – было говорить, то есть, к событиям, случившимся на Руси в 1147 году и постараемся объяснить летописное выражение: за лес в Вятичи».

Вы уже знаете, что Святославу советовали удалиться из Новгорода – Северскаго. По видимому, советовальщики предполагали что только отдаленность страны и, главное, дремучие леса могли спасти сына Олегова от злобных родственников князей Черниговских. Но скажем, кстати и Северяне были никто иное как те же Вятичи. Вот доказательство. На вопрос Святослава; «Что ти дает брат старейший» (в 1142 году)? Игорь отвечал: «Дает нам по городу: Берестой, Дорогочин, Черторыск и Клещеевск, а отчинье своея (то есть, НовгородСеверский) не дает Вятич»…. Он же князь великой – Вятич неступаша, но дояше им городы, яже преди нарекохом ((27) Карамзин И. Г. Р. II. пр. 279.) Арцыбашев (II. пр. 536} замечает: «По этому и Северяне названы Вятичами в Юрьевской летописи. «Без всякаго сомнения и в Ипатьевской такого же содержания известие под означенным годом. Из этого видно, что Святославу Ольговичу советывали оставить страну Вятичей (Новгород – Северский) близкую к владениям Давидовичей и удалится с семейством к другим Вятичам, которых область защищали леса и которая лежала в нынешних губерниях – Калужской и Тульской, чему служит доказательством следующее летописное известие: «повоевав (Святослав) Карачев бежа за лес в Вятичи». «Следовательно Карачев не принадлежал к области Вятичей», опять замечает Арцыбашев (ibidem. пр. 638). Нет, принадлежал. В Ипатьевской летоп. под 1185 годом сказано: «Тогда же Святослав князь иде в Вятичи Карачеву орудей деля своих». Это давно заметил Академик М. П. Погодин((28) См. брошюру под названием: «Древние Русския княжества с 1054 по 1240 год. М. 1848 г. княжество Черниговское стр. 7 и 8»).

Сын Олегов прибыл в Козельск. «Следовательно, продолжает Арцыбашев (ibidem. пр. 638) Козельск находился уже в области Вятичей (см. выше № 635) и потому между им и Карачевым был, кажется рубеж Вятичской и Северской земли». Сомнительно. Если бы и действительно существовал этот рубеж (граница), то один из упомянутых городов не принадлежал бы Вятичам и, следовательно, Святославу не для чего было бы и заходить в него; ибо он шел «за лес в Вятичи».

Глиняные грузила на рыбацкую сеть.

Ссылка повествователя на собственное примечание (№ 635) доказывает его предположение, что летописное выражение: «за лес в Вятичи», относится к упомянутым выше городам. Но Святослав, преследуемый Давидовичами, продолжал отступательные движения по направлению «за лес в Вятичи», которые жили за Окой, Зушею и Красивой – Мечей. Куда же он шел, как разумеется, не «за лес в Вятичи»? Из Казельска Святослав Ольгович «двинулся», по выражению Арцыбашева, к Дедославлю (Воскр. лет. 1. 288). Потом он был в городах: Дубке, лежавшем при соименной речке (ныне деревня), Осетре (от него осталось городище на берегу Осетра), Колтеске (ныне село Колтово), Неринске при соименном озере, лежащем на правой же стороне Оки. Все упомянутыя нами места, о которых мы подробно говорили в Тульских Губернских Ведомостях ((29) 1853 года. См. полемическую статью нашу под названием: «Взгляд на Памятники Тульской губернии».), были города Вятичские, и мы право не постигаем причины: за какие вины исключили их из списка Вятичских городов?… Если Дедославль (ныне село Дедилово Богородицкого уезда) Колтеск, Неринск, Лапасну, Свирильск и наконец никогда не существовавший Серенск считают за города принадлежащее Вятичам, то почему, же, скажите на милость, исключают Дубок, Осетр и Любутеск (Лубутск) находившийся при устье Нары): ведь о них также упоминается не в одном Никоновском списке, а во многих других летописях, из которых выписывают тексты и которым следуют наши историки? Извольте рассудить: когда Дедославль, Колтеск и Неринск чествуют древними городами, на коком же основании отказывают в этом названии современным другим городам, превратившимся нынче также в деревни? Они лежали друг от друга в близком расстоянии. Мы знаем, что верховье Дона было в области Вятичей, следовательно владения их обнимали всю северо-восточную границу в нынешней Тульской губернии, вот где был рубеж сказанного народа, которого земля соприкасалась с Рязанскою области по правую сторону Оки. Воля ваша, а напрасно исследователи наши не обратят на этот предмет надлежащего внимания.

Легкий топографический очерк земли Вятичей, набросанный нами, оказывается предостаточным потому что мы ничего не сказали относительно существенного различия Вятичей обитавших «за лесом» от соплеменников их, живших в области Новгород– Северской. С того начинаем, что древнейшая страна Вятичей растягивалась по обе стороны Оки, следовательно она занимала значительное пространство в нынешних губерниях Московской, Тульской, Калужской и Орловской. Прошло несколько веков и пределы их области раздвинулись так, что владения Вятичей оказываются в XII столетии в самой средине упомянутых выше губерний. В нынешней Тульской, например, Вятичские города были: Белев, Новосиль, Дедославль, Дубок, Осетр, Колтеск и Неринск. (Незнаем, на каком основании исторические наши писатели отвергают известие Никоновской летописи, в которой под 1147 годом упоминается о Туле)? В нынешней Московской, означенному народу принадлежали города: Свирельск, Лапасна ((30) Карамзин (И. Г. Р. III. пр. 39) выписывая подлинный текст из Киевской летописи, делает на него свои замечания: «Олег же извратився в свою волость Лопасну» (где течет река сего имени)…. «изая Свирельск» (ныне село в 60 верстах от Москвы, к Серпухову): «бяше бо и то волость Черниговская)» (в земле Вятичей). Один из редакторов Жур. Мин. Внутр. Дел (см. брошюру изд. М. Погодиным в 1848 году; (Княж. Черниговс. стр. 30) замечает: «Такого села не только в 60 верстах от Москвы к Серпухову, но и во всей губернии Московской, равно как и в смежных с ней, мы не могли отыскать негде: ни по картам, ни по спискам М. В. Д». и прочее. Стало – быть летописец ошибался? Правда, что они были не большие знатоки географии отечественной, а надобно удивляться тому, что летописцы наши редко ошибались в указании местностей и в описании современных событий. Вспомните, что происшествие, о котором рассказывает Киевская летопись, случилось в 1175 году у следовательно назад тому 680 лет. Как же вы хотите чтобы с тех пор местности и даже волости владетельных князей сохранили свои названия до нашего времени! Говоря о походе из Дедославля князя Новгород – Северскаго (Святосл. Ольговича), мы указали на местность; где находились города Дубок и Неринск. (См. Тульс. Губернская Ведомости 1853 года статью: «Взгляд на Памятники Тульской губернии». Мы уверены, что когда-нибудь и на Свирельск укажут любители древностей, хорошо изучившие топографию Московской губернии по старинным межевым книгам и другим официальным документам.) и Лубутеск; в Калужской: Воротынеск, Карачев, Козелеск, Масальск и Таруса; в Орловской: Дебрянеск, (Брянск) Мченск, Девягорск. Облове, Воробино и Домогощ (Могощ?). Все эти последние места заслоняли Брянские и Мченские леса, которые также славны были в Древности, как и в Позднейшие времена леса Муромские. Вот что составляло собственно так называемые Вятичи в смысле летописных упоминаний об них. После этого делаются понятыми выражения Киевской летописи: «Посаднины Володимери и Изяславли выбегоша из Вятич»… Святослав же иде Девягорску и зая (занял) все Вятичи и до Брянска и до Воробина по Десне и Домагощъ и Мченск» (Карам. И. Г. Р. II. прим. 302.). Но в Новгород – Северске, Оргоще ((31 См. Воскр. летоп. II 118. Этот город (нам неизвестный) и другие шесть (в нынеш. Черниг. губер.) названы «пустыми». Там жили «Псарове» – и люди презренного звания. (Арцыб. II. 1020.)), Путивлъ и других городах жили те же Вятичи, одной и той же породы, да не старожилы того края, а переселенцы. Переселенцами называем мы тех, из них, которые в 990 году, при основании городов Великим князем Владимиром I. Святославичем, перевезены были «мужи лучшие» из Словян, Кривичей и Вятичей. Упомянутые города, лежащие при Десне, Осетре, Трубеже, Суле и Стугне населены были сказанными «преведенцами». Соображая все это, легко понять, что друзья и приближенные Святослава Олеговича не могли, по их понятию подать лучшего совета своему владетельному князю, как идти «за лес в Вятичи», потому, что единоплеменников своих естественно они предпочитали другим современным племенам. Добросовестно изучая отечественные наши летописи, мы предлагаем знатокам дела проследить наши выводы…

Переходим наконец к двум важным историческим вопросам: во-первых: справедливо ли мнение Карамзина, утверждавшего, что в исходе XI, или в начале XII века Вятичи приняли веру христианскую; во-вторых, исчезает ли имя их в наших письменных памятниках с нашествием Монголов? Как полагал покойный Языков (см. Энциклопедический лексикон статью его под рубрикою «Вятичи.) «Рассматривая упомянутые вопросы, мы обязаны прежде обратить ваше внимание на то состояние религиозного верования на Руси, которое было в XI и в XII столетии. Поднимем же несколько завесу прошедшего, чтобы одним беспристрастным взглядом обнять его события, совершившиеся в отечестве нашем в этот древний период времени». Это чрезвычайно любопытно.

Грубые понятия о господствующей вере ложные чудеса, знамения, ереси и расколы, Соборы на них, суеверия и предрассудки, в высшей степени жалкие, язычество не совсем еще исчезнувшее, дух преобладания, дышащий распрями и возбуждающий непримиримые вражды и кровопролитные войны между удельными князьями, бедствия, ниспосланные с неба – все это взятое вместе возмущало церковь нашу, которая находила истинных ревнителей в одном только епархиальном духовенстве. В самом деле, что было отечество наше назад тому семь столетий? Страшно и подумать! Если ты не были уже варварами в точном смысле слова, то какие гражданские, или государственные доблести выкупали нас от этого названия? Вера? Но мы, едва проникнутые духом Евангельского учения, исполняли внешние ее обряды, о которых упоминается в Правщице, где говорит Митрополит Платон, «исчислены разные нелепости ((32) См. Краткую Церковную Историю его, М. 1823 года, стр. 89)».

«Мы целовали крест Спасителя и тут же изменяли клятве», когда, «по выражению летописца, «еще уста не осохли». Один, из противников Леоновых, Св. Кирилл епископ Туровский, напоминал современникам божественное поучение: «лучи бы не познати, нежели познавши, уклоняться от нее». Просвещение? Но мы его не имели и иметь не могли. Оно состояло у наст единственно в религиозном понятии… Голос наших Спасителей раздавался в пустыне, где обитали люди, едва ли не с свойствами полу – зверей. Видев беспрестанные мятежи, угрожавшие другими еще опаснейшими, утомленный внутренними раздорами, митрополит Михаил оставил митрополию и уехал в Константинополь, отколь уже не возвращался. Церковь наша осиротела без верховного пастыря.

Знаем, что и современная Европа проявляла тогда зрелище не утешительное…. Повторяем, что мы были тогда масса народа без политического значения, государство раздробленное на уделы без государя самодержавного. В этом хаотическом брожении умов своевольных и страстей необузданных, были и преступления, наносившие стыд веку и заклеймившие имена святотатцев справедливым укором потомства. Недовольные корыстью, приобретенного по праву войны, некоторые из удельных князей посягнули и на хищение церковного имущества: они грабили храмы, а народ буйный осквернял их возмущениями во время священнодействия! После Киева, средоточия духовной и гражданской власти, Новгород славился народною набожностью своих жителей, (не уступающих впрочем в вероломстве жителям других городов). И что же мы читаем в Номокапоне или Кормчей? Если идолопоклонство оставило глубокие следы и не утратило своей силы, своего обаятельного верования там, где исповедовали истинного Бога, то возможно ли предполагать, чтобы в продолжении столь ужаснейших смутностей церковь наша сделала новые духовные победы, присоединила новое духовное стадо к христовой пастве, которая требовала еще беспрерывного надзора и самоотвержения пастырей? Вот почему сказал один из наших ученых иерархов, что «Российская церковь в XII веке не распространялась далее, но прежнее пространство наполняло новыми храмами, монастырями и епархиями ((33) Начертания Церков. Истории Преосвященного Иннокентия т. II. стр. 240.)». Ревнители веры нашей, несмотря на неусыпную деятельность свою и красноречивые проповеди, ровно ничего не могли предпринять в сказанные два века, чтобы распространять ее глаголы между язычниками, погруженными еще в глубокое варварство.

Жилище славян того времени.

В известном послании Симона епископа Владимирского и Суздальского к черноризцу Киево-Печерскому Поликарпу, упоминается о Священномученике Кукше следующее: «Вятичи крести и много чудеси твори. По многих муках усечен бысть с своим учеником ((34) Епископ Симон скончался в 1226 году, 22 Мая, говорит Карамзин. «Тело его, продолжает историограф, «было погребено в соборной Владимирской церкви: каким же образом очутилось в Киевских пещерах, (где его показывают), не знаю». (И. Г. Р. т… III. пр. 171 и 365(Митрополит Евгений отвечает: «мощи его (Симона по завещанию принесены в Антоневу пещеру» (См. Описание Киевопечер. Лавры. К. 1826 г.) Послание, о котором идет речь, напечатано, (с пропусками, по замечанию Карамзина), в третьей части Патерика печерскаго, сочиненного Симоном. (См. историч. словарь… духовного чина Митр. Евгения ч. II стр. 585. Также «Памятники Рос. Словесности», изд. К.О. Калайдовичем)». Учеником его был Пимен прозванный Постником. но он не пал жертвою вместе с своим учителем, как сказано в Минии – Четии (см. август 27 числа). Напротив, профессор Казанский положительно утверждает, что «в написании о Кукше и Никоне, говорит он, в слове Никон напрасно видит описку г. Кубарев (см. о Прологе печерском и о Несторе). Здесь разумеется Никон, ученик Кукши ((35) «Отечеств. Записки» изд. А. А. Краевским, 1851 года, № 1. стр. 84 в отделе-«Критики».)». Не ведаем, на каких данных почтенный профессор основывал свои исторические указания. – только ни в Прологепечерском, ни в Четии – Минии нет о том ни слова. В подробной росписи мощей, находящихся в Печорской обители (см. Описание Киевопеч. Лавры), исключая Никона прозванного Сухим и Никона бывшего игумена этой же Лавры, нет ни одного преподобного, носившего имя Никона. Но заметим, что упомянутые оба Никона не могли быть учениками священномученика Кукши потому что Сухий жил прежде его, а последний игуменствовал в знаменитой обители уже в XVII веке.

Историограф, выписав означенные выше фразы из послания Симона к Поликарпу, потом говорит: «следовательно Вятичи приняли веру христианскую в исходе XI, или в начале XII века». Вникнув в неопределительность такого известия, мы заметили, что историк наш оставил без надлежащего внимания источник, отколь заимствовал свое сведение.

Прежде, нежели мы будем отвечать на предположение историографа относительно времени, когда озарил свет Евангелия Вятичей, обращаем внимание любознательного читателя на затруднительные вопросы, естественно возникающая при обозрении подвигов священномученика Кукши, совершенных им в области Вятичей, о которых как бы слегка упоминает епископ Симон в послании своем к Поликарпу. Спрашивается как мог Кукша проповедовать идолопоклонникам нашу святую веру, тогда как он, по видимому, не знал их языка; ведь Кукша постоянно жил в Киево-Печерской обители? Где, когда и от кого мог изучить он наречие этих дикарей? Ученых филологов в то время на Руси еще не было…. Но, может статься, нам напомнят о подобном же подвиге Св. Стефана епископа Пермскаго, первого просветителя Зырян. Отвечаем: в житии его, написанном монахом Епифанцем, именно сказано, что Св. Стефан «еще в юных летах прилежно изучал язык Зырян, приезжавших для торга в Устюг». Этого мало: Св. Стефан на устье Выми, проповедуя слово Божие на туземном наречии, изобрел азбуку Зырянскаго языка, написал книги, – по которым сам учил детей часослову, псалтыри. Но чтобы Вятичи имели какие– либо сношения с Киевом, о том нет и намека в наших летописях. Однакож, кстати, заметим, что Карамзин, выписав одно любопытное историческое известие из послания Симона, говорит о выпущенных местах в Печерском Патерике и находящихся в рукописях. Не выпущено ли издателями Патерика известие о изучении Кукшею языка Вятичей в другие подробности, как они выпустили также очень интересное место, где упоминается о первом Русском епископе Ростовском Леонтии?

Останавливая поверхностно-критический взор наш на литературных памятниках, в которых, к сожалению, встречаем не удовлетворительные упоминания о крещении Вятичей, мы вменяем себе в непременную обязанность сказать здесь, что безусловное доверие к летописным известиям также непозволительно, как непозволителен и скептицизм– первый шаг исторического умствования. На одной бесплодной игре слов недолжно основывать свои выводы. Эту мысль превосходно уясняет г. Вышнеградский в обширной статье своей под названием: «Об историческом искусстве и развитии его ((36) См. Жур. Минист. Народн. Просв. 1845 года. Сентябрь, отдел II. стр. 166.)». «Ничто не раскрывает перед нами так ясно и определительно мысли человеческие, и, следовательно, ничто так не способствует распространению истины, как слово человеческое; но за то и ничто так часто не обманывает, не вводит нас в заблуждение, как тоже самое слово человеческое. И потому Историк, выше всего поставляющий истину, должен взять все предосторожности, что бы письменным, дошедшими до него известиями не быть вовлечену в обман. Из всей массы сведений, содержащихся в хартиях, он должен уметь отделить для себя несомненно– истинное, благоразумно усомниться в подозрительном и решительно отвергнуть видимую ложь».

Трудолюбивые исследователи древностей наших не решили еще очень важного вопроса: если летописное упоминание о том, что монашествующая братия проповедовала христианскую веру кому – либо из Словян, погруженных во идолопоклонство? Смело отвечаем, что ни в одном Временнике нет такого известия, которое бы положительно доказывало, что и на Руси были миссионеры с самоотвержением распространявшие Святое Писание между племенами языческими и этого никто, по долгом размышлении и по надлежащих справках, не может отвергнуть ((37). Но нам могут возразить словами Карамзина (И. Г. Р. III. стр. 30, пр. 23), который сказывает, что «Летописцы всего более хвалят Андрея (Боголюбского) за обращение многих Болгаров и Евреев в христианскую веру» и прочее. Но кто же их крестил? Кто были сеятели семян веры христианской, которой Евангельски свет издавал еще слабые лучи? Отвечаем: белое Духовенство, отправлявшее служение в мирских церквах, а не монашествующие, которым строгий устав не дозволял отлучаться из обителей. Нестор в Патерике Печерском именно говорит (лист 113: «Аще же некий брат отхождаше от моностыря, вся братия имеяху о том печаль, и посылаху по него призывающе, дабы возвратился в монастырь. Егда же прихождаше брат, вси шедше к игумену поклоняхуся за него, и умоляху игумена; и абие с радостию принимаху брата в монастырь. Такова бяше божественная любовь, смирение и воздержание в той святой обители», то есть, в Киевск. Лавре, Симон Епископ Влад. и Суздальский от себя добавляет (И. Г. Р. Карамзина Ш. пр. 173: «День един в дому Матери Божия паче тысяча лет, в нем же волил бых пребывати, паче неже жити ми в селях грешиичих». Как же все это согласить с известием его о Кукше? Мудрено!). Странно! летописцы наши подробно рассказывают о маловажных случаях, совсем не заслуживающих столь тщательных замечаний, каким же образом, скажите на милость, изустная хроника о религиозной победе над закоренелым идолопоклонством недостигнула их слуха и не обратила на себя любознательного внимания современных летописцев, продолжателей Нестора; ибо начального летописца уже не существовало. Очевидно, что о благочестивом подвиге Св. Кукши не оглашала стоустая молва потому что он совершил его где-нибудь в глуши обширной страны Вятичской, которые, следует заметить, не имели ни какого общественного сношения с христианами, ближайшими своими соседями. Что же касается до времени события, о котором идет речь, то утвердительно можно сказать, что одни Вятичи и Голядь в XII веке привержены были ко всем прежним языческим обрядам, доказательством чему может служить кончина священномученика Кукши, случившаяся неизвестно в каком году. Достойно особенного замечания, что этот народ и в 1196 году летописцы наши продолжаютназывать Вятичами; область же их и города Вятичскими, а не Русскою землею (И. Г. Р. Кар. III. пр. 95). Если бы они приняли веру христианскую в XII веке, то, без сомнения, современные писатели назвали бы их «человеками правоверными», или «народом православным», т. е. христианским, а не языческим именем Вятичей. Скажем, кстати, что некоторые известия находятся единственно в Патерике Печерском и в Прологе, но в летописях о них нет ни слова. Эти– то сказания нередко противоречат нашим отечественным хроникам. Если мы не ошибаемся, то предмет, о котором мимоходом вам докладываем, еще не обращал на себя внимания исследователей…..

В Киевском, патерике Синодальной библиотеки, писанном, как думает историограф, в ХV веке в послании Симона Епископа к блаженному Поликарпу сказано, что Св. Кукша крестил Вятичей, народ, вышедший от Великой Польши; а в Четии – Минии соч. Св. Димитрием, напротив, читаем, что Св. Кукша крестил Вятчан, то есть, туземцев земли Вятской, Вотяков, Черемису, о которых Хлыновский летописец повествует под 1181 годом. И этот предмет оставлен учеными без всякаго критического взгляда!

Еще несколько слов о литературном, труде Симона Епископа Владим. и Суздальскаго и мы разстанемся с ним, чтобы высказать мнение наше относительно Вятичей, принявших веру христианскую.

Карамзин выписывал из послания Епископа Симона любопытныя места, заимствуя их из рукописнаго Патерика ХV столетия, следовательно не современнаго автору послания.

Автор упомянутаго сочинения, как известно, скончался в 1126 году, выходит, что спустя слишком два века после его кончины переписан был кем – то Киевский Патерик, в состав котораго, в виде прибавления (к третьей части), вошло и послание Симона к Поликарпу, хотя оно собственно и не принадлежит к житиям Святых потому, что это есть ничто иное, как поучение, беседа, дружеския советы, основанныя на догматических началах. То, что выписано Карамзиным из рукописи Синодальной библиотеки, выпущено издателями в печатных книгах – Патерике и Прологе. Теперь сообразите: какия потерпело лишения это драгоценное послание от переписчиков, которые позволяли себе всякаго рода погрешности, а пропуски составляли для них как – бы неизбежное право: ведь они сокращали утомительную работу – тогда писали чистым уставом.

Спрашивается: каких Вятичей крестил Св. Кукша переселенцев ли, живших со времен Владимира 1-го в области Новгород – Северской; или тех, которые, прибыв в Русь, поселились по Оке, в сходность сказания Нестора? Но в Северской земле еще в XI веке господствовала одна и та же вера, которую исповедовали и Киевляне. Это были области Русския, или, как тогда называли их – Русь. Остается предполагать, за недостатком данных, что священномученик Кукша крестил последних. ((38). По житию благоверного князя Константина и сынов его, Михаила и Феодора, Муромских чудотворцев, напечатанному в Прологе (Мая 21), до самых времен Всеволода III язычество царствовало в Муроме (до 1192 года). Следовательно оба эти церковный события были почти в одно и то же время.). Но и в этом случае мы имеем достоверное свидетельство, что «в самом центре земли Вятичской» – в Мценске язычество находилось в упорной борьбе с христианством до начала XV века. В любопытном письме преосвященного Гавриила Епископа Орловского и Севского о тайнике, найденном в городе Мценске, упоминается об этом событии. Это письмо заменяет акт потому, что преосвященный Гавриил известен своею строгою жизнью и справедливостью, изумлявшею его современником. Мы заимствуем это письмо из Отечественных Записок, издававшихся покойным Свиньиным, к которому оно было адресовано.

Совня (колюще рубящее оружие). Найдено у с. Дедилово.

«Николаевский Мценский собор сам по себе достоин исторического обозрения, с «говорит этот иерарх. Но не сие в особенности важно, а более то, что место, где возвышается соборная церковь, освящено благодатным присутствием Божьим уже за четыре столетия назад, именно около 1415 года по Р. X.; ибо тогда для обращения в веру христианскую и для просвещения Св. Евангелием идолослужителей, послан был в Мценск от Великих Князей и преосвященного Фотия просвитер, которого Апостольство и увенчано было желаемым успехом. Мценские граждане: Ходан ((39). Имя несколько однозвучно с Ходотом, о котором, как о старейшине (вожде) упоминается в Духовной Мономаха. (стр. 35).), Юшинка, Зикия с прочими сперва ратовали, как говорится, в древне рукописи ((40). Где теперь эта рукопись? Вероятно утратилась. Так погибают материалы исторические, которым цену знают немногие.) на пришедших спасти души, но поражены будучи, за непокорству Духу Святому слепотою, тотчас почувствовали свой грех, и в пяток десятые недели по Св. Пасхе прияла Святое крещение и – прозрели будучи орошены струями нового чудесного Иордана». (Отеч. Записки 1825 года, Апреля, № 60; стр. 429). Это в высшей степени любопытное письмо, основанное на легенде, перепечатано было в «Журнале Минис. Внут. дел 1837 года (книжка 4-я).

Наконец в Тульских Губернских Ведомостях (1843 года, № 8) известный в нашем крае любитель древностей И. Ф. Афремов, которого статьи, исторического содержания, напечатаны в разных брошюрах журналах и газетах, рассказывает читателям следующее:

«К крайнему удивленно моему, пишёт он, в самом центре земли Вятичей, в городе Мценске, собор Николая – Чудотворца, читал я летопись, что город этот, спустя более 400 лет водворенного у нас христианства, принял Святое крещение только в 1410 году, при державе своего Литовского князя Витовта, оставаясь между тем в иерархической зависимости Московского Митрополита Фотия, при В. К. Василии Дмитриевиче, сыне Донского. Летопись эта носит палеографический характер своего века со всеми подробностями эпохи города Мценска и заслуживает исследования ученых Гг. археологов».– Как? Имев в руках своих столь драгоценную рукопись и непринятъ на себя труда выписать из нее то, чего нет в печати! Воля ваша. уважаемый нами И. Ф, а многие справедливо обвинят вас за холодное невнимание к такой редкой древности. Очевидно, что эта самая та рукопись, о которой говорить Преос. Гавриил.

Соображая все данные, мы заключаем исторический, посильный труд наш следующими положениями во – первых. Вятичи приняли христианскую веру в конце XII века, но из них оставались еще упорствующие язычники в городе Мценске, которые присоединялись к пастве духовной, благоговеющей перед истинною Евангельскою уже в начале ХV столетия. Во-вторых. имя Вятичей не исчезло в наших летописях с нашествием Монголов, как прежде полагали, чему убедительным доказательством служит – Мценская летопись, о существовании которой свидетельствуют лица, заслуживающие полного доверия всех и каждого.

Предлагаемый текст к «Видам Тулы» мы предприняли написать с тою единственно целью чтобы облегчить понимание рисунков, тем из читателей, которые никогда не бывали в нашем городе. Мы отнюдь не берем на себя обязанности высказывать наше мнение об искусстве, которое требует достаточного изучения теории перспективной живописи и постоянного занятия одним и тем же предметом. Следовательно претензия на знатока этого дела «да мимо идет нас». Мы можем только, как граждане Тулы свидетельствовать, что г. Шеле списал с натуры виды нашего города с удивительной отчётливостью, был верен точности до педантства, и, не гоняясь за блеском, сделал скромное издание не на гласированной бумаге без излишних украшений и оттого был в состоянии определить ему такую умеренную цену. Да не оскорбится он выражением нашим: «был верен точности до педантства», мы право, не умели выразить лучше мысль нашу рассматривая добросовестные труды его. Следовательно, на изображения, рисованные г. Шеле, можно вполне положиться, ибо верность, как изволите знать, составляет одно из главных требований искусства этого рода. В портретной живописи желают видеть разительное сходство лица, в перспективной математическую точность зданий и местности в отдалении. Это непреложные условия, от которых художнику не позволено уклоняться. Текст наш к «Видам» есть просто путеводитель по городу. Мы рассказываем о тех строениях и местностях, до которых коснулся карандаш даровитого нашего г. Шеле. И так, к делу, читатели.

Одна из лучших, многолюднейших, и торговых улиц в Туле, без сомнения, есть Киевская улица, получившая странное свое название от Киевской почтовой: дороги, которая соответственно носит наименование Тульско-Орловского шоссе. Уверяют, что в Туле богатые купеческие конторы исстари имели с Киевом постоянный сношения; а так как дома, которые производили эту торговлю, всегда находились на проезжей улице, по тракту в Орел, будто то бы это подало повод к нынешнему ее названию. В XVII веке она ещё называлась Крапивенскою, по уездному городу этого имени. Как бы то не было, только в настоящее время, если мы не ошибаемся, ни в какой губернии, лежащей в средней полосе России, нет улицы в городе, носящей название Киевской.

На улице, о которой мы повели речь, находятся два огромные корпуса Присутственных мест и большое здание, в котором помещается Духовное Училище. Напротив этих строений, в виде двух квадратов, раскидываются два небольших бульвара, из которых на одном лет двадцать тому назад было единственное наше гульбище, где не редко игрывала военная музыка квартировавшего в Туле пехотного полка.

Большая половина домов на Киевской улице обвешана разноцветными вывесками. Это наш Кузнецкий мост, наша Тверская. Здесь находятся богатые магазины и лавки с разными товарами, ценность которых мы не можем определить за неимением данных. Здесь книжная торговля, если только можно назвать торговлею открытые двери лавок, в которых купят в день два, три учебника, или две, три дешевые книги. (Книжная торговля упала в Туле в течение последних десяти лет. Здесь кондитерские, аптеки, театр, ресторан и почтовая гостиница, Русские трактиры (первый сорт), множество постоялых дворов, множество серебряных и часовых дел мастеров, множество цирюльников, сапожников. башмачников, переплётчиков и портных, которые, если верить их вывескам, все до одного ученики известных портных, проживавших в обеих наших Столицах (верьте им!). Огромные виноградные кисти, дурно вызолоченные, висящие над дверьми магазинов доказывают, что на Киевской улице существуют и погреба с иностранными винами, и погреба где продаются свежие фрукты: здесь увидите вывеску неизбежного Немца-булочника, и услышите неизбежный вопрос «Vas ist das?», словом, на этом длинном пространстве веселого нашего города – чего хочешь, того просишь.

Бывший наш военный Губернатор Князь Андрей Михайлович Голицын, (ныне Сенатор) желал вытянуть две линии деревьев по обеим сторонам обывательских домов, рядом с тротуарами. Значительная ширина улицы давала тому всю возможность. Исполнение никогда не затрудняло Князя Андрея Михайловича, который любил всегда действовать по военному: сказано-сделано. И действительно при нём ещё фронт деревьев давал молодые побеги и густую зелень; но, к сожалению убила растительность не небрежность, а едкая известковая пыль вновь проведённого шоссе. Лучшим доказательством этого служат липы у дома аптекаря Бейера, которые, не смотря на всю заботливость аккуратного домохозяина, с каждым годом уничтожаются. И потому ныне сделано распоряжение вместо лип и берёз, сажать клён и тополь, как деревья не столь нежные. Это последняя попытка. Ежели она не удастся, то предположено уничтожать деревья, как они были уничтожены и на Невском проспекте. Прибавим ко всему сказанному нами, что шоссе, пролегающее чрез все протяжение Тулы, соединяется с Орловским шоссе за городским предместьем.

Надобно доложить вам, что Городская больница и Воспитательный Дом, два обширные здания с двумя старинными садами, находящиеся один против другого, близ шлагбаума, удалены каждый сажень на восемь в сторону от прелестной перспективы Киевской улицы и потому они вышли из рамы рисунка.

Пункт воззрения, с которого снимали вид Киевской улицы, был городской шлагбаум; следовательно художник смотрел на нее с горы вниз и потому, отдаленные здания не могли изображены быть так, как ближайшие относительно натуральной величины своей. Таков закон этого рода живописи.

На правой стороне первый дом с одиннадцатью окнами [двенадцатое закрыто ветвями), к которому примыкает, каменная ограда цветника, – это Флигель упомянутой Городской Больницы, существующей сначала текущего столетия.

Рядом с сказанным флигелем Градской больницы, вы видите Дом Инвалидов покойной Статской Советницы Прасковьи Петровны Баскаковой. Баскаковский Инвалидный Дом учрежден по Высочайше утвержденному 6 Сентября 1808 года духовному завещанию. В этом, богоугодном заведении в последствии приняла непосредственное участие мать ее Колежская Советница Марья Васильевна Веницеева, которая также как и Баскакова взнесла капитал в Тульской Приказ Общественного Призрения на содержание такого же числа инвалидов. Вся сумма, принадлежащая этому человеколюбивому заведению, не превышает однако ж двадцати тысяч рублей серебром. Вот скромное, но прочное приношение благотворительниц, матери и дочери, давших надёжный приют старцам ратовавшим некогда на поле брани за Веру, Царя и Отечество.

И дряхлые старцы Дома Инвалидов, проникнутые самой пылкой благодарностью, всякий день возносят горячие мольбы о успокоении душ давно представившихся своих благодетельниц.

После этого как не вспомнить мудрые глаголы одного из Апостолов: «Не высокая мудруствущая, но смиренная ведущееся». Современники рассказывают, что М. В. Веницеева была старушка чрезвычайно набожная и делала добро всем бедным, имевшим до неё доступ; ибо она последнее время своей жизни провела в совершенном уединении, посте и молитве. Для молитвы пост есть тоже, что для птицы крылья, «сказал Иосиф, Архиепископ Конисский».

Кстати заметим здесь мимоходом, что одна из благотворительниц Дома Инвалидов была жена знаменитого юриста нашего Веницеева, обладавшего умом и памятью необыкновенными. Он был несколько лет правителем канцелярии Генерал-губернатора Михаил Никитича Кречетникова, заведовавшего пятью губерниями, в том числе и Тульскою. Императрица Екатерина II-я, в проезде свой чрез наш город, изволила пожаловать Веницееву золотую табакерку, наполненную червонцами, сказав:, «Я слышала о вашем уме, читала бумаги, вами сочиненные, и знаю вашу опытность; охраните Михаила Никитича (Кречетнчкова), он человек военный и в делах гражданских может легко ошибаться». Старожилы говорили нам, что мысль устроить в Туле Дом Инвалидов принадлежала покойному Веницееву, который, по недостатку средств, не мог исполнить задушевного своего желания. Такие препятствия, возмутившие энергическую личность любимца нашего наместника М. И. Кречетникова, вынудили его обратиться с предложением по этому предмету к дочери своей, Баскаковой, которая, вполне сочувствуя родителю в деле благотворений, завещала наследникам своим учредить, с воли Императора, ныне существующий Дом Инвалидов.

Далее: обветшалые деревянные храмины, принадлежат Тульскому Дворянству и существуют только до отделки нового Дворянского дома, а тогда будут сломаны и на месте их предполагают устроить сквер. Храмины о которых говорим решительно не заслуживают здесь упоминания потому, что они готовы рухнуть с минуты на минуту.

Пускай их разваливаются, когда им придет час уничтожения возражают Тульские старожилы, дрожащим голосом, а до тех пор они напоминают нам многие события случившиеся в этих домам. Один из них тот, в котором теперь помещаются столярные мастерские, построен был в девяностых годах прошлого века; другой тремя годами позднее. А так как новоселье праздновали в них с лишком шестьдесят лет тому назад, то в промежуток этого времени там случались в последовательном порядке такие странные приключения, которые напрашиваются под перо писателя. В одном из сказанных домов случились в один и тот же день двое похорон и три свадьбы… Настоящая Мелодрама! Однако эти три поспешные брака накликали на себя большую беду: враждовавшие родственники завязали процесс, кончившийся в 1814 году конечным разорением обеих тягавшихся сторон. Это юридическое дело имело до четырех тысяч листов одной гербовой бумаги… Сомнительно, чтобы в бесконечный процесс Дюона Жарелиса в романе, Холодный дом». Чарльза Диккенса имел такое огромное количество архивного хлама.

Разумеется здесь не место удовлетворить вашей любознательности относительно странного стечения упомянутых случайностей, но мы найдём время местечко в каком-нибудь Фельетоне– тогда и там расскажем о столь удивительном скандале…. Увидите, что мы, старики, не любим мостифировать добрых людей, где дело идет о правде, с которою мы всегда шли рука об руку по длинному пути нашей жизни.

Еще далее на той же стороне Киевской улицы на рисунке видна с горы одна только крыша мезонина – это также что-то такое похожее на аббатство, в окна которого не редко смотрят проходящие мальчишки: так время углубило строение в землю! Оно когда-то принадлежало покойному Н. Н. Иванову, бывшему Тульскому Гражданскому Губернатору. Это аббатство тогда называлось красивым домом.

Рядом с этим устаревшим строением, в котором в настоящее время квартируют топографы новый дом. Его нельзя не заметить на рисунке; атрибуты этого здания: высокая каланча оканчивающаяся фонарём и шпилем, на котором вывешивают разноцветные шары во время пожара. Словом, это Тульская Градская Полиция и пожарное Депо.

Перейдёмте теперь на левую сторону Киевской улицы. Взгляд, брошенный на вид ее в рисунке, останавливается на двух каменных домах – на жилище арестантской полуроты. Это одно из полезнейших учреждений исправительного наказания, действующего прямо на нравственность. Деньги, ими зарабатываемая, обращают на их же содержание. Как ни хорошо в настоящее время упомянутое учреждение, но нет сомнения, что оно может дойти до благодетельных результатов. «Сколько тут материалов для изучения человеческой природы!» Скажем мы вместе с одним Английским туристом, осматривавшим колонии нищих и бродяг в Оммершане (Голландия), многие арестанты носят на челе клеймо своего бесчестия, по сколько бесчестие отражается на лице человека: другие смотрят тем мрачным и тупым взором, которым отличаются люди, принуждённые покориться дисциплине и работать по неволе, только немногие обнаруживают на лице своём чувство собственного достоинства, порождаемого окончанием дневной работы».

Соседний дом, чистенький и светлый, что с балконом: принадлежит одному из уважаемых в Тульской губернии потомственных дворян – Статскому Советнику Петру Фёдоровичу Хринкову, первому кадету Тульского Александровского корпуса, теперь уже старцу преклонных лет. Почёт ему, граждане!

Невольно изумляешься, рассматривая архитектурные формы массивного здания – дома Тульского Дворянского Благородного Собрания. Но так как он еще не отделан, – то о нем речь будет впереди. Предлагаем, читателю краткие сведения о том же предмете.

Фасад дворянского дома высочайше утвержден в 1843 году. Преступлено к закладке его в 1849 году 30 Августа. В ту же осень успели вывести часть бута. Здание имеет в длину по Киевской улице (см. рисун.) 33,5 сажени, по Дворянской улице 17,5 сажень.

Далее, на рисунке г. Шеле изображена одна крыша с балконом, уличные деревья заслоняют все строение – это дом Тульского Совестного Судьи Павла Митрофановича Горохова, бывший М. М. Гамалея. Дом, о котором мы говорим, достопримечателен именно тем, что в нем изволил ночевать, в проезде свой через Тулу, в Бозе почивший ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ 1-й. Потом, в 1837 году ныне благополучно Царствующий ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ в бытность свою в Туле, квартировал в этом же доме. Весьма желательно, чтобы богатый владелец украсил гостиную Мраморной доской с надписью о пребывании в его доме Отца – Отечества и Августейшего его сына ГОСУДАРЯ ЦЕСАРЕВИЧА…. Для верноподданных такое счастье бывает очень редко!

Оконечность вида Киевской улицы замыкается высокою стеною с бесчисленными амбразурами древнего кремля, охраняющего драгоценную нашу святыню – Успенский Кафедральный Собор, который вместе с колокольнею в следующем выпуске «Вдов Тулы», изображены будут гораздо в больших размерах.

Успенский Кафедральный Собор в Туле принадлежит к тем единственным в своем род зданиям, носящим на себе печать византийского или новогреческого стиля, на которые никогда не насмотришься, никогда ими не налюбуешься. Такова сила впечатлений при внимательном обозрении изящных произведений в зодчестве! Гений зодчего уметь сочетать великолепие с огромностью, разнообразных частей с единством целого. Вот что, по нашему мнению, составляет эстетическую прелесть архитектуры. Кто видел Успенский Собор в Киеве (одно из древнейших богослужебных зданий в нашем отечестве), тот согласится, что архитектор (изустное предание гласит о графе Растрелли), составляя план нашему Собору, много заимствовал данных от Киевского.

Нам не раз рассказывал покойный Кафедральный Протоирей Иван Сергеевич Покровский, муж обширной эрудиции, которого все сочинения безвозвратно погибли, что митрополит Платон, в проезд свой из Москвы в Киев, нарочно останавливался в Туле, чтобы видеть наш Собор. «Это было летом 1809 года, говорил И.С. Покровский» Мы отслужили литургию и я выходил из Собора, как дорожная карета остановилась у паперти, и я увидел своего благодетеля, Высокопреосвящейнейшего Платона…. С искреннею радостью встретил Московского Митрополита с животворящим Крестом. Мы проводили его к алтарю. Знаменитый Иерарх приложился к местным иконам, потом внимательно осмотрел весь храм. Оставляя Собор и благословляя нас, служителей алтаря, он сказал: «ваш Собор никогда не забудешь».. В последний раз, обозревая орлиным взглядом обширное его пространство, он добавил: «и можно ли забыть то, что действительно прекрасно!» В 1823 году Благословенный (да будет имя его благословенно), подъезжая в коляске к Собору, сказал бывшему нашему Генерал-губернатору А. Д. Балашову, с которым сидел вместе: «пойдем смотреть один из великолепных храмов, которых я видал», (а сколько видел храмов Император Александр первый!). Возвратившись из Собора, Он изволил сказать графу А. А. Аракчееву, увлекательно улыбаясь:» Я весел, я был в Тульском Соборе»…. Граждане! запишите эти слова: ведь они сказаны Благословенным…. Знаменитый ученостью Гумбольдт обратил свое внимание на здание, которому удивлялись его современники. Гумбольдт был в нашем Соборе: этого довольно. Иностранец, которого знает весь просвещенный мир (он сделал миру славу), проездом через Тулу, идет взглянуть на святыню нашу и поклониться ей с благоговением…. Этого довольно.

Давно, давно миновалось то доброе, старое время, когда, по уверению Гваньини «русские горожанки, гуляя в праздничные дни, (в будни наши домосидцы, как говорит Арыцбашев, сидели за прялкой и занимались только касающимся до пряжи), русские горожанки тешились скаканьем на досках, верчением себя на круговых качелях, хороводами и плясками…». Нечего сказать; потеха достойная Алеуток! Этому времени как-то совестно вымолвил «вечная тебе память!» потому что приятно вспоминать старину чем-нибудь хорошим, а не грубыми удовольствиями, выражающими отсутствие цивилизации.

Лет тридцать пять тому назад, у нас в Туле говорил народ: «пойдем смотреть забаву». Как вы думаете, что это такое разумели тогда под словом «забава»? Не больше не меньше как кулачный бой! Это, как хотите, была также одна из темных сторон нашего простонародья. Но нынче о кулачном бое (вернее побоище) и не слышно. Вот как изменяются в короткое время нравы, и если угодно, обычаи людей от благотворного влияния истинного просвещения, за которое мы, русские, благодарны, мудрому нашему Правительству.

В настоящее время одно из необходимейших развлечений в городе, особенно губернском, разумеется летом и притом в ясную погоду – гульбища, на которых публика составляется из разных сословий граждан. Оно так и должно быть; ибо если бы на гульбища допускались одни только провинциальные аристократы, то, смеем вас уверить, гульбища были бы всегда пусты, хоть шаром покати. Не легко набрать аристократов которых предки записаны в шестую книгу «О дворянстве» там, где их чрезвычайно мало. потому что многие из них живут летом в своих поместьях, а некоторые постоянно в столицах. А так как нынче деньги составляют единственный результат, всех наших отношений, всех личных и даже без личных достоинств, то придерживаясь этого печального факта, удалять плебеев с гульбища не следует.

Гульбища бывают, как известно, в парках, или садах, ближайших рощах, или на бульварах. К сожалению, первых двух у нас в Туле, нет, да и третьих никогда не существовало; остается один, бульвар, обрамляющий наш древний кремль. Этот каменный старец не сколько веков ведет таинственную речь с современником своим – храмом Иоанна Предтеч, что с тремя пирамидальными верхами.

С того начать, что в нашем кремле испокон – веку живали Тульские воеводы, а Коломенские Епископы имели для приезда своего архиерейский дом. В нашем кремле останавливался Царь Иоанн Васильевич Грозный, после, Судьбищенской битвы – в 1555 году. Здесь, по уверению Паерле, в 1605 году 3 июня принимали присягу государственные сановники и народ во время пребывания в Туле Лжедмитрия. Здесь Петр Самозванец и Болотников, достойный лучшей участи, жили в 1607 году несколько месяцев, замышляя, злодеи, овладеть всею Русью. Здесь был несчастнейший государь Василий Иоаннович Шуйский после «водного наводнения» и сдачи мятежниками города храбрым его войскам. В 1696 году Петр Великий проездом из Петербурга в Воронеж останавливался в доме Тульского воеводы Лаговщины, был очень весел, гласит изустное предание, изволил шутить с маленькими детьми его, которые, называя Петра Великого Царем, между тем будто бы играли, малоосмысленные, длинными волосами Самодержавного, которые Государь зачесывал назад. Предание правдоподобное потому что Петр Великий был, как известно, чрезвычайно милостив, человеколюбив, великодушен и очень любил детей. Облитый водою в 1607 году наш кремль в настоящее время окаймлён, повторяем, широкою полосою зелени и цветами за верную службу его, когда свирепые полчища татар, под предводительством хана Девлет-Гирея громили Тулу (в 1552 г.). Кремль выдержал эту разрушительную осаду и город был спасен от диких орд Крыма. Одним словом, Тульская крепость – сюжет для кисти живописца и целая поэма для пера первоклассного таланта….

«Время мечет морщины, как Парей мечет стрелы убегая», сказал кто-то, не помним. Только никаких язв, нанесенных временем, нет нашем старце – кремле, существующем с 1520 года. Он как будто вчера сооружён. Правда, пожар несколько изменил его наружный вид, разрушив верхи башен: надобно озаботиться об этих вещах почтенному Тульскому Градскому Обществу, надобно, говорим, вывести верхи на башнях, из которых одна над проезжими воротами не может служить образцом для других; следует выкрасить их понаряднее как пристойно». Тогда старец наш кремль помолодеет сотнею годов.

Булевар или правильнее: бульвар (boulev.rd, boulev.rt), собственно значит земляной вал. Так в старину называлась одна из фортификационных принадлежностей – бастионы. Татищев во Французском лексиконе своем доказывает эту истину следующею фразой тогдашнего покроя: «» т. е. остров Мальта есть ограда, оборона Сицилии.» Каким образом случилось, что земляной вал превратился в гульбище, расположенное не на возвышенном пространстве, а на плоскости, в уровень улиц, или площади, к нему примыкающим, все это уясняет Энциклопедический Лексикон, изд. г. Плюшаром, где любопытные могут, если им будет угодно, навести надлежащие справки.

Тульский кремлевский бульвар существует не более восемнадцати лет, исключая ветвистых тополей и плакучей акации, укрывающей гуляющих от жгучих лучей солнца, а вечером в этих разбросанных клумбах акаций, освещённых столовыми лампадами, пьют чай, курят папиросы, сигары и ужинают. Бульвар наш подобно юноше, обещает скоро быть красавцем, потому что с каждым летом он более и более разветвляется, хорошеет. Надеемся, что на этого красавца невольно будут засматриваться наш красавицы.

Расскажем его историю.

Да ведает новое поколение, что до пожара около крепости нашей тянулись ряды деревянных лавок, которые пламя совершенно уничтожило. Начиная от Упы до Пятницких проезжих ворот – тут были мясные ряды; от Пятницких ворот до Спасской угольной круглой башни, (что насупротив Воздвижения) – свечные ряды; от Спасской башни до нынешних Казанских ворот – ножевой ряд. Эта линия лавок, с металлическими Тульскими изделиями, несколько переходила к угловой Никитской башне, что против женского Успенского монастыря, где был Обжорный ряд. Наконец от Никитской до Тайницкой угловой башни, которую видите на рисунке – это пространство, теперь лежащее под бульваром, тогда было пространством, лежащим под непроходимою грязью, наполнявшею воздух зловонием, короче: здесь была конная.

После первого пожара, случившегося в 1834 году 29 июня, начальство, при возобновлении города, приняло свои меры улучшить его относительно размещения строений в приличных местах. Тогда был Тульским Военным Губернатором Генерал-Майор Ельпидифор Антиохович Зуров (ныне Сенатор). Мысль, окаймить крепость бульваром, эта мысль принадлежа ему, и он вполне осуществил ее, живши ещё в Туле.

Князь Андрей Михайлович Голицын, как страстный любитель парков и садов в Английском вкусе, много сделал хорошего в кремлёвском бульваре. В числе хорошего он приказал устроить несколько парников и оранжерею, из которой теперь получаются те роскошные георгины и множество других цветов, на которые любуемся мы, Туляне, прогуливаясь среди этой разнообразной и благоухающей растительности. Каждый день, бывало, в три часа по полудни непременно вы встретили бы Князя Андрея Михайловича на бульвар. Он непременно высмотрит, бывало, как посадили по утру какое-нибудь деревцо, или какой-нибудь цветок, обделённый его заботливостью. После продолжительных трудов, прогулка – лекарство.

Докладывая одну правду благосклонному читателю, мы должны, к сожалению, упомянуть здесь и о том, что кремлевский наш бульвар имел свой печальный период, когда оставили его на произвол судьбы. Мы разумеем то время когда он оставлен был не публикою, постоянного собиравшеюся в известные дни, а теми, кто мог улучшить его в отношении экономической распорядительности, необходимой чистоты и если угодно, строгого за ним присмотра…. Растения увянувшие на всегда, которые исчезли из него, «стушевались», как говорить Д., эти посохнувшие растения, говорим, доказывали, что те, которые могли бы озаботиться о подсадке других, совершенно забыли о существовании нашего бульвара. Оранжереи и парники находились тогда не в завидном положении потому, что за неимением цветочных луковиц, сеяли между газонами, протянутыми по шнуру, разноцветную растительность, собирая семена на полях и в лесах наших. Вышла пресмешная история! На полевые цветы налетели полевые насекомые – пчелы, которые оглашая воздух страшным своим жужжанием, высасывали из цветов обильную дань меда. Согласитесь, что всё это интересно для пчеловодов, но отнюдь не для посетителей бульвара, которым столь близкое соседство с насекомыми, вооруженными опасным жалом, не могло принести ничего приятного, весёлого, утешительного.

В настоящее время Его Превосходительство Начальник Тульской губернии Пётр Михайлович Дараган, обратил просвещённое своё внимание на гульбище наше. И что же? Все приняло иной вид! Вот, что значит одно ласковое слово, один одобрительный взгляд всеми любимого Начальника!.. Но так как мы, Туляне, легко можем увлекаться к излишней похвале нашему гульбищу, вследствие чего мы решились, молчать, безмолвствовать, предоставляя произнести приговор господам проезжающим, которые не редко в летнее время прогуливаются по нашему бульвару, в ожидании перемены почтовых лошадей. Наблюдательные люди не раз замечали, что проезжающие прогуливаются не без наслаждения и оставляют бульвар не без сожаления. Пусть они скажут; соответствует ли наше «широкое раздолье» своему назначению?

После всего высказанного нами, читатель, вы угадаете: кому Туляне обязаны благодарностью за то прекрасное состояние нашего кремлевского бульвара, в котором он находится в настоящее время.

Обращаем внимание читателя на рисунок Г. Шеле.

На первом плане изображено: Тайницкая угловая башня нашей крепости и воксал. Начнем с последнего. Воксал занимает местность на крайних оконечностях двух линий бульвара, омываемых Упою. Он построен был в 1837 году к приезду в Тулу Его Императорского Высочества Государя Цесаревича, ныне, благополучно царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА. С каменной террасы, обращенной к реке, Его Императорское Высочество изволил смотреть на блестящую иллюминацию и большой фейерверк, сожженный на Упе между тем как два оркестра военной музыки, размещенные друг от друга на значительное расстояние, играли создания Россини, Донизетти, Беллини и других композиторов. Это было 8 июля означенного года. Вечер был чудесный. День незабвенный для Тулян! Восхитительное зрелище! Публика сошлась из всей губернии. Длинным потоком нахлынула она на гульбище и разлилась по все свободным местам. Даже противоположный берег реки и мост обнизаны были, так сказать, несметным числом любопытных, жаждущих созерцать Наследника Престола, на котором сосредоточилось общее благоговейное внимание. В свите Его был тогда поэт наш В.А.Жуковский, который рядом сидел с Его ИМПЕРАТОРСКИМ ВЫСОЧЕСТВОМ и генерал-адъютантом Кавелиным.

На этой, довольно обширной, галерее (так иные называют воксал) в летние праздничные дни даются спектакли проезжающими актерами, которые, впрочем, называют себя артистами; после спектакля открывается бал и публика, заплатив за вход одну из мелких серебряных монет, танцует под приятные звуки оркестра г. Сакольникова не редко за полночь. Охотникам до живописного советуем в лунную и волшебную ночь взглянуть с террасы вокзала на необозримый резервуар воды. Думаем, что охотники до живописного скажут нам за это русское спасибо. Но когда им наскучит глядеть на луну, отражающую круглый лик свой в светлых струях водохранилища, к услугам их есть две, три лодки, которые всегда стоят у причала, близ террасы. Назад тому несколько лет в оной галерее помещался так называемый клуб, в который собирались члены три раза в неделю играть по маленькой в коммерческую; но теперь его перевели в белый удобный дом.

На той же площади бульвара близ воксала (см. вид) возвышается древняя башня кремля, о которой мы уже говорили. Она названа в Тульской писцовой книге «Ивановскою Тайницкою башнею» потому, что сооружена насупротив Храма до ныне существующего во имя Святого Иоанна Предтечи.

Что же касается до слова «Тайницкая», то по известию Царственной книги (стр. 138), тайниками назывались в старину «деланные под башнями глубокие подвалы, или погреба с каменными сводами без лестниц, куда спускались во время осады города посредством «ужища», то есть веревки. Из этих тайников выход был всегда к реке, следовательно они делались всегда выше горизонта воды. Вероятно и в нашей Тайницкой башне этот выход некогда существовал, но люди, или скорее время, засыпало его землею. Эта угловая башня имеет более шести сажен вышины.

Из за кремлевской стены с амбразурами видна на рисунке великолепная соборная колокольня. В Тульской Писцовой книге читаем; «А городовая стена во всех местах в вышину по Кровлю пять сажен с двумя аршинами: в толщину городовая стена одна сажень с 11 вершками». Стена, которая идет от Тайницкой башни, оканчивается у глухой башни, построенной на погребу», как сказано в Писцовой Книге. Следующая потом городовая стена примыкает к башне. «Водяных ворот» Она так названа потому, что в них ходили «со кресты и со образы» 1-го Августа и 6 Января совершать обряд водоосвящения на Упе что и ныне бывает каждый год в упомянутые дни. По тому же наплавлению тянется кремлевская стена и примыкает к круглой угловой башне, против которой недавно воздвигнутая церковь Казанской Божией Матери. На рисунке; она тщательно отделана с колокольнею с соблюдением всех архитектурных мелочей. Далее виднеется целый ряд богослужебных зданий: Покровская, она же и Пятницкая, церковь, Нового – Никитья, Никольская, именуемая Тулянами Николою – Богатым, на правой стороне Упы, в бывшей Кузнецкой слободе 18.

Вся правая сторона «Вида» противоположная крепости, лежащая вдоль реки, занята каменными зданиями огромных размеров, принадлежащими Тульскому Оружейному Заводу, которому имеется отдельный вид в этих рисунках. Наконец читатель текста, может быть согласится с нашим мнением, что снятый с натуры так называемый кривой мост (хотя, правду сказать, этот мост прям, как натянутая струна) и прибавить следует, снятая с натуры вода – мастерское произведение карандаша талантливого художника.

Заключим наш Беглый очерк желанием как можно больше видеть собрание публики на нашем кремлевском бульваре. Но так как в настоящее время давно наступила осень, хотя она и не смотрит еще Октябрем, то мы раскланиваясь с бульваром, надеемся будущею весною встретить здесь большие группы дам, одетых по последней парижской картинке мод. Прекрасный пол, как и прекрасные цветы, самое благороднейшее, самое лучшее украшение гульбищ. Мухаммед в преданиях часто говорит, что «Бог создал два предмета для блаженства людей: цветы и женщин». Если верить барону Брамбеусу (у всякаго барона своя фантазия), то старых женщин нет в природе, как нет старых цветов, ни старых радуг, что женщина не что иное как воображение в вырезанном платье».

Прежде, нежели мы будем говорить о виде с Чугунного моста, надобно доложить вам о самом чугунном мосте, который вы видите на первом плане рисунка.

С того начать, что напрасно Туляне называют мостом – шлюзы (есlusе), запруд, плотину; ибо посредством этих шлюз и деревянной перемычки, над которою висит чугунный мост, устроенный для одних пешеходов, (близ Чулковой слободы) удерживается вся масса воды обширного водохранилища, обливающего город и ближайшие его окрестности. Водохранилище, о котором мы сказали вам, заливает пространство чрезвычайно значительное: площадь его по геодезическому измерению оказалась больше семидесяти восьми десятин казенной меры, а окружность около одиннадцати верст. Это водохранилище необходимо для Тульского Оружейного Завода потому, что большая часть механизма устроенного во всех его корпусах (исключая парового аппарата) проводится в движение посредством вододействующих машин. Следовательно, вода для нашего завода также необходима, как воздух для наших оружейников. После весеннего водополья, когда на шлюзах щиты еще не подняты, что обыкновенно продолжается около двух месяцев сряду, в заводе нашем все работы прекращаются, которые производятся водою.

Так называемый чугунный мост, недавно переделанный и получивший прекраснейшие формы, приносит двойную пользу, во первых, удерживает воду в упомянутом резервуаре и расходует излишнюю как изображено это на рисунке. При этом мы должны объяснить читателю, что под выражением, «излишней воды» мы разумеем то ее количество, которое составляет в резервуар от расхода на машинах от коль она идет уже в канал, устроенный за оружейным заводом, а не возвращается опять в резервуар; во вторых, этот чугунный мост, соединяющий оба берега Упы, служит надежным сообщением обеим сторонам города. Два центральных устоя, упомянутых шлюз, в два крайних выведены из дикого камня, в прочности которых не может быть никакого сомнения. Из этого же камня сделаны и контрфорсы. Берега, примыкающие к ним, также тщательно уложены диким камнем, который не в состоянии размыть никакая полая вода.

Площадь перед чугунным мостом, открыта по Высочайшему повелению 1846 года Марта 14. В 1852 году вымощена левая ее сторона от шоссе, а в 1855 году правая. Около церкви протянуто уже шоссе по набережной до канавы.

После всего высказанного нами. возникает вопрос: на каком основании Туляне называют этот мост чугунным, тогда – как он весь сделан из камня и дерева, только узорчатые (превосходного рисунка) перила его отлиты из чугуна? Выходить, что мост, о котором мы докладываем вам, скорее следует называть каменным, нежели чугунным, потому убеждению, что чугунного – то в нем, повторяем, только своды, да перила. Не давно мы повели об этом речь с одним умным Тулянином, к сожалению малограмотным, который, соглашаясь с нашими доводами, сказал: «Что делать! граждане привыкли называть его чугунными мостом – пусть он и останется чугунным, а не каменным. Ведь от этого никому не тепло, ни холодно».

Мы охотно согласились с его убедительными аргументами.

На первом же плане упомянутого рисунка изображена приходская церковь «Сретения Господня», которая в городе известна под именем Новаго – Никитья, потому что в Туле находится храм Старого – Никитья. Воздвигнутая в 1773 году, на месте, где, некогда существовала «Ильинская башня проезжих ворот деревянного города (крепости), эта церковь имеет, кроме настоящей, два предала во имя Иоанна Богослова и великомученика Никиты. Архитектура ее сходна с Воздвиженской церковью, построенною несколько прежде (в 1762 году). Следовательно, строители не затруднились в сочинении плана и фасада для сооружения нового храма, на который сумма собиралась от доброхотных дателей. Старожилы говорят, что будто бы на этом месте существовала деревянная церковь во имя великомученика Никиты, но это не правда. Вот доказательства: деревянный город, о котором мы упоминали, разобран по приказанию герцога Бирона в 1730 году, как же могла быть на этом месте церковь, когда здесь возвышалась Ильинская башня проезжих ворот? Из этого следует, что не всегда можно и должно вторить рассказам старожилов, которым часто не доступны не только рукописи, но и печатные книги.

Дома, расположенные по правую сторону Упы, смиренно ожидающие набережной и мостовой, не заслуживают вашего внимания, читатель. Это длинная и узкая полоса зелени, (говоря откровенно и без метафор), напоминает Дарьяльское ущелье относительно непроходимой грязи и слякоти во время проливных дождей. В числе сказанных, домов есть и каменные, которые называются народными банями… Ничего не может быть хуже на белом свете двух вещей: Русских сальных свечей и простонародных бань. Но без бань русскому простолюдину– жить не возможно! Летописцы наши рассказывая «о мовницах», справедливо называют их «погаными». И действительно, они вполне заслуживают этого неблагозвучного эпитета.

Говоря о древних «мовницах», невольно вспомнишь о славных Тифлисских (Турецких) банях, о которых поэт Пушкин с восхищением рассказывает в «Путешествии в Арзурум». Но и Одесские бани не уступят Тифлисским, о которых воспоминание не совсем еще угасло в нашем воображении. Увы, Тульские мыльни ничего не имеют с ними общего! Впрочем для русского человека комфорт восточных омовений непонятное наслаждение и даже, если хотите, дело лишнее. Русскому человеку давайте 120 градусов жара по Фаренгейту, давайте ему хороший березовый веник, да полфунта мыла, да кожаные рукавицы и он счастлив. Таким образом блаженствуя, сидя на полке (высокое место в бане), он бичует, себя этим веником так усердно, что иногда случалось вытаскивать таких парильщиков полумертвыми из мылен. Таково удовольствие нашего люда! Он говорить; «париться, так уж париться, а то не для чего в баню ходить». Нам не один раз случалось видеть разительные сцены русского удальства. Тот, кто парился в продолжение четверти часа, выбегал из бани красный, как вареный рак, и не смотря на 20 градусов мороза, бросался в прорубь реки или пруда, где плавал вместе с глыбами льда. Взяв такую освежительную ванну, простолюдин отправлялся опять в баню, в область нестерпимого жара, от которого трещат волосы на голове и съеживаются кожаные рукавицы на руках. Поместившись на свое седалище, он опять повторял операцию беспощадного бичевания себя веником.

И тульские мещане и оружейники еще недавно купались в прорубях зимой, но это у них составлял какой-то своего рода таинственный обряд. Заметьте; обряд, а не обычай, то не все равно. Те, которые о святках наряжались и носили маски, непременно должны были выкупаться после освящения воды 6-го Января. А так – как в этот день бань нигде не топят, то виновные в переодевании ограждая себе крестным знаменем и творив молитву, погружались в воду три раза. Совершив это омовение, они вылезали из проруби, как ни в чем не бывало, одевались в теплую одежду и спешили согреться не движением, а огромной порцией вина, которого не выпить трем французам в два дня. Не имел ли этот странный обряд какой-нибудь связи «с плесканием водою», остатком языческих брачных обрядов, которые, говорят, до сих пор существуют в глуши наших отдаленных провинций?

Мы заговорились о предмете нелюбопытном, но едва ли достаточно – исследованном у нас тружениками науки. Впрочем, и кичливые, классические Греки и Римляне, в лучший период своей гражданской славы, любили потолковать в банях о предметах важных, государственных.

Там, где кипит меркантильная деятельность, где многие, очень многие, обращаясь взором и мыслию к Пречистой, во глубине души своей говорят тропарь: «Заступнице усердная». воздвигнута церковь Казанская с двумя пределами Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца, Архангела Михаила. Вы видите эту церковь на рисунке в уменьшенном масштабе, и по тому же направлению местности, о которой мы говорили.

Когда церковь празднует воспоминание явления Чудотворной иконы (8 июля), в Казанскую бывает крестный ход из Кафедрального Собора. В этот день здесь служит Архиерей. Необозримые волны народа наполняют не только площадь, на которой находится храм, но и другие части города. Привлеченные из отдаленных уездов для слушания всенощной, литургии и молебна, православные благоговейно безмолвствуют во время совершаемого богослужения. При одном взгляде на этот бесчисленный люд, путешественник тотчас догадается, что в городе начинается ярмарка, не известно когда и кем учрежденная. Предание однако гласит, что ярмарка бывала исстари, с незапамятных времен. Это подает повод предполагать, что народное сборище, о котором мы говорим, едва ли не относится к ХVII веку, потому что и крестный ход из Успенского Собора в Казанскую церковь относят к тому же периоду.

Наконец мы обязаны сказать, что в глав ном храме Казанском, построенном по плану и рисунку В. Ф. Федосеева, не отправляется еще богослужение. Когда разобрали старинную церковь, у строителей не было в сборе и третьей доли тех денег, которые необходим были на сооружение столь обширной церкви. Но рука доброхотных деятелей ещё не оскудела (Тульские первой гильдии купцы и почётные граждане здравствующий Степан Иванович и покойный родной брат его Иван Иванович Трухины, пожертвовали значительную сумму, без которой не могли бы приступить к постройке столь прекрасного здания.)! Не прошло и десяти лет, как каменная штукатурная и железная постройки окончены в одно и тоже время, с работами: живописною, столярною и резною. Ценность одной позолоты иконостаса, как мы слышали, стоит более двух тысяч полуимпериалов. И крест, утвержденный в шаре над куполом, вызолоченный через огонь, отражает уже давно тысячи солнечных лучей..

Рассматривая панорамный вид города Тулы с чугунного моста, вы видите многие храмы: главы и колокольню Собора, купола и шпиль Успенского Девичьего Монастыря, три пирамидальные верха Иоанна Предтечи, на дворе; упраздненной обители иноков; там же дом епархиального Архиерея, где помещается церковь во имя Иоанна Крестителя. Далее: на берегу Упы видим храм во имя Живоначальной Троицы; наконец на Оружейном Заводе, близ каменной набережной на левой стороне Упы, бывший Собор Успения Пресвятые Богородицы, одно из древнейших богослужебных зданий в Туле.

Во второй статье нашей, если вам угодно вспомнить, читатель, мы достаточно говорили о Тульской крепости, кремлевском бульваре и Кривом мосте, теперь следовало бы нам сообщит подробнейшие сведения о знаменитом Тульском Оружейном Заводе, к которому принадлежат дом командира завода, старинная церковь, и другие здания, лежащие на правой стороне Упы, изображенные на этом же рисунке, но так– как г. Шеле снял с натуры вид его вполне удовлетворительный во всех отношениях, то мы и решились присоединить особую статью к упомянутому виду.

Сначала и прежде всего…. (успокойтесь! мы не поведем речь с мифических времен, с яиц Леды, а указываем на век ближайший к нашему столетию), сначала и прежде всего, говорим мы, вы должны знать, благосклонный читатель, что на длинной полосе земли, образующей высоту в виде запруда, лежащей ниже обширного резервуара, между Упы, устья речки Тулицы и каналом, построен был в 1712 году, Оружейный Завод в Туле со всеми принадлежавшими к нему зданиями, кроме пробы и арсенала. Самое устройство этой полосы земли, если не ошибаемся, очевидно предназначалось для водяной мельницы, а в последствии для вододействующих заводов, на что можно привести множество доказательств. Чтобы устранить всякую смутную мысль, могущую внушить недоверие в наши выводы, приглашаем любознательного читателя взглянуть на план № 2, приложенный к «Описанию Тульского Оружейного Завода в историческом и техническом отношении» При беглом взгляде на сказанный план, сочиненный г. Гамелем, очень заметно, что на месте, которое до сих пор величают Тульским Городищем, а церковь, углубленную от времен в землю по окна именуют Городищенскою, не было физической возможности жить людям. Там, где на плане нанесены здания Оружейного Завода (см. на план под буквами Г.) могла существовать мельница, но не в каком случае поселение города. Лет двести тому назад эта возвышенность действительно служила плотиною водяной мельницы, что доказывает опросные грамоты, напечатанные в «Истории общественного образования Тульской губернии» «3десь», говорит Гамель, «в 1708 году князь М. И. Гагарин построил мукомольную мельницу, и в 1716 году жаловался Сенату, что от построения близ оной Оружейных Заводов, он должен понести убыток» (стр. АО.)

Завод, о котором говорим, был деревянный и довольно ветх: он до основания сгорел, как известно, в 1834 году, июня 29 дня. Подробное описание его читаем в книге И. X. Гамеля, о заглавии которой мы упоминали выше. Теперь все здания Тульского Оружейного Завода построены каменные. Валиреда, известнейший архитектор в нашем отечестве, сооружал эти громады, которых строительный материал состоит из дикого камня, кирпича, железа и чугуна: дерева здесь нет, исключая полов, дверей и рам в окнах. Лучший вид на завод с противоположного берега Упы, именно с площади, где воздвигнута церковь Казанская. На прилагаемом рисунке изображена одна угловая башня кремля и длительность гражданской нашей промышленности. С этого места г. Шеле снимал с натуры вид Тульского Оружейного Завода. Вы замечаете, вероятно, лодки на воде это рыбная торговля, о которой когда-нибудь мы намерены поговорить в Тульских Губернских Ведомостях». К сожалению левый берег Упы остался в том же положении, в каком был за несколько веков; тогда как правый ее берег, начиная от Кривого моста до шлюз, украшен каменною набережной, вдоль которой протянута чугунная решетка; даже и фонари укреплены на чугунных столбиках, очень затейливой фигуры.

На рисунке, изображающем вид чугунного моста, (что на шлюзах), читатели текста, конечно, не оставили, без внимания одноэтажного дома с семью окнами, обращенного фасадом на площадь, к которому примыкает чугунная решетка с такими же воротами – это дом Командира завода. Построенный в 1802 году при генерале Василии Николаевиче Чечерине, он, то есть дом, в 1834 году сгорел вместе с надворным строением и садом. Потом его возобновили при сооружении казенных зданий. После В. Н. Чечерина здесь жили следующие Командиры завода; Воронов, Е. Е. Штадон А.Б. Философов, А. И. Сиверс, незабвенный Н. И. Лазаревич. В настоящее время его занимает Генерал-Майор Г. Р. Самсон.

В самом близком расстоянии от упомянутого дома находится молотовой или нижний завод, к которому принадлежат высокая труба, выбрасывающая из себя густую струю дыма (см. рисунок). Может статься, что вы из любопытства пожелаете знать: почему этот корпус завода называется Нижним и Молотовым? Отвечаем: потому что все здание так углублено в землю, что одна только крыша его возвышается на ее поверхности.

Чтоб составить себе некоторое понятие о производств работ в нижнем завод, сделаем ему краткий очерк.

Вы сходите вниз по отлогим ступеням, лежащим плотно на земле, и взор ваш невольно остановится на гидравлической машине, огромных размеров, машине, которая здесь производит чудеса. Потом вы, озадаченные тем, что видели, и, находясь под влиянием удивления, входите в здание, несравненно обширнейшее первого. Здесь все вас не только удивляет, но и изумляет; короче: вы в кузнице громадных, размеров, по обеим сторонам которой устроены горны. В этих горнах разводят, огонь посредством мехов. Положим, что вы вошли в Нижний завод ночью. В здании царствует полумрак. Вы с трудом различаете окружающие вас предметы. Мастера мелькают как грозные приведения. Наконец угли, постепенно воспламеняясь, освещают это фантастическое подземелье. Тогда вы замечаете молоты и наковальни…. Надо видеть в полном действии эти тяжести! В каждом молоте до сорока пудов чугуна. Представьте себе глыбу железа от шести до семи пудов весом, которую мастер, раскалив до красна, вытаскивает из горна клещами, бросает эту глыбу на квадратную наковальню в то самое мгновение, когда механизм поднял уже молот на значительную высоту…. Удар, нанесенный этим перуном по железу, разбрасывает тысячи искр, а таких ударов не редко случается несколько от всех молотов в одно и тоже время. Легко себе вообразить, что миллионы искр разлетаются по всем направлениям. Изумленный зритель видит ад, о котором и во сне не грезилось поэту Данту, между тем как оружейники наши с геркулесовскою силою, переворачивая на наковальне тяжелые массы железа, не боятся огня, и, осыпаемые им с головы до ног, поют веселея песни…. Это вулканы, настоящие вулканы! Читателе приглашаем вас, если вы будете проезжать через Тулу, пожертвовать коротким временем, поверьте плохое описание наше с действительностью. Признаемся, мы сделали очерк производства работ в нижнем заводе совсем непоэтический и далеко неудовлетворительный.

В молотовом завод приготовляют сталь, разумеется, из железа, доставляемого из Сибири. Если бы мы, уясняя это дело, принялись, описывать вам дальнейший процесс производства работ, то легко могли бы рисковать охлаждением вашим к посильному нашему труду. Скажем коротко и ясно: здесь прокатываются из полосного железа пластинки для стволов оружий, здесь устроена вододействующая машина для резки железа и производится отливка меди, а также и чугуна посредством вагранки. Просим извинения у благосклонных читателей за длинный ряд технических терминов, нами употребленных: мы не сумели перевести эти термины на более понятные выражения, а в лексиконе; напрасно отыскивали им объяснения.

Не далее двадцати пяти сажен от нижнего завода воздвигнута старинная церковь, существующая более двух веков. Она, повторяем, вросла в землю по самые окна? Говорят, что ее хотели возобновить, как обыкновенно возобновляют у нас храмы, то есть, разобрав, строить совершенно новый. Но, к истинной радости любителей старины, этому предположение не суждено было состояться. Храм оставили в первобытном его виде. Теперь, построили к нему колокольню, соответствующую старинному его стилю, за что надобно благодарить архитектора М. А. Михайлова. В Писцовой книге напечатано об этой церкви следующее известие; «Соборная церковь Введения Пречистые Богородицы, каменная, построена за Упою рекою, при устье речки Тулицы, на старом Тульском городище, казною Государя, царя и Великого князя Алексея Михайловича, всея Великие и Малыя и Белыя России Самодержца, в прошлом во 157 (1619) году».

Мы не можем пройди молчанием и той церкви, которой колокольня и часть купола, глава и крест изображены на рисунке как бы рядом с трубой нижнего завода. Это церковь Святителя Николая, прозванная – Николою – Богатым. Она находится довольно далеко от описываемой нами местности; но так как церковь Святителя Николая видна с того пункта, с которого снимали вид Оружейного Завода, то издатель видов и поместил ее за Молотовым заводом.

Главный корпус завода: это обширное, о двух этажах здание, украшенное государственным гербом, известен более под именем Оружейного Правления; но в нем, кроме Правления, помещаются множество других отделений, имеющих разные названия. Начиная от упомянутой церкви, в этом левом крыле палаты, где принимают от мастеров готовые вещи; потом следуют, во первых, образцовая мастерская, в которой приготовляется всякаго рода оружие, как казенное, так и на вольную продажу; во вторых, тут же помещается присутствие Оружейного Цехового Разряда и Сиротского Суда, из которых, скажем кстати, апелляционные дела переносятся в Оружейное Правление как в высшую инстанцию.

В бельэтаже среднего здания того же корпуса помещается Правление завода, заведывающее всем без исключения его частями; а в нижнем этаже Полиция, Чертежная и Гауптвахта, которая рекомендует себя будкой, убежищем часового. Наконец на левом крыле этого длинного здания помещается канцелярия помощника Командира завода по искусственной части, Чертежная механика и мастерские для механических работ.

Так называемый Верхний завод, отдельное здание, находящееся между главным корпусом и паровою машиною. Здесь вообще производятся работы по приготовлению оружия. Корпус паровой машины с пятьюдесятью окнами в фасаде, и высокою трубою, сооружен в 1803 году именно для того, чтобы во время весеннего разлива, когда прекращается действие водою, можно было производить все вообще работы. Но машина эта начала действовать не прежде 1835 года, потому что она сгорела. Покойный механик П. 3. Захаво, родом Малороссиянин, улучшил ее устройство и она под непосредственным, надзором его работала во все время постройки нового завода.

Осматривая паровую машину в сопровождении заслуженных ветеранов завода, мы были удивлены, изумлены, поражены действующими ее силами. В обширном антре взор наш невольно остановился на маховых (чугунных) колесах и железных рычагах, приводимым, в медленное движение парами. Какие страшные, чудовищные двигатели! После этого нам все казалось мизерным, пока мы не увидели в четырех пространных залах до трехсот колес, около аршина в диаметре, беспрестанно вертевшихся с быстротою мельничных жерновов, с тою только разницею, что упомянутое число колес имеет вертикальное положение. Оружейники, сидевшие на табуретах у своих станков, работали разные приборы для оружий. Каждый из этих мастеров хозяин одного колеса, которое он может в одну секунду остановить, смотря по надобности, и которое в свою очередь может в одно мгновение оторвать палец или кисть руки от неосторожного. Из любопытства мы взглянули сверху в отдушину печи, величиною с порядочную комнату. В печи горели, как на пожаре несколько сажен дров…. Ужас! Невольно вздрогнешь, при мысли упасть в это огнедышащее жерло, которого пламя, в виде извивающихся языков, уносилось в широкое отверстие трубы колоссального размера!

Дом полицеймейстера с каланчою; в этом каменном строении, кроме пожарного депо, помещается школа детей оружейников, обучающихся по ланкастерской методе. Заметим для людей, следящих за ходом народного образования, молодое поколение оружейников, – все грамотное. Мы разумеем под словом грамотные, знающих писать, читать, катехизис и арифметику. Это более нежели утешительно. Упомянутая школа состоит в заведывании К. Г. Александровича-Андреевскаго, достойнейшего инспектора классов губернской гимназии.

Чулкова слобода, которую вы видите вдали, на заднем плане рисунка, обращает на себя внимание по историческому своему значению и по храму, построенному знаменитым нашим гражданином Н. А. Демидовым, скончавшимся в 1725 году. О Чулковой слободе помещена была в «Москвитянине» (№ 15) 1855 года особая статья, нам принадлежащая; следовательно в настоящую минуту говорить об этой слободе мы почитаем излишним.

По правую сторону Кривого моста изображены два здания, из которых ближайший к мосту, – Запасный магазин для складки угля, дальний – так называемый Штамповый корпус, где помешается также Ладная мастерская, в которой окончательно собираются ружья и другое огнестрельное оружие.

Мы рассказали вам о тех только зданиях, которые видите на рисунке вдоль набережной; за ними находится еще несколько каменных корпусов значительной величины, в которых также производится работа неутомимы оружейниками. Но мы не имеем права говорить об этих строениях, потому, что их заслоняют здания, обращенные фасадом к набережной и Упе.

Там, где оканчивается штамповый корпус, едва заметны вдали два высокие устоя: это висячий чугунный мост, которым мы, Туляне, можем похвалиться, потому что подобного моста нет в обеих наших столицах. Он принадлежит к ведомству Оружейного Завода. Вид висячего чугунного моста будет приложен к одному из следующих выпусков, долженствующих поступить в продажу не прежде летних месяцев 1856 года.

Вот все, что нам известно о Тульском оружейном Заводе!. Если краткость считают чемто в роде недостатка, то обстоятельное описание его заняло бы здесь много места, да без рисунков и чертежей оно едва ли было бы удовлетворительно для любознательного читателя. Мы слышали, что новое описание нашего завода, составленное знатоком дела, готовится к печати. Давно пора! Добросовестный труд И.X. Гамеля устарел. То, о чем он рассказывает, или улучшено, или забыто; но собранные им исторические материалы навсегда останутся драгоценными для прагматика.

Здесь мы, как правдивые докладчики, обязаны заметить об одной странности, которую предоставляем объяснить другим. Эта странность – совершенное равнодушие некоторых Тулян к нашему заводу. Трудно поверить, что многие из них никогда не бывали, следовательно и не видали, что делается в упомянутых нами зданиях, между тем как путешествующие иностранцы называют Тульский Завод одним из лучших в Европе.

Недавно в «Москвитянине» (№ 19) мы читали окончание «3аписок Студента» с самым живым интересом. Молодой автор, проезжая через Тулу, описывает наш Оружейный Завод, и, главное, он мастерски умело схватил характер и манеру наших оружейников. Слова его – резкая, неотразимая правда. В самом деле Тульского Оружейника вы всегда отличите от Тульского мещанина а и по виду и по физиономии и по складу речи. С того начать, что фразеология первых решительно изыскана, выговор (акцент) чрезвычайно искажен. На пример, батюнька, мамюнька вместо маменька, систра вместо сестра, дюша вместо душа. Торговки, продавая плоды садов но улицам, пронзительно кричат: «по грюшюю, по яблокюю;» между тем как наречие мещан несравненно правильнее. Выписываем из «Записок Студента» несколько фраз о Туле.

«Тула городок, Москвы уголок, говорит он. Это так же справедливо, как справедливы большею частью и все народные замечания и поговорки ((*) Не всегда, однако ж это писано в начале нынешнего века. Думаем, что старинная поговорка о Туле не идет к настоящему времени. "Тула раскинулась на распашку, "-говорит другая поговорка. Этот "уголок, теперь может назваться большим» углом Москвы потому что в Туле до 50 тысяч жителей, а земля, лежащая под городом и его выгоном, занимает более 3600 десятин!). Тула точно может назваться замоскворечьем по своим каменным зданиям, красивым улицам, по движению на них народа, по своей торговле и промышленности; один Оружейный Завод стоит иного города. Я ходил взглянуть на этот завод; начальник его, Генерал Чечерин, ласковый, и приветливый, дал мне в проводники заводского пристава, Капитона Карловича Шультепа, который все показал мне в подробности и обстоятельно, старался меня вразумить в заводское производство. На заводе встретил и Директора П. Г. Цвилинева. Он между прочим сказывал, что мастеровые, работающее на том заводе, составляют какую-то особенную касту, так что всякаго из них всегда отличить можно от других мастеровых по ухваткам, походке и по образу изъяснения. Цвиленев утверждал, что «Тульские Оружейники отличаются неимоверною бойкостью в поведении и смышленостью в своем деле; необыкновенно понятливы и переимчивы: им стоит один раз только взглянуть на какую бы то ни было вещь, чтобы ее сделать; но за то с ними надобно уметь ладить и держать ухо востро: иначе тотчас сядут тебе на голову, – Конечно, присовокупил Цвиленев, они не дошли еще до степени плутовства Вошанских ямщиков, однако же есть из них такие, которые, как говорится, в одно ухо влезут, а в другое вылезут, что и не услышишь»…

Ну, мы оттого не скажем потому, что нам не случалось видеть таких пройдох, которые «в одно ухо влезут, а в другое вылезут, так что и не услышишь». Наши оружейники, правда, народ бойкий и смышленый, но за то необыкновенно – деятельный. Они все до одного заняты каким-нибудь мастерством и целую неделю от понедельника до воскресенья работают с плеча, без устали. Следовательно, оружейники наши граждане не ленивые и совсем не тунеядцы. У нас приготовляется особая статья под рубрикою: «О металлических изделиях Тульских Оружейников». Надеемся, что мастерство их, достигнувшее в наши дни до искусства, обратит, может быть, внимание тех, которые в магазинах, под фирмою какого-нибудь иностранца, продают изделия Тульских Оружейников за Английские и Французские, платя за них в – три – дорога. Старая песня, скажите вы. Старая песня на новый лад, смиренно отвечаем мы. Грустно думать, что русские не узнают русской работы, воображая, что только под иностранною фирмою все имеет достоинство вкуса и прочности.

(Это отрывок из скромных мемуаров провинциала, интерес и значение его заключается в том, что действительные и не вымышленные мемуары). Мы хотим пополнить пробел в Тульской городской хронике, в которую в своё время грамотеи забыли записать все любопытное, относящиеся к истинно монументальному зданию в нашем городе, старинному четырёхэтажному дому. Само-собою разумеется, что за неимением письменных свидетельств, мы волею или неволею, должны были прислушиваться к единственному источнику изустным сказаниям добросовестных глашатаев старины, малочисленные остатки которых год от году редеют, делаются молчаливее, потому что они один за другим отходят в страну отцов своих.

С того начать, что тот дом, кто стоил его и чрезвычайно благоразумно бы сделал, если б соорудил это здание 80 саженями ближе к Успенскому девичью монастырю и на той же линии, параллельно улице, на которой теперь находится, тогда вид на него с главного проспекта кремлёвского бульвара был бы превосходный. Он удален от многолюдных городских сборищ, от которых заслонен 2 рядами каменных строений и 2-мя каменным оградами, утратившими железные решетки свои; а потому в комнатах его царствует постоянное безмолвие, что также придает этому зданию некоторую торжественность, как какому-нибудь уединённому замку, давным-давно оставленному владельцами.

Любопытство наше затрагивается еще при первом взгляде на высокие со сводами ворота, напоминающие несколько форму триумфальных ворот; на построение их употреблено было, по крайней-мере 15 тыс. кирпичей, а массивные столбы, поддерживающие арки, обложены с трёх сторон толстыми чугунными плитами, каждая в четыре аршина длинною. Эти ворота лишены лучшего своего украшения фаянсовых или гранитных ваз, что заметите по шпилям, вделанным в подушки на столбах. Подъезжая к воротам, которых тяжёлый груз арки будет висеть над головою вашею, вы догадаетесь, что они ведут к зданию несравненно обширнейшему обыкновенных домов, но стиль которого ничего не должен иметь общего с последними. Вы не ошибетесь, потому что оригинальность его заключается в разительном контрасте с новейшими зданиями. И вот издали вы увидите его на широком дворе, заросшем густою травою, окруженного каменными полуразвалившимися флигелями и многими другим надворными строениями, размещенными в почтительном от него расстоянии, посреди которых он, поражаемый временем и губительным климатом, но невредимый, стоит как будто задумавшись о прошедшем. И как ему не думать о прошедшем! Все изменило ему: люди оставили его; убранство, роскошь и заботливый надзор исчезли, а из каменных современников ближайшие разрушаются, на месте отдалённых, существуют уже новые, но в высшей степени безобразные строения. Мы сказали, что люди оставили его, как обыкновенно оставляют они искренних своих друзей и приятелей, которые стоят гневом рока злого, только один привратник, артиллерийский солдат уволенный в «чистую», живущий в каменной караульне у ворот есть ещё единственное существо, здесь обитающее. Он был сын кучера, принадлежавшего одному из владельцев этого дома. Возвратившись в Тулу, отставной солдат пожелал умереть там где родился. Место привратника доставляло ему ничтожные деньжонки, далеко, впрочем, не удовлетворявшие его необходимостям.

Дом, о котором мы повели речь, известен в городе под именем дома покойного купца Плахова (прежде отца, а потом сына), но это не справедливо, потому что первым его владельцами были именитые граждане Лугинины; после Плахова (сына) он принадлежал покойному купцу Слатину, а в настоящее время этот дом состоит в заведывании конкурса. Он построен в Итальянском стиле времен возрождения по чертежу и рисунку знаменитого графа Растрелли, современника Императрицы Елизаветы и Екатерины II. Это доказывали два медные кружка с вырезанной на них монограммой на одном и годом сооружения Тульского полаццио на другом. Они вдавлены были в предназначенные для них углубления на верху ворот, по обе их стороны. Старожилы, заслуживающие доверия, рассказывают, что в начале нынешнего века упомянутые медальоны, как они называют их, были сняты для золочения, а после того, к сожалению, вероятно, утрачены. Неоспоримым же доказательством служит мастерски снятый рисунок с этого дома даровитым тульским архитектором И.А.Волосатовым. Известно, что граф Растрелли был изобретателен в зодчестве: он был в строгом смысле слова художник, и потому фантазии его угодно было дать такие легкие, милые формы этому зданию, что они доступны всякому, кто хотя немного имеет понятие об архитектуре. Впрочем, оно не лишено той величественной физиономии, которая поражает вас и задерживает внимание ваше, несмотря на то, что в настоящее время суровый вид строения внушает тоскливое чувство сожаления. Но время не успело стереть с него следы искусства. Нам не один раз случалось слышать восторженные похвалы этому дому, высказанные знатоками дела; по мнению их Тульский полаццио имеет много сходного с Московским Кремлевским дворцом.

Сто лет с лишком тому назад, как гласит изустная хроника, этот дом был построен именитым Тульским купцом Максимом Лугининым (сказание забыло отчество его за давностью времени). Однакож достоверные акты свидетельствуют, что родоначальник Лугининых имел 3 сыновей Ивана, Николая и Иллариона. Они все трое служили в Лейб-Гвардии сержантами и получили чины капитанов, но из какого именно сословия они поступили в военную службу и какими правами пользовались по происхождению, о том в архиве тульского дворянского депутатского собрания нет никаких документов; да и в патентах на чины 3-х братьев также ничего об этом не упоминается. Но в «форменном или семейном списке, доставленном в дворянское собрание тульским уездным предводителем, показано, что они Иван, Николай и Илларион Лугинины владели наследством и покупным имением в количестве 4779 душ крестьян состоящих в губерниях Тульской, Калужской, Смоленской и Уфимском наместничестве (что ныне Оренбургская губерния). В разных уездах, из которых в Алексинском уезде при селе Аленине прежде была полотняная и бумажная фабрики, а в настоящее время устроена Суконная и принадлежит одному из потомков Николая Максимовича, потому что оба брата его Иван и Илларион не были женаты, кроме того они владели в нынешней Оренбургской губернии обширными медными и железными заводами. Из этих скудных данных видно, что родоначальник Лугининых прежде был именитый почётный гражданин и принадлежал к купеческому званию, но без всякого сомнения, ему по заслугам его, как Н.Д. Демидову, пожаловано было дворянское достоинство в конце царствования Императрицы Елизаветы Петровны, или вскоре, при вступлении на престол Екатерины II. В противном случае сыновья его не могли бы служить в Лейб-Гвардии сержантами и не наследовали бы от своего родителя крепостные имения состоявшего в таком значительном количестве крестьян, что доказывает, что он уже имел право, как дворянин, приобретать их на законном основании. Вот все, что только сохранилось фактического в означенном архиве; не думаем, чтобы и в фамильном архиве Лугининых могли быть рукописи более удовлетворительные, относительно их личности.

Теперь мы опять обращаемся к изустной хронике которая гласит, что Николаю Максимовичу принадлежал весь квартал каменный домов в Туле, примыкавших к главному его жилищу, господствовавшему над ними, подобно горе над холмами. (Заметим кстати, что та же изустная хроника гласит о следующем романтическом происшествии, которое придает интереса характеристическая черта времени и драматическая развязка. Во второй половине прошлого столетия Николай Максимович Лугинин более 3-х лет жил в Париже единственно для воспитания своей дочери красоты очаровательной. Она не равнодушна была к учителю, родом французу, ремеслом музыканту, что надобно понимать в смысле артиста: иначе и быть не могло. Артист пламенно любил русскую красавицу. Кончилось тем, что они скрылись и обвенчались. Оскорблённый отец, немедленно оставил Париж и возвратился в Тулу. Вскоре приехали и тайнобрачные, которые, разумеется, желали испросить себе прощения. Но Николай Максимович был неумолим, он не только не принял их к себе на глаза, но еще разлучил молодых силою родительской своей власти. Этого было мало: если верить изустной хронике, (а ей верить-не-верить беда), то мстительный отец, заключил свою дочь в одно из отделений 4-го этажа, где она под строгим надзором провела скорбные дни до окончания процесса возникшего по тому же предмету. Мы уклоняемся от дальнейших подробностей, слишком, по-видимому, поэтических, в некоторых преобладает невероятное. Н.М.Лугинин принадлежал к Тульским миллионерам, жил роскошно, не хуже Демидовых, имел знакомства с вельможами, а потому ему было легко завести процесс против брака для него ненавистного. Началось дело. Услужливые юристы доказали, как дважды-два-четыре, что брак его дочери с иностранцем, совершенный по обряду католической церкви, без свидетелей, без позволения отца, есть брак не действительный; вследствие чего его и расторгнули. Зять с отчаянья застрелился и разведенную дочь свою Лугинин выдал замуж с огромным приданым).

В течение слишком векового своего существования это жилище богачей не раз переходило от одного владельца к другому, из которых иные лишались всего состояния по случаю несчастных коммерческих предприятий и собственных промахов по торговле, которую производили в обширных размерах. Умирая в комнатах, блестящих убранством, купеческие аристократы оставляли своих наследников в незавидном положении, близким к нищете. Вследствие этого роскошное жилище их продавалось, чуть ли не с аукциона. «Нет в мире большей скорби, как воспоминание о прошедшем счастью убитому злополучием», сказал Данте. Следовательно в этом отношении дом о котором говорим, может служить предметом летописи, или, если угодно, биографических очерков покойных владельцев, его очерков, не лишенных интереса, чему служит доказательством одно происшествие, вкратце описано нами в примечании. В числе анекдотических случаев замечательны 2 следующие.

Во время проезда Императрицы Екатерины II, возвращавшейся из путешествия в южные провинции, Николай Максимович Лугинин просил его величество осчастливить его своим посещением. Самодержавная была не совсем здорова, но всегда внимательна к просьбам верноподданных, она не хотела отказом огорчить одного из именитых граждан Тулы, который роскошью и расточительностью своею (когда впрочем этого требовали обстоятельства), хотел превзойти Тульских богачей своего времени, Демидова, Баташева, Ливенцовых. Императрица отказалась от бала, но приказала на него ехать всем чинам, штатс-дамам и фрейлинам блистательного своего двора, сопровождавшего ее в путешествии. Случилось также, что граф Сигюр, состоявший тогда при нашем дворе в звании французского посланника, был в тот самый день именинник, но как католики не празднуют именин, а празднуют день своего рождения, то граф Сегюр и приехал на бал Лугинина, между тем как в зале и примыкающих к ней комнатах продолжались танцы, которых и названия теперь неизвестны некнижным людям, в другом отделении дома великолепно сервированы были столы и ужин, гастрономически изготовленный, ожидал аппетита гостей, утомленных поздним временем ночи. Наконец пробил час назначенный для насыщения аристократических желудков и радушный хозяин пригласил всех ужинать, но по непонятной рассеянности забыл о графе Сегюре, который разговаривал в одной из отдаленных комнат с каким-то князем австрийского посольства. Когда гости заняли места за столами, то в почетном столе не оказалось одного из них, графа Сегюра. Разумеется, до крайности встревоженный хозяин поспешил отыскать его, извинился и усадил на первое место, потому что Императрица послала его вместо себя. Обер-Гофмаршал А.Л.Нарышкин, с которым рядом сел французский посланник, по неудержимой своей привычке говорить остроты, говорил обращаясь к графу Сегюру: «случаю угодно было, чтобы вы, граф, занимая между нами место первого придворного и представителя ее величества сделались вдруг посторонним. Вот и сбылась старинная русская поговорка: «имениннику и пирога нет». Этот анекдот напоминает другой подобный же, о котором рассказывает принц Де-Линь в своем сочинении под названием «Французские эмигранты в Майнце», но тот кто сообщал нам описанный случай на бале Лугинина, не мог читать его творение, потому что он был враг светской литературы, а читал только книги духовного содержания.

Года через два после того в один из проездов через Тулу великолепного князя Тавриды, этого колосса между царедворцев всех веков и народов, как говорит Лефорт в своей «Истории царствования Екатерины II», неизвестно почему, Потемкин не остановился ночевать во дворце, существовавшем там где нынче сооружена паровая машина на Оружейном заводе. Фельдмаршал приказал везти себя в дом Лугинина, которого знал и с которым любил повести речи на французском языке и о том и сем, а больше ни о чем, разумеется, когда находился в веселом расположении духа. У Лугинина и пиво варить и вино курить, все было в изобилии и потому, обрадованный посещением Потемкина, он затеял было дать пир, (это было зимою), и как можно лучше «распотешить» Светлейшего. И гости были приглашены и яства и напитки приготовлены, но Фельдмаршал в этот вечер оказался недоступным для веселости, он был мрачен и задумчив, то хандрил, то капризничал, и вообще находился «в опасном положении», по выражению того, кто нам это рассказывал, лежал в гостиной на диване обитом гамбургским бархатом с разводами и в халате сшитом из драгоценнейшей кашемирской шали и обутый в туфли с алмазными украшениями, великолепный князь Тавриды окружен был своим штабом, избранными любимцами, число которых дозволено было умножить и хозяйскую личностью. Фельдмаршал «мертвого корпуса», как называл его князь Ю.В.Долгорукий в любопытных «Записках» своих, он вставал и садился на диван, иногда облокачиваясь на атласные подушки, набитые лебяжьим пухом, то ходил крупными шагами по комнате устланной персидскими и турецкими коврами баснословной цены и остановившись против кого-нибудь из присутствовавших, серьезно смотрел ему в глаза, не говоря ни слова, а так как он курил на это раз табак из длинного чубука, мундштук которого был осыпан крупными изумрудами и яхонтами, то легкая струя благовонного, но острого дыма касалась глаз одного из фаворитов, безмолвно стоявшего, вынуждало его делать довольно забавные гримасы, прищуривая между тем глаза. Эта забавная сцена имела много комического, потому что весь штаб его едва удерживался от смеха. И так все хранили глубокое молчание, ожидая грома придворного Юпитера расхаживающего со спущенными шелковыми чулками, и в самом небрежном костюме на распашку. Тогда могущество его уже начало мало-помалу спускаться к центру своего падения. Время от времени жаловался он на больной зуб свой придерживая правую щеку четырьмя пальцами, обнизанными перстнями, которые бриллианты стоили гораздо дороже всех домов Лугинина вместе взятых. Жалуясь, говорим, на больной зуб свой Потемкин хотел вырвать его в Петербурге, куда ехал и где жил какой-то Christophes (Христофор), только не Колумб, а дантист, славившийся своим искусством. В одно из этих хождений по гостиной, Потемкин, не обращая ни малейшего внимания на огромные зеркала, парижскую бронзу, японский и китайский фарфор, которыми загромождена была комната, остановился у одного из окон на которых расставлены были цветы в горшках: желтый фиол и махровый левкой. (Предупредительный хозяин хорошо знал своего гостя). Но Потемкин и не взглянул на цветы, поставленные с намерением угодить пятому его чувству обонянию. Погруженный в грустные раздумья он отдал трубку первому кому пришлось и начал перебирать пальцами шелковую бахрому занавески (как ее тогда называли драпри), из лионской дорогой материи. Кистью висевшею на шнуре ладонью руки своей и обращаясь к Лугинину, он сказал:

– А знаешь ли ты туляк русскую поговорку: залетела ворона в высокие хоромы?

Это относилось не к хозяину огромного дома, а к графу Зубову, к которому особенное благоволение Государыни, сильно тревожила подозрительный ум властолюбивого вельможи, но Лугинин не хотел понять намека и отвечал:

– Знаю ваша светлость, но ведь дом этот построил отец мой, не для меня и не для моих детей, а на случай проезда вашей светлости через Тулу.

– Как? вскричал изумленный фельдмаршал: ты говоришь чепуху, сумасброд! Тогда меня тогда еще, я думаю, и на свете не было…

– А если не было, возразил не оробевший Лугинин с возмутительной самоуверенностью, так видно отец мой наверное знал, что ваша светлость будете. Он как умный старик, едва ли не вычитал об этом в Брюсовом календаре, который подарили ему в рукописи граф Брюс, а вашей светлости известно, что он был великий астролог.

Эта смелая шутка, высказанная энергически и вовремя, в пору, кстати, вызвала у светлейшего прежде саркастическую улыбку, а потом окончательно рассмешила его, следствием чего был взрыв всеобщего хохота. И не прошло 2-х часов, а уже весь дом Лугинина освещала иллюминация; в парадных комнатах гости приветствовали Потемкина с приездом, музыка гремела и хор пел любимую песню его.

Но это было давно. С тех пор много воды утекло в синее море, много миновало радостей и скорбей, много людей исчезло с лица земли, много разрушилось и опустело капитальных зданий. Наконец дошла очередь и до старинного дома Лугинина. Нельзя же ему было одному быть исключением из общего жребия. И вот он, красавец наш, в государствование Императриц Елизаветы и Екатерины II, состарился и опустел в половине XIX столетия. Но мы расскажем вам результат обозрения старинного дома в последовательном порядке и, если сведения наши не вполне удовлетворят любопытство ваше, читатель, по крайнеймере, они доставят вам поверхностное понятие о том, в каком состоянии находится в настоящее время тульское палаццо.

С каким-то особенным чувством вошли мы во внутренность этого здания, некогда украшенного роскошью до излишества, от которой теперь остались едва заметные следы, что производит грустное впечатление. С неопределенным волнением в душе ходили мы (незадолго до сумерек) по паркету затейливого рисунка. Здесь в каждой комнате поглощает вас прошедшее, потому что ничто не напоминает там настоящем. И мы, невольно, остановились в зале предавшись во власть увлекавшей нас иллюзией. Без всякого сомнения, во время званных пиров, все пространства залы и прилегающей к ней анфилады комнат, ярко освещённых, наполняли звуки и любовной ноктюрны или печальные сонаты, или серьезной фуги, которых когда и названия не знали у нас в провинциях, а бальной музыки гремевшей на ассамблеях с времен Петра Великого, следовательно при Императрице Елизавете Петровне, она не составляла уже предмета неслыханного удивления. Нельзя также предполагать, чтобы здесь могли приводить в восторг зрителей сладострастные пируэты какой-нибудь жрицы-Терпсихоры, о которых тогда также не имени ни малейшего понятия на Руси, но очень вероятно, что на этом самом паркете скользила стройная ножка незаметно улыбающейся красавицы в розовом роброне на фижмах, как тогда называли рабу с гибкой едва не переломившейся талией, танцевавшей минует с каким-нибудь львом во французском кафтане и немецком камзоле, с головы которого падало на плечи и затылок густая грива завитых волос, осыпанных пудрой, а на висках вычесанные были пукли в виде усеченных цилиндров. Молчаливый паркет, как рыба, никогда не расскажет нам ни значение улыбки красавицы, ни ее таинственного вздоха, волновавшего полную грудь, ни отношение ее к ловкому своему кавалеру, который в менуэте, касаясь нежных пальчиков восхитительной дамы, слегка, может быть, пожимал их собственными пальцами и понимал сии реверансы, позы и взгляды ее не хуже кургузых фрачников с отвратительным стеклышком на глазу. Сколько бы каждый паркет мог передать тайн каждого бала, нередко уносимых в могилу, если бы только он имел возможность сообщать их посредством знаков, изобретенных для немых. Увы! Судьба не дала ему рук, как немым не дала дара слова.

Обращали на себя внимание наше и мифологические сцены, написанные на стенах и обрамленные золочеными багетами. Наблюдательный взгляд ваш, без сомнения, тот час заметил бы, что и достопочтенные деды наши не прочь были от живописи, изображавшей довольно нескромные сцены, которых в греческой мифологии несравненно менее, чем в изобретательном воображении новейших живописцев и поэтов в особенности. Но вниманием нашим завладела одна из сцен, написанных на стене в довольно большом размере. Мы напрягали наше воображение, чтобы угадать смысл аллегорического сюжета ее: так как тусклость красок затрудняет понимание, хотя оно было только умозрительное, потому что краски выцвели и скоро совсем побледнеют. Нечего было церемониться с старинною живописью, и мы попросили привратника стереть пыль со стены полой его военной шинели, что он исполнил, не говоря ни слова. Тогда мы рассмотрели, что это была действительно аллегория, заключавшая в себе одно место из Неистового Роланда, знаменитой поэмы Ариоста. Объясняя сюжет картины, мы напомним вам этот превосходный эпизод.

Мифология повествует, что при браке Фетиды и Пелея, несогласие, божество вражды и раздора бросило бедствие в собрание богов, отчего произошли многие несчастья. Обыкновенно несогласие «мать предсмертного часа и печали», по выражению Гомера, живописцы изображают ее в виде фурии, у которой вместо волос переплетены змеи окровавленною лентою. Лице у нее бледное, губы желтые, взор ужасный, изо рта течет пена, в одной руке держит она змею, а в другой зажженный факел. Словом древние хотели изобразить несогласие в отвратительной эмблеме. Но Ориост в своем Неистовом Роланде переиначил все по своему: мифологические образы он превратил в поэтические формы. Он также олицетворяет несогласие. У него, оно как арлекин, в разноцветной одежде, дурно сшитой из разных лоскутьев и небрежно надетой. Раздуваемая ветром, она обнажает тело, изможденное трудом. У него на голове разрозненные волосы: черные, рыжие, русые и даже заметны позолоченные и посеребренные. Они в великом беспорядке, всклокочены вверх, висят на переду, упали на плечи, свисли на затылок. В руках, пазухе и за поясом видно у него много прошений, выписок, документов, определений, объявлений, доношений, контрактов, условий, справок, данных, допросов, выписей, записей и прочего юридического содержания бумаг, которые нередко бывают источником юридических каверз и, следовательно, разорения и гибели бедных людей. Толпа прокуратов, как тогда называли этих законоведов, стряпчих, нотариусов, адвокатов и маклеров окружают его, как выражение человеческих страстей. Все это составляет атрибуты, символическое значение, по которому узнается несогласие. Вся образованная Европа, признала вымысел великого итальянского поэта очень остроумным, а живописцу, изобразившему так удовлетворительно эту аллегорию из Неистового Роланда, честь и слава.

Однако ж, справедливость требует объявить во всеуслышание, что не все картины на стенах одинакового достоинства в отношении искусства и выбора сюжета; несколько из них, очевидно, писаны такими живописцами, которых кисть видно всегда над бессмертными играл. Кто же, например, равнодушно проёдет, взглянув на картину изображающую толстую, здоровую, и, кажется, когда когда-то краснощекую, деревенскую бабу, сидящую в глубоком корыте, которое тащат по сугробам снега крестьянские девки и молодые мужики, вооруженные вениками и острыми камнями. Вероятно, сказали бы вы, бабу эту, откормленную как кормилица, тащат на расправу и предают на суд сельских властей, но взглянув в толпу людей по пристальнее, вы догадаетесь, что художник и не думал изображать кормилицу в корыте: совсем нет. Это Афродита дочь неба и земли, мать грации и амура, богиня красоты, словом, Венера, которая, по мнению греков, родилась из морской пены. Она, изволите видеть, сидит не в корыте, а в большой раковине, которую везут не крестьянские девки и парни, а нереиды и тритоны, что доказывают рыбьи хвосты, которыми они упираются и не в сугробы снега, взрытого бурей, а в морские волны. В руках у них не веники и ни острые камни, а коралловые ветки и морские извитые раковины. По крайней мере так надо предполагать. В самом деле это забавно и подчас легко может сорвать с вас улыбку.

Сохранились узорчатые, фантастических форм, кафельные печи, все до одной синего и желтого цвета, несмотря на то, что стены в каждой комнате оклеены были разными цветными обоями, а в гостином отделении (в бельэтаже), стены обиты были дорогими тканями, должно полагать что эти фантастические печи тогда производили удивительный эффект, потому что каждое поколение людей имеет свой современный взгляд на вещи, свой вкус, свои условные понятия и требования, между тем как ныне не упустили бы случая осмеять их вечно смеющиеся фельетонисты. Везде, куда не посмотрите, дубовые панели; резьба на дверях и коробках, когда-то были вызолочены тщательно; так как дубовые рамы чрезвычайно обветшали и в некоторых стекла все перебиты, то они все защищены железными створами изнутри дома, что предает ему вид замка какого-нибудь гвельфа, заклятого врага гибеллинов во времена феодальной старины. Самая крыша его замечательна по оригинальному ее устройству и прочности строительного материала и железа, которое выковывалось на собственных заводах Лугининых. Размеры его гораздо больше обыкновенных кровельных листов и в три раза толще, в каждом из них, как полагают, едва ли не пуд фунтов 30 весу. О прочности выковки этого железа можно судить по тому, что ни на одном листе до сих пор не оказалось «изъяну», по выражению кровельщиков, то есть не оказалось ни дыр ни ржавчины, Это подает повод думать, основываясь на законах вероятности, что крышу постоянно красили. Слуховые окна его сделаны из того же металла и каменные трубы также остались невредимы. «Вот как умели строить наши деды», говорят тульские старожилы, «дом стоит себе целехонек, а время упрятало в могилу не одно поколение людей». Но всего замечательнее то, что он никогда не был реставрирован и никогда не горел, а всем и каждому в особенности известно, что в Туле бывали такие ужасные пожары, которых нельзя себе представить самому пламенному воображению. Разве один Дантов Ад еще может дать некоторое понятие о тульских пожарах. Например, о бедствии, два раза постигшего наш город в одно и тоже лето 1834 г.

В настоящее время дом этот, конец концов, просто приют нескольких домовитых ласточек и хищных воробьев, а также и диких голубей, которые нашли предательские отверстия в створах неплотно закрытых. Вот они и перелетают из комнаты в комнату, разговаривая, кажется, друг с другом и не обращая никакого внимания на гневные взгляды привратника и беспрестанное его бормотанье. Крылатое общество республиканцев, конечно, не залетело сюда реставрировать исчезающую живопись: но оно имело более естественное побуждение, что заметили мы, случайно увидев целое семейство маленьких птенцов с разинутыми ртами. Заботливая мать их кормила червяками из собственного клюва. О, если бы это зрелище увидел привратник, то мать с бескрылым ещё своим потомством, вероятно, попала бы в его солдатскую кашицу. Значит, думали мы, что здесь «любовь не порасталася», как говорится в одной русской песне, с той только разницей, что людей заменили птицы. Когда мы сообщили замечание наше сопровождающему нас солдату, то он пресерьезно сказал: «неизвестно только ваше высокоблагородие чья любовь сильнее воробьиная аль людская». В здешних комнатах невозможно и предполагать услышать ответ на вопрос каков бы он не был. Вам будет отвечать не голос человеческий, а эхо веков…

Осматривая внутренности старинного дома и близорукий не мог не увидать ближайшей к нему пристройки, очевидно сделанной гораздо после, архитектура которой решительно не имеет никакого смысла. Мы говорим о 2-х этажном флигеле совершенно не кстати приткнутом к этому зданию и незаметном с так называемого парадного подъезда. Он, как будто стыдясь своей жалкой наружности, спрятался на задний двор, а старинный дом заслонил его от наблюдательного взора приезжего, который в праве заметить, что этот старинный флигель занял почетное место не по своим достоинствам, потому что малые размеры его относятся к капитальной громаде, как привесок к сахарной голове. Соединенный с ней деревянным переходом, заменивший каменный, обрушившийся ещё в прошлом веке, он возбуждает вопрос: что вынудило домохозяина построить такое отшельническое жилище? Оно не могло принадлежать к тем надворным постройкам, в которых обыкновенно помещается прислуга, потому что столь близкое соседство этого люда было бы не в обычаях старых бар. Нельзя допустить мысли, чтобы оно было и убежищем любви, на том основании, что все владельцы тульского палаццо, сколь известно тулянам, были люди женатые и имели каждый из них большое семейство. Статься может, что в это отшельническое жилище удален был какой-нибудь лишенный ума, или страдавший неизлечимым недугом, или, наконец, посвятивший себя затворнической жизни, уединению, но невероятно чтобы здесь укрывалось преступление, преследуемое законом. Теряясь в смутном лабиринте догадок, мы не могли остановиться ни на одной из них, но привратник, с которым мы сейчас познакомим нашего читателя, как с типической личностью, если не ошибемся, объяснил нам, основываясь впрочем на предании, что нижний ярус его занимала главная контора, а верхний была кладовая, в которой жила 90 летняя старуха, охраняя как Аргус, сундук своего хозяина. Видно она очень усердно охраняла сокровища своего властелина, потому что последнее дыхание ее улетело куда следовало, а труп старухи все еще лежал на сундуке, пока его в белом саване и в дубовом гробу на опустили в могилу. Об этом замечательном железном казнохранилище мы получили сведенье из других более достоверных источников, а именно: правдивые старожилы говорят, что в нем весу было 22 пуда, и что он постоянно вмещал в себя столько же пудов серебра и золота. Спрашивается, сколько же перебывало денег в упомянутом сундуке в течение длинного порядка времени? Думаем, что этой суммы не сочтет и мудрейший из мудрых бухгалтеров в любой конторе банкира. Теперь понятно, что испустить последнее дыхание на такой груде благородного металла есть высшее наслаждение для скареда.

Если вы, читатель, склонны мечтательности, то обозревая эту капитальную громаду пустую внутри, суровую снаружи, невольно унесетесь воображением в минувшее, былое, рисуется длинный ряд событий и людей, которых размашистая и неутомимая деятельность сумела находить интересы во всем и везде. Быть может, вы скажете с поэтом:

Увы, этому вековому зданию угрожает неизбежная участь, будущность еще печальнее настоящего: его сломают, или, (что несравненно хуже) обезобразят пристройкой и нелепейшими вычурными завитушками, а это, разумеется, окончательно убьет все произведении великого мастера, произведении, на которые многие, если не большая часть граждан, смотрят симпатически или даже с бессмысленным вниманием. Не удивляйтесь, что мы изъявляем живейшие опасения наши относительно сломки или пристройки, не соответствующее характеру этого художественного здания, такие случаи в провинциях очень обыкновенны. Не говоря о других городах, скажем о Туле, в которой на нашей памяти уничтожен был не один каменный дом, построенный в прошлом веке по планам и рисункам известных наших академиков-зодчих. А между тем сломанные дома до сих пор были бы украшением города! И как вы думали, почему их уничтожили? Потому что они имели «старинный фасон» (фасад) по точному выражению туземцев реки Серебровки и Хомутовки, впадающих, первая в Воронку, а последняя в Упу. Вот по какой необходимости ломали здесь изящное в зодчестве!. Но разве изящное стареет? Помилуйте, никогда. После этого, скажите на милость, не основательны наши опасения? – В области искусства, о котором разумеем, старина так немного оставила нам истинно прекрасного, заслуживающего тщательного хранения, что горячее сожаление наше об уничтожении его пошлым невежеством, мало по малу должно быть понятно любителям памятников, ибо любовь ко всему прекрасному и призрение к всему унижающему искусство составляет принцип таких людей. Благодаря распространившейся заботливости молодого поколения о новизне, дух беспощадного разрушения старины, архитектурной реформы проник во все слои общества, которые забывает что у нас… например, у нас в Туле, дома частных лиц, выстроенные годов 20 тому назад и довольно в значительном числе, не выдержат самого снисходительного суда критики. Да кто же их строил? спросите вы. Разумеется местные архитекторы, но они, к сожалению, находились под влиянием варварских условий домохозяев, из которых многие желали, чтобы на первом этаже были лавки, или кладовые с железными решетками, а на втором этаже жилые комнаты, с каким-нибудь окнами, да печи с лежанками, да чулан рядом с жилыми комнатами и только! О внешнем виде (фасаде), удобстве расположения комнат, они и знать не хотели. «Какие там, батюшка, детали! нам стройте дома, которые бы доход давали», сказал один уездный миллионер архитектору, взглянув на него с надменностью Али-паши Янинского. «Мильйон! скромно возразил художник: пожалуй, если хочешь построить дом такой, какой тебе угодно, можно, но ведь это будет груда кирпичей, смазанных раствором из песка, глины, воды и гашеной извести. Надобно этой массе дать какую-нибудь физиономию, чтобы можно было отличить ее от двухэтажного амбара в котором помещают хлеб в Одессе». Мильйон всегда имевший привычку смотреть вниз с кем разговаривал, опять взглянул на архитектора, но это уже был взгляд султана Махмуда, брошенный на янычар, когда он подписал им смертный приговор. «Ну, так, в рассуждении сказать, не прогневайся, сударь ты мой ученный, мы и другого мастера найдем посговорчивее тебя, краснобая, и дело будет в шляпе», отвечал он, слегка приподнимая засаленный картуз и пошел в лавку, где ссыпали ржаную муку… Воля ваша, а с такими народными силами и родными началами искусство не могло и не может сделать ни шагу вперед.

Говоря о старинных зданиях в Туле, заслуживающих пощады и уничтоженных невежеством, мы уклонились от предмета нашего рассказа, в чем и просим извинения у читателя. Но нам рассказывать уже нечего, потому что изустная хроника не сохранила более никаких воспоминаний о 100 летнем доме, «и глас ее быть слышен перестал». Изустная хроника молчит как каменный осьми аршинный столб пирамидальной фигуры, находящейся на дворе дома Лугининых, на котором уцелел еще большой жестяной фонарь, некогда освещавший широкое пространство этого двора; других трех-фонарных столбов давно не существует. Кстати или не кстати, как угодно, но мы заключим описание старинного дома в Туле искренним сожалением о том, что напрасно покойный дворянин наш А.П.Молчанов израсходовал до 35 тыс. руб. серебром, на устройство дачи своей, что на Мотякинском колодезе, в отдалённом, скучном, миазматическом угле города, не говоря уже о непроходимой грязи и окружающих раме лачуг построенных среди болот. Ясно что упомянутая сумма брошенная им на затеи, существенно бесполезные, в чем покойный незадолго до кончины своей сам сознавался. Если бы А.П.Молчанов, которого благодеяний долго, долго не забудут бедные граждане, израсходовал эти значительные деньги на возобновления безлюдного жилища, о котором только что шла речь, с тою, однако ж, целью, чтобы пожертвовать его в собственность тульской губернской гимназии, сгоревшей в пожаре 1834 года, то глубокая благодарность современников была бы ему наградою, а имя его перешло бы в грядущее потомство, как благородного гражданина, который… не даром жил, недаром землю бременил.

В настоящее время мечты мои осуществились. Старый дом приобретен Земством, возобновлен, подведен под казенную форму и отдан под Тульскую гимназию.

Находясь под влиянием грустных ощущений и сопровождаемые привратником, отставным артиллерийским солдатом, мы вышли из палат, как он называл их. Мы прошли весь двор и сели на одну из каменных ступеней наружной лестницы, ведущей в флигель, находящийся у второй ограды, в углу этого двора. Окидывая блуждающим взором пространство, окаймленное надворным строением, гармонирующим одно с другим, мы повсюду видели не жизнь, а разрушение, что, естественно, увеличивало наше уныние, чувство очень тяжелое, когда оно присоединяется к сумме горестей, которые преследуют вас, как злой дух, неумолимый дух. Если хотите, то и здесь вы увидите жизнь, только она проявляется в одной только питательной или негодной растительности, которая выбрала себе уединенное место там, где когда-то существовали два цветника, откуда смесь аромата цветов доносилась на крыльях услужливых зефиров, во внутрь дома. Но в настоящее время один из этих цветников отдан под огород, а на другом, кроме яблонь, груш, вишен и рябины, в чрезвычайном обилии развелись репейники, молочай, белена, крапива, волочец и сорные травы, между которыми кое-где заметите мак, колокольчики, ландыш, фиалки и полевую гвоздику. Не тоже ли проявляет и человеческая деятельность на широкой арене общественной жизни, если посмотреть на нее с нравственной точки зрения? И в наших больших и малых кружках, много увидите олицетворенных чертополохов, репейников, белены, крапивы и волчцев, но что всего удивительней (совестно сказать!), влияние этих чертополохов, репейников на общественное мнение, как меч Демоклеса, висит над головою каждого: так они завладели его вниманием. Этого мало: пошлый говор их и тупые остроты, все заглушают скромный голос светлого ума, глубоких знаний и несомненного дарования. Каждый из нас изучал эти факты в обществе, следовательно доказывая то, что каждый из нас хорошо знает, было бы бесполезно. И мы было, глядев на капитальную громаду, дали волю нашей фантазии. Нам казалось, что на вопрос поэта: зачем, скажи, предали тебя запустению? он почитал бы на ней, как на египетской пирамиде таинственные слова «судьба»! Но так как до авторских ощущений и фантазий какие бы они впрочем не были, в каком бы они не находились настроении, самому благосклонному из читателей нет никакого дела, то мы, зная эту непреложную истину повели с привратником следующий разговор:

– В каком ты полку служил? спросили мы солдата, закуривая сигару.

– Мы служили в армейской конной артиллерии, а не в полку, ваше высокоблагородие, отвечал он с некоторым самодовольством, снимая фуражку и вытягиваясь, как во фронте.

– Какого же ты был ранга в прислуге, готлангер?

– Никак нет-с, бомбардиром служили…

– Значит орудие и банник старинные твои знакомцы.

– Точно так, ваше высокоблагородие.

– И по команде: батарея заряжай! без команды. с картузом! ты кричал: туз! вместо картуз.

– Действительно правду вы изволите говорить, отвечал он и на губах солдата мелькнуло что-то такое похожее на улыбку.

– Какая же на тебе шинель? Таких в артиллерии не носят.

– Старого завету, отвечал солдат.

– Долго служил?

– 27 лет и гневроны на левом рукаве имеем.

– Как твое имя и отечество?

– Были Федул Антипов, а по прозвищу Голубь-Турман.

– Воля твоя служба, а не по Сеньке шапка дана, как говорится. На голубя ты совсем не похож, разве на коршуна немного смахиваешь.

– Так прозывался покойный наш родитель, ваше высокоблагородие, а сыну к какой стати было менять родительское прозвище? Эвто тоже, что забыть его благословение… Незамолимый грех! Как же после эвтаго мы поцеловали бы крест и Евангилие на верность службе православному Царю-Государю? Никак не можно было бы нам и близко подойти к такой святыне, забыв родительское благословение и переменив наше прозвище, отвечал солдат, сопровождая взгляды свои легким оттенком негодования.

– Это тебе делает большую честь и слова твои заслуживают похвалу, но не о том дело, служба. Скажи, Голубь-Турман, одному тебе здесь страшно, жутко по вашему?

– Чего нам бояться, ваше высокоблагородие, воры не полезут в пустые палаты, там уже взять нечего, сами вы изволили видеть, что нечего, а мертвецы шлялись с кладбища, да угомонились, перестали давным давно.

– Разве они когда являлись здесь? спросили мы, улыбаясь.

– Да, иногда шлялись, болтают старики, в эвтом не извольте сумлеваться, простодушно отвечал привратник.

– И ты, служба, в простоте сердца веришь этим нелепым народным сказкам?

– Люди ложь и мы тож, по пословице, ваше высокоблагородие. Какая нам нужда, что нам за дело разспрашивать правду ли народ болтает: рот чужой не хлев свиной, не затворишь. Мы докладываем вашему высокоблагородию то, что слышали чужие речи, а божиться не будем и под присягу не пойдем, сказал солдат обидясь.

– Но ведь, служба, народная болтовня сплошь да рядом вздор, пустяки, особенно когда дело касается до мертвецов, которых не было, нет и не будет. Легковерный! И ты, в твои лета думал, что они действительно могли являться в комнатах этого пустого дома? Стыдно, брат тебе, служба, верить подобным нелепостям. Не должно быть, по крайней мере, глупее глупых невежд, рассуждали мы, надеясь, что убеждения наши поколеблют его верования в приведения: не тут-то было.

– А когда все это вздор, пустяки и нелепость, ваше высокоблагородие, то нам приходится замолчать, потому что вы сумлеваетесь и вам не угодно видно слушать наши глупые речи, возразил он, сделав гримасу и покручивая левою рукою длинные, с проседью усы свои.

Значило, что противоречия наши задели службу за живое. Небрежно отставив правую ногу на третью позицию, он посматривал в сторону с видом человека оскорбленного. Служба не на шутку рассердился; а между тем любопытство наше раздражалось. Мы желали знать, во чтобы то ни стало, до какой степени могут доходить вымыслы народных заблуждений по части юродствующего воображения, которое у него неистощимо в явлении не бывавшего, вымыслов обиходных, переходящих из уст в уста, от поколения к поколению, вымыслов, из суммы которых слагаются предания. И мы сказали:

– Ну пусть так будет как старики, или, скорее старухи говорят, мы согласны тебя слушать с удовольствием, только объясни нам, служба, в какую же пору дня, или ночи, т. е. в какие именно часы мертвецы приходили бродить в палаты и за какою надобностью, говорили мы, едва удерживаясь от смеха.

– Не днем и не ночью, а в глухую полночь, перед петухами, отвечал он, обрадовавшись, казалось, случаю высказать таинственные события пустого дома, а может быть, имея намерение в свою очередь озадачить нас силою солдатских своих аргументов. Какая же нечистая сила понесет днем мертвеца с погоста? Сказал он, посмотрев на нас вопросительно. Как это можно, ваше высокоблагородие! Пожалуй, от беды не уйдешь и на будочника наткнется. Ведь мертвецы, говорят, днем ничего не видят: слепы, как совы, и наш брат, солдат, спуска давать не любит тотчас зашибет, аль алебардою поколит, разсказывал страж, энергически размахивая правою рукой, в которой держал фуражку, и подергивая левым плечем, как это обыкновенно делают жиды, но он не был жид. Это только обнаруживало несомненную истину, во-первых, и угловатость его движений, от чего из фуражки солдата вывалилась белая тряпка вместе с какими-то двумя листам писаной бумаги, которые он торопливо поднял с травы и положил опять в фуражку; во-вторых, что «служба был маленько выпивши», как выражаются туземцы реки Серебровки и Хомутовки.

– Зачем же мертвецы шлялись сюда? продолжали мы спрашивать, если не допрашивать привратника.

– Эх, ваше высокоблагородие! отвечал он вздыхая, свое доброе кому не жаль? Они шлялись сюда, в глухую полночь, перед петухами…

И не окончив фразы, привратник достав берестяную тавлинку из-за обшлага своей шинели, втянул в нос свой значительный нюх табаку, высыпав его прежде на ноготь большого пальца левой руки.

– Да сказывай живей! зачем они ходили в палаты с кладбища? спрашивали мы тоном настоятельного приказания.

Выть и рыдать! отвечал солдат, слегка покачивая головою. Воют бывало, говорят, так жалобно и пронзительно, что соседям приходилось хоть дома продавать… Овчинно страшно мертвецы выли, не по человечески, не по звериному, как собаки, аль волки, аль шакал какой воют нет, не в пример страшнее! Волосы на голове становились дыбом, лихоманка трясла тех, которые слышали эвти ужасти… Когда же ваше высокоблагородие, происходили у них там сходбища, то, говорят, бывало и внезапное освещение наподобие молоньи: вдруг эдак осветит, а там опять все темно, а рыдание и вытье продолжались. Вот какие оказии бывали, есть чего было пугаться! Видно мертвецам оченно уж жалко стало опустошенных палат, из которых все пораспродали, а мошенники порасхитили, порастащили все до синя пороха! Но только петухи в городе замахают крыльями и не успеют они еще затянуть голосистой своей песни, а мертвецы давай тягу: улепетывают себе во свояси, не оглядываясь. Сделай они оплошку на единый только миг и раздайся голос одного только петуха в ту же минуту все бы провалилось сквозь землю!!.. После петухов соседи засыпали, а в глухую полночь не до сна бывало им: тряслись, говорят, от страха, как листы на осиновом дереве, на котором удавился Иуда Искариотский, ваше высокоблагородие.

Таким образом, по расстановке окончательных слов заключительной фразы, выходит, что простодушный рассказчик произвел нас, не в пример прочим, в Иуды Искариотские, если корректор забудет поставить знак препинания там, где следует.

Между тем, как мы, слушая местную сказку привратника, глядели на капитальное здание, которое начинало отделять от нас наступающая темнота летних сумерек, к нам подошла девочка, на вид лет 12, довольно опрятно одетая, высокая ростом и очень хорошенькая собою. Откуда взялось это милое дитя, не из палат ли вылетела она, куда вместо мнимых мертвецов, видно, приходят ныне одни дети, чтобы научиться превратностям этого мира? думали мы. Обращаясь к солдату, девочка сказала сладеньким голосом:

– Дедушка, за табаком пришли.

– На сколько купляют?

– На две трынки, отвечала девочка, подавая солдату две копейки серебром, которые он положил в карман пестрого своего жилета.

– Отдай им два рожка, что в шкапу на нижней полке лежат, знаешь? Вечор ты сама свертывала их из бумаги, что у приказного покупляем…

– Знаю, отвечала девочка, собираясь идти.

– Погоди, постой, куда так спешишь? виш прыткая какая, вскричал солдат сердито, нахмурив брови и повернувшись в полу-оборота к ней. А кто пришел? спросил он, понизив голос на две октавы и, расчувствовавшись до того, что погладил девочку по голове с нежностию.

– От Викулы.

– Парменова что ли?

– Да, отвечала девочка, посмотрев на нас застенчиво.

– А четыре семерки долгу присылал?

– Нет не присылал.

– Так скажи люба моя, тому кто пришел, что мол хозяин его Викула Парменов, на целый четвертак забору сделал. Посулился было сегодняшнего числа уплат учинить, да видно забыл, курчавая голова. Накажи, чтобы безвременно утром доставил, а то товару и так пропасть расхватали без денег. А там, известное дело, и начнут завтраками кормить. Слыш, накрепко накажи!

– Хорошо, скажу, дедушка, отвечала девочка, умильно взглянув на солдата и побежала от нас к караульне, находящейся, как мы выше сказали у первой уличной ограды, рядом с воротами.

– Какую это ты, служба, бумагу покупаешь у приказного? спросили мы привратника.

– Писанную, ваше высокоблагородие.

– Листовую?

– Попадётся иной раз и листовая, а то все в трубках, в длинных свертках, наподобие бинтов, какими фершала раненых, аль больных в гошпиталях перевязывают; разве маленько пошире будут бинтов.

– А приказный, или подьячий по вашему, который носит к тебе эти бумажные свертки, где служит?

– В каком-то архиве, кажись, а заподлинно нам неизвестно в каком там судилище служит это крапивное семя.

Значило: это были старинные столбцы хранившиеся в подвалах архива.

– Не осталось ли у тебя хоть одного свертка, которые ты употребляешь на твои рожки, служба.

– Теперь нет, все порешили, на лоскутки изрезали, да рожки поделали, а в рожки табак насыпали. Ну тогда подьячий принесет, то извольте опять, сколь угодно ваше высокоблагородие. Он в мешке таскает к нам свертки: на что они годны? Крысы съедят эвтот хлам. У нас, дескать, говорит, подьячий, иногда случается сторожа печки эвтими бумагами топят, за то беремя другое дровец снесут знакомому сидельцу, что целовальником зовут, а тот их водкой, аль пивом угощает.

Так-то и везде безвозвратно погибли тысячи старинных актов, а в числе их были, без всякого сомнения такие, которые заключали в себя драгоценные исторические факты.

– А какие же бумаги вывалились у тебя из фуражки служба, которые ты опять положил под тряпку? спросили мы стража, вспомнив что он рассказывая нам сказки о будочнике и мертвецах, энергически сделал такое движение рукою, что и то и другое попадало на земь. Подавая нам листы бумаги сложенные в четверо, солдат отвечал:

– Эвтот листок ваше высокоблагородие мы давеча взяли было с собою, хотели на него полфунтика крыжовнику завернуть для внучки. Ягода нынче дешевая, нипочем, много уродилось; а торговка, тетка Степанида, в свою бумагу завернула. Не замай, говорит, служивый, твоя-то грамотка при тебе останется. Иное дело годится нос утереть, что-то ты, мол, тетка Степанида, станем ли мы бумагою нос утирать, Христос с тобою, у нас на эвто имеется платок в фуражке. А тетка Степанида на речи наши сказала, «ну уж платок! зажми им свой роток, эвтою тряпкою-то, служивый, да прималчивай». Каков, мол, есть, не в люди несть, просим не прогневаться. А на уме поддержали: сама мол ты тряпица, чертова падчерица.

– А это какая еще осталась у тебя в фуражке бумага, служба? спросили мы его, указывая на свернутый листок бумаги, лежавший за белою тряпкой, которая заменяла носовой платок, о чем был служба решительно убежден.

– Видно мы ненароком ее захватили, тоже не при нас писана: ничего не разберешь. В старину подъячии-то писывали, словно мухи бродили.

То были два довольно замечательные акта, по рукописи относящиеся к 1703 г. Одна из них, если хотите, стоила печати, – это царская грамота написанная на гербовой бумаге гораздо меньше нынешней обыкновенной формы, заменившей столбцы с 1700 г., она сложена была в виде пакета и адресована так: «На Каширу стольнику и воеводе князю Никите Ивановичу Волконскому». На другом листе, писаном другим почерком: прочитали мы целый ряд объявления, из которых одно в высшей степени куриозное; оно вводит нас в искушение: мы сомневаемся в здоровье юридического мозга того, кто писал его. Предлагаем на воззрение читателя краткое извлечение из упомянутой грамоты и этого куриозного объявления, подлинники которого хранятся в нашем портфеле.

Содержание царской грамоты заключает в себе подробное изложение жалобы стольника Митрофана Данилова на вдову Авдотью Заболоцкую, которая похитила из дома Данилова 2 детей умершего родственника его Тимофея Писарева: «знатное-де дело», сказано в этой грамоте, что она, Заболоцкая, хочет яко бы и животами и всякими пожитками завладеть… Иные-де крестьяне и люди (дворовые) всякого хлеба продали Писаревых на 15 рублев, без ведома его Данилова и кому те деньги отдали, или у них, ему Митрофану не известно. Да общая карета отца их (похищенных детей) была в доме его (их отца) умершего; и ту карету с возниками (хомутами) и с шорами и с уездниками и возжами отдал он, приказчик Лаврентий и староста с товарищи вдове Авдотье Заболоцкой, и не знамо-де для чего, а цена той кареты и возниками и шоры и уздам и вожжам 45 рублев».

Из этого видно, что у нас, на Руси, еще гораздо прежде 1703 г помещики ездили в каретах не только в городах, но и в деревнях. Ценность этого экипажа и конской сбруи изумительна дешева. О похищенных детях ни слова: в то время и не такие дела творились. Вот и объявление:

«От приказной избы г. Алексина публикуется: не окажется ли кому принадлежащею шапка серого сукна оставленная неведомо кем при грабеже разных пожитков в доме алексинского помещика Скобельцина».

Неужели приказный, сочинивший это забавнейшее из объявлений, в простоте сердца предполагал, что разбойник будет столько глуп, что признает свою шапку, если бы он действительно потерял ее во время грабежа?

Само собой разумеется, что нам бы некогда было читать эти документы, ведя разговор с привратником, столько нас заинтересовавшим; да и темнота сумерек препятствовала этому занятию. Опустив оба листа в один из наружных карманов нашего пальто, мы спросили солдата:

– Скажи, служба, у кого ты покупаешь табак, который продаешь?

– В Тулу привозят его в попушах на возах из Епифановского, Богородицкого и Ефремовского уездов, где немногие помещики недавно начали сеять табак. Только эвтот самого низкого колибра.

– А как он называется?

– Амофоркой, называют и махоркой, как придется. Молодые парни, смеха ради, прозвали его сногсшибательным и даже чемеркой. И подлинно ваше высокоблагородие от одного нюха лоб затрещит у того, кто эвтой махорки отродясь не употреблял.

– Понятно, под этим названием известен нюхательный, а курительный низкого колибра по твоему?

– А курительный называют тютюном, крепок также, такое зелье, что с непривычки всю гортань, как кипятком обожжет и голова кругом пойдет от единой трубки. Тютюн курит чернь, простой народ, да подьячие выгнанные за взятки из службы, а более всех наш брат солдат тютюн курит. Солдат без трубки, как баба без юбки, говаривал наш фейерверкер Брусилов. Есть и такие охотники, которые потребляют и тот и другой, а есть и эвтакие: возьмут мокрый листок махорки, свернут в комок, да за губу в рот положат так и работают до еды. Видали мы, ваше высокоблагородие, что иные и обедают, не вынимая изо рта табачного комка, как будто корова не может расстаться с жвачкою. Подумаешь, какихкаких на свете людей не бывает: табак сосут, пострелы, как младенец грудь матери…

– По какой цене ты продаешь этот табак? Например, что стоит фунт с ног сшибательного, то есть махорки и фунт тютюна нюхательного?

– Нюхательному разные цены ваше высокоблагородие, от 6 с половиною копеек, до двугривенного, а тютюн за один фунт можно взять за четыре семерки (8 копеек серебром), а четвертка будет стоить 2 трынки (7 копеек ассигнациями).

– А разве ты сам, служба, приготовляешь его?

– Кому же за нас хлопотать, ваше высокоблагородие? Вестимо сами. Работника нанять не под силу, дороги, и на своих харчах дороги и на фабрике, аль в цирюльне прикупать не выгодно, игра не стоить будет свеч, как говорил наш адъютант. Признательно доложить вам, этими делами занимаемся мы с тех пор как прибыли из полка на родину. Нюхательный трем в горшке и в ступе его толчем, а курительный, возьмешь пучка 2, али 3, положишь на лавку, спрыснешь водой, да и давай его ножом резать, как куфарки лапшу крошат. Мудреного тут ничего нет, это не мастерство какое… Что делать! надо же чем ни на есть провиант промышлять; не сидеть же сложа руки. Под лежачий камень и вода нейдет, а без дела другого с ума сведет. И трынка сама не полезет в карман и эвту малую деньгу приходиться зашибить трудом. Вот внучку, что приходила, оставила нам родная племянница, а сама Богу душу отдала; осталась бедняжка без отца и матери, а родства оприч нас никого нет. Сирота круглая без пристанища. Как посмотришь иногда на горемычную, так такая кручина одолеет, что поверьте Богу, ваше высокоблагородие, прошибают слезы и капают потом одна за одной, тогда не знаешь куда деваться и жизни бываешь не рад! А ведь кручину не размечешь как лучину. И сбылась пословица: и ни бьют и не секут, а слёзы из глаз текут. Вот мы кое-как и кормимся, а тоскаться по улице с нищею братьею не пущу сиротину, ей-ей не пущу. – Стыдно старому солдату услышать от добрых людей нарекательное слово: твоя, дескать, внучка, служивый, по миру хрещеному шатается вместе с оборванными бродягами. Нет, ваше высокоблагородие, пока силы хватит будем лямку тянуть, будем зарабатывать, как сумеем, копейку на черный день; а на милостину богатых людей плохая надежда, право плохая, что ни толкуй. Пошатались мы Ваше Высокоблагородие по матушке России, пошатались, видели на своем веку и встрешных и поперешных, вдоволь всего наслушались и на все нагляделись. И в Тучине были, Балканы переходили, в Польше под Аустреленкой воевали, и на Кавказе с басурманами в сражении находились, не одну экспедицию сделали, и в Крыму бог привел быть, в Бакчи (сараи) воду пить, и в Одессах, что на Черном море стоит квартирование имели.

– Ну, думали мы, воспоминания несут его как крылья самолета за тридевять земель в тридесятое царство, этому не будет конца и потому необходимость вынудила нас сказать:

Конюшня дома Лугинина

– Ты служба, начал было рассказывать о богачах.

– Не мало мы видели, ваше высокоблагородие, и богатых пород. Пора нам не знать, кто они эвтакие! Многие из них богаты только для своего мамона, аль для приятелей, с которыми компанства имеют, бражничают, а там хоть трава не расти. Придешь, бывало, этта знаете с поздравлением. Ну, вестимо дело с годовым праздником, али с имянинами какими поздравить, (поклониться голова не отвалится). Ждешь не малое время, а там, глядишь, какая ни на есть прачка вынесет тебе водки (и с полшкалика не будет), да от имени хозяина скажет: спасибо, дескать, служивый, и марш со двора. Но из спасибо шубы не сошьешь, ваше высокоблагородие. Спесивы, уж больно стали спесивы! Бывало наши полковые командиры и даже военное генеральство гораздо доступнее, а к иной бороде и приступу нет. Конечно, ваше высокоблагородие, мы люди так себе ничего, грамоти и писать только горазды, да цифирью долги на стене мелом записывать, да про себя маленько на счетах маракуем, а смекаем, что некоторые из них также, как и мы, на медныя деньги учились; у иного ума-то на гривну, а спеси на полтину. Но слухом земля полнится, шила в мешке не утаишь, как говорится. Случалось и нашему брату, солдату, слышать какой иной прочий происхождение имел и как капитало-то у некоторых богачей накоплялись с грехом пополам. Еще до французов (1812 г.) знавали мы одного в малороссийском (Новороссийском) крае, (помянуть не к ночи, а ко дню!) Дед его, ваше высокоблагородие, в колокола звонил, а он великана по городам возил, как чудо, аль урода какого, прости Господи. На шутки поднялся: вздумал его православным за деньги показывать. Всю Россию с ним окалесил и в Неметчину нелегкая носила греховника с великаном, немцев удивлять, а карман свой набивать. Пособрал он, говорят, денег и счету нет; но когда урод эвтот взял да умер, то он и мертвое тело его обратил в деньги, продав тамошним лекарям, что шкилеты делают. (Ротный фершел нам об эвтим сказывал). Таким побытом, покончив с своим товаром, как следует, или, вернее, как не следует, потому что жена и дети великана были им начисто ограблены, он, уехав мещанином, возвратился ко дворам купчиной, выстоил каменные палаты и зажил отлично. Начал сотнями тысяч рублев ворочать, начал сало бочками на своих кораблях отправлять, китайскими чаями и заморскими винами торговать, собственныя свои фабрики заводы имел, с господством самым знатнейшим, за панибрата общался. А сынками бог крепко изобидел его: народились дурачье пошлые, глупыши; учителя насилу грамоте и писать могли выучить. Но спесь и гордость в них вцепилась, как сатана в отъявленного грешника. Пред градским головою и городничим шапки не ломали. Не имей тятенька их капиталов и фабрик, то глядишь кому-нибудь из них при первом рекрутском наборе лоб забрили, а как богаты были, то и частные за великую честь считали поклониться глупышам, а фартальные не отказывались бы шинель, аль шубу подать. Правду говорил наш аудитор, что счастие валится на пни да на колоды и редко, редко на людей. Вам известно, ваше высокоблагородие, что счастие человеку на роду написано; роди его мать хоть под углом, а без счастия; до тех пор будешь маяться, пока тебя не положат под белую холстину.

Действительность неутешную, правду горькую рассказывал солдат, однако мы, заметив, что широковещательная речь его истощается, сказали:

– Продолжай, служба, мы слушаем тебя на оба уха. Отец их помер, а сынки и принялись кутить на пропалую. Видно на беспутные дела ума у них хватало, продолжал привратник. Откуда не возьмись друзья, приятели и знакомые понавязались к ним на шеи, прилипли, как банный лист. А все лизоблюдничать собирались у глупышей. Пошли закуски и попойки каждый божий день. Что ж? Погреба рейских вин были свои, сахару и чаю вволю, так и пей сколько душе угодно, душа меру знает. Но пить до дна не видеть добра, по пословице. И пошли у них, ваше высокоблагородие, банкеты, вечера с музыкою и актеры на киатре представляли разные комедии; а нередко задавали и пир на весь мирвались комар и муха! Поякшались и с цыганством: добрые люди к заутрени бывало спешат, а у них в палатах идет дым коромыслом. И в картишки боловались, но шулера зло надували их, когда бывало они под хмельком; да и трезвые сядут, бывало, играть в эвти пеструшки, ну, как кур во щи всегда пробубенятся. Говорится пословица: худому сыну не помощь отцовское богатство, которое они ухитрились порешить ровно в три года, обрешпектились, остались ни при чем, как рак на мели. Куда и лизоблюды подевались, все схлынули, как мутная, грязная вода, будто яга баба помелом смела! В народе говорится повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить. Но что из эвтова, если у глупышей остались головы на плечах? На какую надобность они бы им пригодились без богатства, которое у них меж рук прошло? Примером сказать: пустая граната, али бранскугель без артиллерийского состава, что в лабораториях делают, годятся разве кадушки парить, философстовал солдат после нюханию табаку. Поспустив все, что имели, продолжал он, утираясь своею тряпкою, глупыши обедняли, а известное дело, что пуставя сума, хоть кого сведет с ума. Один из них с горя в могилу свалился, а другой от долгов на Кавказ убежал, – там и живот свой положил. (Худая трава из поля вон!) К эвтому то купчине, отцу негодных парней, годов с пяток тому назад будет, приходили мы об маслянице. Не тем будь помянут покойник, а уж он нам задал такой камуфлет, в такой конфуз привел, что отбил было охоту с проздравлением ходить.

– Что, служба, спросили мы, видно проштыкнулся, на проклятого скрягу напал?

– Да, ваше высокоблагородие, отвечал он, проштыкнулись было, к такому скупяге судьба заманила, который над медным пятаком, бывало, трясучкою трясся. Но ведь и на всякаго мудреца бывает много простоты, а мы люди безхитростные, смиренные, пороху не выдумаем и курицы не обидим, так над нами ухмыляться очинно можно богатым людям. Расскажи пожалуйста, как и чем тебя обидели?

– Извольте, ваше высокоблагородие, ради стараться. Пришли мы эта к нему на прощальный день по русскому обычаю. Он увидел нас в окошко и начал стучать пальцем по стеклу и махать рукой, зазывая нас к себе в палаты. Вот мы и вошли в горницу. Хозяин выслал нам водки и целый блин в переднюю, а немного погодя, когда один из холопей ввел нас в кабанет (кабинет), что ли, как эвту горницу, там называют на тощах не выговоришь), мы сказали:

– Желаем здравия Потап Дементич.

– Здорово, Голубь Турман! Ну, как поживаешь и табаком промышляешь, служивый? Отвечал он, а сам сидит себе в широком кресле перед столом, на который холоп разные закуски ставил. Положив обе толстые руки на брюхо свое, он из подлобья посматривал на нас и чему-то про себя ухмылялся. Потом Потап Дементич встал (дюжий был мужчина!) выпил этта прядочную красоулю земной настойки, да жирным пирогом начал закусывать, а икра зернистая так и течет с длинной бороды на скатерть.

Подвал флигеля усадьбы Лугининых. XVIII век.

Мы молчим, выжидаем, знаете, какая еще удаль от него будет. Доброе молчанием, ни в чем ответ, ваше высокоблагородие.

– Что же ты, Голубь Турман, примолк, не гуркуешь, аль оглох, али не нароком кто крыло зашиб в питейном? Говори как поживаешь? Повторил он, все ухмыляясь.

– Живем, мол, как Бог привел, часом с квасом, а порою с водою, Потап Дементич.

– Как так? Спросил купчина, ввалившись в мягкое кресло, как боров в логово.

– Так, Потап Дементич, имеем хлеба с кроюшку, да круп с осьмушку.

– Чего же тебе еще, Голубь Турман, помилуй! Сказал он, доедая полпирога во весь рот. Не всем же служивый, этакие пироги есть.

– Правду вы молвили, сущую правду, куда нам эвтакие сласти есть, язык проглотишь. Для наших пирогов еще дрожжи не готовы, а сварят их знать после дождика в четверг. Но нам жалко стало внучки, когда она, люба наша, сказала однажды: «дедушка! Я ходила к тетке Агафье, что чулки давала мне вязать, а у нее, дедушка, все дети ее пироги едят, а у нас никогда не пекут их, хотя вчера был великий праздник Петра и Павла..».

– Что ж ты, служивый, в самом деле прикидываешься таким неимущим, перебил он нашу речь. Я смекаю, что промысел твой не без барышей.

– Какие тут барыши, когда все в долг пишу, а в долг не дашь, так и не продашь, Потапа Дементич. Иной день и на пятиалтынный выручки не сделаешь в день. Сами вы знаете лучше нас торговые-то обстоятельства. На эвто он отвечал.

– Ох вы мелочь, голыши, лавочники, из пустого в порожнее пересыпаете, а туда же суетесь толковать о торговле: но у тебя, служивый, и лавочки-то нет. Я в тобачище твоем нибельмеса не смыслю, пес бы его взял, гадость эвтакую! Тут Потап Дементич плюнул, да выпил другую чепаруху той же настойки.

– Большому кораблю и плавание большое, а вам Потап Дементич и место столбовое, почет первой руки. Но мы … да что об нас и толковать! Мы люди Божие и только. У внуки, у слову пришлось молвить, ни платьица, ни платка на шею нет, не в чем сиротине в храм Господний к обедне пойти. А куплять-то выходит не на что, грошей нема….

– Так пусть она дома на святыя иконы молится, говорил этта он, все равно лишь бы молилась. Да ты бы, служивый, отдал бы ее на какую ни на есть фабрику в один месяц заработает деньги на платье и на платок также.

Проговоря такие речи, Потап Дементич достал из кармана полный кашелек, высыпал из него лобанчики (полуимпериалы), серебрянные рубли полтинники и начал перебирать их. Потом он сказал:

– Голубь Турман, наконец я нашел для тебя ценную монету, дороже ее нет в моем кошельке; ну, теперь марш ко мне служилый!

Мы стояли у двери, ваше высокоблагородие. Известное дело, что солдат, услышав командные слова, тотчас руки вытянет по швам. Так и мы учинили и пошли к купчине, как будто к генералу какому являться на ординарцы.

– Что с тобою делать, Голубь Турман, а разсеребрить тебя надо: очинно жалко воркуешь, говорил он. На, возьми на платья и платок для твоей внуки… и проворно всунул нам в руку… гривенник нового чекана, а сам развалясь во все кресло, захохотал так, что брюхо его заколыхалось…

– Грешно вам, Потап Дементич, глумляться над старым солдатом с тремя шевронами, отвечали мы. Старый солдат скорее протянет руку к дулу заряженнаго ружья, у которого спускают курок, нежели к вашему гривеннику. Эх, Потап Дементич, как-то вам, богачам будет умирать!

Положив на стол гривенник и сказав хозяину: счастливо оставаться! Мы вышли из его горницы. Он в след за нами еще выслал порцию и блин, облитый маслом, но мы отказались, не пожелали пить. Нам и от одной его чары очинно тошно стало на сердце. Не прошло и полгода, помнится, как послышим, Потапу Дементичу лютая болезнь какая-то приключилась. Лекаря то тот, то другой, начали его поить какими-то пойлами из аптеки. Ну мол, думаем, уходят они болящего, что уходят. Пошли мы ваше высокоблагородие, на торг старые сапоги посмотреть, не попадутся ли посходнее, а встретили похороны: народу валило по улице тьма-тьмущая, пушкой не прошибешь. Несли на кладбище Потапа Дементича в гробе, обитом бархатом и обложенном широким серебряным позументом, а покров золотой парчи аршина в четыре длинны будет скоба-скобой. Покойник лежал с открытым лицом, как живой, только что не говорил: «Голубь Турман! Возьми на платье и платок твоей внуке … гривенник!..».

– Все это вероятно отучило тебя, служба, с поздравлением ходить к богачам? Спросили мы привратника с намерением узнать, от словоохотливого рассказчика дальнейшие его приключения.

– Никак нет с, не отучило, ваше высокоблагородие, отвечал он, опять обидясь. Не принять горького, не увидишь и сладкого, гласит одна пословица, с миру по нитке голому рубашка, гласит другая и мы продолжали ходить, придерживаясь эвтих двух пословиц. Мы ходили не из какой-нибудь чарки, она подчас и на фотере у нас найдется, а для круглой сиротины, которую наконец добрые люди ублаготворили: одели и обули в такие наряды, что ей и во сне бы, кажись не пригрезились, вы видели, ваше высокоблагородие, на внуке нашей, что приходила, буднишную одежду, которую она всякий день носит, и эвта очинно хороша, красива, а как в праздник разрядится, к обедни пойдет, то и люди дивуются: откуда, говорят, у нее эвтакие наряды взялись? Бог, мол, послал руками добрых людей, отвечаем мы православным. Нашлись и другие благодетели: обещали пристроить сиротину нашу к месту, посулились отдать в швеи, и деньги за внуку сами будут платить мастерице, что мадамою зовут. Молись только Богу, служивый, говорят, за нас многогрешных, и никому не сказывай…

Солдат замолчал, махнув рукой и стоял столб-столбом. Это движение означало: что и говорить! Мы взглянули на него он плакал; но в жизнь нашу мы не видали, кто так плакал: слезы, в буквальном смысле слова капали из его глаз, как из глаз мраморной статуи, потому что на лице солдата бледном от природы незаметно было ни малейшей радости или огорчения; все мускулы, все фибры сохраняли нормальное свое положение, а между тем слезы лились из сердца. Душа его переполнена была одним из благороднейших ее ощущений Благодарностию и слова замерли у него на языке. При первом взгляде на этого ветерана можно было предполагать, судя по широким размерам его форм, грубым, если не оляповатым, что он в молодости обладал силою носорога, но никто бы не подумал, чтоб под оболочкою сердца его, вылитаго, казалось, из тульской стали, могло таиться «благоговейное чувство небеснаго веления, долга, Богом установленнаго!.». И такой-то русский солдат служил 27 лет двум нашим Императорам покойникам!

– Договаривай, когда начал, служба, сказали мы, глубоко тронутые неподдельною его чувствительностию и он продолжал:

– А мы твою сироту не оставим, ублаготворим ее всем, чем надо, да и тебя на старости твоих лет не забудем, служивый, примолвили наши благодетели тихонько. Дай им, Царица небесная! Несчетные годы невредимо здравствовать в довольстве и радости, а когда Господь Бог по душу ангела пошлет, – жизнь вечную! Говорил солдат, ограждая себя крестным знаменем и устремив глаза на звездное небо. То была непоколебимая вера и теплая мольба истинного христианина, проникнутого чувством признательности.

– Значит, что ты теперь, служба, поуспокоился и перестанешь роптать на гордость богачей, из которых нашлись люди сострадательные, что надобно заметить, составляет если не редкий, то по крайней мере не частый пример в подвигах человеколюбия.

– Мы только на язык маленько блажливы, лишния речи подчас вымолвим, ваше высокоблагородие, а ведь на сердце, убей Бог! Злостия никакого и никогда не имеем с, отвечал он со всею искренностию добросовестнаго простяка.

Солдат и в этом случае говорил правду. Знаем, что у самых скрытных людей бывают минуты неудержимой откровенности, но у него откровенность всегда была на языке, так что он смело мог сказать: язык мой враг мой!

И мы разстались с старым артиллеристом, к рядам которым когда-то имели честь примыкать, довольные, кажется, друг другом и пошли «со широкого двора», размышляя дорогой о том, что лучше: дать ли бедным посильную лепту, или лить слезы, их жалея?