<p>Станислав Смакотин</p> <p>Цусимский синдром</p>

– Э-э-э-эй… Помогите!.. Э-э-эй!.. Тону!..

Бесполезно кричать. Ненавижу море! Теперь – точно ненавижу… Волны захлестывают, и держаться на поверхности все трудней. Я наглотался воды на всю свою будущую жизнь. Похоже, недолгую. Кто там говорил, что соленая вода держит тело на поверхности? Смело плюнуть в лицо и растереть ладошкой. Тянет ко дну…

Звук катера давно стих. Там и не заметили отсутствия вывалившегося за борт русского туриста. Говорила же мне мама, что умру я от сигарет! Так оно и выходит… Только вот не от рака легких, теперь это очевидно. Тут, мам, ты ошиблась чуток…

И дернул же меня черт выйти покурить на корму! А этого вьетнамца-капитана – заложить такой вираж, что Шумахер позавидовал бы на своей «Формуле»… Кувырок в пространстве, смена звука мотора на глушь воды – и я здесь. Интересно, а акулы в Южно-Китайском море водятся? Неприятная мысль вызывает острое желание бежать отсюда поскорей, да с ветерком. Так, чтобы пятки засверкали. Смотаться подальше! Ага, убежишь здесь…

Пытаюсь лечь на спину и расслабиться: вроде бы так надо поступать для экономии сил?.. Где-то читал или видел в кино… Умирать все же очень не хочется!..

Закрыв глаза, стараюсь подавить приступ паники: спокойно, Слава. Ты сейчас на пляже возле отеля. В бухте Камрань прекрасная погода. Скоро наступит полуденная жара, и вместе с Анькой мы уйдем в уютный номер под кондиционер. Потом поужинаем и пойдем гулять по линии прибоя. Как вчера. Я буду рассказывать ей, что читал о море, а она удивленно хлопать глазами, не переставая удивляться. Смешно ойкая, как она всегда это делает… Покажу ей ночных крабов, так прикольно замирающих в свете фонарика. Вернемся в отель мы уже за полночь, и я, медленно ее раздев…

Анька! Будь ты на катере – давно бы подняла панику. Просто порвала бы этого вьетнамца на запчасти. Но в круиз по морю ты не поехала…

Надо держаться, кто-то ведь должен хватиться меня, рано или поздно? Не вьетнамец, так хоть это семейство из Воронежа?

Сквозь плеск волн пробивается посторонний звук. Неужели вернулись?! Ура, я спасен! Вьетнамец, я тебя лично расцелую и обниму! Плевать, что ты козел и из-за тебя я чуть не утонул. Только вытащи меня отсюда!

Моментально переворачиваюсь и пытаюсь оглядеться. Корабль!!!

Недалеко, примерно в километре от меня, возвышается черная громадина! Она движется как раз в мою сторону!

Я из последних сил машу руками и захлебываясь кричу:

– Тону-у-у-у!!! Спасите!!! Хелп!!! – неожиданно для себя самого перехожу я на английский.

Темная громадина приближается, видны две огромных трубы и валящий из них дым. Удивительно. Пароход? Плевать, хоть римская триера, только спасите меня! Волны накатывают одна за одной, то поднимая, то вновь опуская. От этих качелей уже неслабо мутит, если что. Сил почти не остается, но я собираю в кулак последние:

– Хелп, плиз!..

Громкий гудок. Заметили! Теперь только не захлебнуться, только дождаться помощи!

Огромный черный корпус увеличивается, нависая надо мной. Что же так медленно! Мне показалось или я увидел пушку впереди? Корабль военный? Да все равно, главное – вытащите меня…

Что-то громко шлепается рядом. Спасательный круг!

Делая несколько отчаянных гребков, «на зубах» подплываю к нему, намертво вцепляясь в свое избавление. Оторвать сейчас меня не сможет никто и ничто. Хоть сам Посейдон, мать его… Который меня чуть не утащил в свое царство, да фиг тебе теперь! У меня есть круг, и пошел ты, Посейдон. Я спасен!

Слышны крики с корабля, и я с удивлением поднимаю голову. Отличить русский народный мат от любого другого я смогу хоть на Луне. А это именно он и есть. Это же наш пароход с пушкой?! Я оглядываюсь – неподалеку идет еще один. За ним еще, и еще… Множество дымков скрывается за горизонтом. Эскадра!

Последнее, что я вижу, когда меня подтягивают к борту, – это выполненная золотом огромная надпись «Князь Суворовъ».

То ли от соленой воды, то ли от перегрева на вьетнамском солнышке… То ли еще от чего… Например, того, что броненосец «Князь Суворовъ», флагман Тихоокеанской эскадры Российской империи был потоплен в Цусимском сражении аж в 1905 году, то есть больше ста лет тому назад… Не знаю, от чего именно мне становится плохо. Но силы покидают меня, как и разум. И я попросту отключаюсь.

Как же я люблю поваляться вот так в кровати. Когда не надо просыпаться на работу, а сам ты находишься на берегу теплого южного моря. Непритязательный слух жителя Сибири ласкает нежный шум прибрежных волн, а в открытое окно долетают редкие соленые брызги. Номер отеля мягко покачивается на волнах, а громкий гул почти не мешает немного доспать.

Глаза открывать совсем не хочется, и, потянувшись, я переворачиваюсь на другой бок: Анька наверняка уже давно встала и побежала к морю. С тех пор как мы прилетели, она только и делает, что бегает на берег. Вот неугомонная… Меня калачом теперь не заманишь, особенно после такого сна… Сна…

Улыбаясь, вспоминаю недавний кошмар. Нет, я хоть и несуеверен, но никаких морских круизов! Приснится же такое… Сновидение настолько реальное, что даже во рту чувствуется привкус морской соли. И почему здесь такие неудобные подушки? Надо будет сказать на ресепшене, пусть поменяют…

Стоп. Вот сейчас по порядку. От нашего с Анькой номера до моря метров триста. Искали первую береговую линию, но ею пришлось пожертвовать в пользу качества. Не суть важно, в общем. Так какого рожна до меня сейчас долетают морские брызги?! Это что такое должно твориться на море, чтобы они долетали? Идеальный шторм? И если номер отеля второй береговой линии «мягко покачивается на волнах», то… Цунами?.. А где крики, беготня и вообще? Че за грохот вокруг? Где Анька?!

Я осторожно открываю один глаз, тут же захлопывая обратно. Жесть. Это не отель. И это, видимо, был не сон. Вокруг меня металлические кровати в стиле «как у бабушки». Много. Лежу на одной из них, в самом углу. Похоже, я попал на корабль? А соленые брызги летят из распахнутого иллюминатора напротив?

Аккуратно открываю уже оба глаза и рассматриваю, куда это я попал. Множество древнего вида коек в длинном помещении. Между ними узкий проход. В дальнем конце дверь. На стене напротив прикреплена небольшая иконка… Приглядываюсь – кажется, Николай Чудотворец. Во всяком случае, очень похож… Значит, корабль российский?

Внизу живота призывное нытье – организм предупреждает, что, раз выпито большое количество воды, надо куда-то ее девать, иначе он ничего не гарантирует. Почти автоматически шарю под простыней – ничего нет. Кроме того, что прилагается с рождения. «То есть я здесь попросту в чем мать родила?» Осторожно перевожу тело в сидячее положение и начинаю сооружать что-то вроде тоги, как вдруг…

– How are you?[1] – доносится от двери мягкий голос.

Поднимаю голову – ко мне идет довольно молодой мужик с бородкой и усиками. Одет в черную, однозначно военную форму… Военную форму?! При всем моем сухопутном и гражданском прошлом я утверждаю, что эта форма… Что-то такое я видел в кино. Что за маскарад? Английская речь – вообще ни в какие ворота.

Заметив мое удивление, тот присаживается напротив. Теперь его можно хорошо рассмотреть, однако легче мне от этого не становится. Черный китель, на погонах две звездочки. Лейтенант? Черт их знает, как там у них на флоте… Может, мичман?

Что-то мне в нем не нравится. Очень не нравится. То ли острые горизонтальные усики торчком, которых не носят уже лет сто… Либо – очень подозрительная форма, которую не менее подозрительная память услужливо сравнивает с виденной в фильме «Адмиралъ»… Тот, что Колчак…

– Э-э-э… Нот вери гуд[2]… – с трудом выдавливаю я. Голова идет кругом. Икона русская, форма явно не иностранная, хотя… Я не спец. Как же там по-ихнему «туалет»?..

Последнюю мысль я бормочу вслух. Настает очередь собеседника удивляться:

– Вы говорите по-русски? – Его брови взлетают вверх.

– Говорю… – отлегло. Все-таки наш товарищ. Товарищ мичман, наверное?.. – Товарищ мичман… – наугад ляпаю я. – А где у вас на корабле… Гальюн? – в последний момент вспоминаю я нужное слово.

По глазам офицера видно, что своим вопросом я удивляю его еще больше. Однако тот встает, ничего не говоря, жестом показывая следовать за ним. Что я немедленно и делаю. Замотавшись в простыню.

Мы проходим вдоль рядов кроватей: тумбочка – кровать – тумбочка – кровать… Как в пионерлагере. Или казарме. Наверное, я сейчас в помещении для команды? Потому что, кроме меня, здесь никого нет, а койки аккуратно заправлены. Дверь открыта, а на ней… Хорошо видна табличка с надписью «Лазаретъ»… Ага, мы в корабельном лазарете! Но почему с «ером» – то? Чувствую в ногах легкую слабость, но пока держусь.

Возле двери, в «предбаннике», дежурит усатый матрос в бескозырке. При виде моего сопровождающего вытягивается, отдавая честь. Матрос как матрос, честь как честь… Двумя пальцами отчего-то… Только на бескозырке у него… Пол уходит из-под ног, и я беспомощно валюсь навзничь. Кажется, кто-то успевает меня подхватить. Возможно, все тот же матросик. На его бескозырке золотым тиснением блестит надпись: «Князь Суворовъ».

Острый запах нашатыря заставляет рассосаться приятное небытие. Я вновь прихожу в себя.

– Федор, готовь камфару! – знакомый уже мне голос офицера.

– Есть, ваше благородие…

Чего? «Ваше благородие»?! Ах ну да…

Надо мной склонилось тревожное лицо «вашего благородия». «Эх, а я-то тебя по старинке товарищем обозвал…»

С трудом приподнимаюсь на локтях и жестом показываю, что справлюсь без его помощи. Поправляя простыню на обнажившихся местах, пристально смотрю в глаза «мичману»:

– Вопрос, ваше благородие…

Пытаюсь углядеть хоть тень усмешки в его глазах, но – нет, лицо серьезно и даже встревоженно. Не слишком-то напоминает розыгрыш.

– Да, пожалуйста.

– Э-э-э… Ваше благородие, какой сейчас год? Только честно?

Понимая всю неуместность вопроса, жду какой угодно реакции – смеха в ответ, удивления, жалости. Ничего этого не происходит. Все так же серьезно глядя мне в глаза, офицер просто отвечает:

– Одна тысяча девятьсот пятый от Рождества Христова. – И, чуть подумав, добавляет: – Второе мая.

«Князь Суворов», второе мая… Цусимское сражение четырнадцатого… Нет, невозможно!

Подбегает запыхавшийся Федор со шприцем. При виде допотопного стеклянного артефакта мне очень хочется вновь потерять сознание. Мои мысли на удивление схожи с мыслями военврача, и рука с нашатырем немедленно оказывается под носом.

– Дышите, милейший! – Он делает знак матросу.

– Ай! Товарищ… Господин врач, мать-перемать…

– Терпите. Вот так… Молодцом!

Окончательно прихожу в себя. Однако вовсе не от укола, а скорее от ощущений, им доставленных. Довольно бодро вскакиваю и прошу матроса побыстрей проводить до туалета. Или как там его… Гальюна. Ни о чем пока не могу думать, кроме него… После, все после!

Выйдя оттуда через минуту, напрочь лишаюсь способности думать, ощущая исключительное блаженство. «Ну их на фиг, эти мысли… От них лишь в обмороки грохаться. Не хватало еще…» С трудом открыв дверь и придерживая простыню, я шлепаю босыми ногами к кровати.

Отношу себя к тем людям, которые читают. Хотя бы иногда. Конечно же волна романов про попаданцев не обошла и меня стороной. Попадали эти попаданцы буквально всюду: в доисторическое прошлое, в Римскую империю, незадолго до Великой Отечественной. Бывало, залетали в светлое, и не очень, будущее.

Но!

Как правило, делали это персонажи придуманные – раз. Военные – два. Не военные, так хоть какие-нибудь ученые – три. Я же реальный, очень надеюсь на это, инженер-электрик из Томска, ничем таким славным не выдающийся. Ну военная кафедра давным-давно – так это разве повод меня в прошлое засовывать? И специальность-то моя военная – зенитный ракетчик, а до появления самых первых «Катюш» пройти должно лет как минимум тридцать!

Сейчас улягусь, усну… А когда проснусь, опять вернусь во Вьетнам, к Аньке. Не хочу этого бреда!..

Однако план не срабатывает. Сидя на моей кровати, меня дожидается все тот же… Пусть пока будет «мичман».

– Вижу, укол пошел вам на пользу! – На лице участливая улыбка.

– Да уж, господин… – Я замолкаю.

– Младший судовой врач, коллежский советник Аполлоний Михайлович Матавкин. – Он легонько наклоняет голову. – Можете просто – Аполлоний Михайлович. С кем имею честь?

– Ну… – не знаю, как представиться… Наконец все же решаюсь: – Вячеслав Викторович Смирнов. Инженер, – выпаливаю я, немедленно прикусив язык. Вот ведь враг мой, а?

Тот явно хочет спросить что-то еще, однако сдерживается. Судя по «коллежскому советнику» я тоже, как инженер в царской России, обязательно должен носить какой-то чин? Однако врать в данной ситуации явно не стоит. Как и… Как и говорить правду! Вот я попал…

– Я взял на себя смелость, господин Смирнов, принести вам ваши вещи… – Эскулап извлекает из-за спины бумажный сверток. – Как и то, что в них находилось… – достает второй, тут же его разворачивая.

Оценив содержимое, я вздрагиваю. Что не остается незамеченным.

А вздрогнуть-то есть отчего. Потому что передо мной лежит все то, что находилось в моих карманах. В частности: отсыревшая пачка сигарет с фильтром – одна штука. Зажигалка газовая кремниевая – еще одна штука. Но это полбеды. Дальше все значительно хуже. Наверное, с большой натяжкой и возможно убедить человека из прошлого в том, что сигареты с зажигалкой – это все фигня. Но вот смартфон и вьетнамские, вперемешку с российскими, из двадцать первого века бумажные и металлические деньги – это уже ни в какие ворота. Довершает всю эту прекрасную картину мой загранпаспорт нового образца. В заднем кармане джинсов был. Мидовский, мать его… Да какая, впрочем, теперь разница-то?.. Хоть овировский… Смартфон отсыревший не включится – и то хорошо… Хотя чем хорошо-то?

– Что скажете? – доктор внимательно смотрит на меня.

Что здесь можно ответить?..

– Господин Матавкин… – внутренне я сам себе удивляюсь. Как это быстро у меня стало получаться: «господин»! Привыкаю? Что-то больно быстро… – Дайте мне некоторое время… Пожалуйста! – смотрю ему в глаза. – Если вы все прочитали и догадались, в чем дело, – терять мне все равно нечего, и я иду ва-банк, – то огромная просьба: не рассказывайте об увиденном никому, – киваю в сторону вещей. – Особенно контрразведке! – При этих словах его зрачки сужаются.

Зря я про контрразведку-то… Не стоило!

Однако внешне Матавкин бесстрастен. Забирает оба свертка, поднимаясь:

– Договорились. У вас есть два часа, господин Смирнов. Вещи ваши я пока уберу в личный сейф. – Разворачивается, направляясь в сторону выхода.

– Господин Матавкин! – Я все же не могу не спросить.

– Да?

– Господин Матавкин, один вопрос…

– Слушаю вас.

– Скажите… Я действительно нахожусь на флагмане Второй Тихоокеанской эскадры, «Суворове»? Эскадра следует во Владивосток, соединившись в Камрани с третьей эскадрой?

Врач ненадолго задумывается. Наверняка оценивает – выдаст военную тайну или нет. Наконец утвердительный кивок.

– Именно так.

Дальнейшие вопросы не имеют никакого смысла, но я все же интересуюсь, дабы окончательно себя добить:

– Ведет эскадру адмирал Рожественский?

– Вице-адмирал. Зиновий Петрович.

– Спасибо! – откидываюсь на подушку с отсутствующим видом. Матавкин, кажется, хочет что-то добавить. Однако, постояв некоторое время, разворачивается и молча уходит, оставив меня наедине с самим собой и невеселыми мыслями.

Когда дверь закрывается, я потуже закутываюсь в простыню. Уставившись в стенку мышиного цвета тумбочки. Мысли отсутствуют напрочь. Отогнув угол постели и разглядывая незамысловатое сеточное переплетение, поддерживающее матрас, я все же стараюсь сосредоточиться. Для чего сильно тру виски. Немного помогает. Только грохот двигателей сильно бьет по мозгам… Привыкнуть будет непросто.

Итак… Что мы имеем? Русский турист тридцати четырех лет от роду прилетел отдыхать во Вьетнам с женой Анькой…

На этом месте в горле появляется подозрительный ком. Анькой… Неправильно я начинаю собирать этот пазл, ой как неправильно… Она там, наверное, в истерике сейчас бьется, все глаза выплакала…

Стоп. Опять не пойдет! Там – это где? Если я здесь, в начале двадцатого века, то она даже не родилась… А я? Тоже, получается, еще не родился?!.. Тогда какого лешего я тут делаю-то? Опять все не так!

Перед глазами немедленно возникает колоритный образ профессора из «Назад, в будущее». Презрительно осмотрев меня глазами навыкате, тот важно гундит фразу финала трилогии: «Ваше будущее еще не написано. И ничье. Будущее такое, каким вы его сделаете сами. Так что старайтесь!»

Вот ненавижу я Голливуд… Но рациональное зерно в этих словах присутствует.

Итак, вернемся. Каким-то невероятным образом, свалившись с катера во время морской прогулки, я очутился на флагмане русской эскадры, броненосце «Суворов». «Цусимой» Новикова-Прибоя, как и все мальчишки моего возраста, я зачитывался все детство и хорошо представляю историю эпопеи.

Эскадра направляется через Цусимский пролив, во Владивосток. В проливе она встретится с японской эскадрой, итог чего хорошо известен и описан: до Владивостока доберется лишь крейсер «Алмаз» с парой миноносцев. Еще несколько крейсеров, среди которых «Аврора», ускользнут и будут интернированы в нейтральных портах… Остальные либо уничтожены, либо сдадутся в плен. В частности, вот с «Суворова», на котором я в данный момент нахожусь, уцелеет человек тридцать, включая Рожественского со всем штабом… Их снимет миноносец… Не помню названия. И младший корабельный врач Матавкин, с которым я только что разговаривал, – однозначно не из числа спасенных. Учитывая его профессию, он – живой труп… Врачи при Цусиме оставались на кораблях вместе с ранеными… От этой мысли по спине пробежал холодок.

Какое он называл число? Второе мая?

Я задумываюсь.

Во Вьетнаме с утра было пятнадцатое. Через три дня у нас с Анькой обратный самолет. А сражение, кажется, произошло четырнадцатого, если не изменяет память. Или изменяет? Что-то не сходится. Либо время сделало небольшой зигзаг. Опять же – какая теперь-то разница?..

Ладно, вернемся.

Бессмысленно вожу пальцем по полоскам матраса. Одна полоска – палец уходит за голову, насколько хватает руки. Вторая – палец возвращается обратно вниз, опять до конца… Черт с ними, с полосками!

Итак, я здесь, на «Суворове». Плыву, или что там плавает в проруби, как говорят на флоте? Точно, не оно… «Иду» вместе с ним к трагической развязке. Если представить, что я вот так, валяясь в лазарете с «ером» на конце, «дойду» до Цусимского пролива, – вряд ли господин адмирал со штабом озаботится моим спасением. Ага, прибегает такой, значит, в разгар сражения… Вокруг снаряды рвутся, на борту полыхает с десяток пожаров, а он, значит: «Доставить мне немедленно того спасенного возле бухты Камрань! Без него никуда не поеду – и точка!»… А я такой выхожу весь красивый из лазарета – и нате вам…

Тьфу! Аж самому противно… Броненосец погибает, а я, значит, рвать когти?! И кто я после этого? Ну уж нет… Погибать-то, конечно, не хочется, да еще как… Вопрос заключается в следующем: а что я, собственно, могу сделать для спасения броненосца? А может, и не только броненосца? А, Слав?..

То ли в ответ на мой плевок, то ли здесь так полагается… В конце лазарета появляется усатый Федор, неуклюже держащий тарелку. Когда он приближается, в другой его руке обнаруживается и железная кружка.

– Откушайте вот… – осторожно размещая добро на тумбочке, буркает Федор. – Его благородие распорядились.

– Каша? – подозрительно принюхиваюсь. – А здесь? – показываю на кружку.

– Она самая. Здеся ром, – отвечает удаляющаяся спина.

Хм… Не слишком-то вежливо… С другой стороны, я здесь вообще – кто? Так что заткнулся давай и жри, пока дают.

Каша – она и в Африке будет оставаться кашей. Особенно если овсяная на воде. За минувшее столетие вкус ее ничуть не изменился, и вприкуску с сухарем я быстро уплетаю содержимое тарелки. Сухарь только… С трудом догрыз до половины. Надо было в роме размочить.

Делаю большой глоток – по телу моментально разливается приятное тепло. Ром тут что надо! Следующим движением приканчиваю чарку и опять ложусь, запихнув посуду под кровать. Вот теперь другое дело! Теперь можно и подумать. На чем я, кстати, остановился?

Значит, что мы можем сделать для спасения корабля…

Первый же пришедший в голову вариант гласит о том, что необходимо прямо сейчас бежать, стучаться в дверь каюты Рожественского, оголтело вопя на весь броненосец о том, что его ждет через пару недель. Допустим… Судя по описаниям того же Новикова-Прибоя, этот персонаж обладает настолько крутым нравом, что от меня места мокрого не останется. Так что немедленно прибуду обратно – в «Лазаретъ».

В лучшем случае – психушка и оставление здесь, опять же в лазарете, до берега. А поскольку такового не предвидится – до морского дна… Нет уж. Не пойдет.

Вариант два: дать знать Рожественскому о предстоящей судьбе. Например, письмом. В голове немедленно возникают строчки: «…И волею судебъ имею честь донести до Вашего превосходительства о томъ, что ведомая Вами эскадра будетъ неминуемо потоплена четырнадцатого мая сего года в Цусимскомъ проливе почти целикомъ. Оставшаяся же часть эскадры сдастся в пленъ японцамъ подъ мудрымъ руководствомъ адмирала Небогатова… В чем удостоверяю Васъ лично, инженеръ-электрикъ из города Томскъ Смирновъ Вячеславъ Викторовичъ…»

Представив, как позеленеет Рожественский после прочтения подобных строк, я моментально отбрасываю письменный вариант. «Вне всякого сомнения: психушка – лазарет – дно!»

Да уж, ситуация…

Полоски на матрасе разбегаются во все стороны… Мне кажется или их количество удвоилось?..

Вариант номер три: я честно признаюсь судовому врачу Матавкину во всем. Вчистую. К тому же у меня попросту отсутствует выбор. Деньги и паспорт – этого не спрячешь… Придется рассказать про участь эскадры, про его судьбу с броненосцем в том числе… Дальше, наверное, заходить не стоит, а то и до Ленина с революцией можно добраться. А вот про Советский Союз вообще заикаться не требуется… Лично я на его месте пристрелил бы того, кто мне поведает об этой части будущей истории. Особенно на ее начальном этапе, лет эдак через двенадцать…

Решено. Рассказываю Матавкину о недалеком будущем. После вместе решаем, что делать. Если он не пошлет меня к черту, конечно… Что весьма вероятно. Но мужик он вроде неплохой. Да и нет здесь плохих-то… Все они тут – герои. Я это наверняка знаю…

За иллюминатором смеркается. Темнеет здесь моментально, я это помню по отелю. Только что сияло солнышко – и на тебе, через полчаса темнота хоть глаз выколи. Тропики…

Закрываю глаза, делая зевок с опасностью челюстного вывиха. Цусима, броненосец… Ленин, Горбачев… Хрущев, держащий над головой кукурузину… Подождет все.

Проваливаясь в глубину морского дна, отключаюсь. Последнее, что вижу, – это Леонид Ильич, грозящий японцам ракетой «Союз»… Дорогой ты наш… Шум машин корабля превращается в овацию. Сплю…

Бывает ощущение, когда даже сквозь сон ты чувствуешь на себе чей-то взгляд. Спишь вроде бы, а сквозь сон понимаешь – смотрит. На тебя. Не самое приятное чувство на свете. Хочется поскорее избавиться от него, да никак не получается. Лежишь и мучаешься: то ли это тебе снится, то ли рядом кто-то есть. Вот и я сейчас не могу прогнать неприятное напряжение.

Открываю глаза – точно, так и есть. На соседней койке сидит коллежский советник Аполлоний Михайлович. Сидит и глядит.

За иллюминатором давно или нет, но уже стемнело. Под невысоким потолком тускло светит несколько лампочек. Каждая ватт на двадцать, не больше.

– Хреновато у вас здесь с освещением… – Я резко сажусь и по привычке начинаю искать глазами одежду. Одежды нет, и я потуже запахиваюсь в порядком уже надоевшую простыню. Долго мне еще здесь Аполлоном ходить?

– Что, простите? – Матавкин удивленно смотрит на меня.

Что-то я частенько стал озвучивать вслух мысли… Надо как-то сдерживаться, что ли! А то наболтаю лишнего… Сразу же вспоминается Ленин со своей революцией. «Нельзя. Только про сражение!»

– Освещение плохое у вас. Лампочки никудышные! – Говорю это, и язык застревает в горле. Год-то какой на дворе, балда?.. Да они еще пять лет назад при свечах плавали… Ходили то есть. Просыпайся, Слава, просыпайся уже!

– Да? Мне казалось… – Он удивленно смотрит на потолок. – Наоборот, мне кажется, очень даже светло.

Возникает неловкая пауза, во время которой мы изучающе разглядываем друг друга. Я вижу перед собой интеллигентного, чуть уставшего человека с бородкой и усиками. Почему-то очень мне симпатичного. С легкой проседью в волосах, подстриженных «ежиком». Впрочем, внешности его это совсем не портит. Наоборот, располагает к нему еще больше: это вам не гопота из конца двадцатого с подобными стрижками… Породу никуда не денешь.

Интересно, а кого видит перед собой он? Голого небритого блондина с обгоревшей мордой, жалко завернутого в простыню? Ладно хоть крестик на шее остался. Рука ощупывает грудь – на месте.

– Вы верующий? – замечает он мое движение.

– Бывает…

– Не стал вас будить. Вы проспали… – смотрит на часы, – почти шесть часов. Поэтому… – С этими словами он разворачивает сверток.

Все то же самое. Разве что паспорт высох… И это ты четыре часа здесь сидел? А что, разбудить было никак?.. Вот же интеллигент.

– Наверное, я должен все объяснить? – киваю в сторону барахла.

– Да уж, потрудитесь!

– Можно сперва в… – с тоской смотрю в сторону выхода.

– Жду!

Быстренько пробегаю по коридорчику между койками, открываю дверь. Федор сменился, на посту за столом другой матрос – молодой парень лет двадцати. Смотрит подозрительно. «Да гляди ты, сколько хочешь!» Подмигиваю ему, дергая ручку заведения. Та не поддается – заперто изнутри.

– Занято там! – неприветливо сверлит меня глазами дежурный. – Подождать надобно!

Занято так занято… Встаю в очередь, притопывая босыми ногами. Хоть бы тапочки какие выдали. Ночью все же довольно прохладно!

Попутно оглядываю просторный предбанник лазарета. Который с буквой «ер» на конце. Напоминает перевязочную. Белый кафель на стенах, две раковины, широкий лежак для осмотра. Два массивных деревянных шкафа в углу, рядом бак для воды. Похож на те, что в поездах, только габаритней. Стол с матросом почти полностью заставлен стеклянными баночками с цветными ярлыками, колбами, диковинного вида металлическими емкостями с разнообразным инструментом. Настольная электрическая лампа под белым плафоном. Под потолком икона Николая Чудотворца в деревянном окладе. И все вокруг настолько древнее… Не в том смысле, что старое, – как раз наоборот, блестит металлом и свежей белой краской. Именно древнее. Как в музее!

Матрос решил сжалиться надо мной:

– Ежели по малой нужде – можете прямо за борт, только по-быстрому. За дверью, направо, – указывает на выход. – Потом наверх и на батарейную палубу.

За борт так за борт. Выхожу в широкий коридор – довольно низкий потолок, под ним редкие тусклые лампы. Выкрашенные мышиной краской стены… Где здесь направо-то? Конец коридора исчезает вдали. Не заблудиться бы. Ага!.. По сквозняку соображаю, что выход тут. Вот и лестница… Трап? Поднимаюсь по неудобным узким ступеням (господи, как же они раненых-то будут спускать?), осторожно просовываю голову наружу, оглядываясь: никого?.. Я оказываюсь на свежем воздухе.

В лицо ударяет соленый ветер, и я замираю. Только сейчас начиная сознавать, где нахожусь. Стоя на борту архаичного монстра столетней давности, рассекающего море в сторону Японии, от нахлынувших чувств я немедленно забываю, зачем сюда пришел. В горле вновь подозрительно першит, рука хватается за стену.

Я, сибиряк в десятом колене, из двадцать первого века попал в прошлое! Причем в какое прошлое… Этот бронированный гроб через две недели окажется на дне, утащив за собой почти весь экипаж. Что я здесь делаю-то вообще, да и зачем?..

Здесь почти темно, в нескольких метрах палуба заканчивается, и слышен плеск воды. Дальше чернота. Может… Несколько минут, и?.. Ноги сами собой делают два шага. Ночью некому будет спасать?.. Еще один шаг.

Голоса откуда-то сверху приводят меня в чувство.

Чего это я, а?.. С удивлением рассматриваю свои ноги. Вы что? Куда меня понесли?.. Нет, Слава, мы еще поборемся с тобой! Постепенно прихожу в себя.

Совсем неудачная это была идея, лучше немного потерпеть. Ныряю обратно в люк, кубарем скатываясь вниз. Чуть не потеряв простыню по дороге. Хорошо, никто не видит…

В длинном коридоре кто-то есть, и эти «кто-то» идут мимо. Только не сюда! Не хватало меня в таком виде застать! И чего я не дождался очереди? Замираю и стараюсь не дышать. Шаги постепенно стихают:

– …На гумне комаров – что блох на собаке. А она мне: «Се-о-ома, ты меня под венец поведешь?..»

Дружный хохот перебивает гул работающих машин корабля. Непроизвольно улыбаюсь и я.

Времена идут, а люди в них совершенно не меняются!

Смех стихает вдали, и я робко высовываюсь – вроде никого. Белой тенью проскальзываю в знакомую дверь.

Матрос стоит навытяжку, тараща глаза на Матавкина. Тот явно только что серьезно его распекал. Поворачивает голову, и лицо немного расслабляется. Похоже, причина во мне?

– Ну вот, ваше…

– Вольно! – перебивает врач и сурово глядит на меня: – Надеюсь, вы все?

– Нет, господин Матавкин… – дергаю я вожделенную ручку. Ура, открыто! – Простите меня любезно…

Через минуту мы вновь сидим в лазарете.

Ну, Слава, держись. Обмен любезностями закончен, зрители ждут. Начинается представление. Главное – только не сболтни ничего лишнего!

– Вы ведь посмотрели паспорт? – сразу беру я быка за рога.

– Посмотрел.

– Что скажете?

– Это я вас хотел бы спросить – что скажете вы!

А он далеко не прост. Похоже, действительно придется рассказывать мне. Господин Матавкин на эту удочку не повелся. Ну что же, честь ему и хвала за это…

– Дату рождения меня и выдачи вот этого – видели? – смотрю ему прямо в глаза.

Он берет документ, но почему-то не открывает, рассматривая обложку.

– Прочитал, и… – Человек в явном замешательстве.

– Так вот, господин судовой врач. Все данные соответствуют действительности. А заграничный паспорт выдан мне два года назад.

С моими последними словами Матавкин поднимается с места и начинает нервно расхаживать взад-вперед. Человеку явно непросто дается услышанное. Решаю окончательно его добить. А что делать-то?

– То есть получен мною в две тысячи четырнадцатом году. – Делаю небольшую паузу и немного ехидно добавляю: – От Рождества Христова. – А вот здесь я зря… Выглядит так, будто передразниваю. – Через сто девять лет, господин Матавкин.

– То есть вы?.. – Он останавливается напротив.

– То есть я!

– А как, простите?..

– Сам не знаю. Вот честное слово! Выпал с прогулочного катера за борт, и меня спасли сюда, на «Суворовъ». Ну, провел в море около часа. – Я вижу его вытянутое лицо, и мне становится даже немного смешно. Ты действительно хороший парень, Аполлоний. Но вот когда ты так удивляешься…

Нет, актер из меня действительно никудышный… Потому что улыбка все же прорывается наружу, и он ее видит. Давай, Аполлоний, улыбнись в ответ – и контакт, считай, состоялся. Дальше будет проще, только мне верь! Я ведь уже поверил, что я здесь? Поверь и ты! Но Аполлоний не спешит улыбаться. Вновь садится напротив. Лицо серьезно.

– Не верю… Не может быть. Докажите!

Ну, детский сад… Как я тебе докажу-то? Не по глазам паспорт с деньгами? Матавкин, не разочаровывай меня только!

– Деньги посмотрите… – Я совсем сникаю. – Там даты изготовления, не подделать.

– Видел. Все равно не могу поверить! Расскажите… – Он на секунду задумывается. – Чем закончится Русско-японская война, например? – Он явно нервничает, это выдают чуть дрожащие кончики пальцев, но приготовился слушать.

Ну вот, младший судовой врач Матавкин. Симпатичный мне, совсем неплохой парень. Ты сам меня об этом попросил, и теперь действительно придется рассказывать. Только вот плохо, что ты мне еще не поверил, друг. А после моего рассказа тебе станет легче? Уверен?..

– Хорошо. Я расскажу. Только одна просьба.

– Какая же?

– Дайте слово чести, что разговор останется между нами. Пока между нами. И вы не станете требовать того, о чем я рассказывать не захочу. Ни под каким предлогом. Договорились?

Он медлит. На лице отражается внутренняя борьба. Наконец отвечает:

– Будет зависеть от того, что вы скажете. Не могу дать такого слова! – упрямо смотрит он на меня.

Все правильно, наверное. Вдруг я японский шпион?

– Ну, тогда все равно слушайте. Не перебивая. – Я набираю в легкие побольше воздуха: – Четырнадцатого мая этого года, примерно в полдень…

Рассказывая, я наблюдал за ним. Этот довольно молодой еще человек, не старше тридцати пяти, с каждой минутой моего рассказа будто старел на глазах. Его почти военная выправка при каждом слове проседала под тяжестью опускающихся плеч. Он не перебивал, как я и просил. Молча принимая факты как должное. Только лицо его… Постепенно становилось черным, сливаясь цветом с мундиром.

Наверное, точно так же молча и тогда, четырнадцатого мая, ты принимал раненых. Одного за другим. Окровавленных, обожженных, с оторванными конечностями и страшными ранами. Принимал без лишних слов, хорошо делая свое дело. С чернеющим от усталости лицом. И я точно знаю, младший судовой врач Аполлоний Матавкин… Вот теперь точно. Что когда твой броненосец, переворачиваясь, начал тонуть в ту роковую ночь… Ты так и остался здесь, в своем лазарете. До последнего пытаясь при свете тусклых лампочек помочь тем, за чьи жизни ты отвечал.

Когда я заканчиваю, повисает долгая пауза. Матавкин, не шевелясь, глядит в пол, подперев голову ладонями обеих рук. Я напряженно смотрю на него, тоже не двигаясь. Рассказывать человеку о том, что через двенадцать дней… уже через одиннадцать… он умрет, – непросто. Это страшно.

Наконец он нарушает молчание:

– То, что вы рассказали, – ужасно. – Он поднимает голову. Лицо отражает сильнейшие эмоции. Превратившись в почти старческое. – Но это еще ничего не доказывает.

Ну вот опять ты, Матавкин… Что же с тобой делать-то? Он между тем продолжает:

– Гарантии, что вы не вражеский агент, – нет никакой, – с прищуром смотрит на меня, от чего становится не по себе.

Эй, Матавкин, не хулигань, а? Какой я тебе «вражеский агент»?! Да я русский, папа мой русский, мама русский!.. Хоть бы еврей один в родне – так ведь нет! Матавкин?..

– Поймите меня правильно и не обижайтесь. – Он не сводит с меня глаз, и я начинаю нервничать. – Для того чтобы вам поверить, нужны более веские доказательства! Все эти вещи, – показывает на сверток, – наверняка можно изготовить. Не знаю как, но раз они изготовлены – значит, можно.

Логика железная, не поспоришь. Раз пирамиды есть – значит, кто-то же их построил? Вопрос только один: как и кто…

Пробегаю взглядом по вещам.

Паспорт ты видел, деньги поддельные… Останавливаюсь на смартфоне: бесполезно, минимум час в соленой воде! Да и кто же тебя выключал-то? Однако…

Так, теперь стоп! Я ведь и выключал!..

Смартфон у меня не новый, на море сигнал не ловится. А когда его нет – начинает жрать батарею аки сумасшедший, пытаясь этот самый сигнал поймать. Как сейчас помню – я выключил его минут через тридцать после отплытия!

По старинке я никогда не перевожу его на «в самолете», а именно – выключаю. Привычка.

Получается, все это время он был выключен? Так, становится совсем интересно…

Протягиваю руку:

– Можно?

Матавкин кивком разрешает, внимательно наблюдая. Его правая рука будто невзначай опускается в карман кителя. «Ай, Матавкин, ну вот зачем ты так?..»

Стараясь не обращать внимания, быстро снимаю крышку, извлекаю батарею: на первый взгляд сухо. Видны разводы соли.

Сколько уже прошло? Суток ведь даже нет! Не высох! Рискнуть?

Врач внимательно следит за моими действиями, не вмешиваясь. Рука по-прежнему в кармане.

– Можно вопрос, господин Матавкин?

Тот согласно кивает.

– Там, где вы это хранили, – показываю на телефон, – там жарко?

– Под моей каютой располагается машинное отделение. Температура редко опускается ниже тридцати по Цельсию… – Он пожимает плечами. – К тому же здесь – тропики! Да, жарко. Это имеет какое-то значение?

– Еще какое! Дайте пару минут – узнаете.

В глазах Матавкина появляется заинтересованность. У меня же пот градом катится со лба. Никогда еще не включал утонувший телефон под дулом пистолета…

Решено – рискую. Раз жара – должен был просохнуть. Так, а вот теперь внимательно, Слава! Сейчас, возможно, решается твоя судьба. А быть может, и не только твоя…

Осторожно, не делая лишних движений, присоединяю батарею, ставлю на место крышку. Давай же, артефакт двадцать первого века! Не подведи!

До самого упора вдавливаю кнопку – ну же!.. Сердце замирает. Не дышу. Медленно проходит секунда, за ней другая…

В ладонь легким тычком отдается долгожданная вибрация.

Ура! Заработало!!! Родной, только загрузись теперь! Ты просто обязан это сделать!

На экране возникает знакомая картинка, и по лазарету разносится мелодичное приветствие: «Пам-пам-парам… Пам!..»

Есть!

Матавкин если и удивлен, то хорошо это скрывает. Взгляд по-прежнему заинтересованный, но не более того. Разумеется, правая рука решила поселиться в правом же кармане. Хорошо ей там, видимо…

Не понял, парень, ты что, видел уже смартфоны? А? Ну-ка признавайся! Сейчас я тебе и не такое еще покажу. Обалдеешь!

Быстренько перехожу в меню, карту памяти… Это еще что за фокусы? Карта недоступна? Там же все фотографии!!! Эй, смартфон, охренел?!.

Наверное, на моем лице читается разочарование. Потому что Матавкин немедленно спрашивает:

– Все в порядке? Получилось?

– Да, одну секунду еще… – отвечаю я, лихорадочно соображая. Память… Есть же еще встроенная? Ну-ка, а там что у меня?..

Открываю – есть фотки! Не самые свежие, двухлетней давности, но все же есть! Вот они, родные… Что бы такое тебе показать? Я быстро пролистываю файлы. Лена – та, что перед Анькой… Кот… Мое псо… То есть мой пес… Вот то, что надо! Домодедово, Москва, Кремль! Если и аэропорт тебя не убедит с современной Красной площадью… Мавзолей-то видел? Нет? Уже само работающее устройство, что ты наблюдаешь в моих руках, Матавкин, должно тебе все доказать. Но ты же такой недоверчивый! Гляди!

От радости я забываю про осторожность, делая резкое движение. И, услышав металлический щелчок, тревожно застываю.

– Спокойно, господин Смирнов. – Он так же пристально смотрит на меня. – Оставайтесь там, где сидите. Я сам к вам подойду.

Осторожно поднимается и действительно подходит. Становится рядом так, что правый карман смотрит мне в лицо. Естественно, не вынимая оттуда руки́.

– Показывайте, что здесь у вас.

Я поднимаю аппарат так, чтобы ему был виден экран. Не спеша начинаю листать фотографии:

– Вот московский аэропорт… Называется Домодедово. Вот это – современные самолеты. Видите? Вот я, получаю багаж… Узнаете?.. – Он не отвечает, лица его я не вижу. Продолжаю листать дальше: – Вот аэроэкспресс, это такой скоростной поезд. Ходит оттуда в Москву и обратно. Снова я, уже в этом поезде… А это – Московский метрополитен. Ну, такая подземная железная дорога…

– Я знаю… Видел репродукции Лондонского метро! – Матавкин тесно приземляется рядом. Обе руки на коленях. Уф, отлегло! – Показывайте же дальше, чего вы остановились!.. – нетерпеливо подталкивает он меня. – А статуи какие замечательные… Как красиво! А в каком году метро заложили? И самолеты насколько у вас огромные! – От былого недоверия не остается и следа. – А как… А когда?..

Следующие десять минут мы сидим, словно два школьника, уткнувшиеся в телефон с порнухой. Матавкина интересует все – вопросы сыплются на меня как из ведра, и я едва успеваю отвечать. Аэропорт, метро, московские улицы… Особое внимание привлекают автомобили. Он буквально заваливает меня просьбами описать ту или иную машину. Заставляя увеличивать изображения и тыча пальцем в экран:

– А эта модель как называется? А какую скорость развивает?

– Так, все! – Я отодвигаю телефон и нажимаю «выключить». Подборка приблизилась к Красной площади. А мавзолей Ленина с кремлевскими звездами тебе видеть ни к чему, коллежский советник Матавкин. Причем совсем ни к чему. Да и заряда остается меньше половины.

Тот смотрит непонимающе.

Что тебе сказать? Про революцию Октябрьскую? Обойдешься. Сам не хочу.

Первым нарушаю молчание:

– Теперь верите?

– Теперь верю! Даже не верю – вижу!.. – Его лицо разве что не светится. Как быстро все меняется, стоит только предъявить факты… А если бы не включился? Я кошусь на карман. Теперь уже замечая, что он и вправду оттопырен.

– Простите меня за недоверие! – Он поднимается и начинает расхаживать взад-вперед. – Я и впрямь решил, будто вы… – Запинаясь, он резко останавливается, словно что-то вспомнив. Лицо мрачнеет. – За вами скоро придут, – смотрит он на часы. – Вот-вот должны.

Вот это новости! Кто там еще придет? Охранка? Лихорадочно вспоминаю, были ли ее представители в походе. Вроде Новиков ничего такого не писал, нет? Или я забыл?

– Кто?!

– Вас хочет допросить старший офицер. Македонский Андрей Павлович. – Лицо Матавкина окончательно меняется. – Он присылал за вами вахтенного лейтенанта, пока вы спали. Я объяснил, что вам плохо и вас нельзя тревожить. – Он почему-то краснеет.

Ай Матавкин, Матавкин… Вроде бы Фома ты неверующий, а ведь не выдал! Спасибо, брат. Не зря в тебя верил. Так, и что же теперь делать? Думай, Слава, думай давай!

– Еще сможете отмазать?

– Что сделать?.. – Он непонимающе смотрит на меня.

Ах да, что же это я… Ты же не рос в России в девяностые…

– Продлить бюллетень! Или как там это у вас… – пытаюсь подобрать нужное слово. Вот уж действительно – разница в целый век! – Соврать, в общем! – не придумываю я ничего лучшего.

– Мое дежурство заканчивается через час. Затем заступает старший корабельный врач, и… – Он разводит руками.

Так, понятно. Другие варианты? Варианты, Слава!

Рассказать Македонскому то же, что и Матавкину? Показать фотографии? Допустим. Кстати, почему нет? Через него однозначно есть доступ к адмиралу… А к Рожественскому-то мне зачем? Что я изменю? Я ведь даже не придумал, что можно сделать. Как раз и собирался посоветоваться с Аполлонием на эту тему! Теперь времени не хватает… Разыграть перед старшим офицером амнезию и попытаться вернуться обратно, в «лазаретъ»? Поверит? Опять же Матавкин уходит со смены… Тупик, Слава. Тупик!

Наконец я поднимаюсь на ноги:

– Уберите это в личный сейф, Аполлоний Михайлович, – показываю на вещи. – И чем быстрее это сделаете, тем лучше. Так надо. Кому-нибудь говорили про них?

– Нет. – Он задумывается. – Разве что Федор видел, он помогал вас раздевать. Но в документы, кажется, не заглядывал. Я почти уверен. А почему вы не хотите… – Он замолкает, но и без того ясно, что он хочет спросить.

– Потому что пока не знаю, чем могу помочь всем вам… – Я плотнее закутываюсь в простыню. – Потому и не хочу никому рассказывать. Вам вот пришлось объяснять вынужденно, деваться некуда было… – Вид у меня, наверное, крайне комичный, однако сейчас не до юмора.

Тот нервно расхаживает между койками, теребя бородку.

– Но ведь наоборот, надо всем рассказать об этом как можно скорее! Можно ведь что-то придумать? Изменить?

– Господин Матавкин… – Стараюсь говорить сдержанно. Как бы тебе объяснить-то? Так, чтобы сразу дошло? Когда там восстание на «Потемкине» было? До, после Цусимы? Наверное, все же после… У Новикова ничего о нем не сказано. – Вы понимаете, что произойдет, – продолжаю я, – если о скорой гибели эскадры прослышит команда? – стараюсь тщательно выговаривать каждое слово. – Особенно нижние чины? – делаю упор на слово «нижние».

Матавкин останавливается, напряженно морща лоб. Массирует виски. Лицо отражает внутреннюю борьбу. Между долгом и здравым смыслом. Побеждает последнее.

– Хорошо. Разговор остается между нами. – Его плечи опять опускаются. – Но тогда?.. – Он разводит руками. – Оставить все так, как есть?..

Эх, Матавкин… Думаешь, я вот так просто дам тебе помереть? И всем остальным? И себе?! Что я тебе, самурай? Хоть ты и думал так двадцать минут назад…

– Нет, Аполлоний Михайлович! – стараюсь выдавить улыбку. Получается однозначно не очень, но уж как есть. – Мы обязательно подумаем с вами, как сделать, чтобы этого не случилось. Только для этого мне надо думать и вспоминать. Вспоминать и думать! Ферштейн? – Опять я зря… Что там у России с Германией было?..

Но Матавкин, к его чести, не реагирует на очередную глупость. Лишь согласно кивает в ответ.

И кстати… Мне до каких пор здесь голышом бегать? А, Матавкин?

– Послушайте, – дублирую вслух свою мысль, – может, дадите хоть какую-то одежду?.. Господин младший врач?

Тот, охая, хватает свертки и почти бежит к выходу.

Пока его нет, я усаживаюсь на кровати и вновь задумываюсь.

Решено. Разыгрываю потерю памяти. Ничего не помню, ничего не знаю. Амнезия, мол. Память отшибло. Упал, очнулся – гипс. Возвращают сюда – то же проделываю с новым врачом. Жду выхода Матавкина, советуюсь с ним. Пока валяюсь – придумываю хоть что-то стоящее. Может, сейчас еще сможем пообщаться?..

С надеждой смотрю в сторону двери.

Он одежду принесет, сядем, и…

Однако поговорить, похоже, не получается… Со стороны выхода ко мне понуро шагает Матавкин, рядом незнакомый офицер. Кажется, тоже в форме лейтенанта. Точно, две звезды. Причем вид у последнего явно недружелюбный. Похоже, мне пора собираться? А вещи? А шашлык?.. Ага, Матавкин несет… Не голым пойду – и на том спасибо.

Поднимаюсь им навстречу, уже по привычке подтягивая свою простыню.

То, что притащил мне Матавкин, – ни в какие ворота. Вот же удружил… С трудом напяливаю тесные белые штаны с тесемками. Такая же узкая рубаха со стоячим воротничком.

Это нижнее белье? И белые тапочки, хоть в гроб ложись. Еще не хватало…

Хотя чего это я… Действительно, не офицерский же китель мне выдавать! Я хоть и лейтенант запаса, коллеги вы мои, но это когда будет…

Одеваясь, украдкой поглядываю в сторону «новенького». Молча стоит, наблюдает. Пока не произнес ни слова.

Матавкин стоит рядом с участливым видом. Вот-вот кинется мне помогать. Не надо, Аполлоний, обожди. Ты лицо незаинтересованное, таким и оставайся. Это нам с тобой еще может оч-чень пригодиться…

Улучив момент, когда новый лейтенант отвернулся, тихонько шепчу:

– Бирки с одежды срежьте! – делаю при этом страшные глаза.

Тот поначалу не понимает, но потом доходит. Незаметно кивает в ответ.

Не хватало еще лишних вещдоков… Нашли-то меня в одежде? И очень могут ею заинтересоваться. А по-русски там – ни гу-гу. Да что там бирки… Не срежет же он «Wrangler» с джинсов… Или срежет? И пуговицы с заклепками?!..

Ну, пожалуй, все. Я одет. Немного жмет в плечах, однако терпимо. Куда там идти? В какое отверстие ругаться?

Все так же молча проходим лазарет, выходим в предбанник. Ничего нового – матрос навытяжку, склянки…

И тут:

– Аполлоний Михайлович, будьте любезны вещи арестованного!

А вот это уже новости! Я что, арестован?..

Обалдело смотрю на лейтенанта. Лицо того остается бесстрастным. Матавкин удивлен не меньше.

Только виду не подавай, Матавкин! Ты меня не знать, я тебя не знать! Мир, дружба, жвачка… Банзай! Одежду давай неси ему, а не стой тут как истукан! Но только одежду, Матавкин! Ничего лишнего!..

Словно услышав мои мысли, врач пулей вылетает за дверь. Пока мы ждем, от нечего делать начинаю беззастенчиво разглядывать сопроводителя. На вид лет тридцать. Лицо загорелое, обветренное. Небольшие усики, держится уверенно, подтянут… А вот взгляд наглый, я бы даже сказал – конкретно борзый. На штабиста явно не тянет… Внутренне одергиваю себя: «Ага, добавь еще к описанию: «характер нордический». – Штирлиц недоделанный!..»

А вот и Аполлоний Михайлович вновь пожаловали… С вещами, как говорится. Надеюсь, с правильными вещами? Молодец!

Врач вручает конвоиру сверток, виновато глядя на меня. Ладно, чего уж там… Буду думать, как выкручиваться.

Делаю уже шаг к выходу, когда меня останавливает лейтенант:

– Стойте. По команде!

Покорно останавливаюсь, жду.

– Идите!

А вот это уже похоже на издевательство! Кто я тебе здесь? Характер решил показать?

Тем не менее, молча перешагивая металлический порог, я выхожу в коридор: «Так уж и быть… Ты ведь тоже считаешь меня шпионом…»

Лейтенант следует в шаге позади. В надежде повернуть на верхнюю палубу делаю движение к трапу.

– Прямо!

Прямо так прямо… Так бы сразу и сказал, а то: «Пря-амо»… Ладно хоть руки не назад.

Пока идем по широкому коридору, с интересом рассматриваю обстановку. Никогда не был на военном корабле не то что старом, но и современном. В Питере хоть и бывал, но на «Авроре» так и не пришлось. Зато сейчас – гляди не хочу.

Справа, слева – двери. На каждой табличка с названием. На ходу не прочесть, а головой не верчу – мало ли что на уме у товарища… Коридор выкрашен все той же мышиной краской. Что у вас, цвета другого не было? Стены собраны из металлических плит, прикрученных болтами. Шляпки наружу… Похоже, о красоте тут мало кто заботился. Какие-то металлические шкафы на стенах. У самого пола и под потолком тянутся кабели в изоляции, изогнутые трубы с большими вентилями… От одной идет ветка к пожарному гидранту… Почти как у нас!

– Налево!

Поворачиваю и аккурат вписываюсь макушкой в такую чугунную засаду. При моем росте за метр девяносто ходить здесь… Звон гулом разносится по голове. Шишка наверняка будет…

Вот и трап. Наверх, вниз? Замедляю шаг…

– Наверх!

Нет, ты мне поразительно уже надоедаешь. Эх, будь мы с тобой не на твоем броненосце, а в моем веке… Начав подниматься, я чуть позорно не съезжаю обратно, едва успевая схватиться за поручень. Кстати, а шум двигателей стал значительно тише. Значит, лазарет на корме, а мы идем к центру… Ну да, Матавкин говорил, что под его каютой машинное…

– Направо!

Чуть не проскакиваю нужный выход. Освещено все ужасно, ни черта не видать…

Как они служат здесь вообще?..

– Прямо!

Наконец встречается хоть кто-то. Матросик – синий китель, тельник, бескозырка. Моет… То бишь «драит» палубу. Похоже, проштрафился. При виде нас вскакивает, вытягиваясь. Отдает честь. Поскольку я первый, рука сама поднимается в ответ, но вовремя спохватываюсь: «Не тебе, балда! Да и к пустой-то голове!..»

– Налево!

Да сколько можно уже?.. Это не броненосец, лабиринт какой-то!..

– Стойте.

Ну, наконец-то пришли… Оглядываюсь вокруг. Длинный коридор, красная ковровая дорожка, с десяток дверей по каждой стороне. Двери – не просто двери, а очень напоминают красное дерево. Фига себе… Роскошно! На каждой медная табличка, соседнюю можно даже прочесть: «Старший штурманский офицеръ».

Офицерская палуба? Не знаю, как правильно, но каюты однозначно именные. То есть должностные. Похоже, мы действительно на месте.

Сопровождающий проходит вперед и стучит в ту, что напротив.

– Войдите! – Голос командный.

Кивает в сторону каюты.

Проходя внутрь, успеваю прочесть табличку: «Старший офицеръ».

Большое помещение отделано тем же красным деревом. За массивным столом человек лет сорока с окладистой черной бородой. Волосы заложены четким пробором, умные глаза рассматривают меня внимательно… Слишком внимательно. Две черных полоски, три звезды, как у… Полковник? Звезды больно малы. Пусть будет старший офицер. Голову поломаешь с их флотскими званиями.

Чуть подняв глаза, внутренне содрогаюсь – с высоты взирает огромный Николай Второй, собственной персоной. Правда, из круглой рамы. Совсем молодой еще. У нас в ходу более старшая версия, ближе к Первой мировой… Рядом портреты помельче, такие же круглые. Навскидку узнаю лишь Ушакова. Еще одна дверь, видимо, ведет в жилое помещение. Здесь – рабочий кабинет.

Лейтенант вытягивается в струнку:

– Господин…

– Вольно.

Ну вот, договорить не дал… Откуда я теперь твое звание узнаю? Надо было Матавкина спросить…

– Как себя чувствуете? – первым нарушает он молчание.

Хм, весьма любезно с его стороны… Может, чаю еще предложит?

К моему удивлению, тело вдруг само пытается вытянуться. Ни с того ни с сего… Тело, ты куда? Насмотрелось? А ну-ка стоять! Ты гражданское, а военку давно пора забыть! Когда это было?..

– Не очень. Немного мутит, – честно признаюсь я. Это чистейшей воды правда – качка дает о себе знать.

Бородач делает приглашающий жест:

– Садитесь.

Как скажешь. Похоже, бить меня здесь не будут. Хотя кто их знает? По Новикову если, так совсем не стеснялись порой…

Я кошусь на лейтенанта.

– Борис Арсеньевич, полчасика в коридоре вас не затруднят? – замечает мой взгляд Македонский. – Сверток оставьте… Вот здесь, – показывает на угол стола. – И пока свободны.

Сама любезность. По опыту знаю – это не к добру…

Когда дверь закрывается, тот берет со стола бумагу:

– Вас подобрали на одиннадцать градусов северной широты, сто девять восточной долготы… – Он углубляется в чтение.

А где минуты, секунды?! Эй, я как домой потом поеду? Надеюсь, хоть в докладной записке указано… Или что там у тебя? Рапорт?..

– …Передан под присмотр младшего корабельного врача, в лазарет… – Перестает читать, поднимая глаза. – Повезло вам! Не был бы ход в пять узлов… – Многозначительно замолкает.

Интересно, броненосца или мой, пока я греб к кругу? А серьезно – че так тихо-то? Меньше девяти, помнится, эскадра не давала. Сломалось чего?

Словно отвечая на мой вопрос, подытоживает:

– Дожидались отстающих, – и при этом внимательно за мной наблюдает.

Стараясь никак не реагировать, сохраняю бесстрастный вид.

«Камчатку», поди… Она у них постоянно то терялась, то ломалась…

Вздрагиваю от стука в дверь.

Тебе же сказал старший по званию: погуляй, Борис Арсеньевич… Невтерпеж?

Однако это не лейтенант. В каюту торжественно входит молодцеватый матрос, привычно уже для меня вытягиваясь:

– Вашвысокоблагородие, разре…

– Что у тебя?

– Пакет от младшего корабельного врача, ваше высокоблагородие!

Снова вздрагиваю, на сей раз ощутимо. И тут же корю себя за несдержанность: «Лопух! Тебе в детском саду работать, а не в прошлое попадать… Кто тебя такого нежного сюда всунул-то? Македонский еще не заметил твоих треморов? Кстати… Вот сейчас я не понял. Какой такой пакет, Аполлоний Михайлович?..»

Пока тот вручает посылку, молюсь всем святым, вместе взятым. Затем – в частности Николаю Угоднику. Его же иконы здесь везде? Значит, я тоже под покровительством. Покровительствуй уже, раз так!

Македонский отпускает посланца и, разворачивая лист, ненадолго в него углубляется:

– Младший корабельный врач докладывает…

Матавкин!.. Ты когда докладную-то на меня накатать успел?..

– …Состояние больного нестабильное… Память… Пульс… Требуется полный покой… – Пробегает глазами несколько строк. – Личных вещей при больном, кроме одежды, не обнаружено…

Уф… Матавкин… Тебе памятник при жизни ставить надо! Но ты понимаешь, что за это может быть?.. Ты теперь на бумаге засветился!

Поднимает глаза и пристально всматривается в мое лицо. Стараясь ни о чем не думать, отвечаю ему радужным взором ангела.

– Как вас зовут, помните?

– Смирнов… Вячеслав, – решив, что здесь врать не имеет смысла, отвечаю как есть.

Тот макает перо в чернильницу, что-то записывая. Протокол ведет?

– Как очутились в море – нет? – вновь поднимает глаза. Чуть подумав, добавляет: – Разумеется?

– Нет…

Начинаются игры… Разумеется!.. Неужели человек и вправду не может не помнить, как кувырком выпал с вьетнамского катера в море? Как же быть со стрессом? А шок опять же?

Пытаясь выглядеть естественней, начинаю рассматривать чернильный прибор. Богатая серебряная подставка, две стеклянных емкости… Интересно. До боли напоминают перечницы в советских столовках…

Некоторое время Македонский усиленно пишет, часто обмакивая перо. Наконец поднимается и берет в руки сверток:

– Давайте посмотрим, что у вас здесь. И кстати… – разворачивает бумагу. – Вы же «помогите» кричали на английском языке?

Удар не в бровь, а в… Ну да, кричал. Жить захочешь – не так раскорячишься… И этикетки ты сейчас увидишь тоже – на английском. Как и на китайском наверняка…

– Не помню, ваше высокоблагородие… – стараюсь обратиться так, как это сделал матрос. Лишним не будет. Хотя…

– Ду ю спик инглиш?[3] – прищуривается.

Ловишь меня? Ну ладно, врать не буду:

– Нот вери уэлл[4].

– Шпрехен зи дойч?[5] – тут же реагирует он.

Нет, я тебе что, на экзамене? Я знаю, что «найн», однако английского будет достаточно. Обойдешься!

Непонимающе пожимаю плечами.

Закончив изучать столовскую перечницу, перехожу к часам. Большие, настольные, в золотой оправе… Классика жанра – сверху голыми попами сверкают два амурчика со стрелами… «Чернильница серебряная, часы с золотом… Непорядок, товарищ старпом!»

Македонский разглядывает одежду, пару раз удивленно шевеля бровями. Внутренне сжимаюсь, ожидая чего угодно: криков, топанья ногами, ударов по столу кулаком…

К моему удивлению, ничего этого не происходит. Спокойно заворачивает обратно, подбрасывая на руке сверток:

– Ну что же… – Не спеша подходит к большому сейфу. – Лечитесь, господин Смирнов! – Загораживая колесико, набирает код, открывая дверцу. – До Владивостока побудете в лазарете, а там… – Дверь громко захлопывается…. – Передадим вас в соответствующее ведомство, как и полагается. – Старший офицер поворачивается, вновь оглядывая меня с головы до пят.

Что, и все?.. Даже лампу в глаза не повернет? Что же это за допрос такой? А вдруг я и вправду японский шпион? И как же колоть подозреваемого будете? Добрый – плохой следователь, например? Борис Арсеньевич-то вон за дверью рыщет, всю ковровую дорожку, поди, истоптал…

Не слишком мне нравится его взгляд… Как и «соответствующее ведомство» во Владике. Знаю я ваши «ведомства»! Слыхал…

Впрочем, до Владивостока сперва дойти надобно. А вот если, господин старший офицер броненосца «Князь Суворовъ», вверенная вам боевая единица в нем окажется… Готов тогда и в ведомство! Так и быть, уговорили!

Смотрю на Македонского, и что-то… Слишком сентиментальным я становлюсь в последнее время… Приходится нагло врать этому еще вполне молодому, совсем не злому человеку. Не кричал, не угрожал, хотя видел импортные этикетки… А ведь мог бы, да еще как!

Ты ведь тоже, Андрей Павлович, так и останешься на «Суворове»… Это твой корабль, ты здесь человек номер два. А во многом номер один. Как, к примеру, сейчас, когда занимаешься простым допросом непонятно кого… И в Цусимском сражении, возможно, именно ты поведешь израненный броненосец в ту последнюю ночь… Но никто и никогда об этом не узнает. Потому что выживших к утру не останется…

Пока тот ходит за лейтенантом, меня так и подмывает заглянуть на стол. Особенно в первую бумагу. Ведь там минуты с секундами, где я потом их раздобуду?.. Одиннадцать северной, сто девять восточной – все это замечательно, конечно… Но бухту Камрань я и без них смогу найти. А вот точные координаты бы мне, как кровь из носу! Где же я вам Гугл тут достану?

Дверь открыта настежь, Македонского не видать… Рискнуть?..

Поднимаюсь со стула, делаю осторожный шаг. Другой.

Стол перфекциониста, все разложено по местам… Куда же ты его мог задевать? Вот протокол, исписанный мелким почерком… Слов не разобрать, к тому же вверх ногами. С краю несколько листов под внушительным пресс-папье… Они? Пытаюсь вытянуть верхний, не поддается… Бумаги бы не порвать! Поднимаю тяжелую принадлежность, и точно! Вторым листом рапорт на гербовой бумаге. «Рапортъ». Лихорадочно бегу глазами по строчкам… Где?! И скорее интуицией, чем слухом, понимаю: «Пора валить!»

Кладу все, где росло, и пулей падаю на стул. Очень вовремя. Через секунду в дверях появляется знакомая парочка.

– Пока что вы свободны, господин Смирнов… – Македонский осматривает каюту и бросает взгляд на стол. Предательское пресс-папье подло раскачивается, и если заметит…

Мною немедленно овладевает удушливый приступ сильного кашля. Так, совершенно случайно… Может же человек покашлять иногда? Ну, вот и я о том же! Я вообще в воде больше часа провел, если что…

– Вам плохо? – Голос участливый, даже встревоженный. Быстрыми шагами подходит к столику в углу, наливает воду из графина. – Выпейте!

Мне становится окончательно стыдно.

Обратный путь проделываем в том же порядке: впереди я в нижнем белье и тапочках, сзади вышагивает доблестный Борис Арсеньевич. Все такой же немногословный и самоуверенный тип. Разве чуть более вежлив и к «направо-прямо-вперед» иногда добавляет «поверните».

Несколько раз встречаем матросов. Те, вытягиваясь, удивленно таращатся на незнакомую личность под конвоем.

«Да-да, ребята… – скептически думаю я после очередного такого «приветствия». – Слухи-то у вас разлетаются быстро, поди? Завтра же станут говорить, будто самого адмирала Того изловили в кочегарке… А что блондин – не беда. Скажут, перекрасился, японская морда…»

Интересно, что они почувствовали бы, узнай хоть часть правды про поход? Пусть даже такую «мелочь», что сражение нами будет проиграно? Не говоря уже о позорной «эвакуации» отсюда адмирала со штабом… Молебен отслужили бы за здравие? Ага, как же!

Корабль начинает просыпаться. Побудки еще не было, однако ее близость чувствуется в каждой мелочи: кто-то невидимый громко протопал уровнем выше. Из каюты, что мимо, доносится грубая брань… Голоса сбоку, из соседнего коридора.

С каждым пройденным поворотом возвращается забытый уже шум двигателей: «Кто вообще догадался лазарет поместить над машинным отделением?..»

Вот и знакомая дверь. Почти дома.

Переступаю родной порог. Вместо Матавкина незнакомый парень моих лет в белом халате. Рядом – еще менее знакомый санитар. Смотрю и офигеваю: «И ты старший врач?! Ты же Матавкина моложе!..»

Щелчок каблуков сзади:

– Господин старший судовой врач, больной с допроса доставлен!

Словосочетание «больной с допроса доставлен» вызывает острое желание заржать, однако я нездоров, и надо крепиться. С трудом сдерживая улыбку, сохраняю вид мученика.

Новый доктор поворачивается, оглядывая меня сверху донизу. К этим пристальным взглядам я помаленьку начинаю привыкать… К тому же, может, у него профессиональный интерес?

Лихие гусарские усы, въедливые глаза под высоким лбом. Вид уверенный, даже наглый… Такого так просто не обманешь: вскроет, как устрицу… Кстати, при чем здесь устрица? Что-то быстро я подцепил морскую тему… В жизни ведь не пробовал.

– Ну-с, молодой человек… – Жестом отпускает он Арсеньича, делая знак санитару. – На что жалуемся? – Санитар выходит следом.

Да я тебя старше! Ты где молодого увидал?

Лейтенант тип хоть и наглый, но все же в его компании я чувствовал себя гораздо комфортней. Доктора же – одинаковы во все времена… Хоть начало двадцатого, хоть двадцать первого…

Коротко представившись Александром Митрофановичем Надеиным, тот, не теряя времени, немедленно приступает к своим обязанностям:

– Раздевайтесь!

Развязывая тесемки, с тоской вспоминаю номер вьетнамского отеля. Съездил отдохнуть, нечего сказать… Особенно мне не нравится архаичный ящик с инструментом, подозрительно стоящий на столе. То, что в нем находится, напоминает набор палача Средних веков…

Следующие полчаса Александр Митрофаныч, которого про себя я зову просто «Саня», увлеченно проводит за подробным осмотром меня. Тщательно конспектируя каждую деталь экзекуции. Заставляя выполнять все то, чем так любят занимать врачи своих несчастных жертв… И даже немного больше. Безжалостно щупая, теребя, с силой вдавливая и вновь отпуская тренажер, что называется моим телом. Особый интерес вызывает шрам от аппендикса. Шрам как шрам! Сантиметра три всего… Удивленно разглядывает, не забыв замерить линейкой:

– Что вам оперировали? – больно тычет в рубец пальцем.

Пожимаю плечами в ответ: «Не помню!»

Что-что… Зуб мудрости рвали! Сам не видишь, что аппендицит?.. Матавкин когда уже явится? Я понимаю, что единственный пациент у тебя, но совесть-то имей!..

Но до появления Аполлония еще далеко. Очень.

Молодой эскулап переходит к нервным реакциям. Не успокоившись рефлексами, попеременно выворачивает оба глазных века, доходит до зубов… На которых задерживается особо. Достает из ящика зеркальце, разглядывая всю ротовую полость. Несколько раз тщательно записывая результаты. Согласен, Митрофаныч… Пломбы современные. Стоматология за век шагнула вперед… Но ты же понимаешь, что я ничего не помню?..

Господи, да когда все это кончится-то? И вообще, я голоден, как… Стадо китов. Киты стадами плавают или стаями?..

Наконец врач оставляет в покое тело, переходя к высшим материям. На вопросы в стиле: потеете, одышка, пьете и как давно в последний раз был стул? – отвечаю искренне: «Не помню!..» Особенно про стул… У меня вообще его ни разу еще не было! Учитывая, что я рожусь через семьдесят семь лет! Тогда и будет. Первый…

– Значит, ничего не помните? – усаживая меня напротив, откладывает перо в сторону.

– Ничего…

– Странно, весьма странно… – Надеин буравит меня взглядом. – Все рефлексы в порядке, больших отклонений нет. Легкий сколиоз, веса небольшой избыток… – Он заглядывает в написанное. – …Имеется. – Три листа исписал, изверг! – Слабости особенной тоже не наблюдаю… Легкие признаки морской болезни, но это… – разводит руками.

Что тебе сказать? Ну да. Симулянт я. Хреновый причем… Но это для вашего же блага, господин старший врач. Отпустите меня с миром уже в мою кровать да попотчуйте чем-нибудь… А я вам в благодарность обещаю песен громко не орать!

– Ладно, – захлопывает он ящичек. – Лежите, отдыхайте. Восстанавливайте силы. Будете три раза в день принимать это! – Среди банок на столе выбирает самую пузатую, насыпая немного порошка в тарелочку. Дает мне.

Это что еще за гадость?

Беру, подозрительно рассматривая содержимое.

– Имбирный корень… – словно читает мои мысли.

Ну корень так корень… Забрасываю в рот, запиваю водой из кружки.

Горький, собака!

– Идите, ложитесь… Скоро вам принесут завтрак.

Надеин провожает меня долгим внимательным взглядом, который я хорошо чувствую спиной.

Это не броненосец, тайное общество!..

Прохожу к себе, укладываясь на кем-то заботливо заправленную кровать. Свет здесь, похоже, никогда не гасят. Ладно хоть тусклый.

В лазарете свежо и прохладно. Через пару распахнутых иллюминаторов пробивается соленый ветерок. Приятно!

Так, ну все, Слава! Необходимые признания даны, допросы пройдены, осмотры закончены… Давай мозговать.

Долго ворочаюсь, принимая удобную позу. Наконец забрасываю ногу на ногу, руки за голову. Тоже мне мыслитель Обломов…

Итак. Что мы видим?

А видим мы, что прошли почти сутки, и до сражения остается одиннадцать дней…

План действий? Ну-у-у-у…

Задумываюсь, глядя на большой палец ноги. Сгибаю – получается вроде улыбки. Распрямляю – серьезная морда.

Причины поражения эскадры? Что я об этом помню? Ведь читал, интересовался темой!

В голове немедленно выскакивают объяснения Новикова-Прибоя. Самые простые и распространенные. Рожественский решил идти через Цусимский пролив, где нас уже ждали. Хотя существовал путь в обход Японии, через пролив Лаперуза. Самая первая и фатальная ошибка. От которой проистекает все, что случилось дальше.

Хорошо, а что дальше?

Адмирал в начале боя не проявлял инициативы и вел себя крайне пассивно… Хотя мог бы! В начале сражения японцы вроде бы подставились очень неудачно… Но – не проявил, в общем.

Скорость наших кораблей была крайне низка. Почему? Да потому что рядом шли транспорты со старыми броненосцами «Адмирал Нахимов» и «Николай I». С другим хламом из третьей эскадры, который не усилил вторую Тихоокеанскую, а, наоборот, крайне ослабил. Сведя скоростные качества новых броненосцев типа «Бородино» на нет.

Другие причины? Распрямившийся палец серьезен и строг. Глядит ожидающе, будто спрашивая: «Что еще?..»

Еще? Пожалуйста.

Снаряды у нас были плохие и некачественные, дорогой мой палец. Повышенная влажность пироксилина, как утверждал все тот же Новиков. Вместо двенадцати процентов влажности сделали тридцать.

– И что?

– Не разрывались при попаданиях.

– При тридцати процентах пироксилин просто обязан взрываться! Говорю как юный химик, все детство экспериментировавший с набором для опытов! Обожженный пес в свидетели! Вот если там восемьдесят или девяносто…

Возможно, в другом причина? Надо будет взять на заметку.

Почему же мы никого не потопили? Тот же «Микаса» по всем прикидкам должен был развалиться на запчасти, если бы взорвалось все то, что в него попало. Однако уцелел. Пойди он ко дну, а с ним адмирал Того… Кто знает? Вновь проклятый пироксилин… Кажется, целая треть двенадцатидюймовых попаданий в японского флагмана просто не разорвалась.

Сгибаю палец, отчего тот начинает ехидно улыбаться, словно спрашивая: «Что, и это все?! Что ты знаешь об этом?..»

Нет, злобный палец, еще не все. Имело место также фатальное, катастрофическое невезение. После первых же выстрелов, через полчаса с начала боя снаряд угодил рядом с рубкой «Суворова», перебив в ней всех и лишив эскадру управления. Тяжело ранив самого Рожественского. Кажется, в голову. Не суть, в общем. Выведя из строя все командование.

Опять же были крайне удачные попадания японцев в «Ослябю». Которого на поверхности моря не наблюдалось спустя час после первого выстрела. Тот же «Орел», к примеру, вполне продержался до утра, сдавшись в плен с остатками соединения. «Александр III» и «Бородино» успешно боролись до вечера, хоть и попали под огонь всего японского флота.

У пальца на ноге непонимающее лицо. Словно чем-то поражен до самых глубин души.

Вот тебе еще пара фактов на закуску, недоверчивый палец. Плохая пристрелка нашего флота и якобы неумение комендоров пользоваться дальномерами. Действительно неумение? Не уверен, что это так… Впрочем, все может быть.

И самое последнее: ни плана, ни инструкций на случай потери командования не существовало. Руководство было передано Небогатову в шесть вечера, через четыре часа с момента начала боя, когда участь сражения была давно решена… Целая эскадра без лидера! Это же надо! Вот она и шла норд-ост двадцать три, подчиняясь последнему приказу. А японцы скакали вокруг, спокойно ее расстреливая.

Просто картина маслом. Ни единого просвета!

Мой оппонент трусливо прячется за соседа, высовываясь лишь на краешек. Страшно стало?!

Что-то у меня… Удивленно обдумываю вспомненное. То ли переход во времени, то ли другая аномалия. Например, стресс… Однако память явно улучшилась? Достаю из ее глубин факты, которых ни за что не вспомнил бы в обычной жизни. К примеру, телеграф на «Урале» был очень мощный. Почему-то Рожественский запретил им пользоваться для создания помех, дав приказ «не мешать японцам». Вопрос – зачем?..

Было также госпитальное судно «Орел». В ночь с тринадцатого на четырнадцатое шедшее при полных огнях. Его-то и засекли японские разведкрейсеры. Обычное русское разгильдяйство! Если хуже не сказать…

Нет, память явно работает по-другому. А ну-ка… Проверим. Что я такое не мог вспомнить?

Ага. Вот. Лет пять уже с одноклассниками не можем вспомнить фамилию первой учительницы. Той, что приняла нас в первом классе и была самая-самая. Вспомнить для того, чтобы найти и позвать на вечер встречи. Потому что очень любили ее в свое время. Она же – с радостью отвечала нам взаимностью. Отработав в школе год, уехала из Томска, не оставив следа. Весь класс помнит, что звать ее Ирина Васильевна, а вот дальше…

Немного напрягаясь, вспоминаю пару школьных событий, и…

А дальше – Кущенко!!! Кущенко Ирина Васильевна! Ни фига себе! Вот это я даю! Очень может пригодиться. А ну-ка еще разок. Допустим… Конструкцию доменной печи воспроизвести слабо? Ненавидел металловедение в институте, во многом благодаря преподу. Не важно, в общем… Вспомнится?

Минут пять усиленно ворочаюсь, делая страшные глаза и морща лоб. Принимая по ходу разнообразные позы лежания. Кроме загадочного сочетания «чугунная летка» в голову не приходит ничего. Ровным счетом.

Хм, странно. А ведь учил и даже сдавал! Раз пять…

Что-то помню, чего-то нет? Что за выборочность такая?.. Эй!

Наверняка это из-за стресса.

Мои размышления обрывает переливистый звук горна. Утренняя побудка?

Точно. Через минуту за стенами и над потолком все оживает: топот множества ног, свист… Боцманских дудок? Что-то такое читал, ага.

Из иллюминатора слышны крики и ругань. Особливо выделяется хриплый голос, забористо посылающий каждого второго, судя по данным характеристикам. Боцман злобствует?

Встаю, начинаю разминаться. Несколькими махами конечностей с наклонами разгоняю застоявшуюся кровь. В заключение делаю десяток приседаний. Сутки уже валяюсь, так и пролежни заработаю!

Итак… Опять ложусь, накрываясь простыней. Хоть здесь и жара, но так гораздо уютней. Несколько минут пялюсь в потолок, обдумывая подробности эпопеи. Наконец созревает более-менее внятное резюме.

С подобным букетом проблем на эскадре существует два варианта.

Номер раз: разворачиваться и валить обратно к такой-то матери. Наплевав на гордость флота и позор бегства. Гарантированно сохранив тем самым все корабли и экипажи. То есть почти весь флот Российской империи.

Задумываюсь.

Никогда Рожественский на такое не пойдет. Скорее предпочтет застрелиться, насколько я о нем помню из литературы. Либо – меня пристрелить вместе с моим будущим, что более вероятно. И вновь сделать по-своему. Гордость Адмиралтейства, начальник Главного морского штаба, особа, приближенная к императору… Нет, это исключено! Вариант номер раз отпадает, как фантастически нереальный.

К тому же стоит эскадре лишь развернуться, адмирала мгновенно разжалуют из Петербурга. Передав командование все тому же Небогатову. Что мне, к каждому со смартфоном бегать?! Батарея сядет…

Беспокойно ворочаюсь, подыскивая удобное место. Нет, кровати здесь определенно ни к черту! И это еще лазарет! Интересно, что там в кубриках? Пробковые матрасы? Наконец укладываюсь на бок, дыша в стенку и продолжая думать.

Вариант номер два. Поскольку точно известно, что неприятельский флот ждет нашу эскадру именно в Цусимском проливе, можно пойти другим путем. Через пролив Лаперуза, например. В обход Японии и злополучной Цусимы.

Многие впоследствии ставили в вину Рожественскому именно то, что он не воспользовался такой возможностью, сунувшись в логово врага. А мы не сунемся! Обойдем Японию, и…

Так, а что «и»? Вновь скорость в девять узлов, те же транспорты со старыми кораблями? Что помешает Того выловить русскую эскадру в другом месте? Она ведь не иголка в стоге сена, а множество кораблей, чадящих дымом на всю ивановскую. Скорее всего, произойдет то же самое. Только цусимский-то результат мне известен, а в проливе Лаперуза бой состоится впервые. И не факт, что закончится лучше. Как бы не стало хуже.

Вновь переворачиваюсь, на другой бок. На сей раз передо мной знакомое уже до мелочей помещение лазарета. Механически считаю кровати, несколько раз сбиваясь. Все они на одно лицо… Стоп. На одно лицо?!

Слава, а если избавиться от транспортов? Отправив их со старыми броненосцами в нейтральный порт? Куда там можно? В Шанхай? Пусть будет пока в Шанхай. Что случится тогда?

А вот тогда мы получаем боеспособное соединение, по скорости сравнимое с японским. Потеряем, конечно, в количестве орудий прилично. Не беда. Как минимум адмирал Того… Хэйтатиро? Точно, он. Адмирал Того Хэйтатирович не сможет диктовать своих условий, творя что заблагорассудится. Обойдется. В этом случае можно также, не ввязываясь в сражение, рвать когти на всех парах. Выполняя этим поставленную боевую задачу. То есть оказаться во Владивостоке. Пусть и произойдет артиллерийская дуэль, но вряд ли столь кровавая, как будет при Цусиме. Определенно такого разгрома случиться не должно!

Есть! Вот, собственно, и план. Родил наконец.

Поднимаюсь, начиная расхаживать меж кроватей. Провожу рукой по гладким спинкам: вжик – одна кровать, вжик – другая… Вжик – и мы во Владивостоке!

Неприятная мысль бьет молотком по темечку, заставляя сесть на ближайшую из них: тоже мне теоретик-флотоводец! Все уже нарешал – будьте любезны… Адмирал-электрик хренов!

А Рожественский?.. Забыл?!

Обхватывая голову, начинаю тереть виски. Матавкин тоже так делал, все же врач… Вдруг поможет?

Допустим даже, я к нему попадаю. Допустим, он мне даже верит. Когда я проделываю с ним то, что и с Матавкиным. Кто тебе сказал, что он поступит именно так? Придурок!..

Тут же представляется радужная картина: выкладываю я такой все это Рожественскому, а он мне в ответ, солидно поглаживая бороду: «Видите ли, товарищ Смирнов… – потроша в трубку папиросу «Герцеговины Флор», – …мы тут обсудили с товарищами ваше предложение и решили повременить пока! А вас, товарищ Смирнов, хотим отправить на заслуженный отдых в одноместную каюту с часовым…»

Тьфу! Рожественский хоть не Сталин, но нрав у товарища тот еще. Взбеленится и все равно решит по-своему.

Думай, Слава. Усиленно думай!

Рассвет я встречаю закутанным в простыню и в напрочь растрепанных чувствах.

В любом случае мне нужен Матавкин. Обсудить с ним «за» и «против». Без помощника в этом месте и времени не обойтись никак…

Хмурый матрос приносит завтрак. Почти механически прожевываю сухарь с сыром, запивая подобием кофе. От каши отказываюсь – аппетит куда-то исчез. Вновь ложусь, начиная пялиться в потолок. Мысли отсутствуют, в голове вертится всплывшая бессмыслица: «…А после удара в рынду мы отправились на шканцы…» Интересно, что такое «шканцы»? А «рында»?

Доносится звук колокола два раза – наверное, склянка.

Удивленно вспоминаю, что за последние сутки ни разу не курил. Странно, и ведь не тянет! Хоть здесь наверняка можно в лазарете, слова никто не скажет. Это не двадцать первый век с запретами. Надо будет Матавкина попросить раздобыть. Или бросить?..

Входит Надеин. Щупает пульс, качая головой. Интересуется: почему не ел кашу? Правдиво отвечаю про аппетит. Вернее, его отсутствие. Хмурит брови, заставляя выпить неприятный на вкус порошок. Безропотно подчиняюсь.

Эх, Надеин, Надеин… Дался тебе мой аппетит. Знал бы, что тебе предстоит пережить совсем скоро… Возишься со мной, как с дитем малым!

Сменившая душевный подъем апатия быстро захватывает тело. Проникнув в ноги, затем робко постучавшись в желудок и выключив аппетит, она укрепляется в позициях, добравшись до головы. Прочно расположившись в ней походным лагерем с выставлением дозорных.

Эх, рому бы сейчас, как лекарства для души… Грамм сто хотя бы…

Однако вместо рома провидение посылает мне иной сюрприз. Отчего мои брови начинают ползти на лоб. С удивлением наблюдаю, как между кроватями бодро вышагивает православный батюшка в полном боевом облачении. Боевом – это супротив нечисти, естественно. Церковная риза, как полагается, солидный крест на груди. В руках требник, чем не борец с бесами?

Священник невозмутимо продвигается ко мне, останавливаясь напротив. Крестится на Николая Угодника. От неожиданности забываю, что, видимо, положено встать. Раз не при смерти и типа в сознании. Когда до меня доходит, быстро поднимаюсь.

Некоторое время поп критически рассматривает новоявленного прихожанина. Который с любопытством отвечает ему тем же. Седоватая борода, широкое русское лицо. Взгляд пятидесятилетнего человека, немало повидавшего на веку… Еще бы, паства у тебя не самая простая. Бабулек на броненосце нет.

– Здравствуйте! Отец Назарий! – представляется наконец тот.

«Инженер Смирнов!» – чуть было не вырывается у меня. Нет, и вправду не ожидал здесь увидеть. Знал, что плавали… ходили то есть на кораблях, но – не ожидал.

– Доброе утро… Смирнов!.. – не придумываю я ничего лучше.

Батюшка вопросительно смотрит на неправильного раба божьего.

Понимая, что раб явно делает что-то не то, мгновенно поправляюсь:

– Вячеслав. – Подумав, добавляю: – Смирнов.

Поп немного расслабляется и, садясь, указывает мне сделать то же.

Чего напрягся-то? Что я опять не так сделал? «Ах, точно… Кажется, надо благословения было попросить… Или испросить? Руку поцеловать? Не помню… Черт их зн… – здесь я прикусываю язык. – Обалдел? Нет, дорогой Слава, не он. Не то ведомство…»

– Видел, вы православной веры, раб божий Вячеслав?

Когда это ты видел? Мы встречались?

Заметив удивление, он добавляет:

– Когда вас подняли на борт, я приходил вас соборовать.

Зачем приходил?! Соборовать? Вот тебе новости… Хоть не отпевать, на том благодарствуем!..

Не зная, что ответить, нейтрально шевелю бровями: спасибо, мол, и все такое…

Видя полное непонимание мной действительности, батюшка извергает тяжелый вздох. Терпеливо поясняя: я был слишком плох и без таинства обойтись было никак нельзя. Особливо когда на мне обнаружилась православная реликвия – то бишь нательный крест.

– Исповедаться желаете? Причаститься? – спрашивает он неожиданно.

А вот здесь я не знаю, что и сказать… Вопрос застает врасплох. Конечно, не мешало бы! Зная, что предстоит, – еще как хочу… Да только если я тебе исповедаюсь, отец Назарий… Полностью… Нет, ты-то, конечно, никуда не побежишь, почти в этом уверен. Только надо оно тебе?

Сложные у меня отношения с религией. Не самые простые. Все мы считаем себя верующими до поры до времени. Ходим в церковь раз в полгода, красим яйца на Пасху… «Отче наш» даже на ночь читаем, кто попродвинутей. Пока дело не касается наших собственных, личных интересов. Когда же представляется возможность совершить служебный подлог или то, что называется кражей без последствий, – с легким сердцем идем на подобное. Авось пронесет.

Я тоже далеко не святой. Но раз мне довелось родиться православным, им и помирать, видимо. Судьба. Только врать на исповеди я совсем не собираюсь.

– Батюшка, возможно, позже? Давайте, как Японию пройдем? – умоляюще смотрю на него.

– Японию так Японию… – опять вздыхает он. – Жду на божественной литургии в воскресенье.

После чего размашисто крестит меня.

То ли бесы мои святого отца шугнулись, то ли качка уменьшилась… На душе явно полегчало. Изучив лазарет поперек и вдоль, решаю предпринять вылазку. Надоело валяться.

Осторожно открываю дверь – пустой стул Надеина. Санитар чем-то занят.

– Слушай… – Тот оборачивается. Хмурый – он приносил еду утром. – А наверх… – показываю на потолок, – можно?

Не перепутай только – на палубу, а не куда ты подумал!

– Чего вам там?

Как это чего?! Я опух взаперти уже! А в иллюминаторы не видно ни черта, шлюпки мешают. Да и вообще – любопытно ведь!..

– Воздухом подышать. Душно здесь у вас… – делаю лицо страдальца.

– Иллюминаторы, чай, открыты!.. – Санитар все же недовольно встает. – Идемте!

Громко зовет некоего Семена. Откуда ему здесь, из воздуха взяться?

Из операционной появляется жующий Семен с тарелкой в руках, недобро косясь на вредного больного. За дверью виден железный стол, накрытый белой тряпкой, над ним большие, древнего вида лампы… Не хотел бы я оказаться на такой операции. Анестезию-то уже изобрели? Хоть какую-то?

Выходим в коридор – и нос к носу сталкиваемся… С Матавкиным!!! Родной, как я рад тебя видеть! Наконец-то!!!

Крепко жму руку.

Вид невыспанный, глаза красные… Похоже, остаток ночи дался ему ужасно. Еще бы… Надеюсь, тоже рад? Нет?

Отпускает санитара, к облегчению последнего.

– Провожу сам. Надеина нет? – это уже мне.

– Не видел! С утра был…

– Идемте со мной.

Пока поднимаемся по знакомому мне трапу, врач предупреждает:

– Аккуратней ступайте, сам долго привыкал.

Да ладно ты, Аполлоний. Прорвемся! Вчера бы ты меня видел, как я по нему в простыне летал… Аки призрак обнаженный…

Открываю дверь и моментально зажмуриваюсь: море нестерпимо бликует, встающее солнце бьет в глаза.

Наконец можно будет увидеть броненосец при дневном свете! Мы на небольшом пятачке правого борта, близко к корме. Под ногами дощатая палуба. Доски подогнаны плотно – ни одной большой щели. «Странно, зачем дерево? Горючий ведь материал. Пожароопасный…»

Смотрю вправо, от удивления открывая рот. Могла бы падать челюсть – уже скакала бы по палубе. Орудийная башня! Двенадцатидюймовая, самая что ни на есть! – Видно лишь заднюю часть и немного ствола, однако и он выглядит весьма внушительно. – Грозная штука! Интересно, когда ведет огонь, перепонки сразу лопаются? Или просто вдавливаются? Это на нее я ночью облокотился, когда шатало?

Пробегает запыхавшийся матросик, бегло козыряя Матавкину. Тот настолько озабочен, что не отвечает.

К моему стыду, сейчас не до этого.

Прости, Матавкин! Я сейчас…

Осторожно подхожу к леерам, с восхищением осматриваясь.

Вот и эскадра! Та самая, объединенная. Странно, считал, что флагман первый, а впереди еще корабли…

Прямо по курсу корма трехтрубного крейсера, дальше виден еще один. Неподалеку, чуть правее дымит какой-то броненосец. Далековато… Однако, щурясь, разбираю название: «Орелъ».

Тот самый, с баталером Новиковым? Вот бы посмотреть!

Параллельно с «Суворовым», вне строя еще крейсер – «Жемчугъ». До него метров двести, не больше. Отлично видно людей, работающих на палубе.

Позади кормы идет оставшаяся часть колонны. Вытягиваюсь с риском свалиться за борт – обзор отсюда никакой, почти не видно…

– Господин Смирнов, я не смог уснуть. – Матавкину, похоже, надоело мое любопытство.

Еще бы… Я бы тоже не смог на твоем месте. Дальше?.. Вопросительно смотрю тому в глаза.

– Господин Смирнов, мне пришлось совершить служебный подлог и написать ложный рапорт. Чтобы дать вам отсрочку. – Матавкин снимает фуражку и утирает пот со лба. Выглядит он действительно неважно.

Знаю, читал. Слушал, точнее… Из уст старпома. Спасибо, что не сдал! И за отсрочку тоже – большое спасибо, Аполлоний!

– Считаю необходимым как можно быстрее доложить адмиралу то, что вы рассказали. Вы придумали план, о котором говорили?

Что тебе сказать, Матавкин…

– Придумал, Аполлоний Михайлович.

Оглядываюсь. Вокруг кипит жизнь – то и дело мимо проносятся матросы. Справа, за башней, громкие голоса. Поднимаю голову – уровнем выше маячит околыш фуражки. Хозяин явно находится под ним. Найти бы более спокойное место… Ну да ладно.

Перехожу почти на шепот:

– Если вкратце: эскадра должна пойти в обход Японии. Избавившись от транспортов и старья.

Ловя удивленный взгляд, немедленно поправляюсь:

– Броненосцы третьей эскадры и транспорты необходимо отправить в нейтральные порты. Слишком маленькая скорость у них. Остальным кораблям прорываться через Лаперуза на полном ходу. Единственный шанс дойти до Владика…

– Владика?!

– Владивостока. – Похоже, сокращения у них не в ходу.

Матавкин задумчив. Ничего не отвечает. Опасаюсь мыслей вроде: «Из-за тебя, чувак, я пошел на служебный подлог. Присягу нарушил. Ночь не спал… А ты мне все это выдаешь? И всего-то посланец будущего?.. Может, обыкновенный провокатор ты из будущего?!»

– Господин Матавкин! – Вновь оборачиваюсь. Под околышем, что наверху, выявились черная борода и такой же китель, – почему следует поступить именно так, я тоже могу вам сказать… – Поблизости на палубе остановились двое матросов. Козырнув, встали неподалеку. – И объяснить. Но не здесь и не сейчас. Это долгий разговор!

– А адмиралу объяснить сможете? – наконец произносит он.

– Адмиралу смогу! Но как до него добраться? Чтобы один на один, без свидетелей?

– Это возьму на себя.

Чего? На себя!.. Младший судовой врач, пусть и флагмана? Не много ли на себя берешь, Матавкин?..

У меня непроизвольно вырывается:

– Вы?!

– Я. – Заметив мое изумление, добавляет: – Зиновий Петрович лично дал мне протекцию на корабль, по моей просьбе. Я неплохо знаком с ним по Петербургу.

Вот это новости. Оказывается, ты не просто так Матавкин? Протеже самого?.. Да и коллежский советник как-то многовато для младшего врача… Пытаюсь вспомнить табели о рангах. На ум приходит лишь нечто голосом Шаляпина: «Он был титулярный советник, она генеральская дочь…» Я не спец в чинах, но, может, вроде полковника?

– Ну, раз вы можете… – развожу руками. – Буду только рад! Смартфон и паспорт надо будет взять обязательно… – Видя непонимание, исправляюсь: – Телефон… – Еще хуже. – Штуку с фотографиями! – Похоже, дошло.

Откуда тебе, Матавкин, знать, что эта штуковина еще и телефон? А про интернет я вообще молчу… Впрочем, а сам-то в девяностые поверил бы?!

Матросы ушли, фигура сверху, похоже, прислушивается. Глазами семафорю Аполлонию, тот показывает: понял, мол… Набирает воздуха:

– Больше здорового сна и приемов пищи. Пить много воды. Идемте! – кивает в сторону люка.

Перед дверью оглядываюсь. «Жемчуг», вовсю кочегаря желтыми трубами, прибавил в скорости и начал уходить правее. Может, в разведку отправили? На корме хорошо виден развевающийся Андреевский флаг. «Красавец-корабль! – с трудом отрываю взгляд. – Кажется, переживет Цусиму?»

Пока спускаемся, Матавкин инструктирует:

– Попробую нынешним вечером. Я делаю инъекции адмиралу… – Замолкает. Понятно, врачебная тайна! Впрочем, для меня совсем не секрет, что у Рожественского подагра. Как и для баталера «Орла». – Будьте готовы вечером, после четвертой склянки. Я заступаю на дежурство в девять, пойдем примерно через час!

Я бы еще знал, когда здесь у вас четвертая склянка… Надо будет считать. Интересно, готов – это при бабочке или галстуке? Или все так же, в нижнем белье?..

Собираюсь высказать свои сомнения, однако не успеваю: в лазарете шум и гам. Озабоченно снуют санитары, на стуле скалится от боли матрос. Надеин осторожно срезает с того грязную тельняшку.

– Авария в машинном отделении! – при виде нас поднимает голову Надеин. – Второй в операционной, ожоги рук.

Наверняка кочегар. Самая неблагодарная и тяжелая профессия здесь. Хотя тот же Бакланов у Новикова, помнится, особо не страдал. То консерву мясную выторгует, то еще чего…

Сразу вспоминаю, как все трюмное отделение заживо ушло на дно вместе с «Ослябей». Потому что какой-то умник предложил закрыть выходы броневыми плитами. А когда корабль начал переворачиваться, те, кто за это отвечал, разбежались…

Матавкин, забывая про меня, несется прямиком к шкафу. Понимая, что здесь я лишний, тихонько ныряю «к себе», вновь укладываясь.

Как же надоело валяться просто так! Люди вон делом заняты, а я как корабельный трутень… Матросиков опять же ошпарило…

Итак. Сегодня я встречусь с адмиралом. Вице-адмиралом Зиновием Петровичем Рожественским. Наслышан, ага… Кого он там оставил глухим? Денщика своего, помнится?..

Рука почесывает ухо.

Бред какой-то. Адмирал Российской империи, морской офицер… Новиков-Прибой – тот вообще описал эту личность как демона ада… Наглого, хитрого, продажно-самовлюбленного типа. Чуть ли не дезертировавшего с поля боя и сознательно отдавшегося затем в руки японцев. Якобы тот искал встречи с ними, что ли… Не верю!

За дверью стоны матроса и командный голос Надеина. Уверенно отдает распоряжения. Слышно знакомое уже: «Камфару!» Непроизвольно поеживаюсь, вспоминая укол. Они всех здесь ею лечат?

Что сказать адмиралу, чего не говорить? Рассказать все, без утайки? Про будущее ранение, про полный разгром? Про вынужденную сдачу в плен? Про единственный шанс прорваться, который у него существует? Впоследствии поставленный ему в вину историками…

Вновь начинаю ворочаться. Верный признак сомнений. «А кто бы не сомневался на моем месте? Есть такие? Ау!.. Я здесь один из своего времени, так что по фигу!»

Наконец занимаю удобное место, положив руку под подушку.

Похоже, особого выбора у меня нет. Хочешь жить – умей вертеться. Назвался груздем – полезай в пиво… Так что решено: предъявляю адмиралу смартфон, показываю фотки. Доказав, что прибыл из будущего, рассказываю все, что знаю о предстоящем сражении и выводах историков. Настоятельно, насколько это возможно, рекомендуя идти через пролив Лаперуза без транспортов и старых броненосцев. Будь что будет! Точка.

На душе сразу легчает, что немедленно передается приунывшему желудку: «Не хотел есть, собака? Жди теперь, пока уляжется!»

Прислушиваюсь к происходящему в перевязочной. Стоны стихли, Надеина тоже не слыхать.

Решив проверить, как там и чего, поднимаюсь было и успеваю сделать несколько шагов. Дверь открывается сама, пропуская в себя санитара и матроса в бинтах. Того, что перевязывал Надеин.

Парню здорово досталось: забинтованы грудь со спиной, правая рука на перевязи. Шатаясь то ли от слабости, то ли от болевого шока, матрос чуть не падает, и я едва успеваю подставить плечо:

– Куда его?..

– На ближайшую… – Санитар кивает в сторону входа.

Не успеваем уложить одного, как следом появляется второй. Этот выглядит намного легче – идет самостоятельно, забинтован легко:

– Эка ошпарило нас с Федосеевым! – На усатом лице печать озабоченности. – Во втором котле труба лопнула, так он как раз рядом с нею стоял. Меня вот краем зацепило… – Заметив меня, смолкает.

– Ложись на соседнюю! – Санитар озабочен. – Что ему надобно будет, меня позовешь. – Поправляет подушку под тяжелым.

Прикидываю, чем могу помочь еще. У второго одна рука – помочь разве койку расправить? Встряхиваю одеяло, но меня коротко останавливают:

– Сами мы… – Усатый разве что не выхватывает из рук.

Что вы все так меня боитесь? Даже кочегары вон шарахаются… Прокаженный я, что ли?

Пока грубиян расстилается, в палату входят Надеин с Матавкиным, озабоченно перешептываясь. Оба в халатах, больше похожих на белые подпоясанные платья. Диковинного вида шапочки, как из исторических фильмов. Смотрится для меня как минимум странно. Матавкин незаметно подмигивает, указывая зрачками: «Свали, мол, пока!».

Свали так свали… Я не гордый!..

Исчезаю из поля зрения, и, пока медперсонал проводит консилиум, считаю ворон. Или овец. «Почитать бы что дали. В наших-то больницах хоть газеты иногда бывают… Интересно, а у вас здесь что? «Вестникъ броненосца»? Или стенгазета «Бой японцамъ»?..»

В уме прикидываю – подойдет ко мне Матавкин или нет? Есть еще пара вопросов к товарищу. Перед визитом к адмирал-супостату. «Ну навести же своего больного! Ты же меня принимал и откачивал!..»

Матавкин строг и занят делом…

Проходит около часа. Пару раз долетает звук склянок: сначала один сдвоенный удар, примерно через полчаса сдвоенный удар, за ним еще один. Интересно, сколько это времени? Надо будет разобраться подробнее…

Неожиданно до меня доносится знакомый запах. Аж в голове замутило… «Табак! А я вторые сутки не курю уже! Грубиян задымил. Блин… Не выдержу, скажу Матавкину, чтоб сигарет принес! Алена Карра на меня нет…»

А вот, собственно, и господин младший врач ко мне идет. Наконец-то!..

Матавкин присаживается напротив, вид у него уставший. Эх, Матавкин… То ли еще будет в твоей жизни… Или не будет?

– У меня десять минут, пока Надеин ходит докладывать. Не вставайте, лежите.

Оглядывается на матросов. Курильщик улегся и, похоже, уснул.

Взволнованно выкладываю сомнения про Рожественского и адекватность. Не забыв упомянуть глухого денщика, кличек капитанам и вообще – всего самодурства адмирала. Против ожидания, Матавкин не возмущается и не противоречит, спокойно слушая.

Закончив монолог словами «полный неадекват», я пристально вглядываюсь в лицо слушателя, ожидая вердикта. В глубине души рассчитывая на опровержение и взрыв негодования. Весьма, надо сказать, рассчитывая!

– Что я вам могу ответить… – теребит он пояс халата. – Зиновий Петрович бывает несдержан и груб, это верно. Особенно в последнее время, в связи с обострившейся… – сдержанно замолкает.

Подагрой?..

– Что касается его качеств как флотоводца… – Закончив теребить пояс, он переходит к рукаву. – Сам адмирал Макаров отзывался о нем как о талантливом и надежном командире.

А вот этого я не знал. Такая оценка из уст Макарова наверняка дорогого стоит!

– От себя же лично могу заявить, что это весьма сложный и противоречивый человек. Но точно знаю… – Закатав рукав до локтя, Матавкин раскатывает его назад. – Зиновий Петрович патриот каких поискать. И желает нашему отечеству исключительно блага!

Отечество… Благо… Высокопарно как-то! Сразу вспоминаю чиновников из телевизора с лицами судаков в маринаде. Все как один счастья родине хотят! Спроси хоть каждого!..

Он поднимается.

– Советую в предстоящей беседе быть предельно кратким и лаконичным. Покажете ваш… – запинается. – Прибор… И сразу переходите к будущему сражению. Опишите факты, не вдавайтесь в лирику. Он это любит. Душой я буду с вами, господин Смирнов! Сейчас простите, необходимо бежать… До вечера!

– Последний вопрос, Аполлоний… Михайлович! – Я останавливаю его. – Мне к адмиралу ничего другого не дадут? – провожу по рубашке. – Так и пойдем?

Матавкин скептически оглядывает мой интимный прикид, после чего задумывается.

– Наденете мое гражданское платье. – Он поднимается. – Встаньте, пожалуйста!

Встав, я оказываюсь почти на голову выше врача. Чего и следовало ожидать. А ты думал, я просел, пока валялся? М-да, за последнее столетие люди явно прибавили. Не скажу, что я слыл в своем времени великаном, бывали и повыше…

– Будет, конечно, жать, но выбора нет. Сейчас простите, бегу!

Матавкин откланивается и исчезает за дверью, все же успевая по дороге нагнуться к больным.

Про сигареты-то я ему так и не сказал… Стрелять у матросиков совсем уж неудобно. К тому же тот, что курил, – крутил самокрутку, если не показалось. А я и не умею. Придется терпеть…

– Миноносцы по правому борту!

Голос с мостика. На его месте груда помятого и искореженного металла, но кто-то там все же есть.

Оборачиваюсь. Солнце село, но, приглядевшись, можно заметить очертания нескольких кораблей. Их силуэты выделяются на фоне полосы заката.

Очень неудобно передвигаться, броненосец сильно накренился вправо. С трудом ползу по скользкой палубе к борту. К тому, что выше. Цепляясь за все, что подвернется под руку. Передо мной зияет огромная дыра от попадания… Хватаюсь, острые края впиваются в ладонь. С трудом подтягиваюсь и ставлю ногу, едва сохраняя равновесие. Можно запросто провалиться внутрь, а там чернота. Замечаю на руке кровь… Да здесь везде кровь! Вся палуба липкая, в ней… Везде осколки досок, множество дыр, бесформенные куски… Тел?

Справа чернеет силуэт башни. Это, должно быть, носовая, двенадцатидюймовая? Сорвана с направляющих, гигантский подшипник причудливо выгнут и искорежен. В отблеске пожара виднеется правый ствол, безвольно опущенный на палубу. Второго орудия просто нет, оно сорвано.

Повсюду следы пожара, все иссечено осколками. В воздухе стоит острый запах гари вперемешку с чем-то сладковато-приторным…

Где экипаж? Кто-то же должен быть поблизости?..» Упорно продолжаю подниматься, пока не добираюсь до ограждений левого борта. Лееров… Самая высокая точка, отсюда можно осмотреться.

Корабль сильно разрушен, но не мертв, как показалось сначала. Продолжает бороться, пульсируя невидимой жизнью. Корпус легко вибрирует – значит, машины еще работают. В надстройке справа тяжело протопали шаги. Мелькает огонек фонаря дальше, ближе к корме. Оттуда же слышны невнятные голоса. Похоже, сильный пожар где-то на палубе надстроек. Пламени не видать, только причудливо отбрасываемые тени и треск говорят о том, что оно есть.

Вдали отголоски канонады, словно на горизонте собирается большая гроза. Раскаты грома не прекращаются ни на секунду. Только я-то хорошо знаю, что это совсем не он…

Стон справа. Протяжный, от него мурашки по коже. Где источник?.. Подбираюсь ближе, стараясь не съехать по скользкой палубе. Впереди порванные мешки с песком. Вроде голос раздавался из-за них?.. Перебирая руками, замечаю раскинутое тело…

Черный китель напрочь изодран, одного погона нет. Второй в таком состоянии, что не разобрать. С первого взгляда ясно – офицер не жилец: вместо правой руки культя с остро торчащей костью, тело иссечено осколками. Лицо в крови, с каждым выдохом пузырится красная пена. Глаза широко открыты, взгляд в никуда. Все же сдергиваю с себя рубаху, пытаясь соорудить что-то вроде жгута. Рву ее – не поддается… Стискивая зубы, делаю еще усилие – ткань с треском рвется. Так-то лучше!.. Обматываю плечо поверх одежды, с силой затягивая узел….Все равно бесполезно, ран слишком много… Надо санитаров!..

Из нагрудного кармана вываливается что-то блестящее, повиснув на цепочке. Наклоняюсь ниже – серебряные часы. Красивые. Нагибаясь еще, разбираю время: восемнадцать пятьдесят…

– Санитары!..

Крик безнадежно теряется.

Взваливаю раненого на себя.

Куда ползти? Лазарет на корме. Надо затащить внутрь, там помогут!

Поблизости грохает выстрел. Малый калибр… Наши стреляют?

С моря немедленно приходит частый ответ. Поднимаю голову – вспышки оттуда, где видны силуэты японцев. Пока недолеты – снаряды падают в море, некоторые взрываются от касания с водой. Шимоза, мать ее…

Броненосец редко отвечает кормовым орудием. Начинаются первые попадания: слышен взрыв, затем еще… Внезапно что-то громко ухает за рубкой. Корпус вздрагивает, словно судно налетело на мель… Вспышка настолько яркая, что теряю зрение на несколько секунд.

Двенадцатидюймовый попал?..

Крен увеличивается, я отчаянно цепляюсь за стык палубы с бортом, пытаясь удержаться.

Проползая еще несколько метров, решаю подняться и нести, так быстрее! Наклоняюсь к раненому – мертв… Осторожно закрываю ему глаза: «Спи спокойно, ты отмучился…»

– Мина, мина попала! В правый борт, подлая!.. – Громкий крик с мостика заставляет меня вздрогнуть. – Еще одна плывет!.. – В голосе бессильное отчаяние.

Где я его мог слышать?.. Македонский?!

Вскакиваю на ограждение, хватаясь за торчащее железо. Пытаюсь рассмотреть торпеду и одновременно не свалиться. Ничего не видать, лишь вспышки со стороны японцев…

Слепящий свет больно бьет по глазам, и меня высоко подбрасывает, сильно ударяя о палубу. Слух теряется, звон тысячи колоколов в голове…

Краем сознания понимаю, что бессильно скатываюсь вниз – туда, откуда приполз. Руки будто плети и совсем не слушаются хозяина… Пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, но тело тяжелее жалких попыток и с легкостью срывает усилия пальцев… Все тщетно!

Наконец останавливаюсь, натыкаясь на препятствие. Чувствуется, как броненосец дрожит в агонии, ежесекундно принимая в себя сотни тонн воды. Крен быстро увеличивается, и через пару мгновений корабль окончательно заваливается. Подо мной море и падающие в него обломки… Двенадцатидюймовая башня с громким скрипом отделяется от корпуса, повисая над водой на металлических внутренностях. Что-то тяжелое бьет по голове, оглушая.

Вместе с сознанием ко мне медленно возвращаются звуки ада – скрежет и звонкий гул, словно кто-то очень сильный и злой рвет толстые стальные канаты.

Попадания в корпус не прекращаются: японцы все еще не прекратили обстрела!

Пространство наполняют крики, стоны и ругань. Люди, появляясь отовсюду, в панике прыгают в воду. У кого в руках матрас, а кто и просто так…

Окончательно придя в себя, соображаю, что меня держит: падение остановил трап на мостик. Помешала нижняя часть – осталось лишь три ступеньки, остальные отсутствуют. Правая нога застряла между первой и второй и безнадежно зажата… Из последних сил пытаюсь выдернуть – не поддается!

– Эй, помогите! Кто-нибудь! – Голос бессильно теряется в грохоте и криках.

Палуба нависает над головой, закрывая небо. Становясь моим небом…

– Братишка! Эй, братишка!

Открываю глаза, не понимая, где нахожусь. Лоб мокрый, сам в испарине. Голова раскалывается, причиняя боль каждым движением. С трудом поворачиваюсь – рядом перевязанный матрос-курильщик. Лицо взволнованно:

– Ты кричал во сне, дай, думаю, будану… – тараторит он, смешно окая. – Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься! – бойко подытоживает сын Рязанской губернии.

Хм… Что бы это значило?.. Сонливого, ленивого…

С трудом усаживаюсь, постепенно приходя в себя. Матросик бесцеремонно меня рассматривает:

– Я господина врача не стал кликать, дай, думаю, сам разбужу. – И без всякого перерыва протягивает руку. – Семен!

– Слава… – пожимаю стальную ладонь. Ощущение, будто сунул руку в тиски.

– Хороша трава – хороша отава, хороший солдат – хороша и слава! – подмигивая, разражается он новым перлом.

Какая трава? Какая такая «отава»?..

Словоохотливый кладезь пословиц между тем и не думает успокаиваться. Похоже, он только начал. Скучно ему, в кочегарке-то веселей, поди:

– Слушай… – наклоняется он ближе. – По кораблю слух пошел, будто ты японский водолаз…

Чего?! Какой я тебе водолаз?.. Охренел совсем? Еще и японский!..

Видя реакцию, тот сдает чуть назад:

– И я тоже думаю – не он! Говоришь по-нашенски, звал во сне – тоже мамку…

Хм… Я же тебе не радистка Кэт! Чай, подготовленный шпион… Еще и водолаз к тому же…

Разговор понемногу начинает меня веселить. Несмотря на сильную головную боль.

Увидев улыбку, тот вновь воспрянул духом:

– Ребята сказывали, ты в подлодке сидел, эскадру караулил. Эскадра пошла… – Семен даже привстал немного от наплыва чувств… – А ты нырк – и на поверхность!

Довольный собой, он вновь уселся напротив. «Нырк» был изображен легким движением вверх. Причем, не будь рука на перевязи, прыжок был бы значительно выше.

Да уж… А я предупреждал, что добром это не кончится! А, Борис Арсеньевич? Когда ты меня, почти стреноженного, в одном нижнем белье на допрос таскал. Да еще по всему кораблю… Как теперь вредные слухи будешь нивелировать? Политзанятия станешь проводить?

Неугомонный Семен продолжает:

– Теперь-то вижу, не японец ты…

Да ну!.. Заметил наконец?!

– Крест православный вон на теле. Японец бы ни в жисть не надел!

Аргумент. Эх, Македонский, Македонский… Куда смотришь-то? Ох и темный у вас народ тут на корабле! Интересно, не будь крестика – так и считал бы японцем? Японца-то видал хоть раз?

– В картишки не желаешь? Славик? А то Федосеев совсем плох. Спит и спит. Здорово ему досталось. Говорят, спишут в порту.

Я уже и Славик… Ладно хоть не Япончик! А Федосеева никто не спишет, Семен. Потому что порт ближайший – во Владике… Во Владивостоке то бишь. Вы же не любите сокращений тут… Такие дела, брат…

В карты так в карты. Раз почитать мне здесь ничего не дают…

Вроде бы и звучит просто – в карты. Тем не менее перед нами тут же встает проблема веков. Или разница столетий. Не суть важно…

Из предложенных кочегаром «Бочки», «Горки», «Дамки» и даже некоего загадочного «Макао» я не знаю ровным счетом ничего. В свою очередь «Двадцать одно» и «Покер» ни о чем не говорят оппоненту. Сходимся на нейтральном «Дураке».

За обоюдным отсутствием наличности режемся на интерес. Игрок из меня никакой, не практиковался лет десять. Поэтому безбожно продуваю почти все партии.

Отчаявшись увидеть во мне соперника, Семен пытается обучить меня тому, что знает сам. Тщетно и напрасно. В чем в чем, а в картах я полный профан…

Слушая прибаутки кочегара, я обдумываю недавний кошмар: «Странно… Как правило, большинство сновидений забываются в течение двадцати минут. Лишь самые-самые помнятся… А этот сон разве не такой?»

Перед глазами отчетливая картина гибели. «Гибели чего? Крики, стоны, повисшая башня… Искалеченное тело офицера… Время на часах шесть пятьдесят. Восемнадцать пятьдесят то есть. Когда погиб «Суворовъ»?»

Вспоминаю, что вроде вечером, когда стемнело. Беспомощный броненосец добивали миноносцы с крейсерами, а отстреливался он…

Внутри меня холодеет: «А отстреливался он, Слава, единственным оставшимся кормовым орудием. Небольшого калибра. Как и в твоем сне, дорогой ты мой попаданец. Вместе с ним, кстати, погибла и «Камчатка»… Но ее я, кажется, не видел».

Из задумчивости выводит очередной фольклорный загиб флота Российской империи:

– Начал в карты играть – проиграешь даже мать… Славян, ты чего? Твой ход! – Семен подбрасывает колоду, успевая после кувырка ловко поймать ее на лету. Выходит это у него довольно неплохо.

Делаю ход невпопад, мысленно вновь возвращаясь к кошмару. Что я только что видел? Недалекое будущее? Свою собственную смерть с кораблем? Значит, вот так все случится?..

Да, так и случится! Если будешь ныть и ни хрена не делать. Сегодня вечером пойдешь к Рожественскому и все решишь. Так что нюни брось, размазня!

К Рожественскому… Кстати, а сколько времени? Обед-то хоть давали?

– Какая склянка? – наугад ляпаю я.

– Третья была только что! – бойко отвечает Семен.

Делая сложные вычисления в уме, с умным видом переспрашиваю:

– Это значит три часа?

Тот непонимающе выкатывает глаза. После чего усы широко разъезжаются в стороны.

– Эх ты, балласт сухопутный… – Кочегар даже забывает про карты, откладывая колоду. – И впрямь не знаешь?

Стыдно, конечно, но – нет…

Мотаю головой.

– Ладно, двигай сюды. Слушай…

Через десять минут чувствую себя морским волком, овладев флотской премудростью. Оказывается, все проще, чем думал!

Время летит незаметно, и я почти забыл, где нахожусь. Санитар приносит ужин, который мы дружно съедаем. Вскоре начинает темнеть… Пошли вторые сутки, как я на корабле.

Несколько раз палату навещает Надеин, подолгу задерживаясь у Федосеева. Тот все еще в беспамятстве, и эскулап недовольно хмурит брови, качая головой. Стараясь не мешать, ухожу к себе, вновь укладываясь. Семен же, выдав дежурное: «В ногах правды нет», – завалился спать.

Адмирал, Цусима… Что я стану рассказывать? Да по фигу все… Как-нибудь выкручусь. А если нет – и суда нет. Будь уже что будет. Надоело подвешенное состояние…

Прислушиваюсь к шуму моря, храпу кочегара и редким крикам с верхней палубы. От утреннего состояния муравейника на военном корабле не остается и следа. Сейчас броненосец по звукам не отличить от прогулочного лайнера. Разве гул машинного отделения да редкое загибистое словцо снаружи.

Слышна вторая вечерняя склянка, затем третья…

А вот и Матавкин!..

Вид деловой, предельно подтянут. Лицо осунувшееся, невыспанное… Матавкин, Матавкин… Давай же, не тяни, какие новости?

После краткого обхода тот добирается до меня:

– Здравствуйте! Я все приготовил… – Смотрит на часы. – У вас есть пятнадцать минут на сборы, затем мы идем.

– К адмиралу?..

– К нему, – кивает.

– А он… – запинаюсь. – Он в курсе про меня?

– Я только что от него. – Видя мою реакцию, делает успокаивающий жест: – Не волнуйтесь. Адмирал с самого начала знал о вашем спасении, о таких происшествиях ему немедленно докладывают. Я лишь донес до сведения Зиновия Петровича, что у вас к нему личный и весьма важный разговор.

Разговор… Посидим за чайком, Петербург вспомним. Зиновий-то, конечно, «Петербургъ», а я – Питер, ведь бывал! Расскажу неспешно об Аньке, о современном быте… О том, как у нас в будущем экономический кризис надвигается, и вообще – тяжко… Расчувствуется старичок…

– Вы лицо невоенное, поэтому обращайтесь «господин адмирал», – тем временем продолжает Матавкин. – Вот моя… – запинается. – Ваша одежда. Примеряйте! – бросает солидный сверток на кровать.

«Как это невоенное лицо? Я вообще-то лейтенант запаса, если че!.. Командир ЗРК «Бук» и все дела. Да я вам такого могу про будущую армию порассказать – в обморок скочеврыжитесь… – думаю я, разворачивая бумагу. – Что ты там такое принес мне, младший врач?»

Стилист из врача, конечно, никакой. А по меркам двадцать первого века так и вообще – полный финиш. Хотя… В принципе, будь пиджак и рубаха по размеру… А особенно брюки…

С трудом втискиваюсь в узкие штаны – не порвались бы в интимном месте, – надеваю рубаху с накрахмаленным воротником. А с пиджаком беда! Несколько раз пытаясь втиснуться в тесную конструкцию, прекращаю старания – безрезультатно. Кроме треска швов, никакого эффекта.

Наблюдающий за моими потугами Аполлоний, вздыхая, забирает раритет:

– Пойдете так.

От франтовских туфель на каблуках отказываюсь за ненадобностью. Причина – минимум два размера разницы. С тоской смотрю на белые тапки.

Вид у меня наверняка довольно комичный: брюки сантиметров на десять выше щиколотки, рубаха обтягивает грудь, на зависть всем женщинам…

Одеваясь, с удивлением ловлю себя на мысли: «А я-то, похоже, тяну время?..» Словно собираюсь на экзамен, в исходе которого не уверен. Каждый миг растягивается в бесконечность, и начинаешь концентрироваться на деталях: «Вот, к примеру, пуговица на штанах…. Какая необычная с виду! Перламутровая! Пока смотрю на нее, скоротаю секунду… А вот туфли а-ля прадедушка на танцах… И совсем новые, кстати говоря! Чего здесь еще интересного?..»

Однако меня все-таки ждут. Со вздохом поднимаюсь:

– Идемте.

Семен не спит, даже успевает подмигнуть мне со своей койки. Беззвучно присвистнув от восхищения моим видом. Федосеев без сознания, лишь тихонько стонет во сне.

Эх, Федосеев… Постараюсь сделать все, чтобы тебя списали отсюда во Владике. Сам не хочу!

В приемном покое Аполлоний шепчет: «Минуту!..» – и быстренько ныряет в операционную, через мгновение возвращаясь с коробкой. «Что такое? Ах да, про улики-то я забыл… А то придем к Рожественскому. С пустыми руками и байками…»

Привычно сворачиваем на знакомый трап. Когда оказываемся на палубе, Матавкин торопит:

– Налево, Вячеслав Викторович! Там еще раз наверх.

В темноте ни черта не видно, и где трап, а где море, понимаю с трудом. Больно тычусь головой в торчащую железяку. Сообразив, что дешевле идти первым, тот выручает:

– Следуйте за мной!

Так-то лучше. А то до адмирала одни уши доедут, пожалуй… И то не факт.

Быстро преодолеваем ступени и оказываемся уровнем выше. Едва успевая разглядеть шлюпку под брезентом, слышу голоса:

– В Нуси-Бе учения доказали, что стрелять можем! Уверенное управление огнем и хорошая наводка – получите и распишитесь!

Оппонент не столь оптимистичен:

– Щиты валились от ударной волны, вот и возникло впечатление…

При нашем приближении офицеры смолкают, провожая меня удивленными взглядами.

Да, парни, я к адмиралу! Вас, между прочим, выручать, вы-то не в курсе? Стреляли, может, и хорошо, но вот итоги у вас будут…

Матавкин молчалив и сосредоточен. Не знаток я в спинах и определениях настроения по ним. Однако здесь, что называется, налицо. Наверняка волнуется не меньше меня, бедолага. Удружил я проблем своим появлением!

Спускаемся внутрь, оказываясь наконец у массивной двери. Охраняемой, кстати говоря. И опять же из красного дерева. Мода у них такая?..

Все, приехали? Адмиральские чертоги?

Где там начинает сосать у литературных героев, когда страшно? Под ложечкой? Вот-вот. Хоть и не знаю, где это, но ощущения не из приятных…

Офицер у входа подозрительно оглядывает меня с ног до головы. Въедливый взгляд, рука на кортике. Недоверчиво торчащие усы. Как у таракана.

– Владимир Юрьевич, адмирал нас ждет. – Голос Матавкина серьезен. – Этот человек… – указывает на меня, – спасенный возле Камрани, и Зиновий Петрович желает его видеть.

– Минуту! – Вахтенный исчезает.

Матавкин быстро вручает мне сверток, взволнованно инструктируя:

– Я представлю вас, затем немедленно начинайте. Включайте ваш… фотоаппарат и сразу рассказывайте про будущее! – Голос выдает сильнейшие эмоции. – Потом я выйду под благовидным предлогом и оставлю вас одних, чтобы… – Он не успевает закончить.

Дверь распахивается, и офицерик торжественно приглашает:

– Входите! Придется обождать в приемной, адмирал занят.

Проходим внутрь. Вопреки ожиданиям, обстановка не сказать чтобы слишком роскошная. Чувствуется, что здесь обитает человек во власти, но не более. Встречал кабинеты побогаче в родном времени.

Два больших кожаных дивана – очевидно, для посетителей. Огромный письменный стол, занимающий все пространство в углу. Под обязательным портретом монарха блестит золотом барометр, рядом карта мира… «А где портрет учителя, покойного Макарова? Не жалуем наставников?»

Под потолком довольно скромная на вид люстра. Вместо иллюминаторов зашторенные окна… Это точно кабинет адмирала? А как же золотой рояль, хор цыган и медведи с балалайками? Новиков-то рисовал зажравшегося олигарха, разве нет?..

Вторая дверь в личные покои, оттуда громкие голоса. Точнее, один уверенный голос. Всего не разобрать, отчетливо слышится лишь «уголь» и «какого дьявола?!».

Хм… А сам-то вообще в настроении аль как? Перевожу взгляд на Матавкина. Тот пожимает плечами – мол, что могу сказать? Адмирал все-таки.

Неожиданно – правда, что ли? – на память приходит эпизод из «Цусимы». Как сей товарищ, что сейчас шумит за стенкой, вышиб кому-то зубы, при этом даже не обернувшись. Где-то в это же время примерно? Незадолго до сражения?

Голос возвышается, распекание приобретает ясные черты:

– …Если вовремя не обеспечите погрузку – в порошок сотру! Господин де Колонг!..

Опаньки… Знакомые все лица! Не тот ли это Клапье, что сдал миноносец с раненым адмиралом?..

Догадки подтверждает Матавкин:

– Флаг-капитан штаба! – шепчет он.

Тогда все ясно. Тот самый тип!

Наступает тишина, в течение которой доносится лишь неуверенный бубнеж. Клапье, видимо, отчаянно убеждает начальство, что сдаст погрузку на «ура». Раздается громкое «свободен!», дверь резко распахивается… А вот и сам угнетенный штабист: франтоватый офицер лет пятидесяти, с бородой и раскрасневшимся лицом, вихрем проносится мимо. Не обращая внимания на моего вытянувшегося протеже. Неловко цепляясь за вешалку и чуть не падая, исчезает в двери.

Проводив глазами комичную фигуру, чувствую себя, словно перед визитом к стоматологу:

Ну вот, Слава. Настал твой час. Теперь точно будет решаться твоя судьба, эскадры судьба, России судьба… Что там еще осталось? Мира судьбинушка? Громко сказано, но что-то в этом…

Не успеваю я додумать про судьбы мира, как в дверях появляется пожилой офицер в белом кителе…

Адмирал?!

Память услужливо воспроизводит портрет Рожественского. На нем изображен подтянутый человек средних лет, с небольшой бородой и николаевскими усами. Грудь в орденах с медалями. Волевое лицо и глаза с прищуром, уверенно смотрящие вдаль, не оставляют сомнений: несдобровать японской гадине! Каюк восходящему солнцу!

Человек, только что вошедший в кабинет, отличается от оригинала, как… Настоящий Владимир Ильич от своих памятников! Другого сравнения на ум не приходит. Грузный лысоватый офицер с седой бородой, тяжело ступая, проходит к столу. Одутловатое лицо пышет жаром – явно следствие недавней беседы. Медалей не вижу, на груди одинокий наградной крест. Георгий?.. Не уверен.

Китель неряшливо расстегнут на несколько пуговиц. Золотые эполеты общего неприятного впечатления не сглаживают.

Внутренне сжимаюсь: «С виду не самый миролюбивый человек. Я не психолог, но…»

Не обращая на нас никакого внимания, офицер наливает воды из графина, одним залпом осушая стакан. Кряхтя, усаживается за стол. Лишь сейчас замечаю, насколько хаотично тот завален бумагами. Нет, это совсем не перфекционист Македонский…

Человек поднимает глаза, молча оглядывая наш дуэт. В частности, меня. Взгляд тяжелый и какой-то… Обреченный, что ли? Мне не кажется?

Матавкин нарушает молчание:

– Зиновий Петрович, вот… – смолкая, поворачивается ко мне. – Спасенный в бухте Камрань мой пациент… – Вновь сбивается. Делая внутреннее усилие, все же завершает речь: – Изъявил желание лично беседовать с вами!

Надо что-то сказать? Здравия желаю, товарищ вице-адмирал? Наконец я тоже нахожусь:

– Господин адмирал, добрый день! – тут же запинаюсь, но быстро поправляюсь: – Смирнов… Вячеслав!

Все правильно доложил? Ай, балда… Какой еще «добрый день»?.. Ночь на дворе давно!..

Рожественский не реагирует, продолжая буравить меня взглядом. «Прямо сейчас дыру проделает… Уважаемый, да ты директора моего не видал, депутата заксобрания… У него бы тебе поучиться! Вот тот дыры не буравит, а сразу жжет насквозь. Так что имей в виду: подобные взгляды я на своем веку встречал, не привыкать…»

– Зиновий Петрович, я вынужден отлучиться к больным… – Матавкин делает движение к выходу. – Позвольте мне…

– Останьтесь, Аполлоний, – впервые подает голос командующий. – Что вы хотели мне сказать?

А вот это уже про меня. Ну давай же, давай, Слава! Решающий момент настал!

Делая глубокий вдох, кошусь на врача. Тот вытянут «смирно», в мою сторону не глядит. И правильно, Аполлоний. Мы мало с тобой знакомы…

– Зиновий Петрович… – Я тоже непроизвольно вытягиваюсь. – Понимаю, что поверить в это очень трудно… Почти невозможно… – безнадежно запинаюсь на полуслове.

Ну же, Слава, говори! Эвон как на тебя смотрит. Не адмирал – Змей Горыныч вылитый! Сейчас пар из ноздрей повалит!

– В общем, господин адмирал, я не из вашего времени! – выпаливаю я наконец. – Каким-то образом… – Глаза Рожественского начинают округляться. Фиг с ними, дай договорить сперва! – Каким-то невероятным образом я, российский турист, выпав с борта катера в мае две тысячи шестнадцатого, очутился здесь, у вас… – Лицо адмирала приобретает серый оттенок. Красное выглядело гораздо здоровее. Эй!.. – В тысяча девятьсот пятом году, господин адмирал! – завершаю я монолог. На переносицу падает капля пота. Тяжелый момент… Держись! То ли еще будет!..

Судя по физиономии, командующего эскадрой вот-вот хватит удар. А мне потом отвечать… И Матавкину! Нет уж, хватит с вас адмирала Фёлькерзама! Кстати, к нему, может, тоже такой вот тип заявился? Рассказал про будущее, и… Ладно, достаточно лирики. Пора предъявлять доказательства!

Не давая тому опомниться, быстро разворачиваю сверток. «…Упаковал же ты его, Аполлоний, не развернешь… Тоже мне, почта России…» – с трудом наконец справляюсь я с бечевкой. Все лежит на месте: паспорт, деньги… И самое главное – телефон!

Откуда только берется смелость? Уверенно подойдя к столу, выкладываю вещи под самый нос ошалевшего флотоводца, оставляя гаджет в руке.

– Это мой паспорт, господин адмирал, – указываю на документ. – Выдан в две тысячи четырнадцатом году. Прочтите. Вьетнамские и российские деньги, с датами и водяными знаками… – Три пятисотки и стопка донгов ложатся на стол поверх бумаг. Да плевать!.. – И последнее, господин адмирал… Одну минуту!

Торопливо включаю смартфон.

Вид Матавкина подобен соляному столбу. Лицо белое, стоит не шевелясь. Адмирал начинает листать паспорт.

Что такое? Эй?.. Телефон, ау?.. С силой вдавливаю кнопку несколько раз. Никакой реакции!

Рожественский молча откладывает документ, берет деньги. Внимательно их рассматривает, наклонясь.

Быстро скидываю крышку с телефона – батарея на месте, что тебе надо-то еще?! В отчаянии по ней стучу. Давай же!

Пот со лба катит градом. Не катит даже, льет!

Ставлю крышку обратно, вновь кнопка… Нет эффекта! Умер навечно? Или разрядился?..

По телу пробегает мерзкий холодок. Словно предвестник нарастающей бури. Что делать? Ладно, с телефоном пока облом… Поглядим, как вам документы с наличкой!

– Господин адмирал, небольшая проблема, не могу включить!.. – В моем голосе, наверное, слышится отчаяние. Боковым зрением вижу, как вздрагивает Матавкин. – Здесь фотографии, я их показывал… – прикусываю язык. Чуть было не сдал товарища. Впрочем, все равно уже поздно! Если начнут разбираться, кто скрыл вещи, мигом докопаются…

Рожественский откладывает в сторону деньги, вопросительно глядя почему-то на судового врача. Делаю еще попытку:

– Зиновий Петрович, поймите… – пытаюсь вложить в голос максимум убедительности. – Я знаю, чем закончится поход эскадры и Цусимское сражение! – Голос срывается, и последние слова я произношу почти шепотом.

Удар не в бровь, а в глаз. Или еще куда ниже. Что, больно я тебе попал?

Не знаю, в какое именно место, но настает адмиральская очередь вздрагивать. Хватит уже нам с Матавкиным!

Рожественский медленно поднимается:

– Аполлоний… – Лицо багровеет. – Это что вы мне привели? – презрительный кивок в мою сторону. – Сумасшедшего из дома умалишенных? А это откуда? – хватает горстью деньги, небрежно бросая на пол. – Чьи штучки?..

– Зиновий Петр… – вновь заговариваю я.

– Молчать! Вам никто слова не давал, гражданский! – ударяет по столу. Часть бумаг безнадежно разлетается. Наконец встает в полный рост. Вид действительно жутковатый. Похоже, Новиков здесь не преувеличивал. Отнюдь.

Император с портрета взирает на происходящее с невозмутимым спокойствием. Лицо будто говорит: «Ну чего же вы хотели, судари! Лишь такому мужественному волевому командующему я и смог доверить флот. А шальные нервы – безусловно, издержки, милейшие господа… Но когда мой флотоводец встретится с японцами в открытом бою…»

Ага! Когда он встретится с ними в бою, Николай Саныч, от флота твоего даже перьев не останется… Так что прокололся ты, самодержец!

Матавкин стоит ни жив ни мертв. Все же, собравшись с силами, произносит:

– Зиновий Петрович, я…

– Значит, так, Аполлоний… – перебивает адмирал, снижая голос. – Больного… – палец в мою сторону, – в лазарет под усиленный присмотр. – Делает короткую паузу и продолжает: – Я же жду вас с Македонским через час. Будем разбираться вот с этим, – небрежно кивает на разбросанные вещи.

Презрительно тряхнув головой и отвернувшись, Рожественский тяжело шаркает в сторону двери.

Все, комедия окончена? Вот так просто, и… Все?!

Я стою, будто оплеванный. Кровь прилила к лицу, на ушах от жара смело можно печь картошку.

Матавкин разворачивается, стараясь на меня не смотреть, и делает приглашающий жест: идем…

Нет, подожди… Не так все просто! Касайся это лишь меня, самодур эскадренный, я бы, наверное, стерпел. Тебя бы стерпел, «больного» и много еще чего… Хоть заорись на меня! Только речь идет не о нас с тобой, царек мелкого масштаба… А обо всем русском флоте, с тысячами жизней! Вверенных тебе лично. И так просто я тебе их похоронить не дам!..

Резко оборачиваюсь:

– После разгрома эскадры под Цусимой, господин адмирал, вы будете просить общественность о суде чести над вами!..

Спина Рожественского замирает в дверном проеме.

Меня откровенно несет, и остановить нет уже никакой возможности: «Хоть сам Николай сойди с портрета, и ему все выскажу!..»

– И просить вы о нем станете потому, что до Владивостока доберется всего один крейсер с двумя миноносцами! – Я, совсем не стесняясь, кричу на него. – Будут потоплены три новейших броненосца с «Ослябей» и бо́льшая часть флота! – Кулаки непроизвольно сжимаются. – Остатки эскадры сдадутся в плен, перейдя к флоту Японии! – Отстраняю рукой Аполлония. Прости, не до тебя сейчас! – Похоро́ните вы свою эскадру, Зиновий Петрович!.. – не помня себя от ярости, завершаю я.

Адмирал не шевелится. Видно, как рука с силой сжала дверную ручку. Матавкин напряженно слушает, отступив чуть в сторону.

Решаю окончательно добить. Плевать, будь что будет:

– А сами вы, господин Рожественский, попадете в японский плен, будучи тяжело раненным… Не сами сдадитесь, правда… Врать не стану! Вас сдадут члены штаба, в бессознательном виде. И не отсюда, с «Князя Суворова»… – Делаю еще один шаг к нему. – Он утонет вечером четырнадцатого, вместе со всем экипажем… А с простого миноносца!..

Все. Я высказался. Изумленно оглядываюсь. Стою на ковровой дорожке, посреди адмиральского кабинета. В зловещей тишине. Стол, диваны и даже барометр с часами замерли в тихом ужасе. Император с портрета удивленно рассматривает невиданное доселе чудо. Глаза словно спрашивают: «Это что еще такое?.. Как смеешь ты, в кабинете верного вассала, да еще в присутствии моего лика?!»

Сам не знаю, Николай Александрович… Получилось так. Простите всемилостливейше и великодушно!..

Спина Рожественского не шевелится. Вопросительно смотрю на Матавкина, глазами спрашивая: «Все, хана мне?..» Тот не реагирует, взгляд направлен сквозь меня.

– Аполлоний Михайлович… – Невольно вздрагиваю. «Его превосходительство изволили прервать молчание. Однако все еще повернуты к нам тыльной частью…» – Насколько я понимаю, этот человек уже рассказывал вам подобное? – Адмирал наконец разворачивается.

– Рассказывал, Зиновий Петрович, – вытягивается врач.

– И… Вы так сразу ему поверили? – Вице-адмирал делает несколько шагов к столу. – Потому что он показал вам это? – берет паспорт. Тот раскрывается на страничке с фотографией, и на главкома царского флота начинаю взирать биометрический я из две тысячи четырнадцатого. Смотрю, надо сказать, весьма бесстрастно для окружающей обстановочки. Знал бы тогда…

– Да, Зиновий Петрович, я поверил. – Лицо Матавкина полно решимости. – Поверил потому, что Вячеслав Викторович продемонстрировал мне еще кое-что…

– Что же? – Рожественский пристально смотрит на меня. Переводит взгляд на смартфон в руке.

– Вот этот прибор, Зиновий Петрович. – Матавкин указывает на «Хэтээс». – На нем есть фотографии будущего, которые невозможно подделать. И я могу дать слово чести, что…

– Почему же мне вы их не показываете? – перебивая, он делает ударение на «мне». Голос скорее заинтересованный, чем злой. Вид недоверчивый, но уже не столь враждебный. Неужели дошло?!

Почему-почему… Потому как сдох сей артефакт! Или разрядился… Был бы исправен – небось давно по-другому бы со мной общался! Как тебе объяснить-то?..

– Не включается он, Зиновий Петрович… – стараюсь вновь стать политкорректным, насколько возможно. – Возможно, разрядился, не исключено, что поломка…

– Дайте сюда! – высокомерно протягивает руку.

Даю. Несколько секунд тот вертит его, рассматривая со всех сторон. Не найдя ничего сверхнеобычного, не отдает обратно, положив поверх бумаг. Затем, кряхтя, усаживается на свое место.

Ну вот зачем тебе он, а? Разбирать станешь? На «Камчатку» отдашь мастеровым, чтобы вынесли, так сказать, «вердиктъ»?.. И что они скажут?.. Шайтан-машина-де?..

Неожиданно Рожественский властно указывает на диван:

– Садитесь.

Садитесь?! Вот это поворот! Что это с тобой? Поверил наконец? Про суд чести-то я зря ляпнул, наверное. Хотя… Гляди ты, как зацепило! Чайку не предложишь?

Мы с Матавкиным тесно усаживаемся рядом. Острое колено врача упирается в ногу и напряжено, будто высечено из камня.

Адмирал вновь листает страницы паспорта, останавливаясь почти на каждой. Подносит к глазам, разглядывая на свет. «На зуб его еще попробуй… – невесело думается мне. – Хотя… В иллюминатор не выкинул, и на том спасибо. Впрочем, в Россию-матушку у меня теперь путь один, так что…»

– Предположим, я вам поверю. – Флотоводец откладывает злосчастное удостоверение, так и не попробовав на зуб. – Хоть и звучат ваши слова весьма фантастично и неправдоподобно. – Наливает воды, выпивая одним махом. Отставляет стакан в сторону, упирая в меня тяжелый взгляд. – Послушаем, что вы расскажете. А вы, Аполлоний Михайлович, садитесь сюда и записывайте! – указывает на стул.

Матавкин срывается, усаживаясь с краю стола.

Прям вот все-все тебе рассказать? Включая полет Гагарина и атомную бомбу? А на закуску про авианесущий крейсер «Адмирал Кузнецов», чтобы ты от зависти тут же крякнулся? Обойдешься. Кто тогда эскадру во Владик поведет?!

– Господин адмирал, разрешите одну просьбу перед тем, как я начну рассказ? – вкладываю в голос все свое обаяние. Оно у меня от природы так себе, но тут уж чем богаты. Сойдет и так.

Получаю в ответ сдержанный кивок. «Похоже, упоминание «суда чести», да еще при подчиненном, не забыто. И вряд ли вообще забудется когда-либо…»

– Господин адмирал, позвольте мне рассказывать исключительно о будущем сражении и том, что с ним связано. – Во рту сухо. Эх, водички бы из графинчика хлебнуть… – А про историю ближайших ста лет по возможности умалчивать? – Облизываю пересохшие губы.

Матавкин макает перо, начиная записывать. «Эй, ты чего, полный протокол ведешь? Это ведь личная просьба!..»

Лицо Рожественского непроницаемо. С эмоциями он справился достаточно быстро, и сейчас на меня глядит властный карьерист. Дослужившийся до высших чинов, между прочим…

– Сейчас меня интересует исключительно предстоящее сражение, господин… – вопросительный взгляд на Матавкина.

– Смирнов, – поднимает тот голову, за долю секунды успевая подмигнуть и едва заметно улыбнуться. Робко, лишь уголком губ.

На душе ощутимо легчает. Хоть невелика поддержка, но приходит весьма вовремя.

– Господин Смирнов. – Адмирал кивает. – Кстати, забыл спросить: вы дворянин? Ваш чин?

Мм… Что тебе на это сказать? Прадеды мои из раскулаченных… В бархатной книге не числились. Крестьяне мы! А про чин гражданский…

– Зиновий Петрович, в будущей России табель о рангах упразднена. Как и… – Прикусываю язык. Про ликвидацию дворянства как класса я, пожалуй, смолчу. Мало ли! – Как и чины! – невпопад заканчиваю я.

Бред сморозил, чины-то у нас есть! Ты меня ловишь, что ли? Первый же вопрос, и сразу про будущее? Просил ведь русским языком: не надо!

Взгляд Рожественского бесстрастен. Кивает:

– Перейдем к сражению.

Ладно, сам напросился. Слушай же теперь про свое Ватерлоо, глава эскадры! Впрочем, до битвы народов Цусиме далеко, так что сравнение – так себе. Скорее уж бегство французов из Москвы…

Набрав полные легкие, начинаю:

– Днем, четырнадцатого мая сего года, господин адмирал, Вторая Тихоокеанская эскадра встретится с японским флотом в Цусимском проливе. Произойдет это примерно в обед…

Конечно же я волнуюсь. А кто не переживал бы, окажись на моем месте? Полный идиот разве. Это, простите, не ко мне… Поэтому, излагая, я безбожно путаюсь в деталях и названиях. Впрочем, Рожественского мои эмоции волнуют мало. У него своих тараканов предостаточно.

В процессе описания последовательной гибели новейших броненосцев его лицо несколько раз меняет цвет. От пепельно-серого, бледного до пунцового, со вздувшимися на лбу синими прожилками… И – вновь по кругу. В такие минуты мне кажется, что через секунду-другую вот-вот – и он просто взорвется. Наблюдать за этими пертурбациями даже мне, со стороны, весьма жутко. Можно лишь догадываться, какого масштаба бури и величины цунами бушуют в душе этого гордого человека… К его чести, он почти не перебивает, каждый раз умудряясь взять себя в руки. Лишь однажды не выдержав, когда речь заходит о сдаче эскадры в плен. В частности, на моменте поднятия вражеского флага.

– Японский флаг?.. Сами подняли?! – все-таки взрывается он. – Не верю! – Адмирал резво вскакивает, позабыв о подагре. – Не было подобного в истории русского флота!.. – нервно расхаживает он по каюте. Исписавший несколько листов Матавкин, кажется, тоже не может представить подобного. Ему я, кстати, об этом не упоминал.

Веришь, не веришь… Факт остается фактом, товарищ Рожественский. Вопрос к коллеге Небогатову, не мне.

– Не было и не… – Разъяренный Рожественский замолкает, опомнившись.

Не будет, хотел ты сказать? Еще как будет! Если меня не станешь слушать. Так что садись на место и сопи в тряпочку, флотоводец. Я сейчас главный!

Словно прочтя мои мысли, тот, как-то сразу сникнув, вновь превращается в разбитого старика. Минуту назад здесь рычал разъяренный тигр, теперь за стол усаживается пожилой избитый пес…

– Продолжайте, слушаю вас…

Чего? Слушаешь меня?.. Как быстро все меняется… Ну, раз слушаешь, держи напоследок.

Не моргнув глазом, описываю пленение эскадры вкупе с политическими последствиями для всей империи. На закуску не забыв упомянуть трогательный эпизод посещения адмиралом Того в больничной палате, собственно, самого виновника торжества. С цветами и бережным участием в дальнейшей судьбе. Видел такую японскую гравюру, ага… На просторах интернета… К моему удивлению, сей убийственный факт у будущего пациента реакции уже не вызывает, и он тупо смотрит в стол. «Не переборщил я напоследок? Дедушка, ты в порядке?»

Дед еще вполне жив. Рано я его хоронил. Поднимает глаза, с усилием спрашивая:

– Каковы японские потери?

Да уж… Вечер у тебя выдался так себе, господин Рожественский… Японские потери ему подавай… Нет их почти!..

– Кажется, три миноносца. Один именной, остальные номерные. Да и то… – Делаю паузу, вспоминая. – Один погиб от столкновения со своим кораблем. Все три утонули ночью, во время минных атак с четырнадцатого на пятнадцатое. Из броненосцев – самые большие повреждения будут у «Микасы», потому что в начале боя вы прикажете сосредоточить огонь на нем. Но – не критичные, останется на плаву… Адмирал Того будет именно там, – добавляю я.

А вот это уже посильнее больничной палаты с букетом. Действительно, каково боевому адмиралу слышать, как мало того что он проиграет подчистую все, что можно, так еще и никого не утопит при этом?!

В каюте гробовая тишина. Кажется, даже машины броненосца застопорились, мрачно негодуя: «И вот для этого мы преодолели полмира? Чтобы вот так?.. Никого?!»

Матавкин сидит, обхватив руками голову. Позабыв о субординации, водит остекленевшим взглядом по исписанным листам. Адмирал молчит не шевелясь, глаза направлены в никуда.

Что-то я… Вновь сентиментальность, и откуда только она берется? Становится почему-то очень жаль этих двоих. Особенно, конечно, Матавкина, но и Рожественского в том числе. Вспоминаю, как на судебном процессе вроде бы старался взять вину на себя… Требуя себе смертной казни и отчаянно выгораживая подчиненных. Опять же – провел разношерстную эскадру по всей планете, не потеряв ни одной боевой единицы… Бесконечные погрузки угля, изматывающая жара, ожидание минных атак по ночам. Гулльский инцидент… В котором далеко не все так чисто, как описал Новиков… И для чего? Дабы бесславно утопить ее у берегов Японии? Опозорившись на весь белый свет…

– Можно воды? – нарушаю я молчание.

Угрюмый кивок в ответ.

Стакан на столе лишь один, но мне уже без разницы. Наливаю из графина прямо в адмиральский, осушаю залпом. Теплая жидкость не несет облегчения, и я повторяю попытку. В голове немного проясняется.

Ладно, хватит их убивать… Пора о хорошем. То есть о том, что еще можно предпринять.

– Господин адмирал… – звучно ставлю я стакан на поднос. Звон заставляет того вздрогнуть. – Поражение весьма подробно разобрано будущими историками, и основные причины я смогу назвать прямо сейчас.

Не шевелится. Но, кажется, слушает.

– Первое, и самое главное… – Беру свободный стул, садясь напротив. – Выбор маршрута был… Будет! – поправляюсь я. – Крайне неудачен, Зиновий Петрович. Сунетесь в самое логово японцев, с базами и портами! Большинство в будущем критиковало вас именно за Цусимский пролив!

Рожественский порывается что-то сказать, но я не даю этого сделать, уверенно продолжая:

– Второе, Зиновий Петрович… – провожу ладонью по поверхности стола. – Это скорость! Смешав все в одну кучу: броненосцы, устаревшие корабли, транспорты… – Перечисляя, я загибаю пальцы. Внутренне сам себе удивляясь: «Во, обнаглел! Видал бы кто со стороны – диву бы дался!» – Вы лишили наши главные силы преимущества, сравняв их с плавающим старьем. – Опускаю руку на какую-то книгу. Хлопок получается приличный. – Более того, на охрану транспортов будет выделен весь крейсерский отряд. Который, если не изменяет память, почти выпадет из боя! А это – орудия!..

Что со мной? Вот это я заговорил! Битый час назад я вел себя несколько иначе… А теперь самого адмирала жизни учу. И ведь терпит!

Тот действительно терпит. Сомневаюсь, что в этой каюте хоть кто-то позволял себе и десятую долю сказанного. Разве его величество, который здесь присутствовал лично, кажись… Ладно, Слава, жги дальше! Пока он тепленький! Вон как слушает, аж рот открыт… Скашиваю глаза на Аполлония. Да оба они рты разинули, будто в цирке!

– Третье. Никакой инициативы в сражении проявлено не было… – Останавливаюсь. «Да что же ты будешь делать! Ничего еще не случилось, а я тут…» – Не будет, точнее! – торопливо поправляюсь. – Ни маневров не будет, ни миноносцы наши никак использоваться не будут!.. – Делаю небольшую передышку. В глазах Рожественского, если я правильно их читаю, сквозит растерянность. – И не то что инициативы, господин адмирал… – возвышаю голос. – Даже плана сражения, кроме как следовать «норд-ост двадцать три», ни у кого не окажется! Вы даже простого совещания флагманов не соберете перед боем!

Вот здесь я, пожалуй, переборщил. Лицо Рожественского теперь не розовеет-бледнеет, а прямо-таки зеленеет… Но держится дядька…

Про снаряды с их разрывной способностью я тактично решаю умолчать. Здесь все равно ничего не поделать…

– Адмирал Фелькерзам скончается за пару дней до этих событий… – уже спокойней добавляю я. – Вы и из этого умудритесь секрет сотворить! Небогатов после, на суде, сошлется, что, дескать, знать не знал о его смерти. И командование эскадрой якобы он примет слишком поздно. Так что секреты эти, со «сломанными шлюпбалками»… – При этих словах адмирал вздрагивает всем телом. – Яйца выеденного не стоят, Зиновий Петрович!

Чего это он встрепенулся? Ах да… Секретное же распоряжение!

– Об этом тоже станет широко известно… – запинается, – в будущем? – смотрит настороженно. Однако от былой враждебности нет и следа.

– Да, господин адмирал. Если даже я, не историк и не военный, этим секретом владею!

Умолчу-ка я, пожалуй, про баталера Новикова с броненосца «Орелъ»… Кто его знает, какая будет реакция? Закатает в кандалы со злости, и не будет у нас написанной «Цусимы».

Осторожный стук в дверь заставляет встрепенуться на сей раз меня. Я и позабыл, что за дверью офицер… Не громко я здесь убеждал? На окнах колышутся занавески, значит, они открыты?

– Войдите!

Возникает знакомый офицерик:

– Господин адмирал, к вам капитан первого ранга господин Игнациус! – Лицо докладчика почему-то выглядит растерянным. Слышал?!

– Просите его обождать несколько минут, – отвечает Рожественский грубовато.

– Слушаюсь! – исчезает.

Рожественский тяжело поднимается, подходит к карте. Матавкин встает вслед. Не знаю, как здесь положено, но на всякий случай также покидаю стул.

– Все, что вы здесь рассказали, молодой человек, звучит крайне фантастично. Прежде всего потому… – Подносит к карте палец, некоторое время беззвучно шевеля губами. Наконец продолжает: – Потому что ни один броненосец, насколько я получил доклад о Порт-Артуре, не был утоплен от артиллерийского огня. Это невозможно! Все они повержены от минных атак либо затоплены командой. А живучесть кораблей данной конструкции, – показывает в пол, – столь высока, что при отсутствии у японцев бронебойных снарядов делает ваш рассказ еще более неправдоподобным! «Александр Третий», «Бородино», «Ослябя»… – перечисляя, тот загибает пальцы. – По вашей истории все они погибли от артиллерии, кроме этого броненосца, – почему-то тычет в барометр. – Признаться, я не верил вам, пока вы не упомянули про… – замолкает. – Да и сейчас верю не до конца!

После «сломанной шлюпбалки» поверил, что ли? Это я удачно приплел. Спасибо тебе, баталер Новиков!

Адмирал выглядит относительно спокойно, держа себя в руках. Хоть и видно, что выдержка дается ему с большим трудом: «Еще бы… Так унизить гордость! Врешь ты все, Зиновий Петрович. Поверил ты мне, как пить дать. Иначе бы я тут давно не стоял!»

Вкратце объясняю про новый тип взрывчатки, называя ее «шимозой». Рассказываю про разрывы о воду, гигантские пожары и град осколков. Одним из которых, кстати, будет ранен мой визави…

– Меленит, вы хотели сказать… – перебивает он. – Да, знаю. – Оппонент впадает в глубокую задумчивость.

Улучив секунду, переглядываюсь с Матавкиным. На лице его восхищение вперемешку с недоверием. Видно, сам не до конца верит происходящему.

– Хорошо! – Рожественский вновь оживает. – Завтрашним утром я вас вызову. – Отходит от карты. – Можете сейчас идти в лазарет… Аполлоний Михайлович, господин Смирнов находится лично под вашей ответственностью!

– Есть, Зиновий Петрович! – На лице Матавкина прорывается улыбка.

Ты бы так не светился, Аполлоний… После такого-то разговора!

На выходе нас останавливает голос Рожественского:

– Господин Смирнов!..

Оборачиваюсь.

– И вы тоже, Аполлоний Михайлович. – Адмирал властно смотрит нам вслед. – Я уверен, вы никому не рассказывали о том, что знаете?

Матавкин находится чуть раньше:

– Зиновий Петрович, Вячеслав Викторович весьма просил меня молчать обо всем!

Я утвердительно киваю.

– Вся информация о сражении должна оставаться в строгом секрете. – Рожественский пристально смотрит на меня. – Особенно от младших чинов! Вы понимаете почему?

Ну хоть в этом мы с тобой схожи, Петрович… Все я понимаю! А не такой уж ты страшный, между нами говоря! Стоит лишь прищемить тебе одно место…

На самом пороге останавливаюсь уже я:

– Зиновий Петрович! И отдайте приказ перекрасить трубы на кораблях! Вы ведь артиллерист, не можете не понимать, как удобно в них целиться…

На свежем воздухе хорошо. Нет, не так… Просто прекрасно! Соленый ветерок освежает разгоряченное лицо и… И отчаянно тянет курить! Вот сил моих нет! Не выдержу, стрельну у матросиков сейчас!..

Мимо проходит высокий человек в годах. В темноте лица не разглядеть, но осанка и манера двигаться говорят сами за себя: при высоких чинах. Тот самый Игнациус, командир «Суворова»… На долю секунды останавливается, наверное заметив меня. Владей я способностью читать мысли – вероятнее всего, услышал бы: «Хм… Столь странного вида человек на моем корабле?.. Надо разобраться, кто он и что здесь делает. Впрочем, сейчас меня ожидает адмирал, так что все потом… Не до этого!»

На палубе пусто, лишь вахтенный лениво прогуливается взад-вперед. Вдали мерцают огни эскадры. Внимание привлекает яркий луч прожектора с мачты ближайшего корабля: медленно описывает дугу, резко уходя в сторону горизонта, затем плавно следует обратно. Зрелище завораживает, заставляя остановиться.

Рука ложится на мое плечо:

– Вячеслав Викторович, не изволите пройти… – Матавкин мнется. – Не в лазарет, а ко мне?.. В каюту.

Почему же не изволю… Изволю. Ваш «лазаретъ» мне в печенках сидит. С детства ненавижу больницы! А мы ведь с тобой толком еще не общались. Так, шпиономанией одной занимались…

– Конечно, идем!.. – Вспомнив, добавляю: – …те!

Ох уж мне эти дворянские замашки. Интересно, на «ты» здесь вообще возможно разговаривать?!

– Тогда не будем медлить. – Аполлоний уже спускается по трапу. – Мне необходимо еще забежать к больным!

Что ты за человек такой? Дай постоять чуть-чуть! Если хочешь знать, это вообще мой первый выезд за границу! Я и моря-то толком не видал, три дня всего во Вьетнаме… Я недовольно сбегаю за ним вниз.

По дороге вспоминаю про подлый смартфон: «Ой и подвел же ты меня, гад… Еле выкрутился!» Кстати, что с ним может быть? Если сдох – все, можно выбрасывать. Или передать в Академию наук, пусть технологии помаленьку осваивают, на зависть Западу. Представляю себе научный прорыв, если разберутся! Сколько там до Первой мировой осталось? Девять лет?..»

А если не сам сдох, а сдохла батарея? Зарядки-то нет… Стоп. Вот сейчас подробней. На корабле что, электричества нет?..

– Аполлоний… Михайлович!.. – Нет, поразительно тянет его на «ты» назвать. – Скажите… – догоняю я его. – Какое здесь напряжение в сети?

Матавкин ошарашенно останавливается.

– Напряжение? В какой сети? – явно не понимает вопроса.

Как тебе объяснить?

– Ну, в электрической цепи броненосца… Напряжение какое на корабле? – стараюсь тщательней подбирать слова. – Сколько вольт? – делаю последнюю попытку.

– Ах, вы про это! Сто пять вольт, кажется… – вспоминает, задумавшись. – Точно не уверен, но, по-моему, так.

Сто пять вольт… А аккумулятор – всего пять. Сильно сомневаюсь, что в начале двадцатого были подобные устройства. Допустим. Надо будет поинтересоваться, есть ли здесь батареи. Для фонарей, к примеру… Что-то же должно на корабле быть?

Ладно, об этом после. Все равно телефон у адмирала лежит. Отжал мою мобилу Рожественский, как гопник, отжал… А еще дворянин!

Я увлечен мыслями, не замечая, что мы пришли. Во всяком случае, Аполлоний уже отпирает дверь:

– Располагайтесь, Вячеслав Викторович! Условия у меня скромные, но на корабле они такие у всех… – Делает приглашающий жест. – Прошу обождать полчаса, необходимо проведать больных. Бегу!

Пока я с любопытством прохожу внутрь, Матавкин исчезает.

Усаживаясь на ближайший стул, от нечего делать начинаю изучать обстановку.

Хм, ну да, действительно скромно. Небольшое помещение тесно заставлено мебелью: большой шкаф-секретер, он же служит столом. Два ажурных стула, в углу скромный диван. Единственный иллюминатор скрыт за цветными занавесками.

Рассматриваю вещи на столе – лампа в абажуре, несколько книг, простенькая чернильница… Внимание привлекает деревянная рамка: на фотографии красивая молодая женщина в широкополой шляпе, рядом двое детей – девочка лет семи и мальчик, чуть младше… «Нет, не двое! – Я нагибаюсь чуть ближе. На руках дамы маленький сверток – третий! Или третья… По пеленкам не определить. – Ясно лишь одно: дома Аполлония Михайловича – ой как ждут, похоже… Каждый божий день в церкви свечи ставят! А толку-то?..»

На мальчике шортики и бескозырка, девочка в кружевном чепчике, в руках зонт…

В душе медленно закипает ярость. Кулаки сжимаются сами собой. Да кому вообще нужна была эта война?.. Зачем… Какого хрена было отправлять столько людей на убой? В чью безумную голову, в какое воспаленное воображение вообще могла прийти эта идиотская затея?! Малоподготовленная, разношерстная, собранная с миру по нитке эскадра перлась полмира: зачем? Для чего?.. Чтобы сотни, тысячи таких вот молодых женщин с детишками, протоптавшие за год широкие дороги к церкви, получили сухое: «Ваш мужъ героически палъ во славу отечества…»? И фотография отца с черной лентой на всю жизнь, на гвоздике? Как будет у Матавкиной. И только-то?..

Немного остываю: «Нет, Слава, не только. Их мужья выполняли свой долг… И огромное большинство из них – делало это героически, с честью… А что полегли они все… То не их вина. Дрались храбро, умирали достойно… Ни единого случая паники не было, если крейсер «Донской» не считать, с ослябцами… Да и те – нахлебались так, что понять можно…»

Подхожу к иллюминатору, подставляя лицо ветру. Чернота, не видно ни зги, лишь мерцающий огонек вдали. Мигнул – погас. Еще два раза моргнул – опять исчез… Кто-то кому-то семафорит…

– Не заскучали, Вячеслав Викторович? – Матавкин вошел неслышно. Если можно применить тихую поступь к постоянному шуму из-под ног. «И как ты спишь здесь? Впрочем, в лазарете немногим лучше…» – А я вот здесь решил… – Аполлоний торжественно разворачивает принесенный сверток. А вот это уже совсем другое дело! На стол выгружается железная банка, имеющая загадочную надпись: «Щи кислые мясорастительные» (интересно, что бы это значило?!), маленький арбуз и, наконец, самое главное: пузатая бутыль с греющим душу названием «RUM».

Ну, брат Матавкин… Лихо же ты подошел к приказу. Уважаю!

Если когда-нибудь, в далеком-предалеком грядущем, человечество изобретет машину времени… И историки будущего, заинтересовавшиеся далеким Цусимским сражением, соблюдая полную невидимость, решат посетить броненосец «Князь Суворовъ»… Для фиксации разговоров экипажа и его действий за оставшиеся до боя несколько дней… И если нелегкая занесет их в отдаленную каютку младшего судового врача Матавкина… То, оказавшись в ней, они сделают в корне неправильные выводы о прошлом. На основании народного фольклора, исполняемого присутствующими в каюте не совсем трезвыми людьми.

Они наверняка запишут, что судовой врач в компании со странно одетым человеком сперва спели в два голоса «Белые розы», затем «Утиную охоту» и «Прекрасное далеко»… А напоследок, обнявшись, затянули «Крылатые качели» из «Электроника». Во временную канву уложится лишь одна-единственная композиция, незабвенное «Русское поле», приглушенно вытягиваемое ими несколько раз.

Поскребя затылки, ученые мужи отправятся в родное время, где начнут безжалостно рушить чьи-то диссертации, предъявляя неоспоримые доказательства.

А если они побудут в каюте еще немного, совсем чуть-чуть, то увидят, как человек в гражданском почему-то завалится спать на докторском диване, не снимая одежды. А сам врач, тоскливо вздохнув, печально побредет в свой лазарет. Напевая по дороге: «Лечить так лечить, любить так любить… Стрелять, так стрелять!..»

И весь остаток ночи, сидя под тусклой настольной лампой, молодой эскулап будет вспоминать фотографии будущей Москвы, с гигантскими самолетами и невиданной красоты автомобилями… А под утро и он, не выдержав борьбы со сном, уронит голову на стол.

И сниться ему будет не море с броненосцем и даже не любимая семья в Петербурге… А проносящиеся мимо удивительной конструкции здания и диковинно одетые люди. А сам он уверенно держит руками в перчатках рулевое колесо чудесного красного экипажа…

– Вячеслав Викторович, поднимайтесь! – кто-то сильно теребит меня за плечо. – Быстрее!

Голова трещит так, словно ее каким-то чудом всунули в «испанский сапожок»… Было такое пыточное устройство в древности, да… Правда, для ног. Ощупываю череп – вроде все-таки нет. С трудом открываю глаза. В иллюминатор бьет яркое солнце, на меня смотрит взволнованное лицо Матавкина.

Что такое? Японцы? Рано ведь еще!

– Что случилось? – Во рту пустыня Гоби. Или Сахара. В данном конкретном случае никакой разницы между ними нет.

– На корабле неспокойно! По команде прошел слух о будущем поражении.

Резко сажусь, позабыв про похмелье:

– Что?.. Откуда?!

– Расскажу после. Поднимайтесь, здесь вам находиться опасно! – Матавкин к чему-то прислушивается у двери.

По ушам как-то сразу режет «вам»… «А вам?.. Что, только мне? Вот тебе и да…»

Пока ищу тапочки, в голове рисуются ужасы бунта на «Потемкине». Сколько там офицеров бросили за борт? Почти всех? А причина? На купленном в Одессе мясе кто-то узрел личинку мухи? Здесь причина посерьезней, пожалуй…

– Куда идти? – Я наконец готов. Все же успеваю отхлебнуть воды из стакана. Немного легчает.

– Большинство офицеров сейчас на мостике… – Аполлоний открывает дверь, выглядывая в коридор. – Идите за мной! Не отставайте!

Только сейчас замечаю, что правый карман кителя оттопырен. Как и тогда, во время беседы в лазарете. Похоже, дело-то серьезное…

Вслед за ним выхожу в узкий, слабо освещенный коридор. Под потолком одинокая лампочка ватт на десять.

Вчера, по пути в гости, я совершенно упустил из виду дорогу. Мы где-то в кормовой части корабля? Кажется, каюта недалеко от лазарета… И однозначно – над машинным отделением. Что-то такое врач, кажется, говорил… Стоп. Над машинным отделением?! По ушам режет непривычная тишина.

С момента пробуждения меня не покидало чувство нехватки чего-то. Прямо вот не хватает, и все тут! Теперь все на местах. Отсутствует шум машин броненосца! Двигатели стоят! Из трюма вместо былого грохота доносится лишь слабое гудение.

– Аполлоний Михайлович, а почему…

– Тише!.. – Тот останавливается, поднеся палец к губам.

Поблизости трап, ведущий наверх. Из люка слышен топот с голосами. Слов не разобрать, однако полное впечатление, что гуляет пьяная десантура. На день ВДВ, у фонтана в городском парке… Кто-то поет, кто-то орет, кто-то с кем-то ругается. Кажется, обещая начистить морду…

Аполлоний делает знак: туда нельзя.

Эка, удивил… Сам не хочу, дорогой ты мой! Вот тебе, кстати, и первое изменение в истории, Слава. О бунте на «Суворове», кажется, никто и нигде не упоминал. Корабль адмиральский, дисциплина была железной!

– Попробуем в обход, через другой борт! – шепчет Матавкин, – Во что бы то ни стало надо попасть к мостику! Там вы будете… – замолкает, не договаривая.

Под защитой?

Указывает на овальную дверь. Открывает ее, с громким скрипом поворачивая рычаг. За ней виден плохо освещенный проход.

Однако пройти незамеченными не получается: едва ступаем в коридор, как навстречу из темноты выступают двое в бескозырках. Не церемонясь, быстро направляются ко мне:

– Вот и он, провидец!..

– Ваше благородие, разрешите-ка…

Пудовая ручища грубо хватает меня в районе груди. За рубаху. От неожиданности я теряю дар речи.

– Стойте!.. Какое отделение? Вахта?.. – Матавкин бросается ко мне, пытаясь отстранить нападающих. Его довольно бесцеремонно отталкивают.

Оказываюсь плотно прижатым к стене, на ребра больно давит торчащий чугунный вентиль. В лицо ударяет резкий запах перегара. Впрочем, от меня наверняка разит не меньше.

С самого детства не люблю грубой силы. Мама учила, что всегда и все можно решить словами. В самом крайнем случае – отмолчаться. Однако проза юности мамины заветы опровергла достаточно быстро, и лучшим выходом стала секция греко-римской борьбы, в которую я и проходил все отрочество. Доборовшись до кандидата в мастера, между прочим! И спасибо тренерам за основы самбо: рука сама, не дожидаясь подсказок, обхватывает чужое запястье. Резко выворачивая, насколько хватает сил. Слышится треск ткани: «Похоже, Матавкин не досчитается пуговиц… На личном имуществе…» – Матрос с заломленной рукой, взвизгнув от боли, падает на колени.

Второй замирает – на него внимательно глядит дуло пистолета. В руке Матавкина револьвер. Старинный наган, прямо как из фильмов про революцию!

– Не сметь! – Аполлоний быстро отступает на шаг. Взводит курок – громкий щелчок окончательно трезвит любителя приключений.

Смельчак на полу рычит, корчась от боли: все дальше завожу его руку. Сильный, гад!.. Я едва справляюсь.

– Ваше благородие… – опешив, говорит тот, что на ногах.

– Молчать!.. Фамилии, быстро! – Врач разъярен.

Вполне его понимаю, кстати. Вопрос в другом: а если коллеги сейчас подтянутся?

– Матрос второй статьи Влас Степанов… – с неохотой отвечает он.

– Ты?! – Матавкин нагибается.

– Степан… – едва выдавливает тот. Чуть ослабляю захват, давая закончить: – Хромов!

– По какому праву на нас напали? – Матавкин вновь отступает, увеличивая себе обзор.

– Не на вас, ваше благородие! – Тот, что Степанов, срывает бескозырку. – Ей-богу, ваше благородие, вам и дурного ничего не желали!.. Вы же доктор! – Голос звучит развязно. Похоже, не одну чарку выжрал товарищ. – Его вот ребята по всему кораблю ищут, говорят, провидец он! – пальцем указывает на меня.

– Провидец?! Ты что такое несешь, братец? Пьян?!

– Он самый, ваше благородие. – Матрос мнет в руках головной убор, косясь в мою сторону. – Провидец! Еще слух идет, будто вчера они адмиралу сказывали, как потопнем мы все… От япошек… – с неприязнью смотрит на меня.

Провидец?! Вот это поворот! Как быстро у вас здесь все… Бабка Ванга, быть может? Хотите, поворожу на ладошке? А кто же мог настучать, спрашивается?..

На ум приходит растерянное лицо вахтенного, объявляющего командира. Он, собака, подслушал?.. Если и так, то сразу побежал команде докладывать? Дурак совсем, что ли? Полный идиот!

От неожиданности ослабляю захват. Чем незамедлительно пользуется жертва, резко вырываясь. Впрочем, ведет себя смирно, встав рядом с товарищем. Нагана пока никто не убирал.

– Команда остальная – где сейчас? – Матавкин, кажется, не сильно удивлен. Значит, в курсе событий? Это я все проспал!

– На верхней палубе собралась, ваше благородие… – отвечает мой, разминая конечность. – Адмирала требуют! И… – кивает в мою сторону. – И его!

Меня?! Здорово, ничего не скажешь… И что я им скажу? Попаданец-де? Из будущего?

Встречаюсь глазами с Аполлонием. Хоть тут и темно, на лице его растерянность. Если не сказать больше… Явно не знает, что предпринять. Выручаю я:

– Так!.. – Услышав мой голос, оба встрепенулись. – А ну-ка, оба… Да-да, оба! – Удивленно смотрят на меня. – Быстренько вот за ту дверь… – показываю на открытую створку. – И по коридору прямиком, не оглядываясь! А мы… – выразительно смотрю на Матавкина, – с Аполлонием Михайловичем ваш путь – проконтролируем! Впе… ред!

Матросы подчиняются, хмуро следуя в указанную точку. Голова Хромова поворачивается, встречаясь со мной глазами. Не знаю, что чувствует он, но по моей коже пробегает холод: тяжелый, ненавидящий взор… И вряд ли потому, что я чуть помял его руку. Дело совсем не в этом.

Молча провожаем их взглядами. Пройдя немного, те резко сворачивают к трапу, исчезая. Туда, где гуляет десантура у фонтана… Через минуту все вместе прибегут. С двоими-то пока справились с горем пополам… А остальные? А будь их не двое, а четверо? Пятеро?!

– Пора уходить, Аполлоний Михайлович! И чем быстрее, тем лучше! До мостика далеко?

– Не очень. Попробуем пройти!.. – прячет револьвер Матавкин. – Идемте скорей!

Надо что-то делать… Сам не знаю! Рассказывать правду – нельзя! Не расскажешь – хана… Мне и всем офицерам… Бунт расползется по эскадре, если еще не успел. И – понеслась тогда зима в Ташкент!

– Давно корабль в дрейфе? – Прислушиваясь к окружающему, я бегу следом.

– Минут пятнадцать, как застопорились машины. Приходили в лазарет… – спотыкается на полуслове. Но все же заканчивает: – За вами. Я тут же побежал в каюту!

Совсем не к месту вспоминается байка. Морская. Точнее, фильм с Расселом Кроу «Хозяин морей». Где команда довела офицерика до самоубийства, приняв за Иону, что несет беду… Интересно, на русском флоте тоже в подобное верили?

Проходим несколько коридоров, никого не встречая. В одном месте из-за двери доносится громкий разговор – мы преодолеваем этот участок бегом.

– Почти пришли… – Матавкин тяжело дышит, я выгляжу не лучше. – За следующим поворотом трап в рубку!

Впереди голоса, и рука Аполлония опускается в китель. Убегать слишком поздно: из-за угла возникает группа в бескозырках. Те, что сзади, готов спорить, тоже не дремлют и уже где-то рядом. Как и заказывали – перед нами пятеро… Здесь никакое самбо не поможет! А начни он стрелять, не дай бог…

Матросы останавливаются, разговор смолкает. Взгляды, разумеется, устремлены на чудо грядущего века. В тапочках и рубашке…

Матавкин заметно бледнеет, но, сохраняя невозмутимый вид, продолжает уверенно шагать. Я следую по пятам, держась в кильватере.

Решающий момент: сейчас либо порвут или утащат на палубу, сиречь – тоже порвут, либо прорвемся в рубку! Пятой точкой чую, та никогда не врет!

Первым на пути рослый детина, косая сажень в плечах… И не только в них. Встречаемся глазами: налицо явное запущенное косоглазие. Кого там Бог метит? Шельму?..

Здоровяк угрюмо наблюдает. Лидер группы? Вот до него остается метров семь, вот уже пять… Матавкин не сбавляет шага и вот-вот, через секунду, врежется в препятствие. В такт ходьбе он размахивает рукой, хорошо виден сжатый кулак. Одни костяшки белеют. У худой фигурки нет шансов против громадины… Разлетится, как лодка о скалу, щепок не соберешь!

Три метра… В последнее мгновение, когда столкновения, кажется, не миновать, детина уступает, мрачно козыряя. Другие повторяют, нехотя расступаясь.

Идя сквозь строй, стараюсь не смотреть на них, держа перед глазами спину в черном кителе. Нутром чувствуя, как головы поворачиваются вслед. Равнение на меня то есть… Ноги подкашиваются, дрожа, но очень надеюсь, что не видно. Впрочем, какая теперь разница-то?..

Вот и наш трап. Неужели проскочили?!

Матавкин пулей взлетает наверх, я чуть его не обгоняю. И откуда только навыки взялись? Вчера еще спотыкался!

А вот и мои господа-защитнички! В рубке черным-черно. Не в плане темноты, а в количестве кителей. Похоже, здесь собрались почти все офицеры: довольно небольшое помещение заполнено битком, не протолкнуться. Сосредоточенный гомон быстро смолкает, взоры устремляются к нам. Точнее, ко мне.

Кажется, я становлюсь популярен? Начинают немилосердно гореть уши. Честно говоря… Не люблю быть в центре внимания! Учитывая, что с бодуна, да и внимание к моей персоне – не самое миролюбивое. Найти бы того козла, что слух пустил! Я обвожу взглядом аудиторию.

Несколько десятков лиц – от совсем молодых, почти юных, до средних лет, даже пожилых. Взгляды скорее заинтересованные, чем злые. Но и особой любви в них тоже не улавливаю. Из знакомых узнаю лишь Македонского – стоит ближе всех, взгляд растерянный. Командира Игнациуса не заметно.

– А вот и наш оракул, господа! – Чей-то насмешливый голос. Кому принадлежит – не видно, раздается из толпы. – Аполлоний Михайлович, вы ведь у нас окулист по специальности? Скоро мы все здесь без зрения останемся, коли ваш пациент еще что наворожит!

Шутка не встречает понимания, высокое общество хранит молчание. «Надолго ли?» Матавкин бледен и не отходит от меня ни на шаг.

С палубы слышен свист и крики: хоть окна и далеко, о происходящем за ними нетрудно догадаться. Здесь не надо быть семи пядей во лбу.

А чего все ждут, собственно?! Пока команда броненосец разнесет? Говорить-то хоть пробовали с матросами?

– С «Николая» запрашивают, что случилось… Он по правому борту! – взволнованно тараторит кто-то.

Все немедленно устремляются к окнам.

– Интересно, сможем ответить? – отвечает чей-то задумчивый голос. – Сигнальщики остались в подчинении?

М-да… Настроения в рубке – так себе. «Сможем ответить…» Вы офицеры или кто?! Чего там говорил Матавкин? Меня здесь смогут защитить? Себя-то они смогут уберечь в случае штурма, к примеру? Что-то сомневаюсь! Неужели все настолько зашуганы Рожественским, что без него – никуда?

– Необходимо доложить адмиралу… – Эти слова принадлежат Македонскому.

А вот и ответ… Без папочки ты действительно ни о чем, видимо… Кстати, а где Рожественский?..

Похоже, срабатывает шестое чувство. Спиной чувствую движение сзади, и кто-то грузный, пыхтя, протискивается в дверь. «Мать моя, а вот и сам!..» Белый китель, эполеты… Золотое оружие! Следом несколько офицеров, среди которых узнаю Колонга. Со штабом пожаловал? Праздник намечается? Или как в той песне: «Последний парад наступает?»

Общество немедленно приобретает форму «смирно!». Адмирал делает несколько шагов – перед ним расступаются, будто действуют два отрицательных полюса магнита. Оказавшись в центре, грозно оглядывает присутствующих. На мгновение остановившись на мне. Брови удивленно взлетают, но не больше.

– Ваше превосходительство, с «Николая Первого» сигнализируют… – выходит вперед Македонский.

– Ничего не отвечать! Почему экипаж до сих пор не выстроен?! – Голос свирепеет. – Испугались матросни? – Рожественский нависает над старшим офицером с высоты своего роста. Разница почти на голову, причем не в пользу последнего. Помимо прочего, адмирал тяжело двигает челюстями, будто бульдог перед схваткой. – Коленки дрожат? – наконец упирает он взгляд в безусого мичмана.

Тот молча выкатывает глаза.

– Немедленно построить команду по отделениям! Унтер-офицеров – отдельно! – окончательно выходит из себя Рожественский.

Несколько человек, срываясь, исчезают в дверях. Чуть не сбивая с ног коллег.

– Остальные со мной, на мостик! – презрительно бросает он. – И, кстати… – оборачивается к Македонскому. – Где командир? Почему его здесь не вижу?

– Василий Васильевич спустился в боевую рубку, ваше превосходительство! – отводит глаза офицер.

Рожественский выглядит удивленным, но, ничего не говоря, открывает наружную дверь. Теснясь, офицеры следуют за ним, и людской поток выносит меня на воздух. В суете я теряю из виду Матавкина.

Открывшееся взору зрелище не для слабонервных. Особенно с высоты мостика. Палубы не видать совсем, вместо нее лес бескозырок. Лишь орудийная башня свободна, но и на ее стволах люди. Крики и свист как на футбольном матче. Причем после несправедливого пенальти в ворота хозяев. Приглядевшись, можно заметить, как несколько фуражек тщетно пытаются что-то сделать. Бесполезно, команда их просто не слушает!..

Оглядываюсь – справа от «Суворова» броненосец, метрах в двухстах. Надпись золотом на борту: «Императоръ Николай I». Небогатов в гости пожаловали? Забеспокоился небось? Корабль не двигается, из труб валит дымок. Вклинился между нами и «Орлом». Вся рея в цветных флагах… Ты бы подальше отсюда держался, Небогатов… Как бы зараза не распространилась!

По головам идет волна: «Адмирал вышел…» – и мигом становится тихо. Меня, похоже, не заметили: я надежно закрыт чьей-то спиной.

Рожественский не спеша проходит по мостику, останавливаясь в центре. При взгляде на него в душе невольно просыпается уважение. При всех его недостатках выходить вот так, одному, перед враждебно настроенной толпой… Сохраняя при этом уверенность и надменный вид… Дорогого стоит! Смотрится он как минимум достойно. Если учесть, что до его появления командный состав отсиживался в рубке. А командир так и вообще в боевой… До сих пор наверняка в ней. Интересно, с кем воевать собрался? А главное – с помощью кого?

Тихо настолько, что слышно трепыхание флага.

Адмирал обводит глазами безмолвную массу людей.

– Бунтовать вздумали?! Опозорить захотели эскадру? Весь флот?! – возвышает он голос.

Пролети рядом муха – ее жужжание наверняка оглушит. Не доносится ни единого звука. Матросы стоят молча, не шевелясь. У меня немедленно рождается ассоциация с удавом Каа и бандерлогами. Или кроликами… Не суть. В обоих случаях главным все равно является удав.

– Выстроиться по отделениям! – гипнотизирует Рожественский подчиненных. – Сейчас же!.. – во всю мощь ревет он.

Секунду ничего не происходит. Неожиданно людская масса приходит в движение. Сперва неохотно, будто просыпаясь. Но с каждым мигом все быстрее и быстрее. Хаотичные на первый взгляд перемещения несут в себе четкие, многократно отработанные действия. Через минуту палуба чиста. Толпа, бушевавшая только что, будто по волшебству исчезает, словно не было. Превратившись в две шеренги – по правому и левому бортам. Лишь посреди, у орудийной башни, остается несколько черных кителей.

Сзади на меня кто-то напирает, пытаясь протиснуться ближе, и неожиданно я оказываюсь впереди, у самых поручней.

– Вот он!.. – крик снизу.

– Провидец!

– Пусть нам расскажет, что адмиралу сказывал!..

Криков становится больше, голоса быстро множатся в прогрессии. Слышен первый свист. Правый фронт извивается, ломаясь, вот-вот распадется! Левый – тоже зашевелился. Произойди это – точно крышка! Второй раз построить команду никто не сможет!.. Меня охватывает отчаяние.

Адмирал что-то кричит, но его уже не слушают:

– Откуда взялся он здесь?

– Не поплывем дальше, на погибель!..

– Помирать не хотим!

Надо принимать решение! Я бессильно оглядываюсь: растерянные лица, никто не знает, что предпринять. Кто-то беспомощно разводит руками, кто-то уже скрывается в рубке. Сильный рывок за рукав. Оборачиваюсь – Матавкин!

– Вам необходимо уходить, Вячеслав Викторович! – тянет за руку. – Идемте скорей!

Уходить… Куда? С подлодки далеко не убежишь, Матавкин… Тебе ли объяснять? Ну час!.. Ну два…

Наверное, срабатывает защитный механизм. Почему-то становится все равно. Какие-то люди внизу, еще несколько человек вокруг… Какое отношение они имеют ко мне? Кто эти моряки такие вообще? Я – простой русский турист и наверняка сплю в отеле. А они – нехай кричат, мне-то что с того?..

Словно завороженный, я медленно делаю несколько шагов, оказываясь по левую руку от Рожественского. Совсем близко. Парадная сабля упирается в бедро, в нос ударяет резкий одеколонный запах. Тот удивленно оглядывается, но мне уже без разницы. Это ведь не я? Я же сплю?.. Значит, все можно! Не дрейфь, Петрович, не выдам я нашу с тобой тайну… Занимаю место рядом.

Возгласы идут на убыль:

– Пусть скажет!

– Тише, послушаем…

Наконец некто громкий, из левой шеренги, резюмирует:

– Признавайся, на погибель идем? Все как есть докладай!.. Без утайки!!!

Все замирают. Да и сам я, по правде говоря, не шевелюсь.

Ненавижу большие аудитории! А большие аудитории в вековом прошлом – ненавижу в квадрате. Темные времена были, впереди две революции с Гражданской… Если мировые войны в расчет не брать. Выкинут за борт, и всего-то делов…

Что вам сказать, мужики? Все как есть? Не дождетесь! Чай, сам пожить желаю на белом свете. Домой хочу, к супруге… Да и вас вполне понимаю: тоже, поди, детишки заждались. Поэтому…

Плотно обхватываю ладонями край мостика. Сжимаю поручни до хруста в пальцах. Так намного лучше.

Наверное, пора начинать? Здесь не МХАТ, театральные паузы не к месту.

– Никакой я не провидец!.. – разносится мой крик над шеренгами, я успеваю даже удивиться: «Это кто говорит?.. Я?!» – Не провидец и будущего – не знаю!..

Справа от меня, похоже, немного расслабляются. Во всяком случае, ощущение такое.

– А что адмиралу сказывал? Вчерась?! – тот же голос.

– Попал к нам как? – другой выкрик.

Что там говаривал старина Геббельс? Чем чудовищнее ложь, тем быстрей в нее верят?

– Я не провидец, а… Простой русский офицер!.. – лихорадочно перебираю в голове старые звания. Кто я могу быть? Штабс-капитан? Может, подпору… – Поручик!.. – осеняет меня наконец. – Как и ваши офицеры! И вез я – секретное донесение командующему эскадрой!.. – кричу я в полушоковом состоянии.

Все же не люблю врать. Но поручик – почти не вранье! Особенно поручик ПВО, ага… Впрочем, остальное тоже не ложь, если вдуматься…

Всей команды не видно, но ближайшие к мостику поразевали рты. Уверен, сам Рожественский с трудом держит челюсть. Чтобы не выпала. Времени анализировать сказанное нет, надо жечь дальше! Давай, Славка, не подведи!

– Плыл на катере к эскадре… Однако не доплыл! Один остался! И не подбери меня «Князь Суворов»… – нервно сглатываю, – не попал бы к нашему адмиралу… – киваю вправо, – с донесением, как японцев побыстрей разгромить!!!

Лица подняты ко мне. Напряжение в воздухе столь велико, что можно пощупать.

Кажется, пора заканчивать… Отсюда хорошо видно, как броненосец Небогатова дал ход, поворачивая в нашу сторону. На палубе люди. Не сомневаюсь, что все бинокли направлены сюда. Как и на остальной эскадре…

Набираю воздуха:

– Я плыву вместе с вами, на корабле!.. Во Владивосток!.. И дома меня, в России… – на этом месте беспомощно спотыкаюсь. Нет у меня в вашей России никого… В своей есть, а в вашей… Деды еще не родились!.. К горлу подкатывает предательский ком. Но пора заканчивать, не то адмирала кондратий хватит: – Ждут мои родные! К которым мне хочется попасть не меньше, чем вам! А японцы… – выдавливаю улыбку. – Японцы не сильнее нас, братцы! – кричу во всю мощь. – Будем вместе их громить, чтобы им пусто было!!!

Все, я полностью выдохся. Сейчас упаду… По лицу, спине градом стекает пот. Пальцев на руках не чувствую, так сильно впился в ограждение. Пытаюсь оторвать – не выходит. Смотреть в сторону Рожественского чего-то не того… Не хочется!

«Император Николай» подошел совсем близко. На мостике хорошо различимы люди. Приглядевшись, можно различить и лица. Особняком от всех держится коренастый бородач при подзорной трубе.

– Все услышали, что сказал господин поручик?

Вздрагиваю. Голос Рожественского зычен и звучит уничтожающе-грозно. Совсем бесстрастно, будто не вешал я только что лапшу на уши, толкая полную лажу… В сантиметре от его адмиральства. В следующую секунду он со свистом втягивает в себя воздух. Когда начинает казаться, что дальше уже некуда и его разорвет, раздается оглушающее:

– Машинные и котельные отделения: пять шагов вперед!

Правая шеренга испуганно разделяется надвое.

– Разойтись по расписанию!.. – ревет адмирал во всю глотку. – И чтоб духу вашего здесь!.. – под топот убегающих ног распаляется он все больше. Дождавшись результата, грозно поднимает кулак. – Остальным отделениям разойтись по местам! Быстро очистить палубу! – От свиста боцманских дудок закладывает уши.

Пространство пустеет на глазах. Я все еще не могу отодрать рук от поручней, те будто прикипели.

– Ответить «Николаю», что все в порядке! – небрежно бросает адмирал за спину. – Господам офицерам приступить к несению службы!

Мостик начинает пустеть.

Неожиданно поворачивается и тихо спрашивает:

– Про поручика соврали?

– Никак нет, господин адмирал! Поручик, но в запасе, – шепчу в ответ. Чуть поразмыслив, обобщаю: – В нашем времени я лейтенант сухопутных войск.

Не говорить же тому, что войск ПВО? Греха не оберешься объяснять!

Рожественский задумчиво смотрит на зазевавшегося матросика, свирепо подгоняемого унтером:

– Молодцом держались, – наконец скептически оглядывает тот меня. – Получите офицерский мундир сегодня же. Я лично распоряжусь… – делает секундную паузу, – господин поручик!

Издевается? Отнюдь, лицо серьезно. Ну что же, поручик так поручик! Все одно – не в тапочках по броненосцу бегать.

– Жду вас на обед, господин Смирнов. Нам есть что обсудить… – Подумав, добавляет: – Придете с Аполлонием Михайловичем.

Адмирал отворачивается, тяжело шагая налево, к входу в рубку. На мостике никого не осталось, лишь Македонский ждет у двери. Рожественский делает приглашающий жест. Старший офицер вытягивается, почтительно отступая, и следует за ним.

Руки, ну пожалуйста, отдеритесь, а?.. Не торчать же мне тут все время! Я с тоской провожаю взглядом командующего. Где, в конце концов, корабельный врач? Матавкин где?! Тут человек погибает, а он…

Кто-то касается правого плеча. Оборачиваюсь – неужели?.. Как живой! Откуда взялся?!

– Вячеслав Викторович… – выдыхает тот.

– Руки как отодрать? – в истерике киваю я вниз. Голос срывается на хрип.

– Секунду… Это нервное у вас, подождите… – лезет в карман. – Дышите глубже! – сует мне в нос пузырек.

«А-а-а-а-а!.. Нашатырь!» – Руки отскакивают сами.

– У вас ром остался?

– Идемте со мной…

Как быстро тут все происходит. Не успеваю я толком приложиться к бутыли под участливым взглядом Матавкина… Наплевав на формальности с этикетом, жадно глотая прямо из горла… Как в дверь раздается стук:

– Ваше благородие, я к его благородию поручику Смирнову!

Ваше… Благородие!.. Госпожа чужбина… Надо было Матавкину эту песню напеть. Понравилась бы, уверен! Впрочем, еще ведь не вечер? Стало быть, теперь я «благородие». Хм, неплохо! Так, а кто это ко мне? У меня появились служебные обязанности?

Матавкин отступает, пропуская усатого унтера в годах.

– Ваше благородие, – обращаясь уже ко мне, козыряет тот, – не изволите подняться? – Усатый держит в руках непонятного назначения длинный предмет.

Ошеломленно гляжу на Матавкина. Если мне не кажется, то в усах его кроется ехидная улыбка.

Что-что там у матроса? Розга? Посвящение в поручики мне пришел делать?..

Покорно подымаюсь, ожидая, что будет дальше.

– Та-а-а-ак… – Усатый ловко нагибается, прикладывая ко мне «розгу».

Ах ты… Так бы и говорил, что мерки пришел снимать! А то после последних событий я… Немного нервничаю, говоря мягко!

Хмурый унтер долго не задерживается и, обмерив меня всего, исчезает, что-то бормоча под нос. Немного переживаю, как сядет новая форма! Ибо вместо фиксации мерок тот пользуется исключительно памятью.

Не успевает он уйти, а я вновь взяться за ром, как в дверь новый стук:

– Аполлоний Михайлович, добрый день! – В каюту входит интеллигентного вида офицер в погонах мичмана. – Здравствуйте, господин поручик, – отдает мне честь. – Я к вам от его превосходительства!

Порываюсь поприветствовать встречно, но вовремя останавливаюсь. Мой военный прикид пока в пошиве. Поэтому лишь встаю, отвешивая церемонный поклон. Получается развязно и не к месту… Ром штука подлая… И такая… Коварная!..

– Младший флаг-офицер штаба Владимир Николаевич Демчинский, – представляется тот. – Господин адмирал поручил доставить вам письмо, – протягивает мне пакет.

Принимая посылку, я напрягаю мозг. Демчинский, Демчинский… Где-то я твою фамилию уже встречал… Где?.. Читал что-то на форумах?

Как-то вечером в родном Томске я от нечего делать полез на цусимский форум. В тот раздел, где по ниспадающей идут показания сперва Рожественского, затем Небогатова и так далее. Фамилия Демчинского там тоже присутствовала, помнится. И упоминалась в связи…

Точно! Память услужливо выбрасывает слово «телеграф». Демчинский – тот самый инженер, бросивший карьеру ради романтики флота!

– Подождите!.. – почти кричу я ему вдогонку. – Владимир Николаевич, вы ведь до войны телеграфистом были? – Я тут же понимаю, что сморозил глупость.

Аполлоний укоризненно качает головой, но уже поздно.

Демчинский удивленно оборачивается:

– Нет, хотя… Работал инженером у «Сименса и Гальске». – Мичман останавливается в дверях. – А мы с вами разве знакомы? – прищуриваясь, всматривается в мое лицо.

– Я о вас слышал, Владимир Николаевич. Вы обо мне вряд ли… – добавляю я и, не давая ему опомниться, продолжаю: – Скажите, а с телеграфным делом на эскадре совсем худо? Специалисты по работе с новыми аппаратами на всех кораблях имеются?

Столь неожиданный поворот явно застает Демчинского врасплох. Тот вопросительно смотрит на Матавкина, который успокаивающе кивает, затем вновь на меня.

Да ладно ты, мичман, не дрейфь! Все свои!

– Специалистов на кораблях хватает… – нехотя отвечает мичман. – Но система организации такова, что во главе стоят люди, зачастую несведущие. – Минные офицеры, – добавляет он, чуть подумав. – Если бы настройка аппаратов была отдана инженерам… – Демчинский беспомощно разводит руками. – Но это невозможно, иначе придется менять всю структуру.

Все ясно. А во время боя даже командования не смогут передать Небогатову по телеграфу. Все станут делать по старинке, посылая сигнальщиков на убой! Одного за другим на горящую палубу, под осколки…

– Не изволите чаю, Владимир Николаевич? – сглаживает Матавкин неловкую паузу.

– Благодарю вас, но бегу! – Демчинский еще раз недоверчиво оглядывает меня и молча откланивается.

Аполлоний явно хочет что-то спросить, однако воздерживается. Я тоже не спешу делиться выводами. Молчание затягивается.

– Ну-с, давайте взглянем на письмо! – вторично нарушает он тишину.

Разворачиваю гербовую бумагу с орлом. Пробегая несколько строк с витиеватостями вроде «соизволилъ отдать следующий приказъ», наконец, разбираю корявый почерк:

«…Поручикъ Смирновъ Вячеславъ Викторовичъ назначается в штабъ II эскадры Тихого океана Его Императорского Величества в должности младшего офицера.

Подписано: З.П. Рожественский.

Пятое мая одна тысяча девятьсот пятого года».

Приехали. Кстати, подписи Колонга нет. Хотя вроде должна… А личное дело? А как быть с тем фактом, что меня вообще нет, и не то что в списках армии, вообще в этом времени «нетъ»?..

– Еще что-то… – вытаскивает записку из конверта Матавкин. Разворачивая, отдает мне. Читаю: «Назначение выдано Вамъ для внутреннего пользования на эскадре. Приказъ по эскадре не объявлялся».

То есть я «как бы» поручик и «как бы» при штабе? Ловко. Бумага «на предъявителя»? Вспоминается почему-то писулька миледи из «Трех мушкетеров: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье».

Нет, ну а чего ты хотел? Посвящения в русский офицерский корпус? Жирно не будет для вчерашнего утопленника?

– Поздравляю, Вячеслав Викторович! – Матавкин крепко жмет руку, улыбаясь. – Теперь вам будет значительно проще. А в премудрости здешние я вас постепенно посвящу, не волнуйтесь.

Когда посвящать станешь, Аполлоний? Сегодня пятое, до сражения девять дней… Или не будет у нас сражения?

Кстати, а как быть с адмиральским обедом? Не пора ли?

– Аполлоний… Михайлович!.. – Нет, поразительно невозможная штука это «выканье»! Сейчас и поинтересуюсь, кстати, можно ли здесь на «ты». – Скажите, а…

Вновь стук. Сегодня что, день открытых дверей?

Входит портной унтер, неся в руках солидную кипу. Так быстро? Наверняка нашел нужный размер, уверен, даже подшивать не пришлось!

– Строевая форма… – раскладывает тот передо мной вещи. – Парадной и зимней не нашлось, ваше благородие… Погоны… – Унтер кладет отдельный сверток. – Едва разыскал, у нас все больше морская… Ботинки вот тоже принес…

При взгляде на разложенное добро у меня отвисает челюсть. Поднимаю новенький китель. В нос ударяет едкий запах нафталина, и я не выдерживаю: пчхи!.. Строевая форма не походит на здешнюю. Во всяком случае, у местных она другая!

– Ежели велика будет, можно будет ушить, ну а мала… – недовольно косится унтер. – Другой нету, один номер. Да и ентот случайно оказался, весь склад перерыл… – Матрос явно медлит, стараясь задержаться. «Словно официант чаевые клянчит или портье в гостинице…» – мелькает у меня. И точно.

– Спасибо, братец, расстарался! – Матавкин наливает чарку. – Держи вот!

– А за это благодарствую, ваше благородие! – мигом расцветает тот. – Вот это по-нашенски! – опрокидывая голову, бубнит унтер. – За здоровья ваших благородий! – одним глотком приканчивает он содержимое. Однако стакана не ставит, косясь в сторону стола.

– Давай, давай! – добродушно улыбается Матавкин. – Не наглей!

– Слушаюсь! Не стану, господин доктор… – с сожалением возвращает посуду на место. – Ежели что, знаете, где искать…

Мне не терпится примерить мундир, и я срываю осточертевшие брюки. Короче и комичней которых не придумать… Наконец-то есть нормальная одежда, не то я как гадкий утенок!

– Это мундир берегового состава. Видимо, Зиновий Петрович решил сделать вас поручиком по адмиралтейству, – задумчиво произносит Матавкин.

Строгие черные брюки приходятся впору: «Сшиты будто на меня!» Облачаюсь в темно-синий китель, торопливо застегиваю пять пуговиц. Серебряные! Фуражка с белым верхом чуть велика, но на голове держится, и лады. Ботинки… Мой сорок второй с половиной – извечная головная боль. И сорок третий велик, и сорок второй жмет… Однако либо сто лет назад была другая мерка, либо… Эти садятся, будто влитые. Тщательно их зашнуровываю. Беру перчатки…

– Повседневно их не носим, Вячеслав Викторович. Это парадные! – улыбается Матавкин. – Кортика вот только вам недостает… – Что-нибудь придумаем с ним, я надеюсь! – Врач задумывается.

Прохаживаюсь взад-вперед, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Кого не водили по броненосцу в тапочках, тому не понять… Новые ботинки поскрипывают мягкой кожей, тело неожиданно само приобретает выправку. Правильно говорят: не человек делает имидж, а он человека!

– Ничего не упустили? – с интересом наблюдает Аполлоний.

– Вроде бы… Нет?.. В зеркало хочу поглядеть!..

– Точно не забыли? – В голосе врача неприкрытое ехидство.

«Что опять не так?.. Растерянно обвожу взглядом пространство. – Рому разве еще хлебнуть да сигарету выкурить… Три дня без никотина, ни в какие ворота! Так и завязать недолго!

– Аполлоний… Михайлович! Не томите: что такое?

– Вы в каком военном чине состоите?

– Лейтен… Поручик?

– И как же об этом догадаются окружающие?

А-а-а-а! Погоны!!! И как я запамятовал?! Точно, никакой из меня офицер… Гражданская тряпка ты, вот кто, Слава!

Пристыженно разворачиваю сверток. Два серебряных погона, три таких же звезды на каждом… Красная полоска.

– Давайте помогу! – Матавкин прикрепляет их на место. – Теперь готово! – скептически оглядывает меня, отступая. – Можно и вам показывать! – достает из шкафа небольшое зеркало.

Мать моя… На меня смотрит конкретно небритая личность в шикарной форме поручика Российской империи. С мордой, будто мундир этот он с кого-то как минимум стянул. И хорошо еще, если с живого… И в таком виде идти на высокий обед?!

В панике поворачиваюсь:

– Помазка лишнего со станком нет у вас?.. Ох уж мне это «выканье». Но сейчас не до этого!

В моем голосе столько страдания, что Матавкин, конечно, сжаливается:

– Есть запасной набор, секунду…

Через четверть часа выходим из каюты. Матавкин – чему-то весело улыбающийся. Я же – с покорябанным лицом, пахнущим в радиусе мили одеколоном вековой давности. Гляжу на весельчака, и меня разбирает досада. Дал бы тебе электробритву – поглядел бы, как с ней управишься… Но тоже разбирает смех: какой-никакой, а первый мученический опыт с опасным лезвием… И как они жили здесь, в такой глуши?

На верхней палубе в нос ударяет едкий запах. Поднимаем головы – возле трубы собрано подобие лесов, несколько матросов закрашивают желтый черным. Другие проделывают ту же процедуру с ближайшей мачтой.

Ни фига себе! Началось, что ли? Оперативненько! Значит, все же серьезно ко мне прислушался?

– Утром, еще до… – запинается Матавкин, – до недавних событий было дано распоряжение по эскадре.

Щурюсь на море – и точно! На «Орле» уже обе черные, у «Жемчуга» из трех желтеет лишь одна.

Двое матросов козыряют, проходя мимо, ладонь привычно летит к виску. Те смотрят удивленно, но, естественно, молчат.

– Что вы делаете? Два пальца, не всю ладонь! – злобно шипит Матавкин.

– Осел я!.. – ругаюсь внутри последними словами. И ведь знал! Вот они, условные рефлексы…

Следующих приветствую, как положено. Даже чересчур.

– Расслабьтесь вы и делайте это естественней! – вновь ворчит врач.

– Постараюсь…

Вот и адмиральские покои: врач достает часы. У вахтенного незнакомое лицо, однако мне он ничуть не удивляется. Выражение приветливое:

– Зиновий Петрович ждет вас, господин поручик… И вас, Аполлоний Михайлович! Входите! – распахивает дверь.

Проходим через кабинет, где велись вчерашние посиделки, и оказываемся в самой каюте. Бегло осматриваюсь. Здесь убранство гораздо роскошней. Огромный восточный ковер на весь пол, несколько красивых кресел, вдоль стен пара диванов. Как и остальная мебель, они из привычного уже красного дерева. В глаза бросаются гигантские напольные часы в золотой оправе. Пожалуй, больше вот этих в своей жизни не встречал. Разве Кремлевские куранты… Интересно, их бой и в Японии слыхать или только на эскадре? В кадке по соседству чахнет от жары ветвистое дерево. На первый взгляд напоминает лимон… Огромный стол в центре покрыт белоснежной скатертью на три персоны, во главе по-царски восседает сам. Переодетый уже в обычный, повседневный китель. Раскрасневшееся лицо хмуро и сосредоточенно. Как раз в этот момент вытирает салфеткой пот со лба. Запах свежей краски не считается с чинами и хозяйничает тут вовсю.

Вопреки ожиданиям, стол накрыт довольно просто: фаршированных перепелов с лебедями не наблюдается и близко.

Адмирал, не утруждая себя формальностями, указывает на свободные стулья: садитесь, мол.

Что и делаем.

– Федор!.. – кричит, не оборачиваясь.

Из двери в углу возникает подтянутый матрос в белых перчатках.

Да ну?! Тот самый вестовой, Петр Пучков? Оглохший на ухо от удара кулаком? Я с интересом присматриваюсь к вошедшему. Молодой еще человек с уверенным лицом, ведет себя без робости, но не развязно. Ровно так, как и должен держаться правильный сотрудник на его непростом месте.

Пучков невозмутимо разливает борщ по тарелкам, исчезая в ту же дверь.

Дождавшись его ухода, Рожественский оглядывает меня, изобразив подобие улыбки:

– Так вам больше идет. – Разливает в рюмки из графина со льдом. Водка? – Надеюсь, вы прочитали записку к назначению? Оно выдано вам на случай посещения остальных кораблей, если таковое понадобится. Так что держите его всегда при себе. Естественно, – продолжает он, – о приказе по эскадре не может идти и речи. – Лихо опрокидывает рюмку, смачно крякая. – А для экипажа броненосца вы являетесь моим личным гостем.

Неуверенно тянусь к налитому. После недавних событий водка, конечно, не помешает… Но уже принята солидная доза рома, да еще с утра во рту ни крошки… Последней едой были те самые «щи кислые мясорастительные». Кстати, неплохая штука! Но отказывать адмиралу неудобно. Эх, была не была…

Ледяное тепло волной прокатывается по телу, рука сама тянется к огурцу. В предвкушении наваристого борща хватаю ложку…

– Времени остается немного, поэтому не будем медлить. Аполлоний Михайлович, перо с чернильницей там, – указывает флотоводец на небольшой столик рядом.

Бесстрастно откладывая салфетку, Матавкин переходит в указанную точку.

«Эй, ты человеку поесть-то дай сначала?! – вскипает в душе негодование. – Как бы я от еды тоже не откажусь, если что. Ты нас куда звал, на обед?..» – с тоской перевожу взгляд на остывающий борщ.

Но Рожественского такие мелочи, похоже, ничуть не колышут. Куда там мы, когда речь о судьбах России.

– Меня интересует все, что вы помните о ходе сражения на начальной фазе. И факторах, ему предшествующих, – цепляет вилкой закуску. – Постарайтесь не упустить ни одной мелкой детали… – сурово смотрит на меня адмирал. – Начните с построения кораблей перед боем: каков был порядок следования, вспомните расстояние до японского флота. Если сможете, – он оборачивается к Матавкину, – попробуйте изобразить это схематично. Аполлоний Михайлович, в углу карта, разверните! Также скорость кораблей в узлах, угол и скорость движения японской эскадры относительно нашей, – продолжает он, жуя. – Меня интересует все в мельчайших подробностях! – зачерпывает суп ложкой.

Накрылся, похоже, мой обед! Если и не ужин в придачу… Ладно, чревоугодие не удалось. Зато духовной пищи будет предостаточно…

Схему-то я давно помню, в голове она будто перед глазами. Благо видел и разбирал ее в книге у Новикова не раз. Да и в интернете бывало… Как отлично знаю и место встречи флотов: аккурат справа от острова Цусима. Получится ли перенести на бумагу, вот в чем вопрос!

Останавливаюсь возле Матавкина, неуверенно вертя в пальцах перо. Сроду не писал таким старьем, но придется раскорячиться… Первым же движением сажаю жирную кляксу на карту. Прямо в Корею, как раз поблизости от их северной столицы. Матавкин молча промокает злополучный Пхеньян салфеткой.

Через десять минут мучений вырисовывается и схема. Изображаю ее на момент первого выстрела. Самое начало боя. В завершение ставлю двойную стрелку между «Суворовым» и «Микасой», делая это так, как указывается в чертежах. Пишу: «38 каб.», – не забыв показать ошибку при перестроении колонн, когда «Ослябя» чуть не налез на «Орла».

Уф… С непривычки я немного вспотел и рукавом стираю повисшую на кончике носа каплю. Обернувшись, с удивлением обнаруживаю Рожественского за спиной. Стоит молча, почти не дыша. Похоже, уже давно.

Удивительная штука моя память здесь, в прошлом. В жизни не нарисовал бы ничего подобного, не окажись я тут. По работе подобные способности непременно сказались бы на карьере! Последним штрихом дописываю время. Так, как оно значилось в оригинальной схеме: «Положение эскадр в период с 13.40 до 13.50».

– Это что? – Адмирал тычет пальцем в «Ослябю».

– Это, Зиновий Петрович, ваше распоряжение о перестроении в одну кильватерную колонну, под носом японцев! – не стерпев, ерничаю я. – Вы отдали приказ для второго отряда: «Вступить в кильватер первому!» – Оборачиваясь к нему, пытаюсь встретиться глазами. – В итоге возникла полная неразбериха: на «Ослябе» почти застопорили машины, чтобы пропустить вперед «Орла»! Как следствие, нарушился строй всей эскадры, и даже «Наварин» выкатился влево!.. – указываю на карту.

Голод с нервами дают о себе знать, срывая голос. Рожественский пропускает мой тон мимо ушей, глубоко задумываясь.

– Японская эскадра совершила такой маневр? – после минутного молчания указывает он на «петлю Того».

– Именно, Зиновий Петрович! И более того… – Распаляясь, я жгу по полной: – Как видите, все корабли японцев находились в одной точке, совершая последовательный разворот. Вы же, вместо того чтобы дать возможность задним кораблям открыть огонь по ней, отдали приказ: «Бить по головному!» – которому и подчинилась вся эскадра. И, кстати… – окончательно добиваю я старика, – это был ваш последний приказ, Зиновий Петрович. Они его честно выполняли! Как могли… – Провожу пальцем по всей колонне. Чуть подумав, подытоживаю: – Причем все разом, ваше превосходительство. Ни поочередной пристрелки, ни залпового огня и в помине не было. Как артиллерист, вы сами представляете эффект от такой стрельбы?..

Наверное, про стрельбу я слишком! Переборщил, что называется… Впрочем, борщ-то как раз стынет!

Лицо Рожественского багровеет:

– Да… Как вы смеете!.. Мальчишка! Час назад мундир надели, а меня тактике учите? – Он гневно делает несколько шагов по каюте.

Бедняга Матавкин ни жив ни мертв.

Кажется, я вновь спровоцировал бурю?.. Передо мной уже не вчерашний раздавленный фактами дедушка. Этот товарищ два часа назад в одиночку матросов строил одним своим видом! А тут я такой весь. Впрочем… Да, адмирал! Именно я, такой весь гражданский и сухопутный, сейчас учу тебя тактике! Потому что сам ты на нее забил в том бою… И если я тебе этого не скажу, то никто не скажет! До твоего возвращения из плена как минимум. Так что успокойся, выпей и приходи обратно, за люлями. Лучше здесь их огрести, поверь, пока никто не видит. А не позориться на весь мир…

Несколько минут тот молча вышагивает взад-вперед. Затем, будто услышав мои мысли, подходит к столу и, не закусывая, опрокидывает матавкинскую рюмку.

– Скорость японцев? – вновь приближается он к нам.

– Японцы свободно держали ход в пятнадцать узлов, ваше превосходительство! – стараюсь сохранять невозмутимый вид. – А мы из-за четырех транспортов… – Я все же опасаюсь, но продолжаю: – А мы не смогли дать и десяти. Что-то около девяти.

«Кстати… – внутренне спохватываюсь я. – А ты что это, Зиновий Петрович, собрался идти Цусимским проливом, никак? А пролив Лаперуза?.. Я тебе что, зря сюда попадал?!»

Рожественский что-то бормочет себе под нос, склонившись над картой. Разбираю лишь «охват головы…» и «не хватит скорости!..».

Наконец выпрямляется:

– Каким образом у нашей эскадры образовался подобный строй перед боем? – вновь тычет в «Ослябю».

– Что ему предшествовало, знаете? – убирая палец, внимательно всматривается в меня. Даже замер от нетерпения.

Слушай, несчастному броненосцу и без того достанется, а ты пальцем здесь… Знаю, конечно! Так-то лучше, а то распалился здесь, понимаешь:

Объясняю, что после обнаружения нас ранним утром японскими разведчиками господин командующий начали перестраивать корабли из походного в боевой порядок. Затем пришли япы в составе четырех крейсеров, которых мы безрезультатно обстреляли, отогнав. После чего первый отряд оказался справа, впереди от второго с третьим. Ну а когда нарисовались основные силы противника, визави вновь вернул первый отряд в кильватерную колонну. Дальше получилось то, что получилось. Не ахти…

Матавкин усиленно строчит, едва успевая макать перо.

– Сколько вспомогательных судов я оставил при эскадре? – Адмирал угрюм и сосредоточен.

Ха! Сам не знаешь? Или не решил еще?

– Транспорты «Анадырь», «Иртыш», «Корея» и «Камчатка»… Буксиры «Русь» и «Свирь»… – вспоминая, добавляю я. – Шли также бесполезные госпитали «Орел» и «Кострома». И именно «Орел» в ночь перед боем засекли, так как шел при полных огнях! Я понимаю, конечно, Гаагская конвенция и все дела, Зиновий Петрович, но… Но лучше бы всем этим кораблям идти каким угодно курсом, лишь бы не с эскадрой!

Рожественский, хмурясь, отворачивается.

Адмирал подходит к карте и, наклоняясь насколько возможно, задумывается. Не обращая никакого внимания на правое плечо, которое почти заехало Матавкину в глаз. Проходит несколько томительных секунд, в течение которых я стараюсь вспомнить еще хоть что-то, относящееся к завязке. Вроде бы все правильно нарисовал? Рассказал тоже по делу?

– Что произошло дальше? – Адмирал наконец оживает. – Что я сделал потом? – тычет пальцем в мои художества.

– Ничего вы не сделали, Зиновий Петрович… – От досады я начинаю теребить пуговицу кителя. – Японцы сделали охват головы и спокойно расстреливали первый отряд, пока не выбили «Ослябю»… И почти сразу наш корабль… – делаю круговой жест другой рукой. – Вас ранили тяжело уже через сорок минут… Дальше колонну возглавил «Александр Третий», затем «Бородино». Командование фактически принадлежало тем, кто командовал ими. А кто это был – неизвестно, с обоих броненосцев уцелел лишь один матрос, который толком ничего не… – На языке у меня повисло ругательство, но я сдерживаюсь. – Они маневрировали, как могли, ваше превосходительство. Однако цель оставалась прежней: «норд-ост двадцать три». Я ведь говорил вам вчера об этом?.. Кстати!.. – вспоминаю я. – Зиновий Петрович, очень важный момент!

– Говорите!

– Господин адмирал, козырьки, защищающие смотровые щели… В боевых рубках. Они не только не спасают, но служат, скорее, уловителями осколков! На новых броненосцах точно, про остальные не готов сказать! – волнуясь, тараторю я. – Прикажите избавиться от них, и как можно скорее!

Рожественский делает знак Аполлонию. Впрочем, совершенно излишне: тот строчит, будто стенографистка.

– Подчеркните, Аполлоний Михайлович… Неужели я не произвел поворот на контркурс? – Адмирал вновь обращается к карте. – Наиболее логичным ответом на это, – показывает на петлю, – выглядит именно такой маневр! – забирая перо у Матавкина, проводит параллельную линию в сторону острова Цусима.

– Не повернули, ваше превосходительство… Хоть вам и советовали это сделать. Если не изменяет память, командир «Князя Суворова» господин Игнациус. Возможно, вы просто не успели отдать этого приказа.

Вспоминается недавний визит Демчинского.

– Ваше превосходительство! Разрешите еще один важный момент!

– Разрешаю.

– Зиновий Петрович, для вас ведь не является секретом, что телеграфная связь на вашей эскадре почти отсутствует?..

При этих словах собеседник морщится, словно от сильной зубной боли. Ага! Больную точку я у тебя задел?

– Продолжайте. – Рожественский выжидающе смотрит, шевеля челюстями. Дурацкая привычка, красоты не придает, но на подчиненных явно действует.

– …И это при наличии новейших телеграфных аппаратов! Я вот о чем… В показаниях на цусимском процессе я читал кое-что об этом… – Слово «процесс» ему явно не нравится, лицо флотоводца мрачнеет. Тем не менее молчит, не перебивая. – В вашем штабе имеется офицер, который утверждал, что мог бы ее отладить. Получи он на это высочайшие полномочия. Он говорил, что самая большая проблема – не совсем верная организация. – Хочется сказать грубее, но сдерживаюсь. Адмирал никак! – Зачастую телеграфом на кораблях распоряжаются люди, имеющие о его работе весьма опосредованные сведения… – не успеваю я закончить.

– Кто этот офицер? – Глаза, кажется, вот-вот метнут молнии.

Э нет… Так дело не пойдет. Ты беднягу Демчинского на рее вздернешь, а связь кто станет налаживать?..

Матавкин заметно напрягся, однако сидит молчком. Аполлоний, я ведь тоже не стукач! Потерпи.

– Зиновий Петрович, вы уточняете его личность не для того, чтобы наказать? – ловлю его взгляд. – Надеюсь? Мы ведь все здесь хотим помочь российскому флоту?

Буря понемногу сходит на нет. Передо мной вновь простой смертный. А не Зевс, понимаешь ли, громовержец.

– Если вы назовете фамилию, я, разумеется, не стану применять никаких мер. – Адмиралу хоть и неприятно, но деваться, похоже, некуда. – И рассмотрю кандидатуру названного офицера. – Секунду он думает. – Вы ведь подразумеваете мичмана Демчинского?

Гляди-ка, ты знаешь подчиненных… Не такой уж ты и пофигист, как это описано у Прибоя.

На сей раз деваться мне некуда, и приходится согласно кивнуть.

– От хорошей связи зависело многое, если не все, господин адмирал. Сигнальщики не успевали выйти на палубу, как их скашивало осколками. От мачт тоже мало что останется…

Я сильно устал, и болит голова. Утреннее выступление перед коллективом не прошло даром, да и от голода голова перестает внятно соображать. Поэтому, не давая тому опомниться, начинаю высказывать накипевшие претензии:

– Зиновий Петрович, я понимаю, что только вам принимать решение. Если уж вы намерены идти через Цусимский пролив… – Внутри меня холодеет. – Тогда слушайте. Скорость будет маленькой – из-за транспортов. Отправьте их прочь вместе с госпиталями! Хоть в обход Японии! Уголь… Зачем вам столько угля на броненосцах? Броневые пояса окажутся утоплены под водой! Рассчитайте необходимое количество на путь до Владивостока, прибавьте запас на сражение. То же самое с лишним запасом продуктов! Все равно никто почти… – Прикусываю язык. – Учения назначьте по эскадре, маневрирование… Раз снарядов мало, то гоняйте насухую артиллеристов целыми днями, чтобы с закрытыми глазами целились!.. Дерево любое с кораблей – долой! Любую пищу для огня ликвидируйте. Как это сделают на «Орле», к примеру. Который, кстати, бой переживет. Вплоть до мебели и отделки кают, в том числе и вашей!.. – развожу руками. Хоть краску соскребите с корпусов, главное, чтобы ничто не горело… – принюхиваюсь я к едкому запаху. Воняет так, что скоро чертики перед глазами поскачут… – План действий раздайте младшим флагманам, как им быть… В случае выхода вас… Из строя. Связь: разработайте условные сигналы, если с телеграфом ничего не выгорит. Ракеты сигнальные, или что здесь имеется на кораблях?.. Миноносцы используйте в бою, пусть хоть попытку сделают японцев атаковать! То же самое с крейсерами! Ни одной минной атаки не произвели, а вот японцы нас еще как минами долбили! Иногда даже попадая!.. Но лучше всего, ваше превосходительство, для эскадры идти Лаперузовым проливом, да налегке!

Ой… Вот это я распалился! Наверняка это от краски… Сейчас выгонит взашей либо начнется встречная буря! Украдкой смотрю на Матавкина – тот пишет, не поднимая головы.

Однако Рожественский вполне спокоен. В глазах читается даже некая заинтересованность:

– Странно… Опыт морских сражений Порт-Артура показал, что пожары не так страшны для кораблей… – Рожественский подходит к окну, отдергивая занавеску. – И команде по силам справиться с ними обычными средствами! Как доложили мне, во всяком случае!

– Ваше превосходительство, корабли будут полыхать так сильно, что тепло от их костров хорошо почувствуется в самом Петербурге! – в запальчивости отвечаю я. Про себя удивляясь: «Дожился, Славка… Метафорами уже начал выражаться?»

Не знаю, дошел до адмирала смысл сказанного или нет, но Рожественский, задернув занавеску, продолжает:

– Вы говорите, японцы использовали атаки миноносцев в дневном бою? – Он прохаживается по каюте, заложив руки за спину. – Интересно…

– И в дневном торпедировали, и в ночном… В основном в темноте, естественно. До наступления ночи миноносцы атаковали лишь ваш донельзя избитый флагман. Когда он уже ничем не мог им ответить… – От эмоций сжимается кулак. – Днем тоже пытались торпедировать, и весьма активно. Только с броненосцев! Не говоря уже о крейсерах…

Мне начинает надоедать этот «псевдообед». Не спрашивая разрешения, подхожу к столу, наливаю рюмку, быстро ее опрокидывая. Закусывать уже не требуется – хватает и ядовитого запаха. Рожественский изумленно смотрит, не шевелясь. Поднимает голову, отвлекаясь от записей, даже Аполлоний. На душе у меня становится совсем скверно. Зато язык приобретает ощущение невесомости:

– Зиновий Петрович, да и вообще… – Все же я цепляю вилкой огурец. – Мы с вами знаем примерное место встречи с японцами. – Бросаю огурец в рот. Твердый! – Так что вам мешает, раз уж вы решили плыть Цусимским проливом… – Делаю паузу, хрустя закуской. С набитым ртом продолжаю: – Что мешает вам отправить туда быстроходные крейсеры с миноносцами, поставив минные заграждения на пути Того? Хоть одно? Либо заманить его флот на такое поле? Как это сделали при Порт-Артуре? – Я чувствую себя развязным и смелым. Надо бы выпить еще, но не стану тебя нервировать, Петрович. Живи! Последним штрихом ставлю эффектную, как мне кажется, точку: – Эскадра Того Хэйтатиро выйдет из Мозампо четырнадцатого, приблизительно в шесть утра, нам… то есть вам, Зиновий Петрович, вдогонку!

Громко тикают часы, отсчитывая секунды. На гигантском циферблате стрелка почти опустилась на половину второго. Из распахнутых окон долетает ветерок, колышущий занавески, вместе с производственной речью матросов. Слух присутствующих нежно ласкает: «…Твою мать, подавай, так тебя растак!..» В ответ звучит нечто настолько многоступенчатое, что улыбка невольно растягивает мои губы.

Бам-м-м… Все-таки в Японии их и слыхать. Наверняка!

Раздается стук в дверь:

– Ваше превосходительство… – Вахтенный делает шаг в каюту. – Часовые результаты погрузки угля!

– Положите на стол… – указывает прямо на обеденный.

Офицер делает несколько шагов, вежливо выполняя распоряжение аккурат подле моей тарелки, и тихонько исчезает.

– С вами чрезвычайно непросто разговаривать, молодой человек… – наконец нарушает затянувшуюся паузу адмирал. – Представления о субординации и этикете вы не имеете – никакого!..

Ну водится за мною такой грешок, согласен. Не ты первый мне об этом рассказываешь, не удивил. Давай научи еще меня жить, как надо!

– Я принял к сведению все сказанное вами. – Голос адмирала не отражает никаких эмоций. – Будь вы действительным поручиком российской армии, отправились бы под арест за тот тон, в котором это было сделано. – Рожественский смотрит свысока, и мне становится неуютно. Как бы и впрямь чего не удумал, изувер!.. Хмель мгновенно улетучивается. Станется, с тебя…

Непроизвольно вытягиваюсь, как это здесь принято. Что-то я и впрямь… Разошелся!.. Это все краска с водкой!..

Видя мои старания, тот немного смягчается:

– Почему все надписи у вас без буквы «ер» на конце? – указывает на карту.

– Была проведена реформа правописания, годах в двадцатых… – Перед глазами тут же встает Ленин на броневике. С мятой кепкой в руке и почему-то грозящий пальцем. Не-а, Петрович, не дождешься подробностей. – И ее убрали из русского языка за ненадобностью, – вспоминаю я.

Видно, как заинтересованно смотрит Матавкин. «Ты тоже не жди рассказов про двадцатые, Аполлоний. Молчать стану как рыба. Хоть на рее вешайте!»

Рожественский каким-то волшебным образом превращается в обаятельного господина: лицо приветливо смягчается, озаряясь подобием улыбки:

– Кто находится у престола в вашем времени, позвольте поинтересоваться?

Эй, эй?! Мы ведь так не договаривались! Я лично просил тебя еще вчера: про будущее не спрашивать!..

Ильич на броневике выжидающе смотрит на меня, затем, сплевывая и чертыхаясь, прыгает в открытый люк. Крышка захлопывается, и, грозно зашевелив пулеметом, воинственный реликт со шлейфом стартует, чадя дымом.

– Зиновий Петрович… – умоляюще закатываю глаза. – Отвечу так: представитель правящей династии у нас на троне!.. – уклоняюсь я от вопроса.

Хм… Не так уж и вру, быть может? А ты специально ждал, пока меня развезет? Нехорошо это!

– Как величать их величество в будущем? – упрямо не отстает адмирал.

Если я тебе объясню, что с Романовыми приключится лет через тринадцать, ты с горя застрелишься, дворянин Зиновий Петрович Рожественский. И спасать флот российский станет некому… Да и не захочешь ты его выручать наверняка в таком случае.

Броневик с вождем революции опять проносится мимо на полных парах. На сей раз над башней виднеется лысая голова, кричащая мне почему-то: «Интеллигенция есть не мозг нации, а говно!..»

– Владимиром величать их величество… – не выдерживаю я, вздохнув. Провожая глазами некультурного вождя пролетариата, механически отвечаю: – Пришли опосля Дмитрия, до него тоже был Владимир… Второй, наверное… – глядя вслед Ленину, задумываюсь я. – Перед этим Борис царствовал… – Наконец я беру себя в руки. – Зиновий Петрович, давайте побеседуем об этом в порту Владивостока? – вновь вытягиваюсь во фрунт.

Рожественский, разочарованно смерив меня взглядом, ничего не говорит, вновь склоняясь над моими каракулями. Тихонько поднявшийся Матавкин кивает в сторону выхода: идем, мол!..

В последний раз оглянувшись на накрытый стол, я, внутренне чертыхаясь, покорно следую за врачом.

Может, сработает совесть у сатрапа? Нехорошо добрых людей без обеда оставлять! Словно в ответ на мои стенания, тишину нарушает властный голос:

– Господа?..

С надеждой замираю, держась за дверную ручку.

– Господа, передайте вахтенному, пусть срочно вызовет ко мне Демчинского!

Зрелище, представшее перед глазами, поражает величием и грандиозностью. Нет, я уже немало повидал здесь за несколько дней, но такого…

Останавливаюсь, открыв рот. А ты мне ничего и не сказал, Матавкин! И адмирал молчал… Впрочем, что он, докладывать мне будет?

Наш броненосец уже некоторое время стоит с застопоренными машинами. Принимая в себя тот самый злополучный уголь. Нос корабля окутан едким черным облаком, сквозь которое скорее угадываются, чем проступают людские силуэты. Картина круга ада Данте, не иначе. Всматриваюсь в происходящее.

С высоты надстройки часть преисподней оказывается муравейником из матросов, в котором деловито снуют несколько офицеров. Да и матросами-то их назвать сейчас сложно: большинство одето в откровенное рванье, на ногах едва не лапти… Как раз в этот момент мешки с углем принимают с приставшего к борту катера: несколько измазанных дочерна членов команды у лебедки хватают с поддона мешки, передавая по цепочке, другие вереницей ссыпают его в горловины на баке… Каждый мешок тащат минимум трое, и даже отсюда видно, насколько тяжел груз. Центнер, не меньше. Затем, опорожнив, вновь торопливо бегут обратно, складируя пустую тару у лееров.

– Принимай!..

– Держи, чтоб тебя…

– Давай, родимые, не подкачай!..

– А ну, взялись дружно, погребем зато натужно…

Над армагеддоном разносится звучный голос с надрывом, в котором я с удивлением узнаю Македонского:

– Ребята, давай, поднажми! Еще один катер на подходе! Не оставаться в хвосте!.. – Зловещая фигура командующего адом деловито перемещается в его центре.

Движение муравейника ускоряется, скрип лебедки, топот ног и ругань смешиваются в невообразимую какофонию звуков.

На море царит полный хаос: среди кораблей, сбившихся беспорядочной кучей, лихо снуют паровые катера с баркасами. Суденышки доверху забиты людьми и мешками, беспорядочно мечутся, едва не сталкиваясь и в последний момент чудом расходясь. С правого борта к броненосцу подходит очередной доставщик: катерок, больше напоминающий большую шлюпку, лихо швартуется. Два буксируемых баркаса, как и сам тягач, доверху завалены грудой бесформенных мешков. Суденышко немилосердно чадит, добавляя дыма и без того грязной атмосфере.

Уголь, уголь… Уголь!.. – только и слышно отовсюду. Его величество уголь царит везде: начиная с погон старшего офицера и заканчивая гигантским темным облаком, повисшим над открытым морем. Вот кто истинный хозяин эскадры! Не его превосходительство вице-адмирал Рожественский. И даже не их величество император-самодержец в Питере… Его сверхсвятейшество ископаемое воцарился здесь во всей своей матово-пыльной черноте!

– Всегда здесь у вас так? – обалдевая, оборачиваюсь я к Матавкину.

– Во время стоянок немного легче, разница заключается лишь в темпе погрузки… – Он разводит руками. – Что поделать, необходимость длительного плавания такова!

Да уж, необходимость…

– Господин поручик, срочно требуется сопровождающий катера на «Корею», не хотите поучаствовать?.. В экспедиции?

Оборачиваюсь, вздрагивая. Сзади незаметно подошел невысокий офицер. В пыли и лейтенантских погонах. С уставшего лица оценивающе смотрят внимательные глаза. Причем с явной хитрецой. В уголке губ таится улыбка.

– Я?!

– Вы, вы… – пристально глядит лейтенант. – Задача чрезвычайно сложная, но офицеру вполне по силам. Пусть и сухопутному… – В голосе издевка или мне кажется?.. – Необходимо добраться на катере до «Кореи», она во-о-о-он там… – показывает куда-то вдаль. – Принять на него и баркасы максимальное количество угля, затем привезти обратно. Вам, господин поручик, вменяется в обязанности вести подсчет принятого груза. За единицу принимается мешок. Справитесь, надеюсь?

Перевожу взгляд на Матавкина – тот чуть улыбается, стоя в сторонке.

Не, ребята, вы очумели?! Какой из меня сопровождающий, вашу мать?..

Однако, похоже, деваться некуда. Не ронять же честь мундира поручика ПВО? Меня разбирает злость.

– Показывайте, где тут ваш катер!

Через пару минут мой караван отваливает от борта. Во главе его я, в глубокой панике стоящий на носу суденышка, позади, на тросе – два вверенных буксируемых плавсредства, в частности – гребные баркасы.

– Ваше благородие, вы бы сели! – Пожилой матрос, усевшись на ящик, оценивающе меня оглядывает. – Волна как набежит… – Он не успевает закончить. Волна немедленно набегает, и я чуть кубарем не лечу за борт. Матрос едва успевает удержать сухопутного раззяву. – Видно, не плавали ни разу… – спокойно продолжает тот. – Катер – он ведь легонький, качает его порожняком так, что мама не горюй!

– Спасибо тебе, братец! – искренне благодарю я, неуклюже приземляясь пятой точкой на скамью. Прилюдное купание на глазах команды совсем не входит в мои планы. Крепче ухватившись за борт, оглядываюсь по сторонам.

Отсюда «Суворов» уже не кажется столь огромным, как виделось сначала. Да, он большой. Да, военный… Но в сравнении с современными океанскими лайнерами он выглядел бы совсем неказистым. Если не сказать маленьким…

Мои опасения облажаться пока беспочвенны. Во всяком случае, на первом отрезке пути. Команда отлично знает, куда плыть, и наш катерок спокойно катится по своему назначению. Оставляя позади «Суворова» и шлейф черного дыма. Помимо меня и спасителя на борту лишь два человека: рулевой и кочегар. Еще по одному уселись на прицепленных баркасах. На корме гордо реет Андреевское полотнище.

Направляемся в самую гущу событий, туда, куда сходятся все маршруты. Прямо по курсу однотипный броненосец – сощурившись, читаю название: «Бородино». Трубы блестят свежей краской, на палубе суета: грузятся, как и мы. Чуть позади него «Ослябя» – выделяется непривычной осанкой и высоким бортом. Трехтрубный красавец, больше чем кто-либо напоминающий современные линкоры. Что же ты так, гордость флота!

Пока огибаем «Бородино» по носу, обращаю внимание, что корабль в дрейфе. Оглядываюсь по сторонам – так же, как и остальные корабли, якорных цепей не видать. Ватерлинии не прослеживается, как ни пытаюсь ее углядеть. И на фига?.. Зачем такие перегрузы, спрашивается?! А, адмирал Рожественский? Ослу ведь ясно, что в бою он мало того что нарушит остойчивость… Но и броневой пояс наполовину в воде. Говорил же ему сегодня!..

Плывем к пароходу с невоенным силуэтом. Две близко расположенных маленьких трубы, низкий корпус сильно вытянут. На фоне остальных коллег смотрится грязным замарашкой. Впрочем, таковым и являясь: на борту отчетливо читается надпись «Корея». Один из нескольких угольщиков эскадры… Кстати, переживший Цусиму, как я помню!

Вокруг нашей цели сплошная анархия: с десяток катеров толкаются у левого, видимого борта в полной неразберихе. Транспорт окутан сплошным черным облаком так густо, что пыль закрывает солнце. Крики и брань на палубе способны распугать даже не японцев… Самого Посейдона отпугнут! Или Нептуна… Мои мысли прерывает матрос:

– Здеся очередь, ваше благородие! С левого кормового трапа будем грузиться, наши там мешки набивают… – показывает пальцем.

Наш караван делает крюк, подваливая к корме и останавливаясь. Занимаем очередь за катером с «Бородина», судя по названию. С борта «Кореи», перегибаясь через ограждение, гневно свешивается грязный офицер:

– Почему так долго?! Мне что здесь, до Владивостока сидеть? – Завидев меня, он немного сбавляет тон: – А вы здесь что делаете, господин поручик? Грузить уголь станете?

Пожимаю плечами:

– Попросили посчитать мешки! – пытаюсь я перекричать шум. – Видно, не нашлось никого!

– Чего их считать, я и без того вам скажу… – Он на секунду исчезает, появляясь вновь. – На баркасы погрузим по пятнадцать, катер примет двадцать… – Неожиданно для меня тот начинает улыбаться. – Кто вам приказал?

Уши предательски горят. Как и лицо, которое пышет огнем. Это меня так разыграли, оказывается? Развели? Ах, вы… Дедовщину устроили, как последнему сопляку! А еще морские офицеры!.. Тьфу…

Что надо делать в таких случаях, Слава? Естественно, смириться с обстоятельствами, оставаясь бараном. До поры до времени… И обязательно сочинить в ответ встречную пакость. Буде таковая возможна.

– Лейтенант ваш при… попросил! Фамилии не знаю, не представился!.. – во все горло кричу я.

Рядом с собеседником понемногу возникают лица. Улыбающиеся и черные. Народ с интересом разглядывает новоявленное чудо в белой сухопутной фуражке.

Наконец бородинец отваливает от транспорта, и причаливаем мы. Бодро взлетаю по сходням, едва не сбив зазевавшегося матросика:

– Разыграли? – подхожу к чумазому коллеге.

– Наверняка это Редькин, Анатолий Анатольевич… – откровенно смеется тот. – Его штучки… – Наконец сжалившись надо мной, указывает в сторону: – Вы здесь постойте, господин поручик, пока загрузимся. Фомин, – протягивает он руку, – Владимир Юрьевич!

Угрюмо представившись, занимаю указанное место в углу. Фомину становится не до меня: он моментально исчезает за спинами матросов. Слышен лишь его голос из самой гущи:

– А ну давай, братцы! Поднажали!

Несмотря на расстроенные чувства, начинаю осматриваться.

Мешки вытаскиваются из погребов: туда моряки ныряют, будто в преисподнюю. Наши, суворовские, уже наполнены – вокруг неусыпно бдят несколько человек. Явно чтобы на другие корабли не сперли! Подбегающие матросы ловко хватают их по трое, спуская с трапа и взваливая на шлюпки. Меня так и подмывает спуститься в сам погреб, однако пока воздерживаюсь: жаль новый китель!

– На «Орел» немецкие мешки грузят, а мы чем хуже? – доносится до меня.

– Урвать вовремя успели, и все дела…

Пробегающие мимо люди больше напоминают разбойников с большой дороги: на головах почерневшие парусиновые колпаки, грязь покрывает все тело. На моих глазах один из мешков с треском рвется, рассыпаясь.

– Ты же волочайка беспутная! Чтобы в тебя черти грешников заворачивали!.. – сокрушается один из матросов. – Затетеха поганая! – сплевывая, с силой пинает он его.

Другие, не обращая внимания на образовавшуюся кучу, молча обегают ее стороной. Вполголоса матерясь, невезунчики сгребают ее к борту.

На зубах немилосердно хрустит… На «Корее» я нахожусь десять минут. По сколько же килограммов, русские чудо-богатыри, съедал каждый из вас за такую вот «рядовую», обычную погрузку?.. Чьим нелепым распоряжением вы очутились здесь, парни? Вдали от дома, жен и детишек? Что забыли тут, мужики? Живые еще пока, здоровые… Кровь с молоком! Но умершие спустя неделю. Уголь грузите полгода уже как. Не догадываетесь, куда приведет вас этот уголь?..

Пробегающий мимо рябой матросик, притормаживая, удивленно косится на мое лицо. Поймав встречный взгляд, опускает глаза, топая дальше. Провожу рукой по щеке: на ладони остается грязный мокрый след.

Когда причаливаем к «Суворову» спустя час, мой китель приобретает цвет местных мундиров. Как и лицо с руками. Тело немилосердно чешется, и я мечтаю лишь об одном: принять душ или хотя бы добраться до умывальника.

Забравшись на борт, я первым делом иду отчитываться: надо ведь довести комедию до конца? Отыскав в толпе знакомое лицо, невозмутимо докладываю:

– Пятьдесят мешков доставлено, господин… Редькин? – широко улыбаюсь весельчаку.

– Понятно… Господин?.. – лейтенант выглядит немного смущенно.

– Смирнов. С удовольствием прокатился на катере по морю! Близко ознакомился с «Кореей»…

– Приходите вечером в кают-компанию! – находится тот в ответ. – Отужинаете с корабельными офицерами!

О как… Приду!

Наш разговор перебивает громкий голос Македонского:

– Катера больше не отправлять! Завершаем погрузку!

– Странно… – Редькин удивленно оглядывается. – С чего бы? Еще и треть от обычной нормы не загрузили. – Поднимает голову, шевеля губами. – Сигнал по всей эскадре… Прошу прощения! – Он мгновенно исчезает в толпе.

Поднимаю голову следом. На рее пестрят флаги, в которых не соображаю ни черта… И вряд ли разберусь в ближайшее время. Но раз Рожественский приказал завершить погрузку… Значит, снова к тебе прислушался, Слава? А?..

Матавкина в каюте нет. Раздевшись по пояс, с удовольствием полощусь из старинного умывальника, несколько раз заливая в него воду. Непременно уточню, как на корабле с гигиеной… Ванны с пеной мне не треба, а вот помыться с вехоткой – не помешало бы!

– Вячеслав Викторович, есть интересные новости!

От неожиданности я едва не сбиваю ногой тазик. Скажи, Матавкин, ты всегда так тихо подкрадываешься? Спайдермен хренов!

– Аполлоний Михайлович, послушайте… – вытираясь, недовольно заговариваю я… Вафельное полотенце по цвету уже немногим отличается от мундира.

– Адмирал Фелькерзам приказом командующего переведен на госпитальное судно «Орел», – перебивает меня врач. – Небогатов со всем штабом назначается на «Ослябю». И это еще не все… – торопливо продолжает он. – Готовится приказ по всей эскадре, я только что узнал об этом… Все деревянные конструкции, вплоть до обшивки кают верхней палубы, ликвидировать в течение ближайших двух суток! За невыполнение обещаются строжайшие кары. Также всем флагманам предписано явиться на «Суворов» в восемь вечера для совещания, чего не случалось ни разу со стоянки на Мадагаскаре. Командиров миноносцев собирают на два часа позже – в десять. По кораблю прошел слух о предстоящих артиллерийских с минными учениях… – перечисляет взволнованный эскулап. – Да, и еще… Демчинский недавно отбыл на отдельном катере… Я лично наблюдал! – Матавкин широко улыбается, ожидающе глядя на меня.

Фига себе… Это я так на адмирала подействовал, что ли? Когда огурец его прожевывал на закуску?..

Что тебе сказать, Аполлоний, в ответ… Новость, казалось бы, ничего, но хреновая, если смотреть глубже. Подозреваю одно: через Лаперуза твой… наш уже адмирал не пойдет, похоже. Коль так засуетился… А попрется, как и было, через Цусимский пролив… Ничего я не поменял, как ни старался!

– Ясно, Аполлоний… Михайлович.

Видя мою понурость, тот удивляется:

– Все делается так, как вы и советовали!

– Советовать-то советовал, да только… Не кажется вам, что Зиновий Петрович не собирается идти проливом Лаперуза?

– Кто знает… – пожимает плечами Аполлоний. – Все эти меры могут быть предприняты им как дополнительные! Судя по услышанному сегодня, я не могу сделать такого вывода. До принятия решения у адмирала остается несколько дней! И мне кажется… – он на мгновение задумывается, – насколько я его знаю, он и сам для себя этого выбора еще не сделал!

Слова Матавкина – как бальзам на душу. Немного расслабляюсь, продолжая вытираться:

– Меня пригласили в кают-компанию вечером… После розыгрыша, о котором вы были в курсе, ведь так, Аполлоний? – прищуриваюсь.

Матавкин отчаянно краснеет, как ребенок:

– Я догадался, хоть и не был уверен до конца… – виновато подает он мне новое полотенце. То, что в моих руках, нуждается в стирке с отбеливателем. – Поверьте, эта шутка – одна из самых безобидных, что я встречал на корабле! Анатолий Анатольевич вообще на подобные вещи мастак… Вот вам щетка для кителя… – впихивает мне деревянного ощетинившегося монстра.

– Пойдете со мной? – скептически разглядываю доисторическое чудовище. Отчистить им пыль будет совсем непросто!

– Забегу ненадолго, сегодня мое дежурство! Кочегар ошпаренный совсем плох… Без сознания. Необходимо переводить в госпиталь, я уже ходатайствовал! – сокрушается врач.

– Ладно, Аполлоний Михайлович… Консервы у вас есть в наличии? – Чувство голода, обманутое адмиральским обедом и углем, просыпается вновь.

– Будьте здесь, сейчас принесу…

Остаток дня провожу в приведении себя в порядок: чищу вверенной мне щеткой мундир, стараясь отскрести въевшуюся пыль. Углядев в углу подозрительную банку с черным содержимым, нагло пользуюсь им для чистки туфель, справедливо предположив в липкой массе гуталин. В процессе действа начиная понимать смысл выражения «дело пахнет гуталином». Воняет он действительно дай боже.

Впрочем, сам я пахну наверняка немногим лучше. Не считаю себя притязательным в вопросах гигиены, но три дня без душа… Многовато!

В последний раз взглянув в мутное зеркальце, поднимаюсь на палубу. Солнце недавно село, и темнота над морем быстро сгущается. С момента угольной погрузки броненосец так и не давал хода, лишь несколько раз запуская машины на короткое время. Эскадра по-прежнему дрейфует, хотя «Бородина» с «Ослябей» с моего борта уже не видно. Их дневное место занимает привычный мне «Орел». На нем, как и на других кораблях, зажжены ночные огни, яркий прожектор скользит лучом по воде…

Мое внимание привлекают громкие голоса из-за кормовой башни. Как кажется, совсем неподалеку. Заинтересовавшись причиной, обхожу орудие:

– …Скотина!.. Встать смирно!.. – Молоденький офицер небольшого роста гневно расхаживает по палубе. Два шага вправо – разворот – два влево. И вновь обратно. Перед ним вытянулся здоровенный детина, с растерянным видом мнущий в руке бескозырку. – Это боевое орудие, сволочь, не спальня… – Офицер резко останавливается. – Где был во время погрузки, гад?.. Дрых?!

Матрос молча теребит головной убор, все сильней задирая голову. Лицо почти смотрит в темнеющее небо, большой кадык, кажется, вот-вот порвет кожу. Неожиданно офицер подпрыгивает, делая резкий выпад. По губам провинившегося начинают быстро прокладывать путь две багровые полоски.

– Три часа под ружьем, трое суток карцера… – заметив наконец меня, с недовольством резюмирует каратель. – Пшел!.. – с силой толкает он здоровяка движением, больше похожим на удар по почкам.

Не говоря ни слова, матрос покорно семенит вперед, неуклюже напяливая бескозырку. На палубе остаются редкие следы темных капель.

Ошеломленно провожая взглядом процессию, я делаю несколько шагов обратно, скрываясь за орудием. Да уж… А Новиков не так уж и преувеличивал. Мордобой здесь, похоже, действительно распространенное явление… Одно дело, когда об этом читаешь в художественной литературе, и совсем другое – наблюдать подобное воочию. Нравы…

Настроение быстро портится, словно наказан не лентяй, а лично я.

Прохожу немного по палубе и едва не падаю, спотыкаясь о доски.

– Осторожней, ваше благородие… – доносится из темноты. – Давай, выносим! – чернота люка рождает спину в бушлате. – Поберегись!.. – Рядом со мной, пружиня, падает несколько деревяшек. – Куда их после?..

– За борт приказано… – появляется следом напарник. – Не сейчас, опосля совещания!

С воды раздается знакомое пыхтение. Почти свешиваюсь за борт: чадя, подходит паровой катерок. Названия не разглядеть, однако различаю фигуры в офицерской форме. Слышен крик:

– Принимай швартовы!..

– Чьих будете?..

– «Апраксин»… Живей шевелись!

«Что-то случилось? Ах да… Вечернее совещание флагманов!..»

Оглядываю море: неподалеку виден еще катер, следом мигает несколько огней. «Значит, скоро восемь? А я имею приглашение в кают-компанию… Нехорошо отлынивать! Вопрос только – где находится эта самая компания?..» – вновь выхожу на корму и отлавливаю первого встречного:

– Постой, браток…

– Да, ваше благородие?

– Кают-компания у вас где?

– Да прямо под ногами, ваше благородие… На ней почти и стоите! – улыбается матрос, указывая на палубный настил. – Палубой ниже будет. Вон по тому трапу спуститесь, дальше отыщете… – кивает на дверь за орудием.

Хм… Не знал!

Надо бы, конечно, сходить за Матавкиным… Однако любопытство берет верх: загляну ненадолго, разведаю, как и что… До лазарета недалеко в крайнем случае! Спускаясь, успеваю удивиться своему безрассудству. Без году три дня на броненосце, и какой стал самостоятельный?.. Не быстро себя офицером почувствовал?.. Может, не надо? Невесть откуда взявшаяся смелость не дает опомниться, таща за собой на приключения.

Определить, где находится офицерское собрание, не составляет особого труда: раскаты смеха и гитарные переливы – ошибиться достаточно трудно. Робко открыв дверь, я попадаю в просторное помещение наподобие маленького зала с низким потолком. Сквозь облака табачного дыма проступает длинный стол и десяток лиц, сидящих вокруг. В основном молодежь. Узнаю хорошего знакомого: родной почти Борис Арсеньич, конвоир пленного японского шпиона в подштанниках! Фомин, с которым виделся на «Корее»… Остальных тоже встречал, большинство присутствовало в рубке, утром. Пригласивший Редькин вроде бы отсутствует… Во всяком случае, не видать.

На столе пара бутылок, общество увлечено шахматами.

– Защита Стейница!.. – Чей-то авторитетный баритон эмоционально срывается на высокие нотки. – Говорю вам, классическая испанская партия!

– А получите вот так! – Громкий стук фигуры о доску.

– Браво!.. – хлопает кто-то в ладоши.

Особняком от всех, на диване, лениво перебирает струны лейтенант в лихих усах и распахнутом кителе:

Не для меня луна, блестя, Родную рощу осребряет… И соловей, что май встречает, Там будет петь – не для меня…

Раз Редькина нет, может, и я не к месту?.. Непонятно откуда взявшаяся робость предательски тянет обратно. Уйти, пока не заметили?.. Ищу рукой дверную ручку…

Резкий удар по струнам.

– Господа, а у нас гость!..

Лица мгновенно поворачиваются ко мне.

– Господин пору-у-у-учик… – протягивает кто-то. – Не ждали-с, не ждали-с… Что же вы стоите в дверях, голубчик? Проходите, всегда рады!

Тон, которым сделано приглашение, мне совсем не нравится. Напоминает издевку… Зря я, наверное, один… Без Матавкина…

Стараясь держаться как можно уверенней, подхожу к столу. На меня смотрят без выраженной враждебности, но и дружелюбными назвать их взгляды можно с большой натяжкой. Скорее, изучают нового человека. Выделяется лишь Борис Арсеньич – косится крайне неприязненно.

Наверное, мне до́лжно представиться? Преодолеваю внутреннюю неуверенность:

– Смирнов! Вячеслав Викторович… – протягиваю руку ближайшему сидящему.

– Белый, Николай Александрович!.. – Тот поднимается.

Обойдя всех по очереди, жму протянутые руки. Последним нехотя встает бывший конвоир, рукопожатие весьма вялое:

– Данчич… Борис Арсеньевич… – без особого энтузиазма представляется он.

Встречаемся глазами. А у тебя, Слава, похоже, завелся первый враг в прошлом… Ну враг не враг, но недруг – точно! Видывал я подобные взгляды, и не раз…

Гляжу будто в воду.

– Не прошло и трех дней с момента счастливого спасения господина поручика, как команда броненосца начинает бунтовать… – Голос звучит насмешливо. – Его превосходительство назначает внезапные учения со стрельбами, адмирал Небогатов со штабом меняет корабль… – Делает паузу. – А в наших, господа, каютах… – Данчич обводит глазами присутствующих, – зачем-то сдирается вся обшивка. Господин Смирнов, поделитесь с нами… – прищурившись, внимательно смотрит на меня. – А как вы очутились в воде близ Камранга? Все мы слышали утром ваше выступление… Расскажите же нам: как, а главное, почему затонул тот катер, на котором вы плыли?.. – Борис Арсеньевич лениво затягивается папироской, выпуская облако дыма в мою сторону. – Как вы говорили: к нам? – Лейтенант с расстановкой поднимает пепельницу, бычкуя окурок двумя пальцами.

Вокруг тихо, лишь кто-то барабанит марш пальцами по столу: «Трам-парарам-пам… Пам-пам!..» Внутренне браню себя последними словами за опрометчивость. Лучшими из названных эпитетов являются «раззява» и «олень»… Вот на фига ты сюда поперся? Один, без Матавкина? Думал, раз погоны надел – все теперь? Равный среди равных?.. Но надо что-то отвечать. И крайне быстро, здесь не по одежке встречают… Давай же, Славка, соображай!

– Господин Данчич… – Я пристально смотрю ему в глаза. Взгляда не отводит, держит, не моргая. – Всю необходимую информацию я изложил Зиновию Петровичу вчерашним вечером… И сегодня, во время обеда у него… – добавляю я, стараясь говорить отстраненно, будто с неохотой. – К сожалению, имею строжайший приказ от его превосходительства не распространяться о деталях! – осеняет меня внезапное, спасительное решение.

По каюте проносится разочарованный вздох:

– Ну-у-у-у…

– А мы-то… Надеялись послушать о ваших приключениях!..

– Жаль…

– Скажите, господин Смирнов!.. – не отстает Данчич, заглушая возгласы. – А известный приказ избавиться от деревянной обшивки кают и мебели – тоже ваших рук дело? Завтра и у нас… – разводит руками, – все разворотят. Имеете к этому отношение?

– Имею! Я передал эти советы адмиралу… – почти механически сознаюсь я. И делаю это совершенно напрасно, ибо в следующую секунду за столом разражается настоящая буря:

– Зачем?!..

– Что за дурацкие выдумки?!..

– Что вы, сухопутный, вообще можете в этом понимать?..

– Пожаров я не испугаюсь! – вставляет безусый юный мичман. На вид парню едва за двадцать. От наплыва чувств он даже привстал со своего места.

Во мне и без того давно закипает злость… Однако последнее заявление окончательно выводит из равновесия. Пожаров они не боятся!!! Кто здесь морские офицеры – я или вы?! Мать вашу, это ведь военный корабль, а не прогулочная яхта! Знали бы вы, «господа», как через неделю будете полыхать вместе с броненосцем, заткнулись бы как миленькие!

Лишь один рассудительный голос встает на защиту:

– Абсолютно правильное решение командующего, господа! Полностью и целиком поддерживаю! – Реплика принадлежит молодому лейтенанту, что представился Вырубовым.

– Петр Александрович, и вы туда же?..

– Какой в этом смысл, ведь опыт боев в Желтом море показал успешность действий пожарных расчетов? – Молоденький мичман разгневанно машет рукой.

– Смысл – лишить огонь любой доступной для него пищи! – Вырубов спокоен и сдержан. – В боях в Желтом море я пусть и не участвовал, но теорию помню хорошо! А вы, как вижу, позабыли, Георгий Иванович!

Юнец отчаянно краснеет, ничего не отвечая и откидываясь назад.

Да уж… Что-то больно уж вы избалованы, господа офицеры Российской империи… С трудом представляю подобную дискуссию в своем, будущем времени! Элементарные ведь меры безопасности.

– Садитесь уже, господин поручик! – указывает Вырубов на свободный стул. – Мадера? – вопросительно поднимает бутылку.

С удивлением обнаруживаю себя на ногах. Галдеж постепенно утихает, с дивана вновь доносится аккорд:

Не для меня придет весна, Не для меня песнь разольется…

Не могу я больше пить! Каждый день у вас: то мадера, то ром… То водка с краской… Протрезвеешь – снова ром! Матросы на броненосце вечно пьяны опять же… Что за отношение к службе?

И сердце радостно забьется В восторге чувств… Не для меня…

Все же усаживаюсь, отказавшись от выпивки. Предварительно нахлобучив фуражку на вешалку к «коллегам». Возмущение постепенно стихает. Шахматисты вновь углубляются в партию, разговор переходит к завтрашним учениям:

– Четвертые стрельбы за весь поход!.. И что я, не более двух выстрелов сделаю из орудия!

– Снаряды экономим, настреляетесь еще по японцам! Дадим хоть малым калибрам вдоволь порадоваться, Николай Ильич!

– Если бы так… На прошлых стрельбах – лишь по десять залпов каждой батареей… Прислуга пороху не понюхала!..

Шахматисты в другом углу, потеряв ко мне интерес, опять склонились над партией:

– А как вам слон на Е – пять?..

– Бесподобно! Тогда держите: шах!..

Пользуясь затишьем, оглядываюсь вокруг. В углу блестит лаком черное фортепиано, рядом карточный столик наподобие журнального. В отражении большого настенного зеркала в резной оправе наблюдаю себя в окружении собеседников. Расстегиваю верхнюю пуговицу кителя – жара! На стенах полки с какими-то сувенирами, под потолком множество портретов. Присматриваюсь: вездесущий Николай с бородой, что естественно. С соседнего смотрит именинник корабля, сам Александр Васильевич. Известная репродукция, точно такая популярна и в наше время… Следом несколько незнакомых лиц, Ушаков рядом с Нахимовым… Четыре больших окна в дальнем конце. Если смотреть снаружи, те находятся прямо над винтами, видел их на братских броненосцах. Даже какая-то дверь, как на балкон… Из размышлений выводит горячая реплика:

– …Проще простого! Того никогда не сунется в открытое сражение, а коль хватит ума – сурово поплатится за безрассудство! Войну на море мы уже выиграли, доведя эскадру до Владивостока… – Фомин, что командовал погрузкой на «Корее», горячо жестикулирует в подтверждение сказанного.

Э-э-э, брат, как тут у вас все запущено… Выиграли, говоришь? Во Владике себя видите?..

Словно в ответ моим мыслям, кто-то вставляет реплику:

– Господа, никто не знает, как во Владивостоке с… дамами?..

Дружный хохот заставляет отвлечься даже шахматистов:

– Могу посодействовать с адресом известного заведения!..

– А вы откуда имеете?.. Бывали?

Вновь взрыв беспечного смеха.

И вальсы Шуберта, и хруст французской булки… Как отвратительно… в России… по утрам!.. Ощущение, что провалился не в прошлое, а в вылизанное кино одного известного режиссера… Тьфу!..

Еще раз обвожу взглядом присутствующих: веселые, расслабленные, без тени серьезности лица. Самой большой проблемой которых является снятие обшивки в каютах и вынос мебели… Похмелье, как я понимаю, должно случиться совсем скоро, не пройдет и недели. Страшное, смертное похмелье…

Покидая кают-компанию через час, я нахожусь в совершенно растрепанных чувствах: какое, к черту, сражение, если даже в офицерской среде царит такая расхлябанность? Граничащая с безалаберностью? Быть может, здесь всегда так и это я чего-то недопонимаю?

Выхожу на палубу и останавливаюсь, с наслаждением подставляя лицо соленому ветру: После прокуренной каюты – неземное блаженство! Нагнувшись, опираюсь руками на леера… Море напоминает диковинный город с причудливо освещенными зданиями: цветные огни кораблей со вспышками семафоров, яркие полосы прожекторов, беспорядочно шарящие по воде… Откуда-то издали доносится заунывный пароходный гудок. Одинокий и жалобный, как рев доисторического, всеми покинутого ящера…

В моем понимании корабль в преддверии боя должен жить единым, слаженным, надежно тикающим механизмом! Чтобы в нужную минуту распрямиться всей силой пружин, выдав всю энергию, на которую способен. Здесь же… Мордобой, повсеместная физическая усталость, моральная измотанность от долгого похода… Беспечные строевые офицеры, думающие о портовых девочках. Пьянство матросов, нарушения дисциплины. Никакой подготовки к возможному сражению! И, главное, слепая, ни на чем не основанная уверенность в своих силах. Складывается ощущение, что война для экипажа уже выиграна, дело лишь за малым: торжественно подписать капитуляцию. В Токио, во дворце императора… Если до моего появления именно так считал Рожественский, то… Браво, Зиновий Петрович. Вам отлично удалось передать настроения эскадре. Похоже, что всей, без исключения.

Гребной баркас почти неслышно проходит вдоль борта. Что там, совещание уже закончилось? Прохожу немного по палубе – ан нет. Возле корабля различима огромная масса на воде, катера еще тут. А это кто тогда? Телеграфист Демчинский рыщет? В поисках радиосигналов?

– С «Бедового», прими конец!

Да, да… Совещание командиров миноносцев состоится в десять.

День был не из легких, и глаза начинают слипаться: «Пойду-ка я… В каюту». – Чуть было не подумал: «К себе»… К несчастному Матавкину, которого вынужден пытать своим присутствием! Нет, я не эгоист, конечно… Однако идти «почивать въ лазаретъ» мне совсем не хочется… Я осторожно спускаюсь вниз, в темноте нащупывая ногой ступени. У Матавкина веселее и уютней. Надеюсь, он того же мнения! Преодолев пару коридоров, неслышно открываю знакомую дверь.

Картина маслом: аки ангел какой, на диване дрыхнут Аполлоний Михайлович… А мне куда? Поскольку лежак двуспальный, я лишаю его вариантов: варварски сдвигая Аполлония к стенке, примащиваюсь с краешку. Тот что-то ворчит во сне, однако я почти не слышу. Сон срубает меня, как лесоруб молодое деревце…

– Смирнов!..

Растерянно оглядываюсь вокруг: я в актовом зале, на работе. За столом президиума директор вместе с Рожественским в парадном мундире (удивительно схожи, кстати), рядом секретарша Леночка. Зал набит до отказа: вперемешку с бескозырками вижу знакомые лица: вот ребята из моего отдела: весельчак Егор, рядом циник-философ Макс… По какому поводу собрались?

Рожественский о чем-то перешептывается с директором, и наконец тот поднимается с места:

– Инженер Смирнов, мы тут посовещались с товарищем вице-адмиралом… – Публика затихает, внемля руководителю. – И решили… – Генеральный берет в руки листок, начиная читать: – «За неудовлетворительное исполнение обязанностей попаданца в прошлое… – Он оглядывается на адмирала. Тот что-то шепчет на ухо Леночке, краснеющей и улыбающейся. Директор недовольно продолжает: – Лишить месячной премии и объявить выговор по предприятию!» Зиновий Петрович, поддерживаете?..

Рожественский на секунду оставляет хохочущую секретаршу, согласно кивая.

– Правильно! – Громкий голос из зала. – Так его! – поднимается со второго ряда Дыбенко с винтовкой.

Ты-то откуда здесь?.. На бескозырке блестит золотая надпись «Ща». Зал начинает бешено аплодировать, слышны даже крики «Браво» и почему-то «Фас его!..»

– Но… Я ведь старался?.. – Мой голос тонет в свисте и улюлюканье.

– Старался он!..

– Как же…

– Кому рассказываешь?

– Где однолинейная схема броненосца?!

– Токи в цепи померил?

– Акт приемки электроучета… – Это уже голос самого Рожественского. – На броненосец… Написал?! Длина кабельных линий, исполнительная схема объекта где?.. От какой подстанции подключен броненосец – выяснил? Зачем ты нам тут, в прошлом?

Голоса в зале перебивает далекий звук горна. Внезапно помещение резко накреняется:

– Боевая тревога!!! – не своим голосом ревет Рожественский, вскакивая со стула. – По местам! – выпучив глаза, орет он.

Народ испуганно вскакивает со стульев, пытаясь пробиться к выходу. Лишь бескозырки остаются на местах, ими уверенно командует Дыбенко:

– Прекратить собрание! – вопит он. – Караул устал!

Ко мне подбегает запыхавшаяся Леночка, начиная немилосердно трясти:

– Вячеслав Викторович, просыпайтесь! Боевая тревога!.. Вячеслав…

Открываю глаза. Надо мной склонился Матавкин:

– Поднимайтесь, я убегаю в лазарет. По боевому расписанию обязан быть там! – дверь за ним захлопывается.

Какая, к чертям, тревога? Японцы?!.

Грохот под полом явственно говорит, что корабль давно на ходу. И на немаленьком, судя по звукам. Ощущение, что машину вот-вот разорвет. Грхумм, грхумм… Ее металлический лязг проникает в самые глубины мозга. Громкий топот сверху, из иллюминатора слышны крики. Хватая китель, я выскакиваю в коридор, застегиваясь по дороге, и меня чуть не сшибает с ног матрос с тележкой:

– Поберегитесь!..

Я едва успеваю отскочить к стене. Пока тот проносится мимо, успеваю заметить в тележке снаряды. Небольшого калибра. Остатки сна сдувает как ветром: учения со стрельбами? Так быстро?

– На правую батарею кати!.. – орет издали кто-то. Добавляя пару вводных на морском диалекте. Наверняка это боцман.

Быстро взбегаю по трапу и останавливаюсь в замешательстве: ближайшая шестидюймовая башня со скрежетом поворачивается к морю, стволы опускаются, выискивая цель. Корабль в полной темноте – огни потушены. Лишь ближе к мостику мелькает фонарь. На море ничего не видно, тьма за бортом – ни зги.

– Ваше благородие, посторонитесь!.. – Двое матросов тащат что-то тяжелое, завернутое в парусину.

Едва успеваю отойти, как яркая вспышка с бака освещает броненосец. Корабль легонько вздрагивает, и в следующую секунду тишину нарушает грохот выстрела.

– Шестидюймовое, по нашему борту… – долетает сверху. В то же мгновение «Суворов» открывает прожектора, начиная бегло рыскать ими вокруг. На секунду палуба освещается сзади – корабли в кильватере последовательно зажигают боевое освещение.

– Дальше к горизонту смотри!.. – кричат сверху. – Ищи мишень справа!.. – Наш прожектор делает зигзаг, устремляясь вдаль. – Давай… Вот так… – Луч, дергаясь, перемещается по воде, убегая вдаль.

– Вот он!.. – В сноп света попадает силуэт. Кажется, это миноносец, если я правильно представляю. – За кормой смотри, медленней веди! Да чтоб тебя…

К обнаруженной цели устремляются прожектора соседей: один, второй… Наконец в фокусе появляется небольшой треугольник. Не больше пары сотен метров от буксира. Расстояние небольшое – максимум километр.

– Пять кабельтовых до цели!.. – кричат снизу.

От напряжения вцепляюсь в поручни, вглядываясь в темноту. И что, они вот так начнут палить? Впереди ведь миноносец, не побоятся задеть?

Ответом служит выстрел со стороны мостика. Явно что-то маломощное. Скорее всего, малое орудие, сорок семь миллиметров. Догадка оправдывается: присоединяясь, начинают быстро говорить другие скорострелки. Огонь ведется хаотично, залповой стрельбы нет и в помине.

Через несколько секунд к стрельбе подключается нижняя батарея. Эта уже серьезней – семьдесят пять миллиметров. Палит слаженней – огонь начинает напоминать залпы. Отстает лишь одна пушка, на три-четыре секунды от остальных.

Засмотревшись, я совсем забываю про шестидюймовую башню, что поблизости… А зря: орудие гулко ухает так, что с меня едва не сдувает фуражку. На миг окружающее становится белым, осветившись вспышкой. Несколько мгновений я ничего не слышу – звон в ушах перекрывает все звуки. Не успевает слух восстановиться, как немедленно стреляет второе, вновь возвращая противный звон.

– Правее еще цель!.. – доносится сквозь вату. – «Ослябя» подсвечивает!

Вытягивая шею, пытаюсь рассмотреть: корабль, что в кильватере поймал еще щит. Один из прожекторов «Суворова» немедленно наводят на новую мишень.

Шестидюймовая башня медленно разворачивается вслед, шевеля орудиями.

Мимо впопыхах пробегает офицер. С усилием открыв ее дверь, пытается перекричать грохот скорострелок, что-то громко высказывая прислуге. Улавливаю лишь обрывки: «почему не слышите!» и «по команде из рубки!..» Раздав прислуге люлей, сплевывает, уносясь дальше, чертыхаясь и размахивая руками.

Вновь ожив, башня со скрипом ловит свежую мишень. Решив не испытывать барабанных перепонок, я торопливо перехожу на ют, поближе к главному калибру. И весьма вовремя: мощный парный залп двух стволов ярко освещает палубный настил. С опаской кошусь на кормовое орудие. Ты-то стрелять не будешь, нет?.. Не то меня сдует за борт типа… Пушки хоть и расчехлены, однако башня не шевелится. И слава богу… Наверное, для отражения минных атак она банально не предназначена.

Море позади сверкает, бликуя отражением вспышек. Я с восхищением замираю от красоты зрелища: подобно фантастическому монстру, красавец «Ослябя» изрыгает огонь всем правым бортом. Невооруженным взглядом видно, что огонь его налажен лучше, чем наш. Несколько мелких вспышек сверху, после небольшого перерыва подключается нижняя батарея: вспышки крупнее. Последними бьют большие орудия, и вновь: дружно и четко. Подготовка сказывается… Где-то читал, что на «Ослябе» был самый сплаванный экипаж эскадры. Очень на то похоже… И как же так… Всего полчаса в бою пробыл?!

Неожиданно корабль начинает крениться на левый борт, поворачивая, и я хватаюсь за леер. Впрочем, напрасно – крен невелик. Противоторпедный маневр? По пене за кормой заметно, что шпарим мы сейчас на самых полных парах. Узлов четырнадцать, никак не меньше. Может, и все пятнадцать. Выстрелы «Суворова» затихают, колонна кораблей остается правее. Когда броненосец выпрямляется, стрельба возобновляется с новой силой.

Ощущаю себя ненужным и лишним: мимо, торопясь, пробегают матросы… Пожарный расчет лихо вытравливает шланг по палубе, мастерски матерясь. Быстро мигает семафор на мачте… Вокруг кипит жизнь и бурная деятельность. Похоже, один я на всем броненосце не знаю, куда себя приложить…

– Курите?

Резко оборачиваюсь. Рядом незабвенный Борис Арсеньевич. Бывший конвоир и нынешний недруг. В руках заманчиво блестит открытый портсигар.

Ну уж нет… Если я в кают-компании не закурил, когда там топор можно было вешать… То сейчас, из твоих рук, дорогой Данчич…

– Нет… – гордо смерив его взглядом, холодно отвечаю я.

– Вот что, Вячеслав Викторович… – Офицер почему-то опускает глаза. – Не хотел бы, чтобы непонимание между нами переросло во враждебность. Пару дней назад я… – он протягивает мне руку, – несколько погорячился и вел себя не лучшим образом. Прошу простить!

Рука висит в воздухе. Ну что тебе сказать, Данчич… Я незлопамятен и конечно же прощаю! Пожимаю.

– Красиво стреляют… – Лейтенант кивает назад и закуривает, чиркая зажигалкой, отдаленно напоминающей легендарную «Zippo». – Лучшие в мире снаряды, один из сильнейших флотов… – Борис Арсеньевич продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю.

Лучшие в мире снаряды… В голове услужливо всплывает картинка из интернета: целехонький японский флагман – ни следа от пожаров, не видно даже пробоин. А ведь нахватался больше всех от нас… Толку от такой мощи?.. Я вновь смотрю на «Ослябю». Сделав последовательный поворот, тот пристроился за нами, продолжая выбрасывать вспышки. Сколько там двенадцатидюймовых не разорвалось, попав в «Микасу»? Треть? А почему? Влажность или что-то другое? Где-то читал про конструктивные особенности, было там также про взрыватели…

– …Будет настоящим самоубийством со стороны японцев! Согласны, господин поручик? – Данчич победоносно смотрит на меня.

Впопыхах кивнув в ответ: конечно, мол, и все такое, я спешно откланиваюсь, оставив недоуменного лейтенанта в одиночестве.

Балда, дубина… Я костерю себя последними словами, торопливо спускаясь в лазарет. Рожественский как пить дать попрется через Цусиму, посчитав, что все исправил. Ну, избавится от транспортов, ну трубы-козырьки-дерево-уголь выбросит… Телеграф-маневры-стрельбу начнет поправлять… Уже поправляет вон… А снаряды?!

На подходе к здравпункту встречаю двоих матросов с парусиновыми носилками. Сделаны на первый взгляд добротно – имеется даже карман для ног. У одного через плечо перекинута связка бумажных пакетов, на каждом красный крест. Неплохо поставлена медслужба, я представлял, что дело обстоит куда хуже…

Открываю знакомую дверь – в лазарете торжественно-стерильная обстановка: ярко светят лампы из операционной, в предбаннике чаевничают четверо санитаров. Матавкин с Надеиным, одетые в белые халаты, что-то оживленно обсуждают в углу.

– А-а-а, господин поручик с амнезией… – с укором качает головой Надеин, заметив меня. – Слышал, слышал ваше утрешнее выступление… Что же вы, могли бы и признаться, голубчик, а не играть в болезни! – В голосе врача сквозит неприкрытая обида. – Коллеге-то рассказали сразу небось?

Что мне надо сделать? Покраснеть? Прости, эскулап морей, мне сейчас не до тебя. После отчитаешь враля, будет еще время:

– Аполлоний Михайлович, можно вас на минутку? – торопливо поздоровавшись, киваю на дверь.

Младший врач вопросительно смотрит на Надеина, тот машет на нас рукой.

– Секретничайте, чего там! Тревога учебная, раненых нет… Недолго, господин Матавкин! – летит вдогонку.

Утаскиваю друга подальше от людей, в самый дальний угол. Останавливаемся напротив двери с табличкой «Машинный складъ». Вроде рядом никого:

– Аполлоний Михайлович, скажите… – Я оглядываюсь по сторонам. – А сколько снарядов попало в «Аврору» во время Гулльского инцидента, не помните? Пять?

– Пять… – удивленно смотрит тот.

– А разорвалось?

– Полноценно – ни единого… У одного, кажется, отлетело днище… – Матавкин морщит лоб. – Сработал взрыватель, но заряд не сдетонировал. Я слышал, что они просто не встретили достаточного сопротивления, поскольку были бронебойными… А что случилось?

– Да так… – Я прислушиваюсь к канонаде наверху. Кажется, пошла на убыль. – Ничего существенного. – К адмиралу сегодня попасть – нереально?

– Вряд ли, сейчас идут стрельбы. Завтра разве что, – задумывается он. – Но вновь планируются учения, да еще с маневрами… – Матавкин подозрительно смотрит на меня. – Еще что-то припомнили? Признавайтесь!

Не врать же тебе, брат Матавкин… Раз сложилось так, что спим с тобой на одной кровати!

Вкратце излагаю ему то, что знаю. О количестве попаданий и проблемах с детонацией. После перехожу к причинам: завышенной заводской влажности с конструкцией взрывателей. В конце добавляю про тропики, которые сухости явно не прибавили…

– Во время стоянки в Нуси-Бе я несколько раз общался с Петром Евгеньевичем Завалишиным, старшим артиллерийским офицером с «Бородина»… – перебивает меня Матавкин. – Мы водим знакомство еще по Петербургу. Он-то и сетовал на высокую влажность в тропиках… – Матавкин от волнения теребит пуговицу халата. – И ненадежность деревянных пробок, коими затыкают отверстия взрывателей… – Пуговица оставлена в покое, настал черед терзаний лацкана. – Так вот, Петр Евгеньевич, по его словам, распорядился дополнительно герметизировать дыры!

Уже лучше. Хоть кто-то о чем-то заботился в этом походе, проявляя инициативу!

– Господин доктор, вас приглашают!.. – Из-за угла появляется санитар. – Господин старший врач просили быть!

– Передай, что бегу! – машет рукой Аполлоний. – Завтра попробуем придумать с визитом к адмиралу, – шепчет он мне. И, уже громче добавляя: «Вячеслав Викторович, прошу простить – служба!» – исчезает в сторону лазарета.

Так… Значит, хоть на «Бородине» снаряды не отсырели! Хотя… Гулльский инцидент случился у берегов Англии, а оттуда до тропиков – как до Луны пешком. Но снаряды тем не менее об «Аврору» не разрывались…

Неожиданно для себя обнаруживаю, что пушки броненосца стихли. Все, учения закончились? Похоже, что так. Коридор наполняется голосами – мимо проходят уставшие матросы, за ними тот самый юный мичман, что не боялся пожаров в кают-компании:

– Молодцы, братцы, хорошо потрудились! Лишь Зуеву выношу замечание: незачем тянуть шланг через всю палубу, если краны поблизости. Цепляться необходимо от ближайшего к пожару!.. – грозит тот пальцем. – Всем лишнюю чарку за обедом, я распоряжусь! Кроме Зуева…

– Ва-а-а-аше благородие, а ежели там огонь горит, как же я стану цепляться? Погорю ведь!.. – возмущается, разводя руками, Зуев. – Всем чарку, а я как же?..

– Трюмно-пожарный дивизион, Зуев, несет самую ответственную службу в бою… – Заметив меня, мичман подмигивает. – Господин поручик, ведь так?

– Истину говорите! – улыбаюсь я, провожая глазами процессию.

Кажется, его фамилия Шишкин. Улыбка медленно сползает с лица. В Цусимском сражении этому почти еще мальчишке вместе с недотепой Зуевым достанется страшная роль: отчаянные, безнадежные попытки потушить гигантский костер, которым будет полыхать избитый флагман… Пылать спустя полчаса после первого выстрела. И цеплять порванные, перебитые осколками шланги можно будет отовсюду, с любой уцелевшей водной магистрали броненосца. Все равно без толку…

Бредя в полумраке лабиринтов к каюте Матавкина, я вдруг останавливаюсь в замешательстве. Стоп! Что это было? По сердцу будто ножом чиркнули… Прислушиваюсь к звуку: точно! Она самая – русская, задушевная… Та, что в двух мировых, да и в наши дни, продолжает рвать души на части… До меня отчетливо доносятся переливы русской гармони.

Сворачиваю на магнит в незнакомый переход, преодолеваю еще один… Поют за углом. Стараясь оставаться незамеченным, останавливаюсь, разбирая слова. Мать моя, неужели и здесь она популярна?..

Что ж ты когти распускаешь Над моею головой? Иль добычу себе чаешь? Черный ворон, я не твой…

Наконец не выдержав, я выхожу из укрытия. Несколько матросов, сгрудившись, сидят прямо на полу, подтягивая гармонисту. При моем появлении гармонь издает плачущий звук, смолкая, сидящие начинают подниматься:

– Здравия желаем, ваше…

Народ, вы чего?.. Да я сам такой же!..

– Сидите, сидите, ребята… – усаживаюсь я на корточки, прислоняясь спиной к стене. – Не помешаю?

Матросы удивленно переминаются вокруг, усатый гармонист в годах испуганно прячет инструмент за спину:

– Ваше благородие, да мы тут недолго совсем, в кубрик уже идем… – умоляюще смотрит он. – Айда, ребята? По койкам?

– Подожди… – Меня охватывает бесшабашное настроение. – А коли я напою, подыграть сможешь?

– Чего же не смочь?.. – недоверчиво глядит тот. – Смогем…

– Падай тогда сюда!.. – указываю рядом с собой. – Давай, давай! – машу ему рукой. – Не тормози! – Усатый, оглядываясь, нехотя приземляется рядом. – Слушай сперва напев!

Я откашливаюсь:

– Рас… цветали… яблони и груши!… По… плыли… туманы над рекой!.. – старательно вывожу я, помогая рукой в такт.

Певец из меня так себе: медведь на ухе вечную лежку устроил. Но, к моему изумлению, на словах «берег на крутой» гармонь берет первый пробный аккорд.

Продолжаю петь, закрыв глаза, и аккомпаниатор лихо ухватывает незатейливую мелодию. А по коридорам броненосца летит до боли родная песня в моем исполнении.

Недоверие как рукой снимает, вокруг нас образуется тесный кружок. На лицах появляются первые слабые улыбки. Закрыв глаза, я продолжаю, стараясь.

Повторно пропеть последние две строчки куплета мне помогает уже нестройный хор голосов.

В памяти некстати всплывает Анька. Такая же простая русская «Катюша»… Как и у каждого из вас дома… Может и в лоб зарядить сковородкой, а после нежно обнимать всю ночь… Где ты сейчас? Безнадежно ходишь по берегу чужого моря? Плачешь в отеле? Звонишь моим близким, друзьям? Маме? Улетела домой, в Россию? Родишься ли ты вообще когда-нибудь, если изменится будущее?..

Гармонист делает красивый перебор, и дружные голоса громко подхватывают окончание песни: «Про того, чьи письма берегла!..»

Оглядывая восхищенные лица, я поднимаюсь на ноги. Ну все, ребята. Передал вам, что можно. И даже что нельзя… Пойте и… И распространяйте. Это лучшая военная песня, которую знаю! Пусть в ней ни слова о войне со смертью. Да и не нужна она в ней, костлявая… А вот «Черного ворона» вашего… Забудьте пока. Не к месту!

Гармонист хватает за рукав, будто в подтверждение моих мыслей:

– Ваше благородие, еще разок!.. Слова запомнить надо, а?.. – Влажные глаза умоляюще смотрят на меня.

– Да, ваше благородие, слова, слова повторите! – не отпускают меня матросы, присоединяясь к товарищу.

– Записать вам, может? – улыбаюсь я.

– Не, мы и так запомним… Вы еще нам спойте, разочек!

– Петь больше не стану, но словами – расскажу. Слушайте сюда…

Через полчаса, засыпая в нашей с Матавкиным каюте, я беззаботно улыбаюсь. Будь что будет, но на душе почему-то светло и ясно. Интересно, почему?..

Утро не приносит ясности. Как во встрече с адмиралом, так и в погоде. Не обнаружив Матавкина при пробуждении и испытывая острые муки голода, я всецело доверяюсь ногам. Которые приводят тело прямиком в кают-компанию. Откуда, после кофе со сдобной булкой, выданными мне заспанным матросом, я и поднимаюсь на палубу. За ночь ветер поменялся, и вместо жаркого курортного солнышка небо заволокла унылая серая масса. Волна ощутимо усилилась, и корабельная качка очень хорошо чувствуется. Особенно мне, сухопутному. Мутить пока не мутит, однако голова слегка подкруживается.

Что там, как обстановка? Щурясь, вглядываюсь в соседние корабли. А эскадра-то выстроена по-боевому, похоже! Единая кильватерная колонна, во главе которой наш «Суворов»… Позади, насколько хватает обзора, идет «Александр Третий», за ним «Бородино». Насколько могу судить, дальше в кильватере «Орел» с «Ослябей» почти теряются в полосе дыма. Следующих уже не разглядеть, но как-то их… Мало, что ли? Где остальная эскадра? Крейсеры, транспорты? Миноносцы, в конце концов?.. С правого борта мало что видно, и я забираюсь палубой выше, останавливаясь возле скорострелки. Ствол расчехлен, рядом дежурят двое матросов… Очередные учения? Это я опять почти все проспал?.. Спрашивать как-то совсем стыдно, и я вытягиваю шею, поднимаясь на цыпочки – вновь почти ничего не разглядеть… Над головой нависает задний мостик, на который нога попаданца еще не ступала. Рискнуть, подняться?.. Меня одолевают смутные сомнения. Собственно, а чего это я… С главного мостика к команде обращался, а на кормовой – нельзя? Непорядок!

Преодолевая внезапно охватившую робость, с независимым видом поднимаюсь по ступеням. У трапа замерли двое матросов – прохожу мимо, козыряя в ответ, как положено. Чуть поодаль небольшая группа офицеров с биноклями. Узнаю нескольких знакомых: незабвенный Данчич, рядом Вырубов… Фомин, что грузил уголь на «Корее», держит подзорную трубу, выделяясь среди остальных. Вся имеющаяся оптика направлена за левый борт, офицеры настолько заинтересованы, что меня никто не замечает. Здесь, наверху – гораздо ветреней. Сильный порыв едва не сбивает фуражку, и, придерживая, я натягиваю ее глубже. Скромно примостившись в углу, начинаю прислушиваться к разговору:

– …Интересно, подобной имитации в этом походе еще не случалось… Или я чего-то не помню?.. – Вырубов явно заинтересован событиями. Не отнимая бинокля, поеживаясь, поднимает воротник кителя.

– Подождем, чем закончится… – соглашаются рядом. – Хорошо разогнались, узлов пятнадцать, никак не меньше! – добавляет тот же голос.

Смотрю в сторону, куда направлено все внимание… Ага!.. Становится понятно, куда подевались крейсеры: плотно сбитая колонна быстро обгоняет нас по левому борту примерно в километре. Названий отсюда не прочесть, но первый наверняка «Олег» со стариной Энквистом. Боюсь ошибиться, но следующий напоминает «Аврору»… Во всяком случае, силуэт трехтрубный и очень похож. Считаю про себя количество: раз, два, три… Выходит, что семь. Эх, бинокль бы мне… Я с завистью смотрю на офицеров.

Позади, на большом удалении, видно дымы – остальная часть эскадры. Следуют особняком и, похоже, в маневрах участия не принимают.

– Последовательный поворот. Пересекают наш курс… – комментирует Фомин, не отлипая от подзорной трубы.

Ни черта не видать! Как я ни вглядываюсь, не могу рассмотреть почти ничего. Ну дымы, ну дымят…

Вспомнив про массивный бинокль на шкафу в каюте Матавкина, я кубарем скатываюсь вниз.

Аполлоний, думаю, простит недотепе из будущего, что взял без спросу… Бинокль, бритвенный набор, половину дивана… Что там еще? Одну вторую каюты, костюм б/у гражданский… Который безнадежно попортил в бою с матросом. С этими невеселыми мыслями, запыхавшись, открываю знакомую дверь.

В поле обзора немедленно попадает банка с гуталином. Как последний, убийственный аргумент, я заканчиваю подсчет: «Гуталин!.. – без тени терзаний снимая с полки бинокль. – Дружба – на то ведь оно и чувство, чтобы делиться?» – торопясь обратно, скептически размышляю я.

На сей раз мое появление не проходит незамеченным, и со мной вежливо здороваются:

– Господин поручик, вы тоже решили понаблюдать за маневрами? – последним руку жмет Вырубов.

– Решил… Если мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит! – улыбаюсь я. – Ни черта не могу разобрать, если честно!

– Это вполне поправимо… Берите ваш бинокль! – тот указывает на колонну слева. – Предполагается, что отряд крейсеров в маневрах будет играть роль вражеской эскадры. Вон и они: возглавляет колонну «Олег», затем «Аврора». Далее «Жемчуг», «Изумруд», «Светлана» и «Алмаз». Замыкает строй «Урал». – Перечисляя, он загибает пальцы. – Всего семь вымпелов. Видите?.. – дружелюбно смотрит лейтенант.

Подношу бинокль к глазам, пытаясь рассмотреть подробней. Сильно мешает качка, и изображение в окулярах безбожно прыгает. Однако, приноровившись, начинаю различать детали: например, окончательно распознаю «Аврору». Почти не изменилась, родная… Лишь цветом черна, аки уголь… Но это не беда, полиняешь еще к семнадцатому!

– …В данный момент условная вражеская эскадра пересекает курс нашей, двигаясь в кильватерном строю, – продолжает наставник. – Некоторое время назад, совершив последовательный поворот на шесть румбов вправо… – Вырубов задирает голову, сощурившись на рею. – Приказ же нашему отряду, из броненосцев – пока соблюдать ход в пять узлов, следуя за флагманом. То есть за нами… – Он подносит к глазам бинокль. – Это начальная фаза учений, надо дать крейсерам выдвинуться вперед… Что такое «румб», уточнять не стоит, конечно? – совсем тихо спрашивает он, чуть наклоняясь. В глазах бегают шальные искорки.

– Одна тридцать вторая окружности… – почти обиженно шепчу я, опуская бинокль. Я поручик или кто, в конце концов? Неужели настолько не похож? Еще в детстве, взахлеб прочитав «Цусиму», я шантажом вынудил родителей приобрести «Детский военно-морской словарь». Так что в «румбах» я подкован.

– Пока же мы ждем, как поведут себя условные японцы! – уже громче продолжает лейтенант, одобрительно подмигивая.

– Как, как… – доносится с другого края мостика. – Известно, как: развернутся и двинут навстречу, таким же кильватерным строем! – На лицах присутствующих появляются улыбки.

– Довольно предсказуемо они себя поведут… – Чей-то басовитый голос явно недоволен. – А после полудня запланированы стрельбы, и когда станем их проводить – неясно!..

Я нетерпеливо всматриваюсь в горизонт.

Как же медленно все происходит в действительности! Когда читаешь о морских сражениях, все кажется интенсивным и быстрым. Повернул – сделал залп – прибавил ход – исчез вдали… Здесь же… Я вновь поднимаю бинокль, вглядываясь в прыгающие волны. Здесь придется долго и нудно терпеть, пока крейсеры сперва удалятся, затем развернутся, затем… Долго!

Впервые за последние дни я начинаю ощущать холод. Влажный промозглый ветер легко проникает сквозь китель, заставляя тело невольно поеживаться. Не простыть бы… Только сейчас замечаю, что на шею Фомина намотан длинный шерстяной шарф. От души завидуя такой предусмотрительности, я вешаю оптику на шею, опуская руки в карманы.

Через полчаса, когда мои уши успевают окончательно застыть, а сам я – безнадежно продрогнуть, «японская» эскадра почти растворяется вдали. Оставляя над линией горизонта лишь полоски дымков.

– Держать ход десять узлов… – долетает до меня. – Сигнал нашему отряду!

По пене за кормой заметно, что броненосец увеличил скорость.

– «Орел» отстает, не отрепетовали сигнал… – Данчич взволнованно переходит на другой край. – «Ослябя» сейчас в корму въедет! – громко подытоживает, привстав на цыпочки.

Почти взбираюсь на ближайший прожектор, стараясь рассмотреть происходящее сквозь черные фуражки. Хорошо видно, как пятый по счету броненосец, уклоняясь от столкновения, резко принял влево, едва разойдясь бортами с впередиидущим. Стройная колонна позади распадается на глазах, превращаясь в куча-малу: следующие за «Ослябей» броненосцы рыскают кто вправо, кто влево… Порядок сохраняется лишь в начале, у первых трех.

М-да… И это за неделю до сражения?.. Серьезно?.. Теперь я понимаю обреченный взгляд Рожественского. Тогда еще, при первой встрече…

Наведение порядка занимает четверть часа: «Орел» наконец прибавляет, обгоняя выскочившего вперед «Ослябю». На «Суворове» же, наоборот, поднимают черные шары, дожидаясь отстающих и сбавив ход. С высоты мостика хорошо просматривается, как носятся в поте лица наши сигнальщики, лихорадочно набирая и заменяя флаги.

– Сигнал для «Орла»… – Вырубов шевелит губами, разбирая. – «Выражаю особое недовольство… несоблюдением места в колонне…» Еще что-то набирают… – Он останавливается рядом, изучая флаги. – «Не умеете управляться – учитесь теперь… Дальше поздно будет, иначе в бою принесете огромное несчастье!..» – по слогам разбирает Вырубов.

Над мостиком повисает мертвая тишина.

Да уж… Перед всей эскадрой так опустить командира… Я читал, конечно, про обидные прозвища, данные кораблям Рожественским. Представляю, что сейчас в боевой рубке творится! Рвет и мечет… Мат на мате наверняка… Впрочем, «Орел» ведь действительно облажался…

Происшествие на некоторое время отвлекает внимание от крейсеров, а они между тем действуют по заранее разработанному плану.

– Поворачивают западней… Пересекают наш курс! – восклицает Фомин. Я едва успеваю увернуться, уклоняясь от подзорной трубы: лихо перемещаясь по мостику, тот едва не лишает меня глаза.

Окуляры биноклей вновь наводятся на горизонт. Пытаясь рассмотреть хоть что-то, я подношу к глазам свой. А точнее – матавкинский. Колонна «японцев», совершив большой зигзаг вправо, произвела последовательный поворот на запад, двигаясь… Где-то я уже встречал подобное… Двигаясь точь-в-точь, как я видел это на одной знакомой мне схеме… Которую не далее как вчера рисовал на карте… Во время так называемого «обеда». И если сейчас… Я протискиваюсь в первый ряд, от волнения довольно невежливо отодвигая чье-то плечо. И если я все правильно понимаю, то «Олег» вот-вот должен совершить знакомый зигзаг, именуемый у нас… «петлей Того»?.. Ну же!..

Стараясь не шевелиться, балансирую биноклем, забыв про холод. Картинка немилосердно скачет, сперва поднимаясь, затем резко падая обратно. Силуэты кораблей почти сливаются с морем, как вдруг…

Головной дымок отчетливо наезжает на второй! Есть! Зиновий Петрович, да ты в солдатиков, я погляжу, решил поиграть? Посмотреть, как все было, типа?.. Словно в унисон моим мыслям, сзади комментируют:

– «Олег» совершил поворот… Приблизительно двадцать румбов влево!

– Дистанция до «Олега» – тридцать два кабельтова! – кричат снизу.

– Смертельный, чрезвычайно глупый маневр… – тихонько произносят рядом. – Если подобный разворот совершить в настоящем сражении – не позавидовал бы я тем экипажам… Сдвоенный строй, пали – не хочу!.. Хоть в белый свет как в копеечку, не промахнешься! А если наводить в мертвую точку…

– Да уж… Адмирала в очередной раз не понять! – отвечают полушепотом.

Знали бы вы, коллеги, как сильно ошибаетесь… И адмирала «понять» – это я точно знаю, и маневр данный – пусть и не самый удачный, быть может… Но – принесший победу Японии…

Я с интересом наблюдаю за последовательными поворотами крейсеров, которые поочередно ложатся на курс «Олега». Получается это у них, надо сказать, довольно неплохо. Вот так все и происходило. Почти… Лишь те были чуть подальше, а в остальном… Интересно, сделает адмирал встречный поворот? Или решил до конца посмотреть? Так сказать, прочувствовать свое фиаско?

Рожественский, похоже, упрямо решил «до конца». По крайней мере, в этой фазе учений. Наш отряд, по-прежнему сохраняя девять узлов, идет навстречу неминуемому. «Японцы» же, легко обогнав колонну, свободно охватывают голову, то есть «Суворова» с собратьями, безропотно прущими напрямик, вслед за вожаком. Как оно и было в действительности. На мостике вопиющее поведение флагмана рождает бурю эмоций. Предложения с репликами сыплются как из рога изобилия:

– Разойтись контркурсами!..

Свой человек! Я невольно улыбаюсь, поеживаясь от холода. Я не знаток теории морского боя, но данное мнение историков – самое распространенное…

– Невозможная имитация… Соотношение скоростей и положение противников – убийственное… Подобного никогда не произойдет в действительности!..

Еще как возможная… И… зуб даю, произойдет! При определенных обстоятельствах, естественно, печально злорадствую я внутри.

– Необходимо перестроение отряда в строй фронта, как единственно верное решение!

Ага… Учитывая, как только что «Орел» набирал скорость… А еще под таким огнем противника, какой будет у японцев… Удобно же будет долбить им в такую кучу. Вот уж где действительно не промахнешься! Впрочем, вам виднее, я не спец…

Критические домыслы грустно дублирует Вырубов:

– Мы и кильватерный строй с трудом держим, куда нам во фронт строиться…

Наконец кто-то выносит окончательный вердикт. Кажется, голос принадлежит Фомину.

– Классический «кроссинг тэ», господа! Как на картинке!

Однако это еще не все. Успешно «расстреляв» голову отряда, «неприятель» вновь разворачивается, уходя дымами к горизонту. Вновь сигнал сбросить ход, и мы некоторое время плетемся, выжидая. На этот раз приказ отрепетован всеми, и обходится без происшествий. Крейсеры проделывают предыдущий маневр – отряд Энквиста, как и раньше, поворачивает западней.

Внезапно я чувствую, как прожектор, на который почти облокотился, начинает мелко дрожать. Пояснения не заставляют себя долго ждать.

– Отряду приказано держать тринадцать узлов, следуя за флагманом… Почти максимальный ход, господа! Давненько не давали! Интересно, старички потянут?

Огромная железная конструкция натужно, будто нехотя, но все же подчиняясь, начинает медленно разгоняться, оставляя позади себя светлый пенный след. Матовые трубы над головой изрыгают еще более черный дым, сливающийся в большую жирную змею. Определить, где проходит граница между ними, кажется почти невозможным…

Что там Энквист? Напряжение на мостике достигает своего апогея, и кажется, его можно потрогать руками. Пытаясь поймать в бинокль отряд, я с трудом отыскиваю свободное место, втискиваясь между Данчичем и незнакомым полным офицером.

– Снова разворот… – сам себе комментирует Данчич. – Тот же маневр выполняют, голубчики!

– Тридцать четыре кабельтова до «Олега»! – крик снизу.

Наконец ловлю картинку: крейсеры последовательно выполняют все ту же «петлю Того», ничего нового… Так, а что мы?..

– Колонне следовать за флагманом… – Это Вырубов задрал голову, разбирая флаги.

Пол мостика начинает крениться.

– «Олег» повернул северней, вновь пытаются создать охват! – Полный офицер справа едва не сбивает с меня фуражку, навалившись всем телом на ограждение. – На траверзе у нас наверняка успеют…

Две колонны неумолимо сближаются, это хорошо видно уже без оптики. Как заметно и то, что «японцы», приняв северней, все же успеют осуществить задуманное.

– Сигнал всему отряду – повернуть последовательно на шесть румбов влево! – кричит кто-то. – Держитесь, господа!

Держаться?..

В следующие несколько секунд броненосец дает приличный крен на правый борт. Отсюда, с высоты мостика, кажется, что он вот-вот зачерпнет воду, опрокинувшись.

– «Бородино» отстает… – горестно сетуют рядом. – Сигнализируют: неисправность в котлах. Едва с «Орлом» разошлись… Лишь гвардия не подводит…

Гвардия?.. Это еще кто? Оборачиваюсь. Следующий третьим «Бородино» заметно отдалился и начал принимать правее, постепенно выкатываясь из строя. «Орел» же, наоборот, сейчас обходит его слева, подходя к точке поворота. Расстояние между ним и следующим мателотом – километр, не меньше. «Князь Суворовъ» с «Александром» сейчас значительно впереди остальных, наша пара идет в гордом одиночестве.

А что там условные «японцы»?.. Перевожу бинокль на отряд адмирала Энквиста. А «японцы» сейчас у нас по правому борту, как раз расходимся с ними контркурсами… Расстояние – кабельтовых тридцать, наверное. Причем расходимся исключительно «мы», задние корабли, исключая «Александра», еще даже не начинали маневра. Представляю, что сейчас должно твориться вокруг, будь это натуральная эскадра Того… Тридцать кабельтовых до неприятеля, и вот они мы, вдвоем, пожалуйте. Одни. Перед всей японской колонной, повернутой бортами… Ад покажется раем… Впрочем, так ведь и происходило, кажется? Другое дело, что сейчас-то мы все же разойдемся. Да и скорость – далеко не девять узлов.

Наши корабли один за другим выходят в параллель «японцам». «Орел» понемногу нагоняет, занимая пустующее место. «Бородино» же – безнадежно дымит где-то сбоку, окончательно отстав от собратьев.

Отряд Энквиста сейчас практически напротив, две колонны противников расходятся встречными курсами…

– Двадцать восемь кабельтовых до «Жемчуга»! – долетает снизу.

Неожиданный радостный выкрик нарушает тишину на мостике:

– Сигнал «все вдруг», господа!.. Как я и предсказывал – на восемь румбов… – Фомин эмоционально хлопает себя по коленке. – Строй фронта, и мы в дамках!

Палуба медленно кренится. Я оборачиваюсь: «Александр», оставляя гигантскую петлю дыма, тяжело поворачивает, как и мы. То же начинает проделывать и «Орел». Но вот «Ослябя»… Ты чего, родной?..

– Теперь «Ослябя»… – доносится до меня понурое.

– Не отрепетовали опять… Ох и влетит сегодня Владимиру Иосифовичу… С Николаем Викторовичем… От обоих адмиралов! Лишь отряд Энквиста в выигрыше, ему точно ничто не грозит!

Кто-то негромко хмыкает в ответ, скорее из вежливости.

Владимир Иосифович – это командир Бэр, если не ошибаюсь… Влетит же ему вовсе не от Небогатова с Рожественским, господа офицеры. От человека, хоть и носящего адмиральское звание, но одетого в совершенно иной, синего цвета мундир…

Трехтрубный красавец, нарушая все и вся, упорно продолжает двигаться прямо. Лишь спустя некоторое время, будто очухавшись, приступая к маневру…

Отобедав в обществе офицеров, что здесь со мной впервые, я выхожу из кают-компании прилично не в духе, несмотря на неплохой стол. Минуло полдня, а я все еще не поговорил с адмиралом! Матавкин, ты ведь мне обещал… Впрочем, сам чего, маленький? Если что, Слава, ты типа зачислен в штаб, типа младшим офицером… И поскольку ты «типа поручик»… Не попытаться ли самому «типа поговорить» с непосредственным руководителем? Кто там заведует штабом? Зиновий Петрович? Ну так я к нему! Куда там идти? В каюту?

На корабле суета – вовсю идет подготовка к стрельбам. Поднявшись на палубу, я немедленно уступаю путь двум матросикам, натужно катящим тележку с боезапасом. Под ногами хлюпает вода – струя бьет из шланга поблизости. Интересно, противопожарные меры? Грамотно!

Добравшись почти до середины судна, вновь прижимаюсь к стенке: четверо матросов осторожно тащат снаряд крупного калибра. Шестидюймовый, если не путаю.

А что такое? Поломалась подача?..

На мой вопрос утвердительно отвечает один из сопровождающих офицеров, обращаясь ко второму, постарше:

– Беда с этой норией, Александр Александрович! Сколько можно чинить? Четвертый раз за весь поход, и… – безнадежно разводит руками.

– Придется потерпеть до Владивостока! – отвечает второй, снимая фуражку и вытирая лоб платком. – Где я вам в море достану другой редуктор?..

– А вручную таскать… – негодует собеседник.

Процессия исчезает, скрываясь за поворотом.

С обоими я успел познакомиться за обедом: первый, что сетовал на неисправность подачи, – мичман Кульнев, Николай Ильич. Второй, Сан Саныч – лейтенант Прохоров. Оба представляют корабельную артиллерию.

Мне, вероятно, или очень везет, или адмирал целыми днями только и делает, что ищет со мной встречи, слоняясь по кораблю. Скорее, первое. Не успеваю я дойти до бака, как уже слышу его зычный баритон:

– Это что?! Стервец, я тебя спрашиваю – что… Это?!

Мимо торопливо пробегает матрос, резво скрываясь в отверстии люка. Глаза испуганны – только что не крестится, бедняга.

О как… Очередной апокалипсис? Длань карающая снизошла из рубки?

Заинтересовавшись, я огибаю мостик, чуть не въезжая в черную спину, – господин де Колонг… Рядом полукругом еще двое штабистов, посреди нависает адмирал. Над бедолагой-унтером, находящимся в глубоком низу и шоковом состоянии. Роста они примерно одного, однако впечатление, что матроса просто нет. В принципе.

– Почему молчишь, сволочь?!

Кулак Рожественского маячит перед несчастным. Тот ни жив ни мертв. Судя по лицу – скорее все же первое.

Надеясь увидеть как минимум заложенную бомбу с часовым механизмом, я замечаю рядом с обреченным лишь груду строительного мусора. Доски внутренней обшивки, подобные тем, что вечером выносили матросы. Очевидно, парень их просто вовремя не ликвидировал за борт. И всего-то? Группа штабистов бесстрастно наблюдает за происходящим.

– Фамилия твоя?.. – Глаза адмирала, кажется, вот-вот выскочат из орбит.

Даже со стороны наблюдать за подобным страшновато. Чего так расходиться-то, Зиновий Петрович? Ну не выкинул, ну проштрафился… Нервы-то поберечь надобно. Так и до инсульта недалеко!

Матрос что-то лепечет в ответ. Адмирал грозно заносит над ним здоровенный кулак…

Надо выручать парня! Кто воевать-то тогда станет, эй?.. Чего вы все над ним нависли тут, штабисты?

Я ловко вклиниваюсь между Колонгом и соседом, попадая в поле зрения командующего. Мутный взгляд, реагируя на изменения пейзажа, останавливается на мне. Покрасневшие, в красноватых прожилках глаза, кажется, вот-вот метнут молнии. Где-то я уже подобное видел… Не далее как вчера! И совсем не страшно даже… Почти…

Наконец глаза проясняются, становясь осмысленными. Меня, кажется, даже узнают – легкий кивок в мою сторону.

Я вытягиваюсь по всей форме:

– Ваше превосходительство, разрешите обратиться!..

Вокруг как-то сразу пустеет. Чувствую это локтями – раз, и не стало соседей… Что, испугались, штабные? Не дрейфьте, все будет путем…

Рожественский недовольно отвлекается от экзекуции, поворачиваясь в мою сторону. Наверное, в таких случаях гнев светлого лика должен пасть на чело… Посмевшее, так сказать… Потому ведь штабисты отскочили как от огня? Однако ничего подобного (к их, видимо, изумлению) не происходит. Светлый лик относительно спокойно вопрошает:

– Что у вас? Что-то срочное?

– Ваше превосходительство… – Спиной чувствуя любопытные взгляды, я, как могу, семафорю глазами, скашивая их в сторону: – Так точно, срочное! – рапортую я для остальных.

Свидетелем этих манипуляций является лишь несчастный грешник, вот-вот готовый испустить дух. «Интересно, у него теперь окончательно крыша съедет от увиденного? Или сочтет за галлюцинации, коли мозгов хватит?»

Адмирал нехотя оставляет в покое жертву, делая приглашающий жест в сторону носа корабля. Не забыв, впрочем, бросить через плечо:

– Трое суток карцера сволочи…

Хоть не бил, и на том спасибо… Хватит уже народ на корабле глушить, про Пучкова лучше вспомни!

Останавливаемся аккурат на том месте, где Ди Каприо удерживал Кейт Уинслет. На «Титанике»… Символично! Интересно, кто из нас Уинслет… Я?! Представив на секунду страшное зрелище, я торопливо отбрасываю ужасное видение. Прямо подо мной море, рассекаемое напополам закованным в броневые доспехи тяжеловесом. Вокруг ни души, лишь штабные переминаются в стороне, оформляя матроса. На мостике несколько офицеров, однако до них далеко. Налетает порыв ветра, и я с трудом удерживаю фуражку.

– Зиновий Петрович… – торопясь, начинаю говорить. – Я припомнил еще кое-что. Снаряды на кораблях… Вам ни о чем не говорят попадания в «Аврору» во время Гулльского инцидента? Отсутствие разрывов?

Рожественский уничтожающе смотрит на меня. Прямо как солдат на вошь… Борода колышется на ветру, отчего черты лица приобретают жутковатый оттенок. Глаза навыкате словно говорят: «И ради этого ты, щенок, оторвал меня от воспитания команды? Да я тебя сейчас…» Тем не менее ответ довольно спокойный:

– Отсутствие детонации, молодой человек, было обусловлено неимением броневой преграды перед снарядами. «Аврора» не обладает броневым бортом… У вас все ко мне? – Он оборачивается в сторону рубки, порываясь обратно.

– Не все, Зиновий Петрович… – говорю я, и адмирал нехотя останавливается. – После оценки японцами повреждений «Микасы» выяснится, что треть двенадцатидюймовых снарядов, попавших в японского флагмана… – киваю на носовую башню, – просто не разорвалась, ваше превосходительство! И это только самый большой калибр, про малые я понятия не имею!

Ожидаю яростной бури в ответ: сейчас начнет орать, топать ногами, менять цвет лица… За борт попытается выкинуть, в конце концов!.. На всякий случай начинаю прикидывать пути отхода из тупика, оглядывая пространство вокруг. Бежать особо некуда. Разве сигать прямо в море…

Однако ничего подобного не происходит. Рожественский ненадолго задумывается, после чего выдает, к моему изумлению:

– Это вполне объяснимо, молодой человек… – Он смотрит на меня, как на нерадивого школьника. – «Миказа» не покрыт броней по самый клотик, а бронебойные снаряды имеют надежную детонацию, лишь преодолевая броневой пояс!

Чувствую, что говорю сейчас что-то не то. Или не так… Давай же, Слава, дай ему понять как-то! Уходит ведь!

Рожественский и впрямь намерен завершить разговор. Вновь оглядывается назад, где переминаются штабные. Еще секунда-другая, и к этому разговору больше не вернуться…

– Зиновий Петрович, «Микаса» получит около тридцати попаданий крупного калибра в первые пятнадцать минут! И адмирал Того все это время будет стоять на мостике, даже не в боевой рубке… – Рожественский удивленно поворачивается ко мне. – Так вот, Зиновий Петрович, он не получит ни царапины! А «Микаса» останется не то что на плаву… – Налетает порыв ветра, и я повышаю голос, пытаясь его перекричать: – Он даже из боя ни на минуту не выйдет! Наш же «Суворов»… – я обвожу рукой вокруг, – после такой порции превратился в костер…

Несколько секунд мы молча пересекаемся взглядами. Не знаю, что видит в моих глазах Рожественский… В его – читается лишь звериная ярость. И… отчаяние? Мне не кажется?..

Наконец понемногу его отпускает.

– Вы подозрительно осведомленно владеете информацией… Для невоенного человека! – вытирая лоб рукавом, немного отодвигается от меня адмирал. – Какова ваша профессия в… – Он запинается. – У вас, там?.. – не найдя нужного слова, произносит он наконец.

– Инженер… – немного расслабляюсь я. – Что касается моих знаний, Зиновий Петрович… Предстоящему сражению, именуемому у нас Цусимским… – делаю ударение на «у нас», – будут посвящены книги. Созданные в том числе участниками тех событий. Поскольку… – На этом месте приходит моя очередь запинаться. Но, собравшись с силами, заканчиваю: – Поскольку оно явилось самым страшным разгромом русского флота за всю его историю. Как в прошлом, так и в будущем, ваше превосходительство! Хоть предстоит еще не одна война впереди…

Последнее я наверняка зря приплел… Не стоило. Однако ему сейчас не до «прекрасного далека»… Спорить готов!

Рожественский угрюмо молчит. Офицеры сопровождения, отпустив матросика, переминаются возле башни. Так-то лучше… И вообще, кажется, я начинаю тебя немного… узнавать, Зиновий Петрович. Скор ты на расправу, как посмотрю, да отходчив быстро!

Молчание затягивается, и неожиданно вспоминаю еще кое-что:

– Зиновий Петрович, я электрик по специальности… – торопливо говорю. – Позвольте мне…

– Нет. – Он угрюмо мотает головой. – Не позволю. На корабле хватает специалистов. Рассказывайте о снарядах, и как можно подробней!

Выкладываю все, чем владею. Про тридцатипроцентную влажность, возможную ненадежность взрывателей и целехонькие корабли японцев… С небольшими отверстиями в бортах. Сбиваясь, говорю про сырые тропики, не забыв упомянуть про «Бородино» и старшего артиллериста…

– Интересно… – перебивает адмирал…. – Откуда вам про это известно? – Вид у него задумчивый. – По вашему рассказу, с «Бородино» никто не уцелел? – Взгляд пристальный.

– Аполлоний Михайлович поделился…

– Продолжайте дальше!

Под конец рассказываю про попадание в «Микасу» в непосредственной близости от мостика и что будь тот разрыв посильнее… На этом месте Рожественский не выдерживает:

– Достаточно!.. – Кулаки у него сжимаются, в глазах вновь вспышки. – Не имею причин вам не доверять… Пока не имею, господин Смирнов!.. – Он делает ударение на слове «пока», начиная шевелить челюстью. – Однако русские бронебойные снаряды… – он стучит по ограждению борта, – до сей поры считались лучшими в мире!

Лучшими-то лучшими, только вот… Я все сказал, в общем…

Рожественский гневно разворачивается и, прихрамывая, быстро ковыляет к членам своего штаба. Оставляя меня один на один с волнующимся морем и невеселыми мыслями. Провожаю взглядом удаляющуюся фигуру, и в моей душе начинает шевелиться что-то… Похожее на жалость?.. Ветер подхватывает края кителя, делая его похожим на подраненную птицу… Большую такую, грозную, но… Подбитую и хромую.

До меня доносится раздраженное:

– Почему вы еще здесь, господин де Колонг? Без меня на мостик подняться не можете?..

Что здесь скажешь? Как уж есть… Разговор оставляет дурной осадок, если не сказать грубее… Мне так и не ясно – поверил мне главнокомандующий либо счел сказанное откровенными бреднями.

Пытаясь успокоиться, я оборачиваюсь к морю, пользуясь выгодным обзором: пока мы мило беседовали на глазах всего мостика, отряд броненосцев каким-то образом умудрился выстроиться во фронт. Почти ровная линия кораблей дымит куда-то малым ходом. Зачем? А как же стрельбы? По ком палить?..

Громкий металлический скрежет заставляет обернуться. Огромная двенадцатидюймовая башня неожиданно пришла в движение и медленно, будто нехотя поворачивается, поднимая орудия.

Эй, эй?.. Подожди, а? Вспомнив не самые приятные ощущения от более мелкого калибра, я торопливо покидаю место титаниковского рандеву. Пробегая под стволом, я слышу из просвета:

– Башня вправо!.. Вправо, остолбень мухоблудский!.. Где право?..

Конструкция замирает и с натугой начинает скрипеть обратно.

Невольно улыбаюсь. Что-что, а ругаться здесь умеют как надо… Есть чему поучиться. Если бы еще стрелять могли, да маневрировать – цены бы таким морякам не было!

С удивлением обнаруживаю, что за время разборок с адмиралом с кораблей успели сбросить щиты. Оранжевые пирамидальные штуки. Плавающие – я замечаю их на воде, проходя вдоль борта. Бинокля с собой нет, да и не требуется: яркие мишени отлично видно невооруженным взглядом.

От происходящего меня отвлекает неожиданная встреча. Засмотревшись вдаль, я едва не спотыкаюсь о сидящего на корточках офицера, завязывающего шнурок:

– Простите!..

Ба, да это же Демчинский! Телеграфист «Эппла», или как его там… «Сименса»!

– Ничего… – Тот поднимает голову, щурясь. – Господин Смирнов? – Наконец распознав меня, поднимается. – Здравствуйте, здравствуйте… – довольно прохладно жмет протянутую руку. – Не вашими ли стараниями, господин поручик, я назначен ответственным за телеграфное обеспечение эскадры?.. – с укором смотрит на меня Демчинский. – Всей эскадры?.. – добавляет он недовольно.

Как это не «нашими стараниями»? Еще как «нашими»! Сам же на процессе заявлял, что мог бы все наладить? Давай дерзай. Назвался Стивом – полезай в Джобса! Или еще в какое созвучное его фамилии место…

– Ну… – Мне почему-то становится весело. – Не без этого, Владимир Николаевич!.. – Я с трудом сдерживаю улыбку. – Как ваши успехи?

Тот некоторое время смотрит недоверчиво, словно не понимая – шучу я или всерьез. Затем его прорывает:

– Ох и удружили вы мне, господин Смирнов… Представляете, что такое отладить телеграфную связь на кораблях, где большинство аппаратов полностью расстроены? Более того… – Мичман рассеянно оглядывается на среднее шестидюймовое, которое секунду назад начало подавать признаки жизни. – Я встречаю упорное противодействие со стороны командования этих кораблей! На меня уже успели подать два рапорта… Адмиралу!.. – горестно взмахивает он руками. – Нет никакой возможности качественно работать!

Следующую пару минут он осыпает меня чередой непонятных терминов, среди которых изредка встречаются и узнаваемые: «самоиндукция», «емкость» и даже «колебания».

Я же, согласно кивая, внимательно наблюдаю за манипуляциями башни, пушки которой подозрительно шевелятся.

Звук горна вперемешку с барабанной дробью сверху заставляет наконец отвлечься и Демчинского.

– Бьют боевую тревогу… – поднимает он голову.

Да ну?..

Не выдерживая, мичман вновь переходит к рассказу:

– Не спал всю ночь… Но есть и хорошие новости… Не далее как сегодня утром, на маневрах, мне удалось поочередно связаться со станциями «Алмаза» и «Жемчуга»! – победоносно смотрит он на меня. – Интересно будет опробовать связь на большем расстоянии, когда они удалятся в дозор!

Давай, давай, Демчинский! Опробуй, конечно! Плюй ты на противодействие с бюрократией, защитит тебя Рожественский… Вот как пить дать!.. Гни, как можешь, свою линию, дорогой! Вон как глаза-то у тебя горят, а еще жалуешься… Только связь, родной, обеспечь. И как можно более дальнюю и надежную!

– Конечно же интерес… – Я не успеваю закончить.

Облако черного дыма у борта и грохот говорят о том, что пристрелку начал самый большой калибр – носовое орудие. Броненосец ощутимо вздрагивает, и словно по команде к работе приступает мелкая артиллерия.

Демчинский, махнув мне рукой, быстро исчезает в створе люка. Покосившись на башню, стволы которой задираются все выше, я решаю не испытывать судьбу, ныряя вслед за ним. И вовремя: волна от залпа обоих орудий почти пинком загоняет меня в темноту.

Потратив некоторое время на поиски выхода – место незнакомое, – спускаюсь по ближайшему трапу палубой ниже. Вокруг кипит жизнь: похоже, где-то рядом вход в батарею трехдюймовок – мимо то и дело пробегают матросы с тележками.

– Посторонитесь, ваше благородие!.. – Я еле успеваю отскочить, меня едва не сбивают.

Грохот вокруг, как в аду… «Когда черти баланс сверяют… Грешников…» – с этими мыслями я поворачиваю в ближайший коридор по дрожащему полу и упираюсь прямо в церковь… Судовую. От неожиданности едва не вписываясь в батюшку.

Отец Назарий, с невозмутимым видом протирающий иконы, приветливо кивает:

– Здравствуйте! – Он опускает тряпку. На секунду морщит лоб. – Раб божий Вячеслав?

– И вам не хворать, батюшка… – С памятью у тебя все в порядке, я смотрю… Как и с нервами. Вокруг стрельба, броненосец ходуном ходит, а он тут порядок, видите ли, наводит… Силен!

– Так и не дождался вас на исповедь… – Священник с укором грозит пальцем. – Не желаете сегодня? Как раз вечером планируется божественная литургия… – вопросительно помахивает он полотенцем.

Чего? Нет уж… Да и не готов я покамест. Потому что от моей исповеди у тебя понятия о христианстве могут перевернуться, отец Назарий… Наверное…

– Батюшка, в другой раз! – боком семеню я мимо. – Во Владивостоке давайте?.. – А вот и следующий коридор.

Спиной чувствую, как меня провожает его взгляд. Жаль, конечно, отец Назарий, но… Лучше меня не исповедуй. Пока. Хотя… Сам-то я не против. Другое дело, кто меня сюда, в прошлое, засунул?.. Если подходить к этому с точки зрения теологии. Может, Он… А если – нет? Тогда что? Как определите? Синод будете собирать? Если доплывем…

Перед глазами возникает радужная картинка: я в центре зала, вокруг множество попов в ризах. Самый важный подходит, в упор меня оглядывая, и вопрошает что-то вроде: «Изышел ли из тебя диавол?..»

Тьфу. Однозначно – пока никакой исповеди!

Добравшись наконец по внутренним лабиринтам до кормы, я взбираюсь на палубу, в нерешительности останавливаясь у мостика: на втором ярусе активно работает прислуга стреляющего борта: пять малых орудий поочередно выбрасывают огненные вспышки, тонущие в общем грохоте вокруг.

– К заряду!.. Замок…

– …Товсь!..

– Пли!.. – грохот выстрела.

Над моей головой, срывая голос, орет на помощника запыхавшийся комендор скорострелки:

– Прицел восемнадцать кабельтовых, целик на сорок пять!.. Сорок пять, дубина, не пятьдесят четыре!.. – От напряжения у того пунцовое лицо… – К заряду!.. – взмахивает он кулаком. – Товсь… – Вспышка выстрела. Отрикошетившая от палубы гильза ныряет за борт.

Красиво работают… Несмотря на грохот, я останавливаюсь, с удовольствием наблюдая за орудийной прислугой.

В следующее мгновение уши резко закладывает, а меня окатывает тугая волна воздуха – даже не оборачиваясь, я понимаю, что за спиной ухнуло кормовое орудие. Красавцы! Только вот залповой стрельбы – нет и в помине. Палят каждый, как придется…

Все же поднимаюсь по трапу, скромно пристроившись возле одного из прожекторов. Стараясь не маячить, с интересом наблюдаю происходящее со стороны. Бинокля с собой нет, поэтому полностью полагаюсь на скупые комментарии присутствующих офицеров.

Запыхавшийся Прохоров, в очередной раз взбежав на мостик, кричит вниз комендорам, свешиваясь через ограждение:

– Дистанция давно поменялась, куда лупите?.. Двадцать три! Два-дцать… Три!!! – Он гневно срывает фуражку, стуча ею о колено.

В этот момент кормовая башня, выбросив облако дыма, вновь заставляет вздрогнуть палубу. Проследив всплеск от выстрела, Прохоров хватается за голову, вновь кубарем скатываясь вниз.

– «Александр» отлично кладет… Кучно, прямо вокруг щита! – восхищаются рядом. – Мы же – как обычно… Кто в лес, кто по дрова!

– Да уж… – поддерживают его. – Как в Нуси-Бе…

– А что в Нуси-Бе?.. Последняя стрельба была вполне…

Стрельбы длятся около двух часов, в течение которых я нахожусь на заднем мостике. С высоты дышащий огнем броненосец выглядит великолепно: две главные башни развернуты в сторону мишеней, борт то и дело окутывает дым от выстрелов среднего калибра… Выглядит все это грандиозно и впечатляюще: застыв на месте, словно мальчишка, я не могу отвести глаз от величественного зрелища, какого не увидишь ни в каком кино, и уж тем более в реальности… Для моих современников – это уж точно. Позавидовал бы любой историк, чего уж там говорить о цусимских форумчанах… Многое бы отдали за такое!

Наблюдаю за работой огромного механизма, и мне не верится, что такая мощь может пойти на дно… Это что такое должно в него попадать, чтобы вывести такого гиганта в броне из строя? Напалм?.. Ядерная боеголовка? Неужели действие шимозы столь разрушительно?

Совершив несколько маневров и дав пострелять обоим бортам, стараясь не удаляться от мишени, «Суворов» наконец прекратил огонь.

Итоги громко оглашает Прохоров, делавший пометки в большом блокноте: за время стрельб броненосец успел сделать восемь выстрелов из главных орудий и тридцать из шестидюймовых. Подсчет более мелкого калибра не велся, но даже я, посторонний, могу с уверенностью сказать, что из самого малого произвели не меньше сотни.

Да! Как там со щитом? Попали хоть разок?..

Когда через полчаса поднимают мишень, над мостиком повисает угрюмая тишина. А что такое?

– Ни царапины! – мрачно подводит итог общему настроению Прохоров. – М-да…

Час спустя корабль стопорит машины. К «Суворову», немилосердно чадя, подваливает неказистый однотрубный пароходик. Явно гражданский – длинный вытянутый корпус, одинокая труба. Желтая, кстати. На палубе ни одного орудия. С интересом наблюдаю с борта за его маневрами: это что еще за чудо? Откуда взялось? Транспорт? Начинает темнеть, однако различаю на борту надпись: «Ливония». Что еще за «Ливония» такая? Не помню!

Скрип носовой лебедки и ругань на носу заставляют меня насторожиться. Заметно, как спускают баркас… И не один… Что такое? Прохожу вдоль борта, поднимаюсь по трапу, чтобы рассмотреть получше.

На баке собрана группа матросов – человек сто. Как раз в этот момент старший офицер дает вводные целеуказания:

– Первая партия… – показывает на левую шеренгу, – на разгрузку ахтерлюков, вторая снимает баркасы и левый катер. По разгрузке ахтерлюка: Петр Илларионович… – Из-за спины Македонского появляется полный офицер в годах. С ним тоже успел познакомиться – ревизор «Суворова», Орнатов. Что-то вроде прапора по-нашему, только в лейтенантских погонах. – Прошу вас!.. – Македонский делает шаг в сторону. – Остальной команде лезть на ростры, снимать баркасы… За мной! – Старший офицер решительно шагает вдоль борта, уводя за собой треть работяг.

Ахтерлюк – это продуктовый склад? Не слыхал… Корабельный ревизор подтверждает догадки, деловито извлекая из кителя тетрадку:

– Грузим лишь продукты, на которые укажу я сам… Выстраиваемся цепью, передаем из рук в руки. И… Если чего недосчитаюсь!.. – грозит кулаком оставшимся. – Шкуру спущу, лично! Будете разговаривать с адмиралом! Пошли!..

Интересно… Сколько может вместить такая посудина? Не весь же «Суворов»?..

Я с любопытством перемещаюсь к месту событий, разглядывая пароход. Однако, похоже, глубина трюмов «Ливонии» безгранична: из чрева броненосца начинает выноситься бесконечное количество ящиков, мешков и огромных кулей. Матросы вытаскивают из люков почти цельные вяленые коровьи туши и огромные емкости с непонятным содержимым… Четыре баркаса едва успевают сновать туда-обратно, в спешке разгружаясь и вновь возвращаясь. Транспорт бесстрастно принимает добро, не напрягаясь при этом ничуть.

Другая команда под руководством нескольких офицеров дружно спускает на воду шлюпки, поочередно исчезающие за дальним бортом пароходика. Вскоре из плавсредств броненосца остается один паровой катер с четверкой баркасов. Покончив с гребными судами, команда старшего офицера хищно расползается по кораблю, сея хаос и разрушения: из кают вытаскиваются куски обшивки и доски, которые немилосердно летят за борт. Другая часть муравейника пашет внутри броненосца, неумолимо спуская мебель в трюм. Я становлюсь свидетелем забавной сцены: высокая фигура, лица в темноте не разглядеть, подбегает к Македонскому.

– Андрей Павлович, помилуйте… – негодует он. – Шкаф, шкаф-то зачем? Вещи мне складировать – на полу?..

– Приказ его превосходительства, Константин Константинович… – разводит руками тот. – Вам ли не знать? Сами вчера подписывали… Вещи же, кроме необходимых, приказано сдать в шкиперскую… – Македонский понижает голос, но я все же улавливаю. – Я и сам не во всем согласен, а что делать?..

Фигура понуро выходит на свет, и я узнаю Клапье де Колонга.

Грохот с руганью на корме заставляет меня отвлечься. Что там у вас?.. Ага, так и знал: четверо матросов, используя в процессе производственную речь, с трудом вытаскивают на палубу пианино. То самое, кают-компанейское. Тащат его вручную и в корне неправильно. Грохнут ведь! А инструмент-то старинный… Кто таскал – тот поймет! Моя бывшая подруга, к примеру, три раза меняла место жительства, будучи преподавателем фортепиано в музыкалке. И селилась она далеко не в подвалах… Да, Леночка? Спина до сих пор тебя помнит, ненаглядная моя… Рекордом стал двенадцатый этаж. Потом ты мне изменила, и мы попросту расстались. И слава богу!..

Я пулей слетаю по трапу:

– А ну стойте!.. – Матросы удивленно оглядываются, ставя инструмент. – Не так! Дай сюда канат!.. – Я присаживаюсь на корточки.

Ближайший заинтересованно протягивает веревку.

– Еще один… – Я требовательно поднимаю руку. – Смотри… – пропускаю канаты под днищем. – Теперь свяжете их аккуратно и поднимайте не вчетвером, а вдвоем… – перекидываю стропы через головы грузчиков. – Вы тут ни к чему… – показываю двоим отойти. – Ну? Руками за клаву придерживайте!

Двое матросов неожиданно легко поднимают громоздкую конструкцию, почти не напрягаясь.

– И на «Ливонии» так же возьмитесь, угробите иначе!.. – кричу им вдогонку.

Эх… Все равно покалечат… Как пить дать. Леночка меня прибила бы, неси я ее заработок так коряво…

– Где это вы так наловчились, господин поручик? – Знакомый голос заставляет меня обернуться. Оказывается, за моими действиями все это время наблюдал Вырубов, стоя чуть в стороне. – Лихо это у вас, я бы не догадался… – Он с интересом провожает взглядом уносимую старину.

– Да… – Я машу рукой. – Жизнь заставила научиться. А точнее… – Я вытираю пот со лба. – Одна данная ею музицирующая особа!

Мы дружно смеемся.

Впрочем, внутри мне совсем не до смеха: единственное, на что я тут годен, – это пианино помочь погрузить! Да и то… Услышав позади грохот, я оглядываюсь. Цепляя инструмент к лебедке, те все-таки умудрились его уронить, лишив клавишной крышки. Да и то – все напрасно… Недотепы, мать вашу! Леночки на вас нет!..

Несмотря на холод с ветром, я остаюсь на палубе, зябко поеживаясь в слабо греющем кителе. Если так пойдет и дальше, пора будет задумываться о зимнем обмундировании. Которое отсутствует… Иначе пневмония обеспечена. А учитывая, что антибиотиков тут нет и в помине…

Делаю несколько согревающих движений руками – немного помогает.

Разгрузка броненосца продолжается до поздней ночи, проходя в темноте под светом прожекторов.

Далеко за полночь «Ливония» отваливает, увозя в своем чреве не одну сотню тонн. «Суворов» учтиво провожает ее прожектором, пока та не исчезает за кормой.

Видеть разгром в кают-компании мне совсем не хочется, и я останавливаюсь у борта, опершись на ограждение. Эх, покурить бы сейчас…

Мимо борта беззвучно проходит паровой катер, оставляя за собой шлейф дыма, почти сливающийся с темнотой. На борту различимо несколько фигур. Это что за ночные гости?.. Причаливает совсем недалеко, к главному трапу, и я с удивлением слышу знакомые зычные интонации:

– Рад, рад, Николай Иванович! Две недели не виделись, а минула будто вечность… Вчера не стал беспокоить, все по мелочам совещались… Как ваше здоровье?.. Господа, тоже прошу… – уже суше добавляет голос Рожественского.

Что?.. Удивленно вглядываюсь в темноту. Небогатов сам прибыл? Лично, еще и со штабом? А Рожественский их встречает у трапа?.. Они ведь не виделись со времени соединения эскадр… Тот ведь даже перед боем его не пригласил! А сейчас, получается, нужен оказался?!

В свете мелькающего фонаря почти ничего не разглядеть, слышны лишь негромкие голоса. Через пару минут процессия поднимается на борт, и наступает тишина.

Интересно! Явно Небогатов не по поводу шкафа Клапье де Колонга прибыл к Рожественскому… Может, про снаряды? Хотя Клапье и там может слово вставить…

В голове немедленно возникает картинка.

Рожественский: «Есть подозрение, Николай Иванович, что разрывная боеспособность наших снарядов весьма подорвана некачественными взрывателями со влажностью…»

Небогатов: «Да вы что?! И как нам быть?..»

Клапье де Колонг, поднимаясь: «…Прошу прощения, Зиновий Петрович… И у вас, Николай Иванович, однако… Как мне быть с личными вещами без фамильного, именного шкапа?..»

Челюсти присутствующих со стуком падают вместе с занавесом…

Тьфу!..

Становится совсем зябко. Пытаясь согреться, я почти взбегаю на ближайший трап, быстро перейдя на другой борт. Отсюда видна почти вся эскадра – поверхность воды переливается от множества огоньков, мигающих, будто на новогодней елке.

Замечаю, как от «Орла» отваливает транспорт – точно так же, как и мы, броненосец подсвечивает его лучом прожектора. Справа, за кормой, освобождает свои внутренности «Александр», выгружаясь в какой-то пароходик…

Неожиданно мне начинает казаться, что я нахожусь в обычном, современном порту. Впечатления, что это открытое море, нет никакого. Вот корабли загружаются чем-то… Вокруг все усыпано огнями. Наверняка где-то рядом башенный кран, и сейчас из темноты вынырнет какой-нибудь тюк. Даже крики, различимые с «Александра», не сильно отличаются от современных!

Мимо проходят двое уставших матросов.

– Чегой-то с адмиралом нашенским не то… Никак, удумал чего?..

– Не твоего это ума дело, им видней… – вполголоса отвечает другой. – Нам что: на боковую – и забылся!..

– А мебеля-то ты видал какие?.. Мне бы… – Увидев меня, тот замолкает на полуслове.

Матросы молча ныряют в темноту корабля.

Слово «мебеля» приводит меня в чувство, окончательно трезвя. Нет, это не современный порт, Слава. Это Вторая Тихоокеанская эскадра, находящаяся сейчас где-то в середине Южно-Китайского моря. И до ее гибели, в рамках известных исторических событий, остается меньше недели… Не желая спускаться в каюту, я начинаю прогуливаться взад-вперед, делая согревающие взмахи руками. Неужели у меня хоть что-то начало получаться? События последних двух дней явно не вписываются в прошлое, и ничего подобного у Новикова я не читал… Наоборот – грузились, как могли. Проседая все глубже под тяжестью угля и продуктов…

Прожектор с «Орла» пробегает по «Суворову», и я нагибаюсь, стараясь рассмотреть: на бронированном корпусе у самой кромки воды отчетливо проступает край ватерлинии, то появляясь, то вновь исчезая под набегающей волной.

Оборачиваюсь: окна адмиральской каюты ярко освещены, несмотря на поздний час.

«Орел», «Орел»… Интересное совпадение – в эскадре сразу два «Орла»… Госпитальный и броненосец. Не путают?

Уже собираюсь спускаться в каюту, и меня будто кто-то ударяет по голове, я останавливаюсь. Аккурат напротив пожарного гидранта с торчащим краном.

Стоп, Слава. А вот теперь по порядку: почему после поражения японцы не отпускали госпитальное судно «Орел»? Потому что плохие и узкоглазые?

Пожарный гидрант не выражает никаких эмоций, будто говоря: «Мне-то какое дело до ваших японцев с птицами… Моя задача маленькая – подать в шланг воду, и фиг с вами!.. А японцы – это вообще кто?!.

Нет, глупый гидрант, не так. Японцы к тебе будут иметь самое прямое отношение, но я сейчас не об этом… Госпитального «Орла» они почему не отпускали?..

Гидрант хранит упорное молчание.

…А не отпускали они его, противопожарная прибамбасина, потому что на нем присутствовал экипаж английского парохода «Ольдгамия»… Который, если не изменяет память, был задержан «Олегом» пятого мая… Так?..

У крана смешно открыт рот, и выглядит он так, будто увидел что-то очень необычное и страшное.

Я продолжаю рассуждать про себя, не обращая внимания на эмоции железяки.

А сегодня у нас уже шестое… Значит, «Ольдгамию» мы УЖЕ не встретили? И не разгрузили, и не отправили в обход Японии? Дела… Похоже, Слава, с твоим прибытием сюда действительно все поменялось. Причем настолько, что даже книга «Цусима» теперь неактуальна и бессмысленна… Больше нет прошлого, а точнее – будущего. Оно изменено появлением тебя и нарушено безвозвратно. Теперь все здесь происходит впервые!

Оставив пожарный гидрант в покое, я невесело спускаюсь в чрево корабля и добредаю до знакомой каюты. Не снимая кителя, падаю на диван, последним движением укутавшись в шерстяной плед.

Следующие три дня проходят в непрерывных маневрах, чередуемых с интенсивными артиллерийскими учениями. Постепенно во мне выработалась привычка вскакивать каждое утро под барабанную дробь тревоги и укладываться спать в кителе – еженощно эскадра отражает «минные атаки». Правда, без ночных стрельб: дело ограничивается лишь тренировкой прислуги у орудий.

С Матавкиным встречаемся редко, еще реже общаемся – у издерганного таким режимом врача от усталости появляются синяки под глазами.

После разгрома корабля с кают-компанией я начал ощущать отчуждение, исходящее от офицеров броненосца: со мной здороваются, интересуясь делами, однако при первой возможности сворачивают разговор. Впечатление, что офицерский корпус, за исключением Вырубова, Данчича (к моему удивлению) и еще пары человек, винит в притеснениях непрошеного гостя. То есть меня.

Диалоги происходят приблизительно такого характера:

– Господин поручик? Доброе утро!

– Доброе, господин лейтенант…

– Простите, бегу по службе!

Ну и ладно. Не сильно-то и хотелось, господа элита… Российской империи. Перебьюсь! К тому же вас тоже можно понять. Никто ведь не знает того, что мы с адмиралом… Знали бы вы – все было бы по-другому, уверен. Вы мне от этого менее симпатичны не становитесь, а я… Я не гордый…

Пользуясь свободным временем, я всецело посвятил себя наблюдению за маневрами, окончательно изъяв бинокль у младшего судового врача. Впрочем, вытребовав на сей раз его согласия. Делая морду кирпичом и тихонько занимая позицию у прожектора заднего мостика – почти не дышал, внимая словам присутствующих.

Ночное совещание адмиралов со штабами явно не прошло даром. Весь день седьмого мая адмирал занимался тем, что гонял первый отряд в хвост колонны и обратно – то заставляя сбросить скорость до пяти узлов, пристраиваясь затем в кильватер «Ушакову», то вновь уводя вперед, командуя увеличивать до пятнадцати. Первый же опыт такого маневра повторил цусимскую оплошность: как и в завязке сражения, небогатовский теперь «Ослябя» почти застопорил машины, пропуская перед собой «Орла»…

Подобные перестроения оказались столь нехарактерны, что офицеры на заднем мостике буквально начали держать пари, споря: надолго ли хватит адмиральского запала? Итог общему мнению печально подвел Вырубов: «Не поздно ли взялись, господа?.. Скоро берега Японии увидим в бинокль!..»

Рожественский, похоже, решил окончательно взяться за первый отряд: даже на стрельбы, завершающие седьмое число, бородинцы ушли отдельной группой. Ведя огонь на сей раз по единственному сброшенному с «Орла» щиту. «Суворов», начав стрельбу первым, передал дистанцию мателотам, не преминув сделать выговор «Бородину» за несвоевременную пристрелку. Получилось весьма коряво: «Александр» оказался единственным, чьи залпы легли возле мишени. «Бородино» же с «Орлом», находясь значительно позади, с первых же выстрелов допустили огромные недолеты…

Таким же образом прошли и следующие два дня – маневры, маневры… И еще раз маневры. С которыми на эскадре действительно все очень плохо. О чем теперь с уверенностью могу судить даже я, сухопутно-гражданская личность. Мне совершенно непонятно, чем занимался весь девятимесячный поход Рожественский, если сейчас, к его концу, самые простые упражнения зачастую вызывают в боевом строю почти настоящую панику.

Окончательно выделив первый отряд броненосцев в самостоятельную боевую единицу и явно не успокоившись на этом, адмирал буквально завалил командиров работой: то обводя четверку колонной вокруг всей эскадры на полных оборотах, то, внезапно заставив сбросить ход, пристраивая ее в конец общего строя. Отдельное же удовольствие командующий получал, внезапно объявив поворот «все вдруг», переводя броненосцы в строй фронта. В такие моменты выговоры экипажам сыпались как из ведра. Не церемонясь, Рожественский ругался на полную катушку, используя для этого все доступные средства, сиречь – сигнальные флаги. Особенно жестоко доставалось несчастным «Бородину» с «Орлом». И частенько под гордо реющее на «Суворове»: «Не можете летать – научитесь хотя бы посредственно плавать», – либо: «Позорите собой историю великой битвы», – оба неудачника стыдливо пристраивались к собратьям, занимая свое место в линии. «Александру» же, в силу принадлежности к царской фамилии либо еще по каким причинам, люлей доставалось на порядок меньше. Впрочем, к оправданию последнего стоит сказать, что и маневрировал он значительно лучше остальных, всегда следуя в кильватере флагмана. «Любимчик» – можно было то и дело услышать про него на мостике.

Остальная часть эскадры маневрировала и вовсе ужасно – переходы из колонны в строй фронта давались кораблям хуже некуда. И если наш, первый отряд пусть худо-бедно, но выдерживал строй пеленга, то второй, а особенно третий отряды осуществляли его вразнобой, создавая привычный уже хаос.

Попытки же объяснения офицерами на мостике их несплаванностью и первыми маневрами с момента присоединения Небогатова на меня лично никакого впечатления не произвели. Получалось откровенно плохо!

Ставшие ежедневными стрельбы проходят немногим лучше: Рожественский явно пытается наладить поотрядный огонь, но получается это у него совсем не айс… Мягко говоря. Разделяя колонну броненосцев на три отряда, водит их кругами вокруг мишеней – то сокращая, то увеличивая дистанцию. Причем расстояние до каждой цели каждый раз определяет глава каждой четверки, передавая ее следующим в кильватере. Для меня так и остается непонятным – то ли дальномерщики плохо разбираются в оборудовании, то ли сигналы кораблями репетуются неправильно. Расстояния недолетов и перелетов часто столь существенны, что могут отличаться от обозначенного на целый десяток, и не один, кабельтовых.

Радует одно – настроение командующего наконец постепенно начало передаваться и его подчиненным: все реже на мостике можно услышать смех и шутки, все чаще я наблюдаю вокруг себя сосредоточенные серьезные лица. Четырехдневные маневры со стрельбами почти до предела измотали экипаж, и не только офицерский корпус: с усталых лиц матросов послетали улыбки, измотанные до предела кочегары то и дело поднимаются на палубу, усаживаясь небольшими группами, прямиком на настил. Разговоры в таких кучках сидельцев почти отсутствуют – люди просто молча, тоскливо глядят пустыми глазами вдаль, на линию горизонта.

В кают-компании, в одночасье превратившейся в мрачное унылое место, не осталось и тени от былого уюта: из всей мебели сохранились большой деревянный стол с десятком стульев, которых на всех не хватает. Чтобы отобедать или отужинать, офицеры вынуждены занимать очередь, недовольно толпясь вокруг занявших места счастливчиков. И если бы косые взгляды имели свойство оставаться на их объекте, то броненосец давным-давно отправился бы на дно, не выдержав моего веса под их грузом.

Вообще-то люди за последнее столетие совершенно не изменились, и быт корабля все больше напоминает мне мою работу в родном, будущем столетии. Те же повседневные рутинные обязанности, часто выполняемые через «не могу», ссоры, мелкие дрязги, сплетни… Разница, пожалуй, лишь в культуре общения да какой-то витающей в воздухе благородной идее. Если в двадцать первом веке таковая отсутствует в принципе, разве что обогащение с наживой… то эти люди, похоже, свято верят в то, что делают. И слово «отечество» для них отнюдь не является пустым звуком в нашем, привычном понимании.

Почти каждый вечер Рожественский собирает у себя разнообразные совещания. Точнее, «собирает» будет здесь не совсем уместным. Скорее, принимает у себя делегации: кого почти презрительно, как, к примеру, командиров отряда транспортов. Кого – вполне миролюбиво и даже благожелательно. Коллегу Энквиста с командирами и старшими офицерами встретил у трапа, и весьма радушно. Главу крейсерского соединения, принятого вечером девятого, флотоводец даже изволили облобызать, несмотря на макаровскую бородищу, причем лично. Впрочем, весьма снисходительно и порядком свысока, но – тем не менее. Лично наблюдал встречу флотоводцев неподалеку.

Все эти три дня проходят для меня в полном неведении. Относительно как планов адмирала на будущее, так и сообщенной ему информации о качестве боезапаса. Меня никто и никуда не вызывает, а из обрывков разговоров я не могу уловить ничего существенного. Лишь вечером девятого вновь сталкиваюсь со знакомой спиной, торопливо спешащей на поджидающий у трапа персональный катер:

– Господин мичман?

Спина замирает на миг, превращаясь в наружность ботаника-радиолюбителя:

– Доброго вечера, господин поручик! Простите, спешу… – Демчинский делает шаг к трапу.

Э нет, так просто ты, во всяком случае от меня, не уйдешь! А ну-ка, стоять.

– Господин Демчинский, как успехи? – Я подхожу почти вплотную, улыбаясь. Тот тоскливо оборачивается на катер, однако в следующую секунду не выдерживает, разражаясь пространной сбивчивой речью:

– Не столь хорошо, как хотелось бы, однако удалось отладить связь на всех дозорных крейсерах и части броненосцев… Вчера, к примеру, я получил внятное сообщение с «Жемчуга» вне пределов прямой видимости! Представляете? – Лицо мичмана буквально светится от счастья. – С расстояния тридцати двух миль! А на «Ослябе»…

Дальше офицер вновь переходит на малопонятную мне терминологию, из лавины которой я делаю вывод, что дела с телеграфом не так уж и плохи. Не хватало лишь чуткого руководства, коим и является теперь Демчинский. Наконец он все-таки вспоминает о катере:

– Господин Смирнов, простите, спешу! – Он неловко сбегает по сходням и, едва не свалившись за борт, неуклюже перескакивает на борт суденышка. – Я на «Ослябю», до встречи!..

Провожая отплывающую посудину взглядом, я не могу сдержать улыбки.

С каждым прошедшим днем погода ухудшается, и некоторые офицеры выходят стоять ночные вахты в шинелях. Промерзнув как-то раз окончательно, буквально до костей, я набираюсь наглости, ставя перед Матавкиным ультиматум: либо «лазаретъ» неизбежно пополняется пациентом с пневмонией, либо господин младший врач уступают мне, как наследию будущего, свою шинель. Хотя бы периодически и в вечернее с ночным время. Учитывая напряженную докторскую деятельность и работу того в тепле госпиталя. Получив милостивое согласие, с трудом втискиваюсь в черное пальто. Спасибо тебе, друг!

Тяжело маневрируя, перестраиваясь, стреляя по дороге по мишеням, эскадра неумолимо движется в сторону Цусимского пролива. Облегчившись насколько возможно, избавившись от перегруза в угле, выгрузив на транспорты бо́льшую часть запасов и шлюпок, соединение тем не менее, словно упрямая гусеница, неумолимо подползает к Японскому морю.

Утро десятого застает меня на привычном уже месте – возле прожектора на заднем мостике. Вопреки напряженному графику последних трех дней – сегодня первый, не начавшийся с боевой тревоги. На кормовом командном пункте помимо меня лишь вахтенный и двое дежурных матросов – сигнальщик да часовой с винтовкой. Непривычно и пусто… Мичман Жуковский – молчаливый, неразговорчивый парень лет двадцати пяти. Почти не отлипает от бинокля, угрюмо разместившись на противоположном конце площадки. Мне не остается ничего, кроме как наблюдать. Что и делаю с усердием.

Туманная, хмурая погода. Корабль ощутимо качает, а стоять здесь, наверху – зябко и неуютно… Я поглубже кутаюсь в шинель Матавкина и облокачиваюсь на перила, приникнув к почти своему биноклю. В белесом тумане ничего не разглядеть, однако… Однако?..

Привиделось мне или нет, но впереди, по левому борту, будто бы мелькнуло что-то темное… Корабль? Наш, дозорный? За время присутствия меня здесь нам не встретилось еще ни одного парохода. Во всяком случае, я не слыхал. Даже «Ольдгамии» каким-то чудом удалось ускользнуть, и ее контрабандный груз наверняка скоро пополнит японские закрома… И все из-за меня, никакого сомнения!

Я буквально вдавливаю окуляры в глаза, стараясь рассмотреть лучше. Облако тумана клубится, его подхватывает порыв ветра, и вдруг… Точно, суша! Родная, как же я по тебе соскучился!

Забыв о роли парии на броненосце, я быстро подбегаю к мичману, чуть ли не дергая его за рукав:

– Господин Жуковский, там земля?

Тот, с недовольством оторвавшись от бинокля и высокомерно смерив меня взглядом, наконец отвечает:

– Земля. Проходим Формозу… – Голос у него не особо приветливый. Видя мое недоуменное лицо, наконец добавляет: – Остров Тайвань.

«Тайвань? Вот тебе раз… Это мы уже так далеко ушли? До Японии – рукой подать?»

Вновь отхожу назад, пытаясь рассмотреть хоть кусочек. Однако туман сгущается, и ничегошеньки… Не видать…

– Господин поручик?

Оборачиваюсь. Передо мной штабист эскадры, причем в чинах. Капитан второго ранга. Персонально с ним не знаком, однако, кажется, его фамилия Семенов. Небольшие усы на круглом лице, внимательный умный взгляд. Близко мы не пересекались, встречаясь мельком лишь несколько раз. И сейчас у того есть хорошая возможность меня рассмотреть. Чем он и пользуется вполне успешно, делая это с интересом.

Вытягиваюсь по всей форме:

– Слушаю! – Краем глаза замечаю, как Жуковский превращается в струну.

– Вас ожидает его превосходительство господин адмирал… – Семенов делает паузу, после чего добавляет, не переставая меня изучать: – Немедленно!

Да неужели?.. Наконец-то изволили вспомнить о попаданце? Что, смартфон решил вернуть, совесть заела? Что-то сильно сомневаюсь… Ладно, посмотрим. Однако, раз кап-два за мной отправил, дело-то серьезное!

Сбегаю по трапу вслед за Семеновым. Куда идти?

– Его превосходительство на мостике! – На лице капитана появляется улыбка. Видя мое волнение, добавляет: – Не торопитесь, молодой человек, я вас провожу. Идемте!

Ну проводи. Пошли! Не нравится мне его взгляд, да и сам он весь… Какой-то пристальный. Огибаем поворот. Для прохода на бак, к главному мостику, необходимо перейти через внутренности броненосца, минуя переборку. Ныряю первым в люк, как вдруг…

– Господин поручик, а к какому полку вы приписаны?

Ожидал этого вопроса всю неделю. И ты – первым задал! Зачем?.. Ну не говорить же тебе, что триста пятьдесят седьмой ракетный полк под Новосибирском… Близ поселка Калинка, одноименной области… К которому был приписан. Или у вас это пока деревня Новониколаевск?

– Простите, господин капитан второго ранга… – продолжаю идти, не останавливаясь, – Не имею права говорить. – Внутри я весь сжимаюсь. Идиот… Неделю уже идешь с эскадрой, а полка назвать не можешь. Готовиться надо к таким вещам, Слава!..

– Да я так, господин поручик… Готовлю мемуары о походе! – Голос звучит вполне дружелюбно. – С вашим таинственным появлением у нас – многое изменилось, и мне хотелось бы вас в них указать… Подробней. – Семенов дышит мне в спину. – Нет, значит, нет. Здесь направо, господин поручик…

От волнения я чуть было не проскочил нужный поворот.

Я уже вписан в мемуары, значит? Все, Слава, хана истории… Все начинается вновь.

Выходим на мостик через рубку. У штурвала соляным столбом замер матрос, Македонский с биноклем нервно меряет шагами пространство. При виде меня легонько кивает, тут же отворачиваясь. Еще два нижних чина вытянулись в углу. Посыльные? Может, сигнальщики… Больше никого… Когда я был тут в последний раз, от кителей было не протолкнуться. Мельком замечаю корабельный компас на начищенной бронзовой подставке. Красивый прибор! Жаль, не успеваю рассмотреть…

Рожественский в гордом одиночестве. В позе лорда Байрона. Не знаю, почему меня посетило подобное сравнение, но когда одна нога поставлена на приступку, а руки торжественно скрещены на груди… В общем, вылитый английский поэт. С примесью нельсонских кровей. Хотя вроде бы из семьи священника…

Не оборачиваясь, адмирал кивает Семенову, и штабист тихо исчезает восвояси.

– Господин Смирнов… – Адмирал первым нарушает затянувшуюся паузу. – Через два дня эскадра войдет в Цусимский пролив…

Я вздрагиваю. А как тут не вздрогнуть? Одиннадцатое, двенадцатое… Тринадцатого, что ли?.. Должны ведь были четырнадцатого?!.

– Четверть часа назад я беседовал с господином Мультановским, старшим врачом госпиталя «Орел»… – продолжает Рожественский. – Тот дает Дмитрию Густавовичу не больше двадцати четырех часов. – Собеседник наконец удостаивает меня пристальным взглядом. – Все так, как говорили вы.

Дмитрий Густавович… Густавович… Адмирал Фелькерзам?

На баке, почти под нами, несколько матросов таскают мешки с песком, обкладывая ими левый край боевой рубки. Вопреки очевидной тяжести груза и немалому размеру, делают они это на удивление молча, едва ли не по стойке «смирно». То и дело украдкой поглядывая в нашу сторону. Такие прямо образцовые, почти как в советских мультфильмах, матросики…

Адмирал задумчиво провожает взглядом очередного грузчика. Дождавшись, пока тот сбросит с себя поклажу, угрюмо продолжает:

– Признаться, я не верил вам до последнего… Однако… – Он поворачивается ко мне всем корпусом. – Господин Смирнов, теперь я буду задавать вам вопросы. Вы будете на них отвечать, и как можно более подробно.

Что здесь скажешь? Раз поверил окончательно, тебе и карты в руки… Расскажу все, что знаю. Давай, Зиновий Петрович, начинай. Я готов…

– Да, ваше превосходительство. Я весь внимание! – искренне отвечаю я.

– Первое, и самое важное… Еще раз, господин Смирнов, о качестве снарядов и повреждениях японцев. Все, что знаете. – В голосе Рожественского, к моему изумлению, прорываются человеческие интонации. Неужели дошло?..

Вновь повторяю то, что уже говорил. Буквально вытаскивая из памяти фотографию «Микасы», почти телепатически стараясь передать ее собеседнику. Тот внимательно меня слушает. Так внимательно, как еще ни разу… Наконец вновь упоминаю про «Бородино» с герметизацией…

– Я распорядился проверить… – на полуслове перебивает он меня. – Все подтвердилось. Жаль, господа офицеры с других судов не проявили подобной смекалки… – В его словах прорываются нотки горечи.

Сказать, что я удивлен, – не сказать ничего. Внутри я в полном шоке: да что с тобой сегодня? Ты Рожественский или кто?! Что случилось? Неужели скорая кончина Фелькерзама так подействовала?.. К сентиментальным тебя вроде никогда не относили…

Однако это еще не все. Адмирал, проводив взглядом очередного матроса с мешком, окончательно добивает меня следующей фразой:

– Сегодня же крупный калибр с «Бородина» будет распределен между остальными броненосцами…

С каких это пор ты начал делиться информацией, Зиновий Петрович? Неужели все настолько плохо?..

Мостик. Сердце боевого корабля. Который, в свою очередь, является сердцем огромной эскадры. Утренний туман почти рассеялся, и вдали даже можно с трудом различить полоску берега. Этой самой, тайваньской Формозы… На мостике стою я, и командующий всем этим огромным организмом практически изливает мне душу… Дела…

– Все транспортные и госпитальные суда, а также вспомогательные крейсеры пойдут вокруг Японии… – продолжает тот каяться в грехах. И… И мне кажется или нет, но словно ищет в своих словах моей… Поддержки? Я не ошибаюсь? Эй, я-то откуда знаю? Ты здесь главный! Хотя…

– Зиновий Петрович… – на сей раз уже я перебиваю его. – Разрешите один момент!

– Говорите.

– Крейсер «Урал», Зиновий Петрович… На нем установлен самый мощный телеграф, какого нет даже у японцев… – От волнения я начинаю заикаться. – С его помощью можно, даже необходимо мешать им телеграфировать! Прикажите оставить его с эскадрой, и в случае обнаружения пусть долбит ключом, не переставая! Японец даже строй эскадры умудрился передать и поименно все корабли, когда нас засекли! Засекут… – немедленно поправляюсь я.

– Рассказывайте подробней, и еще раз!..

Давно взошло солнце, окончательно рассеяв остатки утреннего тумана. Все мешки красиво уложены, на броненосце пробило несколько склянок… На палубе проходит обычная за последние дни тренировка орудийных с пожарными расчетов… А я все говорю и говорю… Про «Синано-Мару», который нас обнаружил ранним утром по огням. Про крейсер «Идзуми», который «вел» нас, безостановочно передавая данные о составе эскадры, и как мой визави отдал приказ «не мешать японцам телеграфировать». Про странный отказ адмирала уничтожить старые вражеские крейсеры, которые преследовали нас до обеда… Рассказываю отрывочно, временами сбиваясь, однако – как могу. И удивительно… Я редко встречал более внимательного и тактичного слушателя, чем мой собеседник сейчас. И уж тем более не ожидал найти его в лице грозы всего русского флота. Почти не перебивая, лишь уточняя иногда подробности, адмирал жадно впитывает каждое мое слово.

На мостике пустота. Лишь командир Игнациус, робко выйдя из рубки, немедленно исчезает обратно под грозным взглядом адмирала.

Окончательно распалившись, я вновь возвращаюсь к генеральному сражению, пересказывая в подробностях смерть каждого корабля. Тот некоторое время спокойно выслушивает меня с видом философа, на лице которого не шевелится ни единый мускул. Если не считать бороды от ветра. На моменте гибели «Бородина» адмирал неожиданно перебивает:

– Господин Смирнов, в нашей прошлой беседе вы упоминали о… – Секунду он молчит и наконец выдает: – Об адмирале Того, который все сражение не покидал мостика. Это было действительно так? Все время провел на мостике?

– Так, ваше превосходительство… – Я уже устал удивляться. – Японский адмирал совсем не был уверен в победе и хотел умереть с честью… – На лице Рожественского появляется презрение. – Как самурай… – неуверенно добавляю я. – Более того, его пытались оттуда увести, насколько я знаю, так он – ни в какую! – Я пристально всматриваюсь в лицо собеседника. Что-то удумал?

Повисает тишина. По глазам адмирала не прочесть ровным счетом ничего. Тот еще интриган, раз до таких чинов дослужился… С самых низов.

Неуверенно переминаясь с ноги на ногу, я жду дальнейших вопросов. Наконец адмирал совсем уж неожиданно для меня сворачивает разговор:

– Пока вы свободны, господин Смирнов. – Он грузно разворачивается и, тяжело переваливаясь, ковыляет к двери.

– Ваше превосходительство! – едва успеваю окликнуть его я. – Еще одна просьба! – Спина замедляет ход. – Ваше превосходительство… – Делаю я несколько шагов вслед. – Прикажите в случае возможного боя не закрывать выходы из трюма на «Ослябе»! Пожалуйста, не забудьте!

На секунду тот останавливается, задумываясь, после чего, согласно кивая, скрывается в рубке.

И куда подевалась вся моя спесь? Несколько дней назад еще был горд и заносчив… Что случилось, Слава?

Не знаю почему, но мои колени дрожат. Возможно, от холода, хоть я и закутан в теплую шинель. А возможно…

Замерев, я пристально вглядываюсь в серую морскую даль. Гребни волн, пожалуй, стали немного больше или мне только кажется? Свинцовое, неуютное море совершенно не напоминает того, что было у берегов Вьетнама…

Одиннадцатое, двенадцатое… Тринадцатое… Несколько раз я повторяю про себя эти цифры. Тринадцатое… Никогда не везло на это число. Впрочем, я не суеверен…

Ранним утром, одиннадцатого, на рее «Суворова» взвивается череда цветных флагов. Их быстро репетуют остальные вымпелы, и обычная в это время пустота палубы неожиданно быстро заполняется людьми. Матросы вперемешку с офицерами высыпают на правый борт, взволнованно толкаясь. Чумазые лица кочегаров невинно соседствуют с лощеными штабистами, среди масляных роб механиков можно разглядеть офицерские кители… Все смешалось на корабле – ранги, звания, чины, сословия… Часть команды, не найдя себе места, взбирается на ростры, а кое-кто из самых находчивых уже оседлал орудийные башни… Взгляды устремлены назад – туда, где за гребнями волн начинающегося шторма дымит эскадра. Лишь одно, единственное слово витает над броненосцем, повторяясь и множась в прогрессии: «Транспорты, транспорты…»

Все бинокли кормового мостика направлены за корму «Суворова». Поднимаю свой и я. Почти ничего не разобрать – привычная походная колонна, силуэты броненосцев сливаются с волнами. Вот «Александр», за ним «Бородино»… Сквозь мачты последнего проглядывает силуэт «Орла», дальше все теряется…

– Вот они, господа! Отдельной колонной… Уходят, голубчики!.. – нарушает тишину чей-то громкий возглас.

Да, где же?.. Пристально всматриваюсь я в туманную дымку, пытаясь сбалансировать качку под ногами. Наконец с трудом обнаруживаю искомое: из самого хвоста строя, оттуда, где должны быть «Нахимов» с «Навариным», отделяются темные силуэты. Сперва один, затем второй… Их становится все больше: «…Четыре, пять, шесть…» – считаю я про себя. Кто-то рядом, будто твердя заклинания, громко шепчет:

– «Кубань», вымпел Радлова… «Терек», «Рион», «Днепр»… «Ярославль», «Владимир», «Курония»… Дальше пока не вижу!..

– «Воронеж», «Ливония» и «Метеор»… – подхватывают сзади.

– В конце колонны «Иртыш», «Анадырь», «Корея», «Камчатка»… – уверенно резюмирует знакомый голос.

Удивленно отнимаю бинокль – к нам поднялся сам Македонский. Перед старшим офицером почтительно расступаются, освобождая дорогу. Тот неспешно подходит к ограждению, разворачивая подзорную трубу:

– Последними следуют «Русь» и «Свирь», замыкают строй оба госпитальных судна, – поднимает он громоздкую конструкцию, щурясь одним глазом.

– А как же «Урал», Андрей Павлович? – Шишкин протискивается в первый ряд. На юном лице мичмана румянец, будто у молодой девушки. – Вы запамятовали его назвать!

По рядам присутствующих пробегает легкий смешок.

– Крейсер «Урал», Борис Николаевич… – Македонский явно задет за живое, но не подает и вида, отстраненно всматриваясь в даль. – …Оставлен при эскадре приказом Зиновия Петровича…

– Зачем?..

– Какой в этом смысл?..

– Толку от него…

– Лишняя обуза!..

– Андрей Павлович, разъясните еще один момент… – Мощный голос Владимирского перебивает всех остальных. – Я понимаю, вчерашняя угольная погрузка… – Старший артиллерист протискивается вперед. – Однако вчерашний же перегруз снарядов с «Бородина» на броненосцы считаю совершенно излишним! До поздней ночи таскали, команда вконец измотана, прислуга…

Македонский недовольно оборачивается на голос, перебивая на полуслове:

– Петр Владимирович, побойтесь Бога! Кто обязан следить за вверенным оружейным хозяйством? Я должен за всем углядеть? Если ваш коллега на «Бородине» оказался более ответственным… – От эмоций он начинает постукивать кулаком о ближайший прожектор. – …То лишняя пара сотен сухих зарядов должна вас лишь радовать! – Лицо старшего офицера краснеет. – Мы в двух днях пути от берегов Японии, а вы…

Что такое? Мне показалось или я услышал взаправду? Что-то до боли знакомое, такое, что мог встретить где угодно в своем времени, но только не здесь, в прошлом…

Я в волнении перехожу на другой край площадки, оставляя отчитывающего офицера с жертвой в кругу коллег. Все та же толпа на палубе, некоторые сорвали бескозырки, машут ими отделившейся колонне… Вдруг до меня доносится вновь:

…Цветали… Яблони и груши…

Эхо голосов множится, растет, увеличиваясь в размерах. Уже удивленно замолчал Македонский. Да и пристыженный им артиллерийский офицер скрылся за спины остальных… А звук «Катюши» нарастает, ширясь, захватывая собою весь корабль. И когда успели разучить, черти? Отчетливо разбираю каждое слово:

…От Катюши передай привет!..

Родная моему сердцу мелодия летит, разносится по всему кораблю – отлетая от кормы, задерживаясь на мачтах с рострами, медленно огибая трубы и долетая до самого бака…

Эскадра заметно сбавила ход, и неуклюжая колонна транспортов медленно обгоняет нас по правому борту. Посылая остающимся прощальный привет всевозможными соцветиями флагов. Левые борта уходящих усыпаны людьми, и… В моей душе неожиданно просыпается что-то нежное к этим приземистым, неказистым увальням.

Как сложится ваша судьба? Какими неведомыми путями пойдете вы, посланные под скудной охраной вокруг островов Японии? Предстоит ли вам войти в порт Владивостока уже через несколько дней? Или будете перехвачены, вступив в сражение? Никто не знает, и никому сие не ведомо… История пишется впервые. Прощайте! Или нет, не так… До свидания, родные!..

Будто услышав меня, головная «Кубань», почти догнавшая нас, дает прощальный гудок, неторопливо отворачивая вправо. Оставляя за собой гигантскую черную петлю над волнующимся морем. Через минуту в кильватер ей ложится и «Терек»… Последним мателотом идет госпиталь «Орел» с несчастным Фелькерзамом… В отличие от остальных кораблей его палуба почти пуста. Жив ли еще обреченный адмирал? Или, как в уже не состоявшейся временной ветке, отошел в иной мир? Я не знаю…

«Ура-а-а-а-а-а…» – Многоголосое эхо разносится над кораблем. Совсем неожиданно я тоже начинаю испытывать сильнейшее желание сорвать с головы фуражку и махать, махать ею вслед уходящим… Пока не устанет рука и дымок последнего корабля не скроется за горизонтом…

Украдкой оглядываюсь на присутствующих. Все подавленно молчат, лица устремлены на покидающие нас Андреевские флаги… Показалось?.. Глаза ближайшего ко мне Вырубова влажные… Быть может, это от ветра?..

Заметив мой взгляд, тот будто невзначай отворачивается в сторону.

Итак, теперь все. Вчерашняя угольная погрузка была последней. Корабли приняли уголь в строгом расчете на дорогу до Владивостока, с полуторным запасом. Все, что можно, сгружено, перетаскано, отдано исчезающим вдали транспортам. Даже крупнокалиберные снаряды с «Бородина» распределены по новым броненосцам почти поровну. Эскадра адмирала Рожественского осталась один на один с бушующим штормовым морем и дорогой в Японию через Цусимский пролив. И с тобой, Слава, на борту ее флагмана. Который, согласно историческим событиям, должен продержаться на воде не больше трех дней, утащив свою команду в холодную морскую пучину…

– Господа, прошу приступить к несению службы… – Голос Македонского звучит подозрительно хрипло. – Жду всех вас в кают-компании через полчаса! Просьба не опаздывать! Кстати… – Уже начав было спускаться, тот останавливается, оборачиваясь. – Господа, никто не знает, что за песня только что исполнялась?..

В кают-компании не протолкнуться. Душно и накурено. Не спасают даже распахнутые настежь иллюминаторы. От густой атмосферы и все усиливающейся корабельной качки меня порядком мутит… Пусть слабо, но радует лишь одна деталь: что я не попал сюда, в прошлое, на какой-нибудь миноносец. Как штормовую погоду переносят там, мне остается лишь догадываться, искренне сочувствуя их экипажам.

Идет предбоевая «планерка», на которой присутствует сам командир корабля. Доверив, впрочем, ее ведение Македонскому, сам командир тихо сидит в сторонке. Войдя последним, в самый разгар совещания, я скромно пристраиваюсь в углу, стараясь не упустить ни слова:

– …Господам артиллеристам… Стараться вести централизованный… – Старший офицер вытирает пот со лба платком. – Еще раз подчеркиваю: централизованный огонь, по команде с центрального поста! – хлопает он ладонью по столу. – В случае потери связи с постом… Если означенной целью станет японский флагман, употреблять для выстрелов снаряды крупного калибра исключительно фугасного действия, стараясь наводить в его носовую часть! – Глаза его пробегают по лицам. Обнаружив среди них главу корабельной артиллерии, добавляет: – Петр Владимирович, вам все ясно?

– Да, Андрей Павлович… – начинает подниматься со своего места Владимирский. – Удивительно, конечно, почему не бронебойными…

– Отставить, господин лейтенант, – спокойный голос Игнациуса. – Это приказ его превосходительства господина адмирала.

Среди присутствующих пробегает ропот: «Какой смысл?.. Почему?..»

– Тише, тише, господа!.. – Македонский беспокойно стучит по лакированной столешнице. – Я еще не закончил с артиллерией! В завязке возможного боя употреблять снаряды, взятые с «Бородина»! Про неисправность подачи правой шестидюймовой башни… – уже тише добавляет он. – Господам артиллеристам подойти ко мне немедленно после собрания. Обсудим варианты доставки снарядов к данным орудиям…

Ободранные стены со следами обоев, две одиноких лампы под потолком. От былого уюта нет и следа… Лишь черные кители да сильная качка напоминают о том, что это корабль, а не бытовка каких-нибудь строителей на возводимом объекте в моем времени.

Старший офицер выглядит очень плохо, если не сказать ужасно: уставший вид, синяки под глазами… Человек явно не спал, и далеко не одну ночь. Поочередно поднимая ответственных, инструктирует каждого. Трюмно-пожарному дивизиону под руководством Шишкина выделена в помощь часть прислуги мелких орудий. Особый упор Македонский делает на запасные комплекты шлангов, дав распоряжение распределить их по верхним палубам броненосца.

В помощь трюмному отделению – а в частности кочегарам – на путь до Владивостока назначена дополнительная вахта. Укомплектованная частью из оставшейся прислуги малого калибра, частью из других, менее занятых подразделений.

Подняв с места Вернандера – старшего судового механика, – старший офицер крайне подробно, вникая в каждую мелочь, выспрашивает того о состоянии машин с котлами. Вернандер, полноватый мужчина лет пятидесяти, с философским спокойствием заверяет начальство, что силовые агрегаты корабля находятся в полном порядке.

Лейтенанта Богданова, старшего минного офицера, Македонский долго пытает о состоянии торпедных аппаратов. Не удовлетворившись короткими ответами, приказывает зайти после совещания.

Наконец старпом подытоживает:

– И последнее, господа… В случае возможного появления миноносцев противника ночью – прожекторов не открывать! Отражать атаки, ориентируясь на силуэты вражеских судов…

По каюте проносится взрыв возмущения:

– Андрей Павлович!..

– Тактика отражения минных атак требует!..

– Каким же образом их опознать, да еще в такой шторм?

Македонский вновь хлопает ладонью по столу, багровея:

– У меня на сей счет имеется приказ его превосходительства… Есть желающие оспорить?..

Возгласы стихают, будто кто махнул волшебной палочкой. Помолчав несколько секунд, старпом продолжает осипшим голосом:

– С сегодняшнего дня на эскадре соблюдается ночная светомаскировка. Касается это всех… – Он в очередной раз обводит глазами собрание. – И в особенности – курящих. Света в каютах не жечь, ночью на корабле будет светить лишь кормовой фонарь. Это ваша ответственность, господин Свербеев… – кивает он флаг-офицеру. – Вахтенным офицерам – прошу проследить за выполнением, остальным господам присутствующим офицерам – довести до нижних чинов. О нарушениях этого приказа немедленно докладывать лично мне. Провинившиеся же… Будут разговаривать не со мной и даже не с Василием Васильевичем… – оборачивается к командиру. – Лично с Зиновием Петровичем. У меня все, господа… – устало опускается он на стул.

Вверх… Вниз… Вверх… Пол уходит из-под ног… Через иллюминаторы кают-компании пробивается тусклый дневной свет вперемешку с долетающими даже сюда солеными брызгами. Ни разу не был в море во время шторма… Однако, похоже, придется побывать!.. За последний час качка еще больше увеличилась… Голова кружится, и, стараясь не потерять ориентации в пространстве, поглубже вжимаюсь в угол. Помогает слабо, но хоть что-то…

– Андрей Павлович… – раздается в тишине голос Вырубова. – Прошу прощения, но… Есть какие-то распоряжения по тактике возможного сражения? Для эскадры?

– На этот вопрос лучше меня вам сможет ответить Василий Васильевич… – делая уважительный жест в сторону командира, парирует тот.

Игнациус степенно поднимается, невозмутимо занимая место во главе стола:

– За отсутствием свободного времени я остановлюсь лишь на общих моментах, господа… – Он откашливается в кулак. Голос звучит тихо и интеллигентно, словно это не совещание перед боем, а обыкновенная университетская лекция. – Согласно полученным мною инструкциям, наш первый отряд выделен в отдельную боевую группу со свободой перемещения. В помощь нам добавлен «Ослябя». Адмирал Небогатов будет командовать вторым отрядом, он вновь переносит флаг обратно, на «Николая Первого»… В случае открытия японцев в зависимости от ситуации первый отряд действует самостоятельно от остальной эскадры, либо перестраиваясь в хвост колонны, либо оставаясь в ее голове. При представившемся случае атакуя неприятельские тылы… По мере возможности. Остальной же части кораблей, под руководством адмирала Небогатова, дано указание – расходиться с врагом контркурсами, сосредотачивая огонь на более уязвимых броненосцах неприятеля либо броненосных крейсерах. Нагоняя при помощи маневрирования наш, быстроходный отряд. – Слова звучат очень тихо, Игнациус степенно поглаживает рукой короткую бороду. – Не давая неприятелю нарушить кильватерный строй своей колонны. Броненосец «Николай Первый» возглавит эту колонну, крейсер «Адмирал Нахимов» пойдет замыкающим. Это решение командующим было принято буквально сегодняшним утром… – Похоже, Игнациусу тоже нездоровится, речь прерывает приступ кашля. Аккуратно спрятав платок в карман, он продолжает: – Отряд крейсеров адмирала Энквиста также выделен в отдельный боевой отряд, действующий независимо от остальных сил. Его основная задача – добивать подранков огнем как артиллерии, так и минными атаками. Ведя самостоятельные маневры и избегая прямого столкновения с ударными силами противника. Прикрывать тыл, миноносцы и наши, возможно, вышедшие из строя корабли…

– Василий Васильевич… – перебивает юный Шишкин, не выдерживая и тут. – Василий Васильевич, вот объясните… – Он поднимается с места, заметно волнуясь, теребя в руках фуражку. – Для чего с эскадрой оставлен «Урал»? Вспомогательный, малопригодный в сражении крейсер?

Игнациус находит глазами выскочку и, отечески качая головой, будто журит того за несдержанность. Шишкин отчаянно краснеет, но все же не садится, мужественно ожидая ответа.

– Крейсеру «Урал» передано указание беспеременно работать телеграфным аппаратом в случае визуального обнаружения эскадрой любого японского корабля, – после небольшой паузы, вздыхая, отвечает Игнациус. – Как и всем остальным судам эскадры, включая нашего флагмана, господин несдержанный мичман. – На лицо командира прорывается едва заметная улыбка. Внимавшая каждому слову аудитория моментально расслабляется, беспокойно задвигавшись:

– Повоюем, коллеги!

– Господа, а во Владивостоке есть приличный оперный театр?

– Театр военных действий разве что…

Взрыв хохота.

Громкий стук о стол:

– Я еще не закончил… – Гомон моментально стихает. Игнациус внимательно оглядывает лица, на секунду задерживаясь на моем. Наши глаза встречаются. Но лишь на какую-то секунду, в следующее мгновение взгляд убегает дальше. – Самое важное и необходимое для всех нас… для объединенной Тихоокеанской эскадры… – Его голос звучит тихо, почти неслышно, но крайне внушительно…

Пол начинает проваливаться. Держусь на ногах с огромным трудом, к горлу подбирается что-то из района желудка. Кошмарно мутит… Только не здесь, не сейчас!.. В отчаянии пытаясь взять себя в руки, изо всех сил щипаю плечо. Помогает, на пару мгновений сознание возвращается.

– …Совершить прорыв во Владивосток без боя, доведя все вымпелы до берегов России. – Худенькая фигура Игнациуса расплывается в моем помутившемся сознании. – Наша задача – порт Владивостока. У меня все, господа, прошу простить!.. – Он протискивается сквозь толпу, быстро исчезая в дверях.

Выскакивая почти вслед за ним, последним усилием я перегибаюсь через леера… Спустя минуту, когда становится чуть легче, с трудом открываю глаза. Бушующее море поочередно накатывает огромные волны с белеющими на макушках пенными барашками. Зеленоватая муть почти закрывает горизонт, и не понять – где кончается небо, а где начинается водная стихия… Новый приступ подкатывает, и я бессильно опускаю голову, впившись ладонями в ограждение борта.

Дружеская рука ложится на плечо, и, даже не оглядываясь, я хорошо знаю, кому она принадлежит.

– Идемте ко мне в лазарет, я помогу.

Море, не на шутку разбушевавшись, похоже, решило приостановиться и не доводить до греха, устраивая апокалипсис. Шторм хоть и не прекращается, но больше не усиливается.

Всю ночь на двенадцатое эскадра шла в полной темноте. Наутро объявились первые потери: в колонне внезапно не обнаружилось замыкающего крейсерский строй «Владимира Мономаха» с миноносцем «Громкий». Оба шли замыкающими. Судя по услышанному мной за так называемым «завтраком», в который я не смог проглотить ничего, Рожественский буквально рвал и метал, устроив натуральную истерику. Публично пригрозив разжаловать почему-то несчастного де Колонга в матросы. Распорядившись в итоге отрядить на поиски пропавших часть крейсерского отряда. К полудню провинившиеся были торжественно доставлены обратно, причем «Мономах» в качестве наказания до конца дня поставлен по нашему правому борту, в кабельтове расстояния. И его двухтрубный силуэт в мои редкие визиты на палубу, вплоть до самых сумерек, не покидал позорного столба.

Согласно распоряжению Рожественского, пары в котлах приказано держать: крейсерам на шестнадцать, броненосцам на тринадцать узлов. Тем не менее весь день эскадра имеет ход лишь одиннадцать… Адмирал подгоняет время? Согласно каким-то своим расчетам? Для меня это так и остается неясным.

Каким-то непостижимом для меня образом обстановка на корабле в корне изменилась: я вижу вокруг себя лишь сосредоточенные угрюмые лица, на которых нет ни тени от былой расслабленности. Шустро пробегающие мимо исполнительные матросы, подтянутые, серьезные офицеры… Вся орудийная прислуга попеременно дежурит возле орудий уже вторые сутки, не покидая места даже на время приема пищи. Несмотря даже на моросящий временами дождь. Тревога и напряжение чувствуются повсеместно: в каждом брошенном взгляде, движении, интонации голоса…

Облюбованный мною задний мостик почти пуст. Лишь вахтенный с биноклем упорно обшаривает горизонт. Что он пытается разглядеть в такой мгле? Не различить даже хвоста колонны. Изо всех сил стараясь прогнать накатывающие симптомы укачивания, я то и дело больно щиплю себя за ногу. Ненадолго это помогает, но нога, похоже, уже совсем синяя… Срок двойной порции имбирного корня, выданного мне Матавкиным, похоже, заканчивается…

– Добрый день, господин поручик! – Знакомый звонкий голос позади. От неожиданности я вздрагиваю, оборачиваясь… Ба!.. Да это же сам Демчинский! Сколько лет, сколько зим!

Вид у него усталый, но… «Довольный?.. Мне не кажется?..» Единственное улыбающееся лицо на корабле, встреченное мною за сегодняшний день. Сияет, аки пятак медный… Начищенный причем. Ну-ка, иди-ка сюда.

– Здравствуйте, господин мичман!.. – Пошатываясь, подхожу я почти вплотную, стараясь не упустить добычи. Однако тот и не думает исчезать. Похоже, человека явно распирает по швам. «Интересно, с чего бы? Точно с ума не сошел?» – Как ваши успехи? – немного оторопело добавляю я.

Тот некоторое время с хитрецой смотрит на меня, затем, как видно, не выдержав, срывается:

– Об отставших ночью кораблях – слышали?

– Ну… Вот один из них… У нас по правому борту!.. – киваю я на отчаянно кочегарящего «Мономаха». – И?..

– А то, господин поручик, что если бы не запрет командующего телеграфировать… – Демчинский буквально светится от счастья, – то искать крейсер – точно не понадобилось бы! Устойчивый обмен сообщениями в радиусе семидесяти миль, и это почти для всех кораблей эскадры! – От эмоций тот громко хлопает себя по коленке.

Хм… Интересно. И прям для всех-всех?.. И устойчивый?! Не верю! Превозмогая тошноту, я отчаянно пытаюсь собраться с мыслями…

То ли от вида собеседника, то ли углядев сомнения на зеленеющем его, то бишь моем, лице, но тот все же убавляет пыл:

– Ну… Почти для всех. – Улыбку сменяет скорбное выражение. – Проблемы с телеграфированием остаются на «Николае» и «Нахимове»… И броненосцах береговой обороны… До них не успел добраться… – Мичман виновато разводит руками. – Вчера был отдан приказ, запрещающий использовать передачу…

– А что с приемом? Получали какие-нибудь сигналы? – В ногах появляется предательская слабость, и я хватаюсь за ближайшую точку опоры. Которой неожиданно оказывается матрос-сигнальщик.

Заметив мое состояние, мичман абсолютно серьезно произносит:

– Два часа назад были получены первые незнакомые знаки. Примерная дистанция: сто тридцать – сто пятьдесят миль до передатчика. Вам надо сходить в лазарет, господин поручик… – сквозь вату в ушах доносится до меня участливый голос. – Давайте я помогу спуститься…

Когда я вновь поднимаюсь на палубу, над морем вовсю сгущаются сумерки. Солнца не видно, и его присутствие угадывается лишь намеком – по светлому отблеску у горизонта. Где-то там, на самом краю свинцового покрывала неба.

Эскадра из тридцати вымпелов медленно вползает в Корейский пролив, чтобы завтрашним днем подойти к своему возможному кладбищу – Цусимским островам.

Время – далеко за полночь. Не видно ни зги. Хотя что такое эта «зга» – я понятия не имею. Знаю лишь такое выражение с самого детства. Употребляемое, как правило, в книгах про море. Вот и пользуюсь.

Как ни всматриваюсь, не могу различить ничего за бортом. И каким образом задние мателоты угадывают направление – для меня остается загадкой. Передвигаться по палубе при такой качке становится опасным для жизни – волны то и дело перехлестывают через корпус корабля, грозя смыть незадачливого недотепу за борт. Меня… Не успеваю я спуститься с мостика, как ледяной душ немедля окатывает меня с головы до ног, не оставляя сухого места. Брр… В довершение всего – я позорно поскальзываюсь, безнадежно шмякаясь о дощатый настил.

Потирая ушибленную пятую точку и вполголоса матерясь, я буквально «сливаюсь» в нутро корабля подобно воде, спускаемой в керамическую емкость.

Поздний час, но броненосец и не думает засыпать: в полумраке коридора слышен топот ног, мелькают причудливые тени, искажаемые скудным освещением. Прохожу, отчаянно обтекая, мимо группы матросов – те о чем-то взволнованно перешептываются в углу…

– Ваше благородие!..

– Да?.. – останавливаюсь, удивленно оборачиваясь. Не часто ко мне обращаются нижние чины.

– Скажите вот… – Молоденький паренек неуверенно переминается с ноги на ногу. Наконец набравшись храбрости, решается: – Ваше благородие, япошки – они ведь не проворней нас? Разобьем их, чужеядов хобякских?..

У парня веснушчатое лицо и смешной говор, какого давно не встретишь в моем времени. Наверняка – из трюмных, как и остальные: чумазые лица, робы измазаны маслом. Ждут ответа.

«Чужеяды хобякские» – сильно сказано, надо будет запомнить!..

– Тоды с мостика говорили, что адмиралу секрет сказывали… – подключается второй, делая шаг вперед. Квадратное лицо его колоритно дополняет угрюмый взгляд. В мутных глазах читается подобие вызова, хоть и тщательно скрываемого. – Как их получше разнести, нехристей. Послушали его высокоблагородие вас? Победим ведь?

Врать – бессмысленно, на меня глядят отнюдь не идиоты. Отделаться чем-то фальшивым, вроде советского: «Партия в бой зовет», – тоже никак не получится… Раскусят. Да и не хочу я обманывать вас, парни. Не мне это делать перед вами, принявшими мученическую, страшную смерть… Всего лишь через два дня. Поэтому…

– Каждый должен хорошо выполнять то дело, на которое поставлен… – Я пристально смотрю в глаза угрюмого. – Адмирал – умело командовать, комендор – метко целиться… Быть на своем месте, делая вклад в общее дело. Тогда… – К горлу неожиданно подкатывает ком, и, кажется, вовсе не от морской болезни. – Тогда и никакой японец нам не страшен, мужики. А его превосходительство… – Уже собираясь идти дальше, я все же останавливаюсь. – Его превосходительство сделал все, чтобы мы увидели родные берега. Остальное – не от него зависит…

Спиной ощущая провожающие взгляды, я все же не оборачиваюсь, продолжая шагать по длинному коридору, то и дело задевая стены от качки. «Вам-то хоть есть куда стремиться, а вот мне… Мне некуда. Мой родной город хоть и нарисован на карте Российской империи, и даже узнаваем в некоторых местах… Только вот нет там никого, как и во всем вашем мире… Кто хоть чуточку может быть для меня родным. Нет, и не скоро появится…

Единственный близкий мне человек во всей вселенной – Матавкин, и ноги сами приводят их мокрого обладателя к здравпункту.

Открываю знакомую дверь: почти полная темнота, в которой угадывается несколько сидящих в кружок фигур. Зажжена лишь тусклая лампочка в операционной, дверь в которую приоткрыта.

– Господин Смирнов, доброй ночи… – Голос Надеина. – Как себя чувствуете? – И, не дожидаясь ответа, тут же переключается: – Коли не заняты, можете присоединиться к нам – мы собираем индивидуальные пакеты.

Да с удовольствием… О чем речь?.. Едва не спотыкаясь о мягкую кучу уже готовых, падаю на свободный стул. Постепенно начинаю различать лица: кроме четверых санитаров и главврача, в предбаннике никого, Аполлония не видно…

– Руки помойте сперва… – указывает Надеин на умывальник. – Не меньше трех раз.

Хорошо, что в лазарете темно и красных ушей не видно… «Раззява я!..» – стыдливо срываясь по указанному направлению, корю себя последними словами.

Наука нехитрая: скручивается метровый кусок бинта, обматывается марлей. Полученный комок упаковывается в промасленную бумагу, перематываясь бечевкой. Несмотря на кажущуюся простоту процесса, санитары с Надеиным успевают скрутить по два-три, пока я готовлю один.

Бинт… Марля. Кусок бумаги… Бросаю в общую кучу. Бинт, марля… Общая куча. Украдкой кошусь на старшего врача. Работает молча, лицо сосредоточенно и строго. Тогда, в Цусимском сражении, наверняка так же, с бесстрастным лицом, указывал, кого на операционный стол, а кого в сторону, ждать… Смерти. Сквозь зубы ругаясь лишь на сотрясающие броненосец удары, которые мешают работать скальпелем. Удары от взрывов.

Бинт. Марля… Кусок бумаги… Бинт… Пакеты превращаются в десятки, те – в сотни… Минуты в часы. Часы сливаются в вечность… Встряхиваю головой. Только не хватало заснуть!..

Наконец в перевязочной появляется Матавкин с большой коробкой в руках. Не говоря ни слова, усаживается рядом, извлекая новые рулоны бинтов. Вовремя: они как раз подходят к концу…

Бинт, марля… Бросок в кучу. Бинт…

Надеин отпускает всех глубокой ночью, когда гора перевязочного материала вырастает почти с человеческий рост:

– На сегодня довольно! Аполлоний Михайлович, до утра вы свободны. В случае чего – пришлю за вами санитара. А теперь – всем спать! Успеем еще поработать, – слышен его голос уже из операционной.

В каюте Матавкина пусто: диван и стол, место отсутствующего шкафа занимает небольшой чемоданчик с личными вещами. Собран и упакован, словно его обладатель собирается в далекое путешествие. В темноте спотыкаюсь о него, едва не падая, и неуклюже заваливаюсь на диван.

– Скоро утро… – нарушает тишину Аполлоний. Странно: в звонком всегда голосе врача откуда-то взялись нотки хрипотцы…

Говорить ничего не хочется, и я молча откидываюсь назад, скрестив руки за головой.

– Вячеслав Викторович… – В голосе друга неуверенность…. – Я здесь подумал… – Слышится шелест бумаги, и в моей руке оказывается что-то, напоминающее конверт. – Завтра днем эскадра должна пройти мимо островов Цусимы… В Петербурге у меня семья… – неожиданно говорит он. – А вы… Вы здесь совсем не для того, чтобы погибнуть. Я это чувствую и даже знаю, если хотите…

Я все так же молчу, осторожно держа бумажный пакет.

– Сверху подписан адрес, и, если будет возможность, отправьте его по назначению, в случае… – не заканчивает он фразы, прерываясь на полуслове.

Не говоря ни слова, бережно прячу письмо во внутренний карман. Затем, скидывая ботинки, с огромной скоростью проваливаюсь в темное небытие…

Броненосец непривычно дрожит мелкой дрожью. Я открываю глаза: сквозь занавеску пробивается хмурый, холодный свет. Все та же надоевшая качка… Утро? Похоже, что так. Утро тринадцатого мая… Матавкина в каюте нет.

Вскакиваю на ноги одним движением, едва успевая попасть в ботинки. Сколько времени?..

Бегом, бегом наверх!.. Впопыхах выскочив в коридор, я втискиваюсь в шинель по дороге. Трап… Давай же, ну?.. Едва не падая на ступеньках, выбегаю на палубу, сразу приникнув к леерам. Все тот же шторм, но, кажется, стал чуть меньше?.. Небо значительно светлее, сквозь тучи кое-где скупо пробивается голубоватый цвет… За кормой виден «Александр». Что там горизонт? Пробегаю взглядом по морю: высокие волны исчезают в белесой дымке тумана.

– Доброе утро, господин поручик… Оборачиваюсь. За моей спиной Данчич. Хоть ты и тот еще тип, но никогда не был так рад тебе, как сейчас!

– Борис Арсеньевич… – От волнения я почти заикаюсь. – Расскажите, чего нового?

Тот улыбается:

– Для начала отойдемте от борта, иначе промокнем оба!

Делаю несколько шагов назад, и вовремя: большая волна врезается в корабль, окатывая нас брызгами.

– Так-то лучше… – Он поднимается выше, я следую за его спиной. – Нового? Почти ничего, – наконец оборачивается он. – Под самое утро впередсмотрящий наблюдал огни справа по борту, была как раз моя вахта… – Подносит бинокль к глазам. – Сыграли боевую тревогу, с рассветом был дан отбой. Горизонт пока чист. Телеграфный аппарат принимает сигналы японцев, но весьма вялые. Похоже на обычный обмен сообщениями…

– Который час?

– Не так давно пробили четвертую склянку.

Начало одиннадцатого. Так! И если мы пока не обнаружены… Во сколько мы засекли крейсер «Идзуми»? В семь? А он нас – еще раньше? Но пришел он к нам благодаря «Синано-Мару», который обнаружил нас еще ночью… То есть пока нас не заметили?..

– Борис Арсеньевич, скоро мы пройдем Цусимские острова? – Я сильно волнуюсь, и собеседник это видит. Но уже все равно.

– Вскоре должны открыться, слева по курсу… Видимость не больше пяти миль, так что можем и не разглядеть.

Видимость… Вот где наше спасение! Пять миль… Это же так много!.. Пожалуйста, погода, ну продержись еще чуть-чуть! Один день!

– Спасибо, господин Данчич! – От волнения я хватаю его руку, крепко сжимая и тряся. Оставив лейтенанта в замешательстве, почти бегу по раскачивающейся палубе в сторону кормы, к заветному заднему мостику. Который в последнее время является для меня чем-то вроде новостной ленты в интернете. За неимением последнего – ближайшие лет девяносто…

На смотровой площадке – лишь вахтенный Шишкин с Вырубовым да прапорщик из трюмных механиков. Кажется, по фамилии Белый…

Взобравшись, я оглядываюсь, и мой радостный настрой мгновенно улетучивается. «Невозможно… Абсолютно нереально не заметить… Пусть даже при такой видимости гигантский дымный шлейф, который мы за собой тащим… Две колонны бронированных, тяжело переваливающихся монстров, отчаянно чадящих едкой черной копотью, может не увидеть лишь слепой лентяй… К которому адмирала Того с его разведчиками уж точно причислить нельзя!..»

Наспех поздоровавшись с офицерами, превращаюсь в слуховой аппарат, стараясь не упустить ни единого слова. Разговор как раз о боевой тревоге, которую я бездарно проспал.

– Миноносцам нечего делать ночью при такой волне… Вероятно, мы благополучно миновали одного из дозорных… – Облокотившийся о перила Вырубов спокойно курит.

– Благополучно? – Шишкин не отнимает от глаз бинокля. – Почему вы считаете, что нас до сих пор не раскрыли? Разведчик вполне мог сообщить…

– Каким же образом, Борис Николаевич? – Лейтенант метко стреляет окурком за борт. – Разве при помощи телепатических способностей? Телеграфный аппарат не выявил чрезмерной активности… – Вырубов зябко поеживается, кутаясь в шинель.

Оппонент некоторое время молчит, ничего не отвечая. На молодом лице мичмана попеременно отражаются все переживаемые им эмоции: юношеский пыл внезапно сменяется чрезвычайной серьезностью и сосредоточенностью. Повернувшись налево всем корпусом, тот смотрит пристально, будто что-то заметив… Неожиданно отнимая от глаз оптику, спокойно сообщает:

– Земля, господа. Слева по курсу острова Цусима.

Взгляды тут же устремляются в указанном направлении. Туман постепенно рассеивается, и сквозь его рваные клочья вдали можно отчетливо рассмотреть узкую темную полосу.

Ну вот и вы, неприветливые, страшные для русского слуха, небольшие островки… Здравствуйте, хоть я вовсе не желаю вам здравия… Наоборот, мечтаю, чтобы вы никогда не были нанесены на карту!.. Берег будто манит меня к себе, и я делаю шаг назад, упираясь спиной в металлическую плиту. И со дня Сотворения мира – лучше бы не были вы рождены, не выпучены земной твердью в этом месте! У кого, кто хотя бы раз не прочел книги с одноименным названием, при упоминании этих шести букв не бегут по спине мурашки? Кто, читая жуткие, последовательные описания гибели русских кораблей, не сжимал кулаки от бессилия, переворачивая страницу за страницей?.. Нет таких… И я не исключение… На моем лице, должно быть, сейчас отражаются самые противоречивые чувства. Оглядываюсь, приходя в себя, – кажется, никто не заметил моего тремора…

– Одиннадцать часов… – Вырубов делает пометку в блокноте, слюнявя карандаш. – Какова наша скорость, Николай Александрович?

– Когда в последний раз был внизу, имели ход тринадцать… – отнимая бинокль, отвечает Белый. – Приказ поступил – пары держать до пятнадцати…

– Ага… – Вырубов что-то дописывает, ставя жирную точку.

– Дымок на горизонте, господа!.. – Шишкин смотрит уже в другую сторону. – Далековато от нас, навскидку – кабельтовых девяносто… Может быть, сто…

Сердце останавливается, и я сжимаю кулаки. Знал бы ты, юный Шишкин, что я испытываю сейчас… К тебе!.. Да я готов броситься на тебя, несмотря на всю симпатию!.. Растерзать, сбросить вниз с этого мостика! Где, где ты углядел этот дым? Тебе померещилось, признавайся?! Решил выпендриться перед старшими, придумав это видение? В глазах у тебя рябит, не выспался, грезя всю ночь о девочках?.. Не хочу туда смотреть… Ошибся, сопляк! Нет там никого… Я зажмуриваю глаза.

– Вижу… – Встревоженный голос Вырубова. – Лежит на нашем траверзе, по всей видимости.

Не показалось. Дымок есть… Разлепляю до боли сжатые веки. Бинокль остался в каюте, но он и не требуется: сквозь рассеивающийся туман отчетливо заметен одинокий дым. Пока лишь дым, но… Что может наблюдать он оттуда? Огромное черное облако над проливом? Чай, вулкан пробудился, глядишь – не заметит?..

Топот ног по палубе. Запыхавшийся сигнальщик подлетает к фалам… Лихорадочно набирает флаги… Подскакивает еще один, торопливо помогая. Через минуту на рее взвивается череда цветных полотнищ. Расшифровывает вслух все тот же Вырубов:

– Крейсерам: «Олег», «Аврора»… – Прищуривается, сделав ладонь козырьком. – «Жемчуг», «Изумруд» и «Урал» выдвинуться в направлении вражеского корабля… Имея полный ход… – И через минуту добавляет, разбирая по слогам: – Крейсеру «Урал» начать беспрерывно использовать телеграфный аппарат, ставя помехи вражеской передаче…

Значит, все-таки засекли? Начали передавать?.. Либо Рожественский так страхуется? Ну вот и началось, Слава. Приехали…

– Интересно, почему не всем кораблям, а лишь «Уралу»?.. – Шишкин недоуменно разводит руками, на лице философское спокойствие. Будто нас не обнаружила только что разведка неприятеля, а студент на лекции решил поразмышлять вслух. – Если бы заработали одновременно все передатчики – и эффект был бы бо́льшим?..

– Как и большее количество передатчиков, которые можно сосчитать… – Белый угрюм и сосредоточен. Не отводит взгляда от горизонта. – Пока говорит один лишь «Урал», выдается лишь его присутствие…

Разумно. Он один глушит передачу, и адмирал Того в своем Мозампо не знает, следует через пролив вся эскадра либо один крейсер. А Рожественский-то – молодец! Если, конечно, разведчик еще не успел сообщить, что видит все соединение…

Дымок растет, медленно увеличиваясь в размерах. Через несколько минут становится различим уже силуэт корабля. Действительно идущего наперерез эскадре.

Пустующий мостик начинает быстро заполняться любопытными: черные фуражки, толкаясь и переговариваясь вполголоса, вытягивают шеи, стараясь не пропустить подобную невидаль. Одним из последних забегает Редькин с подзорной трубой. Под мышкой массивная книга в твердом переплете. Облокотив ее о прожектор, спешно листает страницы.

– Не броненосец, не канонерка… Авизо?.. Не похоже… Крейсер, устаревшей постройки… – слюнявя палец, бубнит лейтенант.

Где наши крейсеры? Почему же так медленно? Что за неповоротливость? Догнать, уничтожить разведчика, чтобы только со дна мог вести передачу! В отчаянии я сжимаю кулаки, стараясь разглядеть хвост нашей колонны.

– Повернул на восемь румбов, влево… Идет контркурсом.

– Семьдесят кабельтовых, не больше!..

А вот и наши! От общего строя наконец отделяется часть, превращаясь в силуэты с мачтами и трубами. Небольшая колонна быстро распадается: парой, быстро набирая скорость, следуют «Олег» с «Изумрудом». «Аврора» догоняет «Жемчуг», идущий вне строя, постепенно опережая его. «Урал» довольно четко пристраивается последнему в кильватер. Все трио поворачивает «все вдруг», ложась на почти перпендикулярный нам курс. Гребные винты вспенивают море, оставляя три светлых следа на поверхности. Хотят взять разведчика в клещи?

Хорошо видно, как носовая башня «Олега», который сейчас как раз у нас по борту, поворачивается, по палубе торопливо перемещаются несколько людских фигурок…

Редькин не перестает бормотать:

– «Идзуми»?.. Не он, нет характерной надстройки… «Сума»?.. Трубы ниже… «Акицусима»?.. Весьма напоминает!.. Похоже, опознал голубчика, господа…

– «Акицусима», говорите? Бронепалубный старичок? Что ходил при Порт-Артуре?

– Он самый!

– Что там японец?

– Отворачивает, заметил погоню!

– Не догонят…

– Посмотрим! Пары не успеет развести!

Над неприятелем образуется огромная черная петля. Медленно… Ох, как же медленно все происходит!.. «Изумруд» с «Олегом» движутся прямо к цели, и даже отсюда видно, как неумолимо сокращается дистанция. На правой тройке заметили маневр японца и тоже довернули в его сторону, бросившись теперь в погоню за убегающей добычей.

Перебивать, перебивать искрой все, что может передать этот разведчик! Не давать ему выкинуть в эфир никакой информации!.. Давай, «Урал», старайся же!.. Я сжат, будто пружина. От внутреннего напряжения в висках начинает стучать.

– Пора бы и начать пристрелку… Сорок кабельтовых от «Олега», не больше!.. – Голос Редькина дословно цитирует мои мысли.

– Сейчас начнется, держу пари!.. Не таков Оскар Адольфович…

– «Олег», носовым!.. Как вам шестидюймовый подарок, господа самураи?

– Недолет… Поправку целика бы, на пару кабельтовых!..

Словно в ответ на его слова, до мостика доносится гулкий раскат первого выстрела.

Бум… Бум… Долетает издали грохот орудийной канонады: в игру вступили три правых крейсера. Хоть те уже и отошли на значительное удаление, но даже отсюда видны орудийные вспышки. Пока лишь из носовых башен.

– Отвечает, нехристь… Сделал залп правым бортом… Маневрирует!..

Как же я сожалею, что не захватил с собой бинокля! И как сейчас завидую всем вам, вокруг!

– Есть!.. Накрыли!.. Корма задымилась!

Не может быть… Попали?.. Мы?!

– Еще одно попадание!.. Туда же!..

– Готов спорить, это с «Олега», знаком с их старшим артиллеристом… В муху попасть может ночью!..

Ликования на мостике не передать словами: офицеры громко кричат, как малые дети. С трудом сдерживаю себя и я, готовый от радости броситься обнимать каждого из них, персонально и крепко! Хоть проныру Клапье, будь он тут, поблизости…

Почти ничего уже нельзя рассмотреть. Тем более – невооруженным взглядом. Да и окружающие понемногу отнимают от глаз оптику – слишком далеко. Враг сливается с горизонтом, вновь превращаясь в дымок. Только… Дым от него стал намного гуще, мне не мерещится?

– Попадание в «Аврору», пожар в районе ростров… – чей-то голос произносит это с надрывом.

Его тут же горестно поддерживают:

– Зацепили… Горит, богиня зари…

Пять наших крейсеров, почти соединившись друг с другом, преследуют подбитого противника строем фронта. Все же пара «Олег» и «Изумруд» – чуть впереди, насколько можно разобрать отсюда. Дым от «Авроры» действительно стал чернее… Бамс… Бумс… Звуки выстрелов постепенно отдаляются, становясь похожими на что-то детское, совсем безобидное, не громче хлопков воздушных шариков.

Разница заключается лишь в том, что каждый такой вот «лопнутый шарик» несет с собой силу, способную забрать не одну и даже не один десяток жизней… И где-то там, вдали, полыхает сейчас японский бронепалубный крейсер «Акицусима», отчаянно отбиваясь от наседающих преследователей. А на легендарной красавице «Авроре» русские моряки, задыхаясь, борются с возникшим пожаром. Пусть пока не под градом, но все же под осыпающими их осколками с ядовитой шимозой… Это война, Слава, а не «шарики»… Шутки закончились.

Невесть откуда взявшийся туман быстро накрывает поверхность моря, окончательно скрывая картину погони от глаз наблюдателей. Офицеры начинают расходиться, остаются лишь те, кто в шинелях. Зябко поеживаюсь – влага проникает, кажется, до самых моих костей… Впрочем, исходящий от меня жар должен немедленно ее испарять.

Доносится три отчетливых удара колокола… Двенадцать часов. Полдень.

Расстегиваю шинель, подставляя грудь ветру. Проведя рукой по лбу – обнаруживаю ее мокрой: весь лоб в испарине…

Двенадцать дня… А мы проходим Цусимские острова?.. Я перехожу на левую сторону палубы, стараясь разглядеть хоть что-то в волнующейся стихии. Ничего: берег надежно скрыт в белесом мареве.

В прошлом к этому времени нас уже надежно вели корабли пятого и шестого отрядов япов… База которых – как раз на этих клочках суши… Я прислушиваюсь к канонаде. А уже к часу дня эскадру перехватили и основные силы объединенной эскадры. Пока же – ничего подобного! Неужели проскочим?.. С силой я тру ладонями виски, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.

– Вам нездоровится, господин поручик?.. – Оказывается, рядом со мной стоит Вырубов. Закуривая, участливо смотрит на мандражирующего бедолагу.

– Нет, ничего… – пытаюсь взять себя в руки. – Наверное, качка…

– Потерпите, осталось немного. Двое суток пути – и мы в России… – раскрывает передо мной портсигар: – Курите?

А-а-а-а-а-а!.. Нет… Да!.. Нет… Впрочем.

– Давайте!

Дрожащими руками вытягиваю папиросу, привычным движением курильщика чуть разминаю ее в пальцах… Огонек зажигалки заманчиво взвивается, прикрываемый рукой собеседника.

Затяжка… По телу разливается волна блаженства, кузнечным молотом ударяя в голову и метко перешибая нерв, отвечающий за крепость мышц в ногах. Колени предательски подкашиваются, и я едва успеваю ухватиться за поручень. В барабанные перепонки услужливо ударяет звук работающего двигателя «Ка-семьсот»… Интересно, откуда взялся на броненосце сей гигант советского машиностроения? Тоже, как и я, перелетел из будущего?.. На фига он тут?!

Сквозь шум ревущего мотора до меня долетают слова Вырубова:

– …Должны уничтожить японца… Посмотрим, удалось ли. В любом случае разведчика мы отогнали. А при подобной видимости… – Он разводит руками. Фокусируясь наконец в моей картинке. – Через пару часов при таком ходе мы минуем наиболее узкую часть пролива. А там – Японское море…

Отдаленный грохот заставляет его замолчать на полуслове. Через несколько мгновений звук повторяется вновь. Или это эхо? Радостный гомон мостика моментально стихает, встревоженные взгляды устремляются за правый борт:

– Мина? – нарушает тишину чей-то неуверенный голос.

– Тогда уж две… Была пара взрывов, и не похоже на артиллерию. Ее уже почти и не слыхать…

– Помоги им Господь… – тихо вздыхает кто-то рядом.

Как же медленно тянется время!.. В течение следующих полутора часов я только и делаю, что проглядываю глаза, стараясь разглядеть хоть что-то. Однако, кроме штормящего моря, теряющегося в низких серых облаках, мне не удается увидеть ничего. Ровным счетом… Наконец видимость начинает улучшаться.

– Дым справа, позади!.. – Все это время Редькин не отлипал от подзорной трубы. – Два, три, четыре… – считает он. – Пять!.. Возвращаются!.. Все целехоньки!

– Откуда вам знать про их целость?.. Пять дымов на горизонте – еще ни о чем не говорят… – немедленно парирует недовольный голос. Кажется, это Данчич.

– Слева, позади, вижу еще… Один, два… – угрюмо перебивает Вырубов. – Три, четыре…

– С «Нахимова» сигнализируют, только что отрепетовали на «Александре»… – Шишкин беззвучно шевелит губами, разбирая. – Вижу противника позади, четыре корабля… – Через минуту он же добавляет: – Вижу еще три, итого – семь единиц.

Топот сигнальщиков внизу. К фалам подбегает один, за ним следом второй… Лихорадочно цепляют флаги. Через минуту сигналы расшифрованы: «Всем кораблям иметь бесперебойно работающие телеграфные аппараты. Перестроиться в боевой порядок согласно утвержденному строю. Судам первого отряда иметь ход четырнадцать узлов, иметь пары на пятнадцать. Первому отряду совершить последовательный поворот на восемь румбов влево. «Ослябе» принять в кильватер «Орлу», «Бородино» замыкает строй первого отряда».

Мостик мгновенно пустеет, остается лишь вахтенный да пара матросов. Устало облокотившись спиной о переборку, скрещиваю руки на груди. Итого – нас засекли. Остается неясным лишь один вопрос: во сколько, а главное – где появятся основные силы японского флота? Словно вторя моим мыслям, слух улавливает четыре удара колокола.

– Два часа дня… – почти механически шепчу я.

И те и другие – еще далеко, и наша эскадра медленно и неуклюже приступает к перестроениям. Со стороны кажется, что строй кораблей превращается в натуральную куча-малу: «Суворов» увеличивает ход, рыская влево, идущий следом «Александр» повторяет наш маневр. «Бородино» зачем-то уходит правее, дальше почти ничего не разобрать… Меня не отпускает стойкое ощущение, что столкновений этим огромным железякам удается избежать каким-то разве что чудом… И это под самым носом японцев?..

– Команде обедать!.. – разносится призывный крик от кормы до носа.

Война войной, а обед – по расписанию: палуба быстро заполняется нижними чинами с посудой в руках. Запах наваристого борща из бачков заставляет голову вернуться к бренному, а желудок – негодующе возопить об испытываемой им вселенской пустоте…

Подчиняясь их зову и уже поставив ногу на ступеньку трапа, все же решаю побеспокоить вахтенного. Шишкин не отводит бинокля от части горизонта, откуда возвращаются наши:

– Все на месте, Борис Николаевич? Как там «Аврора»? Цела?

– Пока не разберу… – очень серьезно, без тени обычного задора бросает он. – Мешает дым от «Орла».

Бросив тоскливый взгляд за борт, где с каждой минутой все отчетливей вырисовываются корабли неприятеля, я все же покидаю мостик, быстро спускаясь в кают-компанию.

Странно. В моем представлении офицерский состав в эти мгновения должен быть подтянут и собран как никогда. Голоса – звучать строго, движения – быть скованными и сжатыми. Нервное же напряжение – достигать своего апогея, выражаясь в обрывистости фраз и концентрации на предстоящем бое. Переживаниях, в конце концов, за «Аврору» с отрядом крейсеров!.. Горела ведь?.. Ничего подобного не вижу и в помине: в дверях меня встречает громкий хохот над чьей-то соленой шуткой:

– Как вы говорите? Разрез глаз соответствует интеллектуальным способностям?.. – Несколько человек держатся за животы.

– Ой, господи, давно так не смеялся… Отмочили, Борис Викторович!..

– Еще что-нибудь давайте!..

М-да… О расовой этике, очевидно, тут сроду никто не слыхивал?.. Народу относительно немного, за столом даже есть свободные места. Тихонько присаживаюсь с краю. Тем не менее меня замечают:

– Господин поручик, отчего такой кислый вид?

– Вячеслав Викторович, очевидно, переживает… Не участвовали в морских баталиях?.. Будет что рассказать дома!..

Вот не люблю я, когда обо мне в третьем лице… Да еще и в подобном тоне! Спокойно зачерпнув суп из фарфоровой супницы, отыскиваю невежу. Встречаемся взглядами: автор наезда фон Курсель, прапорщик. Не разговаривал с этим товарищем ни разу, лишь здоровался. Перед ним на столе возвышается наполовину пустая бутыль с характерной надписью из трех букв. Почти идентичных в каком-то смысле русскому трехбуквенному сочетанию. Если брать в расчет потерю рассудка… Теперь ясна причина подобной развязности… Пьянство, господин прапорщик, до добра еще никого не доводило!

Похоже, вид у меня сейчас столь внушительный, что тот не выдерживает, отводя светлый лик. В наступившей тишине слышен характерный гул машин под ногами. Хрум… Хрум…

Молча ныряю ложкой в тарелку, украдкой обводя взглядом поверхность стола: ба, да вы все тут… Под хорошим градусом? Глушим-с, господа офицеры? Явно ведь, не от бравады! Страшно стало?..

В обычные дни за обедом две-три бутылки вина являлись общепринятой нормой. Сейчас же – стол буквально ломится от спиртного… Мой сосед справа, мичман Баль, услужливо наполняет мой стакан, нарушая повисшую паузу:

– Господин поручик?..

Красная жидкость льется через край, оставляя на скатерти бесформенную лужу. Ром не впитывается, сохраняя форму небольшой горки… Имеющей вид багровой капли.

Мне тоже страшно. И страшно – вдвойне… Втройне. Многократно!.. И если вы, господа морские волки, ждете обычной «баталии», как выразился ваш коллега… То я – обедаю в компании живых мертвецов. Пока еще живых… О чем точно знаю… Надгробным камнем на братской могиле которых в моем времени является обгоревший корпус броненосца «Князь Суворовъ»… Где-то на дне, между островами Цусима и Хонсю. Через несколько часов после первого выстрела по кораблям под флагом восходящего солнца…

Протягиваю руку к фужеру и под одобрительное: «Браво!..» – одним залпом вливаю в себя содержимое. Почти никакого эффекта – лишь жжение в горле.

Баль хочет что-то сказать и даже дружески наклоняется ко мне, но в этот момент через открытую дверь многоголосо доносятся радостные возгласы, перерастая в дружное: «…Р-р-р-ра-а-а-а!!!»

Вместе со всеми я удивленно поднимаю голову. Что такое?..

Топот ног – кто-то быстро сбегает по трапу. Через секунду в дверном проеме возникает широкоплечая фигура.

– «Олег» только что передал, господа! Я лично разбирал сигнал… Сообщает: враг уничтожен, имеются пленные!.. – Лицо Вырубова светится. – Счет открыт!

До меня не успевает дойти смысл сказанного. Стулья едва не падают от удара нескольких одновременно вскочивших тел:

– Лично видели?..

– Сами?..

– Есть еще новости… – Лейтенант подходит к столу, доставая блокнот. – Опознаны корабли позади: это пять бронепалубных и один броненосный крейсер. С авизо… Держатся пока на шестидесяти кабельтовых от замыкающего. Флагман – «Ицукусима», на нем флаг адмирала Катаоки… – Он извлекает из кармана карандаш, делая на странице пометку.

– А что «Аврора»?.. Какие повреждения?

– Господа, хватит трапезничать!.. – Вырубов прячет блокнот, быстро наливая в пустой бокал. Лихо опрокидывая его, звонко ставит на стол. – Отряд как раз подходит, можете рассмотреть и сами!.. – произносит он эти слова, уже взбегая наверх.

Счет открыт… Не помня себя, я выскакиваю на палубу вслед за остальными, с любопытством приникая к краю правого борта. Эскадра почти завершила перестроение: все пять кораблей нашего отряда находятся впереди и чуть левее, примерно в паре кабельтовых от второго. Во главе его дымит «Николай», то и дело почти зарываясь носом в волну, носовая башня повернута влево… Где же эти, мать их, крейсеры? Совершившие то, чего никогда не было?..

Сквозь дым от «Николая», между ним и «Сисоем», я наконец различаю черные контуры: темные силуэты почти сливаются с волнующимся морем. Идут кильватерным строем, наперерез нашему курсу. Разобрать какие-либо повреждения отсюда невозможно, но пожаров вроде не видно…

Тут пока ничего… А что там?.. Я перебираюсь на левый, пустующий борт.

А там – доблестные представители страны с солнечным флагом. Чтоб им черти в аду стол накрывали… Нетерпеливо ожидая на ПМЖ! Я с трудом балансирую на качающейся палубе, держась рукой за край комингса.

Строем фронта, почти теряясь в мглистой дали, за эскадрой следуют семь корабликов. Кажущиеся отсюда маленькими, совсем безобидными… Будто детские игрушки или еще лучше – морские модели… И делов-то: ну семь суденышек, ну идут себе нам вслед… Что они могут предпринять против такой мощи?

Я окидываю взглядом свой броненосец: черный, с матовым отливом корпус, хищно торчащие стволы орудий… Слаженный экипаж, отлично подготовленные офицеры… Никакая сила не способна остановить эту бронированную машину! Проложит себе дорогу хоть в аду, если понадобится!

Тонкий звук заставляет встрепенуться: про себя отсчитываю шесть ударов колокола – значит, три часа… Три часа дня!.. Цусимские острова пройдены, дальше пролив будет лишь расширяться с каждой пройденной милей! Тогда, в прошлом-будущем сражении, в это время уже давно не существовало «Осляби»… Как боевой единицы. «Суворов» же – пылал где-то в стороне, управляясь машинами… «Акицусима», что покоится на дне, – спокойненько шла в одном из бесчисленных отрядов Того, выпуская по Второй эскадре залпы смертоносной шимозы… Где это все? Не случилось! И уже никогда не будет!..

Мне хочется прыгать, крича во все горло от радости. Танцевать, скакать по палубе, показав… «Что я могу показать? Да хоть брейк-данс, занимался им в детстве! Закружусь, заверчусь по дощатому настилу, чтобы вам пусто было! Плевать, что не то время, плевать, что увидят… Нет адмирала Того с главными силами! Нет, а до спасительной темноты – четыре часа!.. Почти неосознанно выставляю вперед левую руку, ударяя правой по сгибу: «Держи, Хэйтатиро! Держи, и вот тебе мой привет!..» Средний палец сам поднимается вверх…

Громкий скрежет приводит меня в чувство. Кормовая башня главного калибра в трех метрах от меня медленно приходит в движение, натужно поворачиваясь вправо. Вслед за ней начинает протяжно скрипеть шестидюймовая, задирая орудия.

Что-то я… Голова окончательно проясняется. Боевой тревоги пока вроде не было?.. Украдкой оглядываюсь вокруг. Поблизости никого. Никого, кто мог бы видеть дурашку-псевдопоручика, потерявшего голову. Разве что – башенная прислуга… Не беда, ребята, этот жест войдет в моду лет через сто, не раньше. Все равно ничего не поймете…

Все же, поразмыслив, я решаю покинуть место воздушного поцелуя японскому адмиралу. На всякий случай. «Мало ли… – сбегая по ступенькам вниз, размышляю я про себя. – Бинокля вон нет с собой, да и в каюте давненько не был…» Отчего-то жарким огнем горят уши. Какой тут поворот? Этот?.. Сворачиваю в знакомый коридор. В самом конце каюта Матавкина…

Гулкое эхо барабанной дроби заставляет вздрогнуть. Боевая тревога… Это что еще такое?! Я что-то проглядел?..

Словно в ответ моим мыслям, броненосец начинает медленно крениться вправо. Маневр в сторону японцев? Налево? Рожественский, ты ли это? Не верю!..

Топот множества ног наполняет пространство грохотом – из-за поворота прямо на меня выскакивает боцман с дудкой во рту – глаза выпучены, бескозырка почему-то в руках. Чтобы не сдуло?.. Проносится мимо, запыхавшись. Коренастый мужик лет сорока – ему сейчас не до формальностей с честью: громкий свист едва не протыкает перепонки. С силой отвесив пинка пробегающему матросу, боцман скрывается за углом.

Вот и родная каюта. Бинокль… Когда я уже закрываю дверь, выбегая в коридор, корабль сотрясает первый выстрел. Определить, что это было, могу стопроцентно: огонь открыла носовая башня калибра двенадцать дюймов. Учения научили разбираться в грохотах… И тут же, вторя ей, почти одновременно вступают обе носовые шестидюймовые.

«Игра началась, Слава». Я пулей несусь к трапу на палубу.

Рожественский решил не разворачивать всю эскадру. Это становится понятно, как только я поднимаюсь наверх. Хочет атаковать или, по крайней мере, отпугнуть крейсеры неприятеля быстроходными кораблями.

Перестраиваясь по ходу движения в строй фронта, наш отряд, описав циркуляцию, движется в обратном направлении. Туда, где дымят сопровождающие нас вымпелы адмирала Катаоки. Слева, чуть впереди «Суворова» – «Александр», за ним виден борт «Орла». «Ослябя» и «Бородино» выступают впереди, ведя огонь носовыми башнями. Орудийная канонада растекается над морем – эхом гулко отдаются пушки соседей. Отряд Небогатова продолжает двигаться норд-остом, и, кажется, огонь поддерживают его замыкающие.

Ни черта не видать отсюда, с кормы… А что, если подняться в рубку? В боевую-то нет, разумеется… Адмирал расчувствуется, пожалуй… А в обычную? Чего, выгоните? Секунду я раздумываю. Очередной выстрел с бака заставляет принять решение: «Принято!»

Прохожу вдоль левого борта, хватаясь за все подряд: палуба так и норовит уйти из-под ног, качка все еще приличная. Центральная шестидюймовая башня повернута вперед, пушки задраны, но молчит. Осторожно огибаю ее: пальнет – останусь без слуха надолго. Если не навсегда. Обходится. Сверху отлично видно, что полупортики трехдюймовок откинуты, борт хищно щетинится орудиями…

Пш-ш-ш-ш-ш… Неожиданный звук вслед за шлепком заставляет втянуть голову в плечи. Удивленно останавливаюсь, рефлекторно оглядываясь: метрах в сорока от корабля из моря поднимается… Водяной столб, сияющий изнутри ярким желтым светом! Смесь огня и воды?.. Шимоза?! Японцы отвечают!.. Словно завороженный я ошарашенно замираю на месте, не в силах оторвать взгляда. Время замедляется: звуки выстрелов превращаются во что-то тягучее. Фонтан, достигнув своего пика, неспешно оседает обратно, сливаясь с поверхностью моря… Рядом, заметно ближе, начинает вырастать еще один. Цок, цок… Что-то звякает о броню рядом. Звук осколков заставляет встрепенуться, выводя тело из оцепенения.

Судорожно хватаясь за мокрые скобы, добираюсь до уровня боевой рубки, оказываясь между двумя мелкашками. Здесь уже многолюдней – несколько сигнальщиков замерли в ожидании, лица молчаливо напряжены. Чуть дальше, у боевой рубки, толпятся несколько штабистов: узнаю Семенова с большой подзорной трубой, у Клапье в руках вижу большую тетрадь, что-то записывает… Адмиралу не мешаете в щель смотреть, нет? Не то, чай, обзор-то загораживаете?

Наконец на мостике ходовой рубки замечаю Данчича с биноклем. Вот ты-то мне и нужен, дорогой… Как и мостик! Сейчас я, только не уходи никуда. Прыгая через две ступеньки, пулей взлетаю наверх.

– Борис Арсеньевич?.. – Мне приходится почти кричать, чтобы меня услышали, – голос теряется в грохоте канонады.

Тот все же либо не слышит, либо делает вид, не реагируя. Не суть важно. Отсюда отличный обзор, и я подношу оптику к глазам, встав с ним рядом.

Японцы отвернули, это хорошо видно. Все тем же строем фронта уходят обратно, отстреливаясь, – серые силуэты то и дело извергают яркие вспышки. Кажется, тот, что правее, дымит сильнее остальных… Подбили?

Тут же прикидываю расстояние до неприятеля – не более сорока кабельтовых. Наш отряд к этому времени почти разминулся со строем Небогатова… Неужели Рожественский решил идти в атаку одними броненосцами? А как же крейсеры?!

Перевожу окуляры налево: мало что можно различить – обзор почти закрывают надстройки «Александра», три броненосца за ним видимости отнюдь не прибавляют…

– Борис Арсеньевич!.. – делаю вторую попытку, надрывая голос.

Тот удивленно оборачивается – похоже, все же не слышал.

– Говорите!.. – Голоса почти не слышно.

– Крейсеры разве не атакуют?..

– Не слышу… Что?.. – наклоняет он голову.

– Крейсеры!!! – не стесняясь, ору я на него. – Где?!

– Сейчас увидите!.. – Он показывает рукой налево, перехватывая бинокль. – Крейсерский отряд восточней второго отряда, сейчас должны показаться…

В этот момент носовая башня выбрасывает облако дыма из правого ствола, и уши немедля забивает вата. В несколько плотных, спрессованных слоев. Данчич что-то кричит, но я уже ничего не слышу. Через пару секунд издалека доносится его голос:

– …был вести огонь по флагману «Ицукусима», он правее! – указывает биноклем вперед. – Несколько попаданий, на борту пожар… Видите или нет? – Вид у лейтенанта необычно возбужденный. Будто шальной.

Торопливо шарю трясущимися окулярами, пытаясь поймать изображение… Есть! Теперь – вижу!.. Сквозь густой дым крайнего корабля начинают прорываться огненные всполохи. И… кажется, он начинает отставать?! Мне точно не мерещится?

– Борис Арсень… – Я не успеваю договорить.

Яркая вспышка в районе полубака заставляет зажмуриться, и в следующую секунду что-то сильно ударяет меня по спине. Открыв глаза, обнаруживаю себя лежащим на досках – оказывается, это не меня ударило, а я рухнул плашмя… Жив? Быстро ощупываю тело. Вроде все работает… Справа на четвереньки поднимается лейтенант – фуражка сорвана, по переносице со лба стекает темная струйка. Ничего не слыхать, но, если судить по мимике, чертыхается так, что черти в аду икают:

– …нокль, нехристи!.. Двадцать рублей золотом отдал… – наконец доносится до меня.

Вот же… Чертяка!.. Я невольно засматриваюсь на костерящего на чем свет стоит японцев Данчича. Нас тут чуть не убило, а ты – двадцать рублей… Начинаю невольно улыбаться – его бинокль действительно безнадежно разбит: из разломанного корпуса торчит кусок треснутой линзы. Помогая друг другу, оба поднимаемся на ноги.

Снаряд крупного калибра разорвался прямиком перед носовой башней, вырвав из палубы несколько досок. От черного пятна с пляшущими языками пламени по краям курится едкий дымок, источая тошнотворный, ядовитый запах… Пошатываясь, неуверенно подхожу к краю мостика – внизу стояли сигнальщики. Двое матросов корчатся на настиле, под одним быстро растекается красная лужа… Унтер-офицер, сидя на корточках, привалился к щиту, обхватив руками голову.

Надо помочь! Где же санитары, мать вашу?.. Я не успеваю додумать: не обращая внимания на попадание, носовая башня методично делает очередной выстрел по неприятелю. И немедленно, вторя ей, стреляет вторая по величине, из обоих стволов, залпом…

– Дайте сюда бинокль!.. – Данчич буквально срывает с меня матавкинскую собственность.

Эй, ты один поломал уже, не тебе за него отвечать, типа?.. Положи на место!..

– Смотрите!.. – не обращая внимания на сопротивление, орет во все горло лейтенант. – «Ицукусима» в огне!.. Кренится!..

«Где?!» – пошатываясь, перехожу на правую сторону наблюдательной площадки. В глазах все расплывается, двоится, но…

Вражеский флагман действительно полыхает! Это видно уже и без бинокля: накренившись на левый борт, оставляя над волнами шлейф копоти, он безнадежно отстает от собратьев, описывая правую циркуляцию. Сбиты мачта и дымовая труба. Отчетливо видно несколько пожаров, самый большой из которых разгорается на корме. Надо отдать врагу должное: ни на минуту не переставая отстреливаться, он делает это на удивление слаженно. Вынужденно подставив под удар правый борт, погибающий крейсер ведет четкий залповый огонь, почти одновременно сверкая яркими огненными бликами через небольшие промежутки времени.

Слева наконец показался и наш крейсерский отряд – мы окончательно разминулись с кораблями Небогатова, и кормовая башня замыкающего «Нахимова», сделав последний железный плевок, затихает. Отряд Энквиста, как и броненосцы, двигается фронтом, постепенно их обгоняя. Ближайший к нам – «Мономах» – сильно дымит, причем не только трубами: на носу русского князя виден огонь…

– «Чиода» горит!.. – Борис Арсеньич, похоже, решил окончательно присвоить себе имущество моего друга. – Только что удачно попали!..

Голова отчего-то становится совсем тяжелой… Едва держится на плечах. Совсем некстати из мысленного хаоса вычленяется неприятное слово «контузия»… Какое смешное слово… Неуверенной походкой подхожу к краю площадки. Хватаясь за край, заглядываю вниз: раненых грузят на носилки санитары. У того, что лежал на животе, осколками разворочена грудина, наружу торчат куски ребер… Носильщик крестит его несколько раз, накрывая лицо марлей…

С трудом беру себя в руки, встряхивая головой, – двоение в глазах исчезает, зато в черепной коробке появляется чугунный шар. Перекатываясь, доставляя при этом тупую боль… Зато я вновь начинаю трезво фиксировать происходящие события.

Как раз в этот момент один из неприятельских залпов удачно ложится неподалеку от броненосца… Безучастная мысль: Новиков не обманывал, почти каждый второй снаряд разрывается при столкновении с водой… Несколько осколков, свистя, проносятся рядом, рикошетя от корпуса.

Участь «Ицукусимы», похоже, решена – окончательно потеряв управление, тот беспомощно катится вдоль надвигающегося фронта, приближаясь с каждой минутой: почти каждый русский выстрел достигает цели. Орудия видимого борта отвечают все реже – больше половины из них замолчали.

Палуба под ногами начинает крениться, вражеский крейсер перемещается левее…

– Поворачиваем… – Данчич сплевывает, доставая портсигар. Лицо в крови – похоже, зацепило осколком, где-то выше лба. – Дальше не пойдем, будем добивать всеми бортами… – Чиркает зажигалкой, закуривая. – А жаль: жить «Чиоде» осталось совсем немного…

До умирающего подранка не больше пятнадцати кабельтовых. Враг представляет собой жалкое зрелище: дымовая труба сбита, отсутствует мачта – переломленная пополам, она лежит на корпусе. Отчетливо видна лишь носовая часть – и то лишь потому, что ветер раздувает вырывающееся пламя вдоль бортов…

Синхронно, будто носы гончих псов, башни «Суворова» поворачивают вслед за целью.

– Затыкайте уши, Вячеслав Викторович… – Голос Данчича.

Шутит?.. Я недоверчиво оборачиваюсь. Не похоже – слова звучат на полном серьезе.

– Сейчас будет беглый огонь всем бортом, – абсолютно спокойно произносит окровавленный лейтенант.

Уважительно кошусь на него: морда в крови, в голове осколок, а ему – хоть бы хны… Тот, не дожидаясь ответа, подносит руки к голове.

В следующую секунду корабль сотрясает от множества выстрелов. Пара десятков орудий самых разных калибров рождает акустическую волну такой силы, что я ощущаю ее телом. Слуха больше нет, внутри меня наступает звенящая тишина. Будто фильм в кинотеатре, в котором механик по забывчивости забыл включить фонограмму. Или немое кино, но это изображение – в цвете…

Борт «Ицукусимы» окутывает серия взрывов. Попало далеко не все – несколько больших фонтанов взмывают перед кораблем. Оглядываюсь назад: «Александр» почти лег нам в кильватер, как раз сейчас из его орудий вылетают отблески пламени. Русские броненосцы, проходя мимо погибающего противника, по очереди посылают в его сторону град смертоносного, разящего железа… Дальше цель принимают «Орел» с «Ослябей», но это уже излишне – очередной порыв ветра сбивает дымовую завесу с быстро ложащегося набок корабля. Выстрелы смолкают – ощущаю это не слухом, а скорее интуитивно.

Наверное, я должен сейчас скакать от радости, крича и безумствуя от переполняющего счастья? Почему-то совсем нет… В груди неожиданно появляется щемящее чувство: в облаках пара перед собой я вижу не поверженного противника, а сотни человек, отчаянно борющихся за свои жизни. Вон они – маленькие, копошащиеся точки. Их, будто пыль, сдувает с палубы в море, накрывая все еще горящим, огромным корпусом…

Отряд Энквиста поворачивает «все вдруг», ложась в кильватер броненосцам. От него отделяются два крейсера – кажется, это «Светлана» с «Алмазом». Направляются к месту гибели противника. Колонна поворачивает вслед за «Суворовым», следуя вдогонку второму отряду – их уходящие дымки виднеются на горизонте. Убегающие враги теряются где-то вдали и, похоже, окончательно отогнаны. Путь открыт?..

Торопливо поворачиваюсь к Данчичу:

– Сколько времени?.. – Слух понемногу возвращается – во всяком случае, свой голос я уже различаю. Чугунный шар в голове вырос в размерах, боль немного притупилась.

Тот неспешно достает из нагрудного кармана часы – различаю на циферблате пять минут пятого…

Ноги неожиданно подкашиваются – колоссальное напряжение будто падает с плеч долой. Устало опираюсь плечом о переборку. Итак: счет два-ноль в нашу пользу. Разведчики отогнаны, два из них – на дне… До темноты остается три часа, и если… И если судьба даст нам еще пару часов, то…

Почти ровный строй кораблей, оставляя позади двоих собратьев, уверенно следует за своим лидером.

Протяжный звук горна разносится по кораблю – боевая тревога закончена. Тяжелая дверь носовой башни с грохотом откатывается, являя на свет чумазого Прохорова – вид у того довольный до невозможности. Углядев Данчича, он машет ему рукой:

– Видели? Как мы им… – Вглядевшись внимательней, добавляет через секунду, не меняя интонации: – Вам в лазарет бы, Борис Арсеньевич…

– Ерунда какая… – Лейтенант проводит по лицу рукавом. – Почти засохло…

– Бинокль мне верните… – грозным шепотом увещеваю я. – Аполлоний Михайлович не простит!..

Тот лишь отмахивается, вновь поднимая его к глазам.

Из просвета боевой рубки по одному появляются офицеры, оживленно переговариваясь. Долетает даже смех – похоже, всех окончательно отпустило… Не рановато?

– Интересно, господин Катаока остался в живых? Спасут, думаете?..

– У самураев подобное не принято, Евгений Владимирович… Говорят, существует такой обряд: сеппуку… – Голос говорящего становится тише.

Есть такой обычай, да. Харакири… И еще существует поговорка – нельзя делить шкуру неубитого медведя, господа штабные офицеры… Не рановато расслабились? Я скептически опираюсь руками на ограждение.

Топот ног по палубе. Бежит унтер, в руках бумага. Добежав до боевой рубки, вытягивается по швам. Несколько тихих слов – улыбки будто сдувает с лиц. Клапье де Колонг озабоченно, разворачивая по дороге подзорную трубу, торопливо взбегает на мостик. Мы с Данчичем немедленно вытягиваемся. Не обращая на нас никакого внимания, Колонг наводит оптику назад, в сторону горизонта. Некоторое время не отнимает ее, беззвучно шевеля губами. Оборачивается к подошедшему Филипповскому:

– Похоже, «Алмаз» не врет, Владимир Иванович… Сигнальщики верно разобрали? Множественные дымы?

– Я уточню… Необходимо доложить его превосходительству!..

– Вот вы и доложите…

Оба быстро спускаются, оставляя меня одного. Несмотря на присутствие Данчича – наедине с самим собой и невеселыми мыслями… Шестнадцать сорок пять…

Жизнь… Ты проделывала со мной много самых разнообразных гадостей: влюбляла, заставляя расставаться с любимыми и не очень… Успешно, хоть и не всегда, искушала изменами их и меня. Бросала в автомобильные аварии, засовывала в жестокие драки, а один раз – даже уложила в хирургическое отделение больницы с приступом аппендицита… Но в то же время кормила, поила, дала неплохую работу и уверенность в завтрашнем дне. Доведя до возраста Христа, за руку перетащила еще через год, и… Зачем? Что я делаю здесь, в прошлом? Среди лиц, давно забытых и затертых временными ступенями? В центре имен, чьи буквенные сочетания если и встречаются изредка в моем мире, то лишь на страницах учебников… Да и то – с обязательной пометкой даты смерти… Для чего все это?..

Не в силах сдвинуться с места, я смотрю на горизонт обреченным взглядом: будто демоны ада, один за другим… Из прошлого, с пожелтевших страниц новиковской «Цусимы» и черно-белых, затертых в старых альбомах фотографий… С северо-запада, выдерживая четкий кильватерный строй… Вторую Тихоокеанскую эскадру неотвратимо настигает ее судьба – броненосцы Страны восходящего солнца.

Впереди, ожидаемо, знаменитый «Микаса»… Или «Миказа», как принято называть его здесь, – широкую надстройку с мостиком можно рассмотреть уже невооруженным глазом. Именно на нем сейчас гордо стоит человек, чье имя даже спустя столетие принято произносить на моем языке с уважением… Но отнюдь не с восторгом. Строй флота Японии словно скопирован из прошлого, за своим флагманом следует цвет неприятельских сил: вторым идет трехтрубный «Сикисима», затем – палач «Бородина» «Фудзи»… Дальше дымит брат-близнец лидера «Асахи», вслед за ним – приземистый уродец, «Касуга»… Данчич еще не разобрал остальных и усиленно листает страницы с силуэтами… Но я мог бы легко помочь ему, продолжив за него список названий. К его, видимо, немалому изумлению и шоку: замыкает строй первой колонны крейсер «Ниссин». Следом движется второй отряд, скрываясь пока в дали. Но и тут я смог бы выручить лейтенанта – вероятнее всего, там отряд Камимуры, во главе с «Идзумо». В нем – шесть броненосных крейсеров первого класса… Вторая, легкая часть объединенного флота совсем недавно обрисовала свое присутствие – позади появились крейсерские отряды адмиралов Дева и Уриу. К ним же наверняка присоединились оставшиеся корабли Катаоки – все вместе они обходят нас с правой стороны. И еще… Я точно знаю, что за сигнал поднят сейчас на мачте их флагмана. То-то удивился бы лейтенант, скажи я вслух об этом… Знаменитое: «Судьба Империи зависит от этого сражения…» – реет сейчас над «Микасой»…

Мы же… За час, что прошел с обнаружения «Алмазом» главных сил неприятеля, первый отряд только-только догнал Небогатова: замыкающий колонну «Адмирал Нахимов» отчаянно дымит в двух кабельтовых перед носом «Суворова». «Светлана» с «Алмазом», прекратив спасать японцев, вскоре нагнали уходящую эскадру, встав в общий крейсерский строй с правой стороны. И… И тринадцати узлов нашей скорости больше нет!.. Злополучный «Нахимов» тормозит всю эскадру, просигналив о поломке машины… Наш ход составляет сейчас одиннадцать, и корабли японцев быстро, слишком быстро нагоняют… Уже опознан Данчичем и последний в отряде Того – «Ниссин»… Только что на мостике громко прозвучало имя Камимуры, несущего флаг на «Идзумо»… Вновь пробита боевая тревога, после которой русский флагман настороженно притих, словно в предчувствии чего-то страшного и неотвратимого…

Японский флот настигает жертву, быстро приближаясь. Главная вражеская линия почти параллельна, под небольшим углом к нашей. Все еще далеко позади, но с каждой минутой делая очертания единиц, из которых состоит, резче и четче… Похоже, Рожественский решил оставить первый отряд в хвосте? По крайней мере, пока – это точно… Чего он ждет? Повторения «Цусимы»? Теперь ведь и название предстоящего сражения, пожалуй, изменится… Пролив давно остался позади!..

«Восемьдесят кабельтовых!..» – вздрагиваю от выкрика. С этой дистанции, кажется, начался бой в Желтом море? Звонкий голос принадлежит молодому мичману, чьей фамилии не помню. Парень, вытянувшись, замер у входа в боевую рубку, получая сокращающуюся дистанцию из рук… Либо глаз… Дальномерщика. Сухие цифры расстояний не выражают ничего, кроме морской меры исчислений, но в каждой из них заключены десятки, а может, и сотни русских жизней!..

Две башни – носовая и левая – медленно поворачиваются. Достигнув предельного угла, замирают, поднимая стволы. Правая не движется, замерев.

– Последовательный поворот всей колонне, на четыре румба… Влево. – Данчич на удивление спокоен. Неторопливо закуривая, кивает вперед, поясняя: – «Нахимов» отрепетовал наш сигнал… – Сделав несколько глубоких затяжек, тщательно тушит папиросу о металл прожектора. – Вам надо бы уйти отсюда, господин поручик… Спуститесь-ка за броневой пояс, скоро вокруг не будет так спокойно… – Не глядя в мою сторону, переводит бинокль на противника. – Вы находитесь на флагманском корабле, а для японцев он – главнейшая цель… – чуть помедлив, бросает лейтенант.

– А как же вы?.. – Отчего-то мой голос кажется совсем хриплым.

Голова офицера непокрыта – фуражку так и не отыскали. На лбу свежая повязка, сквозь нее проступает розоватое пятно.

– Здесь мой пост по боевому расписанию… – Голос странно задумчивый. Неожиданно он разворачивается в мою сторону. – Не знаю, кто вы и откуда… И каким образом появились тут, у нас… – Он делает ударение на последнем слове. Внимательно смотрит пару секунд, после чего правая рука ныряет в карман. Не вытаскивает, чего-то ожидая. – Я кое-что подобрал тогда, в лазарете… – Он запинается. – С пола. Когда конвоировал вас к старшему офицеру. Думаю, сие принадлежит вам, господин Смирнов. – Рука наконец появляется на свет. Медленно разжимается ладонь. В самом центре желтеет аккуратно свернутая сторублевка. Та самая, образца двадцать первого века. С конями и неприличной статуей. – Хоть и обронил это впопыхах наш судовой врач, Аполлоний Михайлович. – Данчич терпеливо ждет, изучая мою реакцию.

То есть… Ты все это время знал?! Что никакой я не поручик? Увидев дату на купюре и сопоставив бунт против «провидца», все понял? Молчал как рыба все время, зная, что дело безнадежно проиграно?.. В голове проносится ураган мыслей, сметая остатки осторожности. Плохо понимая, что делаю, я медленно беру деньги…

– И еще кое-что… – Данчич, очевидно, полностью удовлетворен увиденным. Быстро извлекает из бокового кармана небольшой конверт. – Что-то подсказывает мне, Вячеслав Викторович, что как бы ни повернулись события… – С силой он вкладывает его в мою руку. – Вы находитесь тут не для того, чтобы погибнуть… Так что – отправьте по назначению, окажите услугу. В письме пара строк для жены… – Он почему-то краснеет, отворачиваясь.

– Шестьдесят кабельтовых!.. – доносится от боевой рубки.

Наша колонна медленно поворачивает влево. Если японцы и дальше продолжат движение тем же курсом, случится аккурат «кроссинг тэ», только на сей раз русский!..

– «Миказа» поворачивает, на шесть-семь румбов… – сквозь зубы цедит Данчич. – Примерно… – Рядом со мной вновь морской офицер. На лице которого нет и тени от миг назад испытываемых эмоций.

Бережно прячу письмо в карман, застегивая пуговицу…

– «Миказа», правым носовым орудием… – Лейтенант достает часы, опуская бинокль. – Семнадцать часов пятьдесят три минуты… – вновь приникает он к оптике. – Пристрелочный выстрел. Уходите с мостика, ну же!..

Далекий раскат заставляет меня вздрогнуть, резко подняв голову.

– Успею, Борис Арсеньевич…

Голова непроизвольно втягивается в плечи. Тело сжимается, превращаясь в одну большую, крепкую мышцу… Почему-то кажется, что этот первый вражеский снаряд должен непременно попасть именно сюда… В центр командной площадки русского флагмана. Разнеся, разбросав все на своем пути. Смертельным градом жалящих осколков разорвать мое тело на мелкие части… Я крепко, до синевы в глазах зажмуриваюсь. Миновала секунда, затем другая… Ничего. Любопытство все же побеждает страх – глаза открываются против воли хозяина.

Того довернул нам вслед, стремясь выйти в голову колонны. Никаких «петель» его имени, никакого восточного коварства… Пока. Или все еще предстоит? Хитер, опасен этот лис… Времени совсем мало до темноты?.. Решил плюнуть на все, разобравшись со старичками?

Японские броненосцы, последовательно поворачивая, ложатся на почти параллельный русским курс, упорно настигая добычу. Сохраняя все же небольшой угол – дистанция зримо сокращается. Отряд Камимуры следует чуть позади главных сил, и, кажется, его корабли находятся к нам ближе. Отряды Уриу и Дева пока – вне видимости с мостика «Суворова», их скрывают наши мателоты…

Еще один выстрел… Затем еще и еще… Как хлопки салюта вдалеке… Без оптики отлично видно обращенный в нашу сторону борт «Микасы» – тот озаряется яркими вспышками. Море в полукилометре от борта покрывает стена водяных фонтанчиков… Между «Князем Суворовым» и стреляющим!.. По спине пробегает неприятный холодок. Бьют-то по флагману!.. По мне, Славе, прямо сюда!.. Что же мы не отвечаем? Почему молчат орудия?! Отдаленный грохот заставляет меня сделать шаг назад. Огоньки несколькими секундами раньше не оставляют сомнений: эстафету приняли «Сикисима» с «Фудзи»…

– Второму отряду поднята единица… Вести огонь по головному!.. – Данчич почти кричит, щурясь на мачты «Нахимова». – Нам… Пока не разберу, хотя… – Оглядывается назад, задирая голову…

В ту же секунду выстрел слева заглушает его слова. После небольшой паузы «Суворов» наконец огрызается всем бортом: свои первые залпы в этом бою делает весь крупный калибр левого борта.

– …вому отряду восемь румбов влево!.. Сигнал «все вдруг», ход четырнадцать узлов!.. – разбираю слова лейтенанта по губам… Почти ничего не слышу! Грохот невообразимый – вслед за ее лидером в бой вступила вся русская эскадра. – …рому отряду временно принять командование адмирала Небогатова… – долетает до меня.

Будто во сне, не в силах сдвинуться с места, я наблюдаю, как сквозь окутавший корабль дым, совсем неподалеку от борта, из моря вырастают большие водяные столбы. Первый, второй… Один возникает совсем рядом – мостик окатывает солеными брызгами… Фонтаны множатся, словно с неба пошел невиданный, гигантский град… Вдруг… Попадание в броненосец… Сразу следом – еще одно… Не вижу их и не слышу в общем шуме: взрывается где-то позади мостика. Но – ощущаю всем телом – каждый раз корпус вздрагивает, словно живое существо от причиненной боли…

Корма «Нахимова» начинает уходить вправо – «Суворов», мелко задрожав, совершает поворот. Прямиком туда, в самую гущу смертоносных всплесков!

Наконец все же оборачиваюсь – к двум дымам из труб добавился еще один, большой – горит где-то в районе центра корабля… Один из разрывов происходит совсем недалеко – борт возле центральной орудийной башни на миг превращается в огненный шар, слепящий свет больно бьет по глазам… От неожиданности нагибаюсь, почему-то хватаясь за козырек фуражки… В нос ударяет едкий, тошнотворный запах… Поднимаю голову – леера в месте попадания искорежены, на месте шара начинает заниматься пожар…

«Суворов» окончательно повернул, то же проделал и «Александр»… Прямо по нашему курсу сейчас шесть кораблей адмирала Камимуры – мы сейчас на траверзе центра его отряда… Борт каждого ежеминутно озаряется огоньками. Бинокль! Полжизни за него отдам!.. Меня почему-то трясет, мандраж завладел всем телом. Где этот Данчич?! А ну-ка… Лейтенант как раз идет в мою сторону. Гневно делаю шаг навстречу:

– Борис Арсеньевич, не хотите ли…

Яркий свет перед глазами. Затем сразу – темнота…

Больно… Не сейчас, больно будет, если начну шевелиться… Я лежу на спине: понимаю это, потому что надо мной серая поверхность неба. С рваными хлопьями черного дыма… Пожар где-то поблизости? Сколько времени прошло?.. Я ранен? Боюсь начать двигаться: а вдруг чего-то не хватает?.. Руки, ноги? Обеих ног, в конце концов?.. Наконец набираюсь смелости, шевеля пальцами правой руки… Есть!.. Теперь левой… Ура!.. Ноги… Сгибаю в коленях, осторожно работая стопами… На месте! Я цел! Под правой ладонью только что-то липкое… Даже не глядя туда, я уже знаю, что… Разорвало брюшину?.. Кровь хлещет как из ведра?.. Страшась увидеть вывалившиеся внутренности, все же нахожу силы приподнять голову… Нет, кровь не моя! Тогда откуда?.. Справа что-то черное. Бесформенный мешок… Что он делает на мостике? Не помню такого… На черной, с багровым отливом ткани видны золотые пуговицы… Это… Данчич?..

Подымаюсь на четвереньки, подползая ближе… Попадая ладонями прямо в липкую лужу – все равно… Увиденное заставляет в ужасе отпрянуть: головы нет, тело похоже на бесформенную, иссеченную осколками кучу… Мозг отказывается обрабатывать реальность… Несколько секунд назад передо мной стоял бодрый, живой человек… Боевой офицер русского флота… Теперь же – от него остался уродливый обрубок… Так не бывает, не может быть!.. Рядом мой бинокль… Плохо понимая, что делаю, цепляю его за мокрый ремешок, подтягивая ближе.

Чьи-то сильные руки подхватывают меня под мышки:

– Вы целы, ваше благородие? – Голос звучит издалека, будто с того света.

Матрос. Красный крест на пакете… Носильщик?.. Другой склонился над тем, что минуту назад было моим собеседником. Новый взрыв, где-то внизу, совсем неподалеку – мимо со свистом проносятся металлические градины, по перепонкам больно бьет…

Встряхивая головой, с трудом поднимаюсь, опираясь на плечо помощника. Тут же чуть не падаю, поскальзываясь на красной жидкости. Матрос ловко меня подхватывает.

– Едва сыскали вас, ваше благородие!.. Его превосходительство господин адмирал велели найти и свести внутрь!.. – Он орет прямо мне в лицо, но я едва слышу.

Корабль часто вздрагивает – как от своих выстрелов, так и от попаданий чужих, вражеских… Санитар поддерживает меня, что-то крича в ухо, но я уже не слушаю. Все внимание туда, за периметр корабля: первый отряд выстроился фронтом, держа курс прямо в хвост японской колонны. Слева, на носу «Александра», виден большой пожар… Орудия, кажется, в порядке – только что мелькнула вспышка выстрела… «Орел» на полкорпуса выступает из общей линии – пожаров на нем, кажется, не видно… Где-то за ним, скорее по орудийным залпам, угадываются «Ослябя» с «Бородином». Что со вторым отрядом? Остался справа, надо чуть пройти вперед, чтобы увидеть… Жестом показываю матросу: надо туда!.. Ноги предательски подгибаются, и я свешиваюсь на него всем телом… Чертыхаясь, тот все же выполняет указание, осторожно подводя меня к указанной точке. Поверхность моря окутана дымом, но сквозь него все же проглядывается второй отряд: замыкающий «Нахимов» начал ощутимо отставать, ведет огонь из всех орудий… Второй отряд прибавил? Либо старого бронекрейсера не хватает уже и на одиннадцать узлов? На значительном удалении перед ним «Ушаков». Вроде бы пока цел? Следующим должен идти «Сенявин» – а вот ему, похоже, совсем плохо… Корма объята рыжими всполохами, прямо на моих глазах после ослепительной вспышки корабль окутывается густым черным облаком… Начал выкатываться вправо!.. Что же ты… Держись, славный адмирал!.. Потерпи немного!.. Еще дальше – низкобортный «Апраксин», которого почти не видно – тот плотно скрыт стелющейся дымкой… Где-то позади основных сил не на жизнь, а на смерть, отчаянно маневрируя, бьются с превосходящим их неприятелем крейсеры Энквиста – их силуэты видны позади нашего отряда…

Поднимаю бинокль, крепко прижимая к глазам. В надежде разобрать все-таки японцев!.. «Все черное, ни черта не видно… Сломался?.. Нет, он весь в крови Данчича…» Протираю, как могу, рукавом. Теперь стало значительно лучше…

– …ше благородие, идемте!.. – жалобно гундит санитар мне в ухо. – Случится чего с вами – нам отвечать потом!..

Небрежно отмахиваюсь от него:

– Не мешай!..

Тот угрюмо отходит, оставляя меня одного.

Взрывается где-то позади, несколько снарядов ударяют в носовую часть, раскрывая красные зонты, – мне почему-то все равно… Чувства сковывает предательская апатия.

Головы колонны врага не разглядеть, теряется во мгле. Все же скорее угадываю, чем вижу, как «Микаса», находясь уже значительно впереди «Николая», начинает доворачивать вправо… Туда, где должен быть «Николай», – его тоже не рассмотреть. «Кроссинг тэ»… Похоже, Того Хэйтатиро все же решил разобраться со старыми кораблями, теперь это очевидно… Тяжело же сейчас приходится Небогатову… Если не кажется, то отряд Камимуры, против которого выстроен фронт броненосцев, стал значительно ближе? Замыкающему его колонну явно нездоровится, на нем отчетливо виден пожар… И не один!.. Скорость у нас и у них – примерно равна, броненосцы почти вышли в хвост колонне неприятеля.

Мне не мерещится? Или попадания прекратились? Испепеляющего смертельного шквала, который накрыл корабль в первые минуты, описанного везде и повсюду, – нет и в помине?.. Фонтаны за бортом хоть и появляются, но становятся все реже… Причина ясна – мы дышим почти в кильватер колонне противника. Огонь по броненосцам ведет сейчас только замыкающий его колонну!

Неожиданно до меня доходит, что вокруг стало значительно темнее: сумерки быстро сгущаются над морем. Блики от выстрелов становятся все ярче, силуэты вдали – все больше сливаются с мраком. Каждые полторы-две минуты носовая башня «Суворова» изрыгает огненные всполохи, почти в такт ей вторят соседние пушки…

Корабль понемногу оживает – откатывается дверь носовой башни, туда, пригибаясь, ныряют матросы с носилками. Мелькнула и вновь исчезла под мостиком офицерская фуражка – кажется, это Шишкин. Живой?.. Молодец, парень! Несколько человек торопливо тянут шланг вдоль правого борта – куда-то к корме, откуда поднимается черная коптящая гарь. Огня не рассмотреть…

Окончательно придя в себя, осматриваюсь вокруг – тело Данчича уже унесли. Снаряд влетел в ходовую рубку – внутри все разворочено, однако огня нет – из чернеющих окон курится лишь небольшой дымок… От тошнотворного запаха меленита перехватывает дыхание… Бронебойный угодил?

…р-р-р-а-а-а…

Что такое? – Пошатываясь, подхожу к ограждению. Бойцы пожарного расчета, побросав работу, толпятся на полубаке, указывая вперед. Сперва ничего не разобрать – в глазах все рябит. Приглядевшись лучше, наконец замечаю яркую точку прямо по курсу… Кто-то сильно горит?

– «Ивате», «Ивате» опрокидывается!.. «Асама» выкатился из строя!..

Быть не может! Да где же, где?!

Последний крейсер отряда адмирала Камимуры беспомощно завалился набок, стеля дым по поверхности моря. Это «Ивате»! Тот самый, неужели?.. Стараюсь рассмотреть следующего… А следующий – та самая яркая точка, выкатилась из строя влево с сильнейшим пожаром! «Горит, горит «Асамочка»!.. Сдохни, тварь… – Я невольно сжимаю кулаки… – За Данчича сдохни… За всех, кто сложил головы в прошлом и настоящем…»

Быстро перевожу бинокль направо: что там?.. Линия броненосцев сейчас на уровне середины колонны второго отряда… «Ушакова» уже нет в строю… «Нахимов» – тоже пропал… Видно, отстал с концами… Японские броненосцы, поворачивая вправо, окончательно охватывают голову – «Николай» полыхает большим, ярким костром, «Сисой» отстает ненамного… Должно быть, там сейчас творится настоящий ад… Почему же они не отворачивают? В чем дело?! Надо ведь всего лишь повернуть налево, не давая себя безнаказанно расстреливать! Через двадцать минут наступит темнота – там спасение!.. Губы сами собой начинают бормотать: «Отче наш, иже еси на небесех…» Я никогда не был ревностным христианином… Зайти с девушкой в церковь во время прогулки – тот максимум, на который был способен… Но сейчас… В эту минуту я готов упасть на колени прямо здесь, на мостике! И стоять на них, молясь. Да хоть бить челом о настил – лишь бы отвернули, ушли из смертельной ловушки эти старенькие, но такие родные сердцу броненосцы! Ну же, Небогатов!.. Ты ведь умеешь маневрировать, покажи это! Доверни, доверни налево!..

Словно услышав меня, либо не выдержав шквального огня, осыпаемый снарядами «Николай» наконец начинает поворачивать… Невооруженным взглядом видно, как время от времени из общей горящей массы вырываются небольшие протуберанцы взрывов… «Сисой», словно торопясь выйти из-под стального града, не дожидается своей очереди, ныряя под борт вожака, сдваивая строй… Пять оставшихся в строю русских кораблей второго отряда, горя и отстреливаясь, наконец поворачивают, взяв курс в сторону флагмана…

Крики с палубы отвлекают от происходящего: броненосцы быстро подходят к сильно накренившемуся «Ивате». «Суворов» берет чуть правее – и тонущий крейсер оказывается между нами и «Александром»… Совсем рядом, до него метров двести. Команда толпится на обращенном к небу борту, не спеша покидать гибнущий корабль… Наша цель сейчас – пылающая «Асама»: с каждой минутой ее факел все ближе: броненосный крейсер окончательно потерял ход, отстав от своего отряда и выкатившись левее. Колонна же японцев совершает поворот на юг… Я пристально всматриваюсь в японские корабли… Совершая поворот, выходит из боя?! Все, сражение окончено?! Не станут даже преследовать небогатовский отряд? И «Асаму» выручать? Похоже, что так…

А как же «Ушаков»? «Нахимов»?.. Стараясь различить что-либо в почти полной темноте, я тщетно высматриваю хоть что-то на горизонте… Ничего. Кроме нашего крейсерского отряда с миноносцами – следуют позади кильватерной колонной. Несколько мелких пожаров на них постепенно тускнеют, бортовые огни потушены…

«Суворов» не прекращает стрельбы́, как и остальные наши броненосцы: яркие вспышки, отбрасывая на короткий миг причудливые тени, то и дело прорезают темноту. Неожиданно справа появляется небольшой силуэт, и мое сердце опускается: японские миноносцы!.. Как же я мог про них забыть?.. Сейчас на воде появится светящийся след, и… Семафор с нашей мачты быстро мигает, его подхватывают на «Александре» и еще, еще дальше… Орудия «Суворова» замолкают. Так это – наш миноносец? Вглядываюсь в темноту. И не один? Два, три… Небольшие суденышки фронтом быстро обгоняют нас с правого борта, направляясь в сторону факела, еще носящего имя «Асама». Канонада стихает, и на последнем правом броненосце «Бородино» все стихло… Море окутывает непривычная для слуха тишина… Проходит минута, за ней другая… Я не могу отвести взгляда от костра. Говорят, огонь можно рассматривать бесконечно… Да только… Огонь этот – совсем не тот, что горит в лесу, согревая путников. Вместо уютного потрескивания дров с мерцающими угольками впереди – пылающие слои ядовитой краски с плавящимся от жара металлом… Погнутые конструкции, искореженный корпус. И чьи-то жизни, запертые внутри обреченного судна. Много – не десяток и даже не сотня…

Брызжущий в разные стороны фейерверк озаряет окружающее пространство, освещая на мгновение площадь мостика. Через несколько секунд до меня долетает раскатистый грохот. Костерок начинает гаснуть, постепенно тая. Вот он уменьшился на треть, вот уже на две… Остается лишь краешек, верхняя часть пламени. Но и она, чуть продержавшись на поверхности, быстро исчезает. Пока не наступает темнота, освещаемая лишь пожарами подходящих справа броненосцев. Тех, что остались от второго отряда.

Обессиленно опускаюсь на настил… Наверное, надо идти куда-то? Спуститься вниз, что-то поесть, наверняка – выпить… Отыскать Матавкина, крепко обнять его, назвав наконец на «ты»… После добраться до каюты и прямо так, не раздеваясь, провалиться в сон, глубоко-глубоко… Так, чтобы не чувствовать спирающей дыхание вони от гари с шимозой… Но сил совсем нет, и я просто сижу, опершись руками о пол… Наверное, проходит какое-то время. Чьи-то голоса звучат поблизости, мелькает свет фонаря…

– Царствие небесное Николаю Ивановичу… – долетает до меня чей-то низкий голос. – Хороший был адмирал и человек, знавал его по Петербургу… Упокой Господь его душу!..

– Прости, Господи… – Этот голос мне знаком.

Свет на секунду освещает меня.

– Господин Смирнов? Его превосходительство приказал весь корабль пройти, но вас разыскать… – Фонарь, покачиваясь, приближается. – Вы целы? Давайте я помогу вам подняться…

Опираясь на плечо Демчинского, я наконец тяжело подымаюсь. Рядом Добровольский – тоже штабист. «Николай Иванович, Николай Иванович… Адмирал… Небогатов?!» – До меня наконец доходит смысл сказанного. Перед глазами встает объятый пламенем «Николай Первый». Каким должен был стать, да и был, «Князь Суворов». Пятнадцатого мая тысяча девятьсот пятого года. Всего лишь завтра. Или – сто одиннадцать лет тому назад…

– Как броненосец?.. – с трудом разлепляю засохшие губы. Ноги едва двигаются, и Демчинский поддерживает меня под руку.

– Терпимо… Около тридцати попаданий крупного калибра, в основном фугасного действия…

Мы спускаемся по трапу. Нижние ступени отсутствуют напрочь, поручни причудливо вывернуты оплавленными спиралями. Слева в палубном настиле темнеет дыра с разорванными краями.

– Сколько-сколько попаданий?.. – невольно вырывается у меня. Не могу поверить услышанному. Насколько помню, «Орел» при Цусиме словил около ста пятидесяти, не говоря уж о «Суворове»!.. Который к вечеру лишился всего легкого борта, превратившись в бронированный остов…

– Осторожней… – Демчинский ловко спрыгивает, помогая сделать то же самое мне. – Не упадите… Говорю же – около тридцати, было потушено несколько крупных пожаров… Встречный вопрос… – Мичман останавливается, дожидаясь, пока спустится неуклюжий Добровольский. – Вы… Все время боя провели на мостике?!

Киваю молча.

Покачав с укором головой в ответ, Демчинский указывает на боевую рубку:

– Его превосходительство ожидает вас, поторопитесь, – отпускает меня.

Едва не падаю, оставшись без помощи: похоже, у меня все-таки контузия… К Матавкину бы… Пошатываясь, дохожу до входа. Двери в привычном понимании нет, вместо нее большая плита, которую надо обойти. Слабость все-таки побеждает, я беспомощно прислоняюсь к холодной поверхности. Слышен знакомый голос:

– …ждения некритичны, ваше превосходительство. Таким образом, неизвестна судьба трех кораблей эскадры: «Ушакова», «Нахимова» и «Грозного». С «Мономаха» передали, больше одиннадцати узлов держать не смогут… Из крейсеров: «Донской», «Урал» и «Изумруд» – имеют подводные пробоины…

– Отправьте к «Николаю» миноносцы, да поторапливайтесь… – Голос Рожественского. – «Авроре» и «Жемчугу» прикрывать «Николая» до полного снятия команды, и… – Голос адмирала становится тише, переходя на полушепот: – Тело Николая Ивановича перенести обязательно! Сохранить до Владивостока, слышите? Сами – немедленно пересаживайтесь на «Бедовый», лично отвечаете! Можете после перейти на «Жемчуг», возглавите отряд. Курс на Владивосток, полным ходом… «Громобой» и «Россия» должны быть в… – Голос становится тише, слова неразборчивы.

– Но… Ваше превосходительство, на «Бедовый», при такой качке и волне… Насколько сие целесообразно?

– Вы еще здесь, господин флаг-капитан?.. – В голосе Рожественского слышится угроза.

– Слушаюсь, ваше превосходительство…

Слышен быстрый топот. Ощутимо толкнув меня плечом, из проема выскакивает Клапье де Колонг. Не оборачиваясь, исчезает в темноте.

– Передать семафором: ход одиннадцать узлов, всем кораблям следовать в кильватерном строю… Прожекторов не открывать, пусть даже в случае минных атак. Держать норд-ост, сорок!..

Слышится какая-то возня, чей-то громкий шепот, затем топот ног. Из рубки торопливо выбегает сигнальщик, едва не сбивая меня с ног.

Норд-ост, сорок… В голове хоть и туман, но я все же улавливаю странное несоответствие. Должен ведь быть двадцать три?.. Сорок, сорок… Это к берегам Японии?.. Чего вдруг?.. Впрочем, меня ведь ждут?.. «Громобой»… Где-то я читал… Не могу вспомнить…

Собрав остаток сил, делаю несколько шагов в сторону входа. Тесное, замкнутое пространство. Под потолком тусклая лампочка в несколько ватт, освещающая лишь компас. За штурвалом вытянулся матрос с каменным лицом. Стены, будто паутиной, опутаны причудливыми изгибами переговорных труб. Несколько диковинного вида циферблатов… Молодой офицер, вытянув руки, держит перед собой развернутую карту так, чтобы на нее попадал свет. Рожественский, молча шевеля губами, передвигает по бумаге допотопного вида циркуль… Борода всклокочена, фуражка сдвинута набок… Но вид вполне бодрый. У дальней стены, у смотровых щелей, тесно прижались несколько черных кителей, среди которых узнаю Македонского с Семеновым.

Мое появление замечают. Подняв голову и сощурив глаза, адмирал некоторое время молча смотрит, после чего делает приглашающий жест обратно, в сторону выхода.

Покорно подчиняясь, выхожу за ним вслед. Меня ощутимо шатает, но боссу, очевидно, на это плевать. Проходим в сторону бака – здесь прямо на палубе расположились несколько матросов – очевидно, из орудийной прислуги. При виде нас резво вскакивают, растворяясь в темноте. Спотыкаясь обо что-то, едва не падаю, в последний момент схватившись за китель своего спутника. Только сейчас тот замечает, удивленно останавливаясь, что со мной очевидные проблемы:

– Ранены?..

– Не знаю… Нет… Наверное… – вновь хватаюсь за что-то.

На сей раз это поручень. Оборачиваюсь. Отсюда, почти с самого носа броненосца, открывается вид на весь корабль. Чернеющий силуэт надстроек, над ним скорее угадывается, чем видится дымовая труба. Чуть левее за бортом, вдали видно огненное зарево пожара. Кто это? «Николай»? Или, может, кто-то из японцев? В любом случае лучшего ночного ориентира не придумать… Словно мухи на запах, к нему слетятся миноносцы… «Громобой»… Должен быть… Что я забыл?!

– «Николай Первый»… – Словно прочитав мои мысли, Рожественский тоже поворачивается назад. – Сейчас с него снимают команду, броненосец не сможет продолжать путь…

Продолжать путь… Куда продолжать? К берегам Японии? Страна развитой электроники. В Токио множество красивых небоскребов. И еще у нас – нерешенная проблема с Курилами… Вот бы подойти всей эскадрой да навести орудия! Надо намекнуть адмиралу, раз уж представилась такая возможность… Не то пересмотр итогов Второй мировой – весьма опасное занятие, тот еще прецедент… Опять же – неминуем мировой скандал. В западных информагентствах немедленно заявят, что-де русские броненосцы, способные нести ядерные ракеты, пролетели в опасной близости от американского авианосца… «Громобой»… Что же с ним?..

– …следует находиться под защитой брони!!! А не разгуливать по кораблю, как взбредет в голову!!! – Оказывается, Рожественский уже некоторое время что-то говорит, все больше распаляясь. – Чрево броненосца – вот теперь ваше место в случае боевой тревоги!.. Вы нужны здесь живым… Слышите меня?..

Но я уже не слышу. Точнее, не воспринимаю. Ноги окончательно подкашиваются, и я беспомощно валюсь подле адмирала. Последнее, что успеваю разобрать сквозь нарастающий рев в ушах, это: «Носильщиков, черт возьми, сюда!..»

Лично его превосходительство распорядились. Давайте шевелитесь, парни… Уже лежа на палубе, успеваю прошептать:

– «Громобой» не в строю, Зиновий Петрович. Подорвался. Я вспомнил…

Пустота.

Ехать на работу зимним утром – то еще, надо сказать, удовольствие. Хмурые лица пассажиров маршрутки, стойкий запах перегара вокруг… Заснеженные ели, проносящиеся за окном. Очередная остановка: двери с шипением распахиваются, впуская со свежим морозом заспанных и помятых представителей рабочего класса. Дикими глазами оглядывая пространство в поисках свободных мест, пролетариат устремляется к оным, боевито орудуя локтями. Будто в этих пустых, неудобных креслах заключен рецепт вечного счастья. И, лишь когда займут отвоеванные тридцать сантиметров своим седалищем, в глазах счастливчиков возникает печать сказочного, неземного блаженства…

Хмурый мужичонка, секунду назад усевшийся напротив меня, вдруг выкатывает глаза. Сквасив морщинистое лицо, жалобно произносит: «Пить…» Пассажиры удивленно оборачиваются, осуждая взглядами посмевшего нарушить утренний ритуал нечестивца. Неожиданно сидящая рядом тетка лет пятидесяти, в платке и спортивных штанах, протяжно поддерживает: «Больно-то ка-а-ак…» Почему-то мужским голосом. Сама не понимая, что с ней, испуганно прикрывает рот. Откуда-то сзади бойко подхватывают два голоса: «А-а-а-а… Помогите!..» Еще несколько человек начинают протяжно стонать… Что это? Все посходили с ума?.. Не веря глазам, оглядываюсь. Весь автобус накрывает массовый стон, сливающийся в многоголосое и страшное: «У-у-у-у-у-а-а-а-ть!.. Помогитебольнопи-и-и-и-и-ить…»

Я в ужасе открываю глаза.

Перед глазами ножка кровати. Уходит вверх, теряясь в складках махрового одеяла. Лежу на подстеленной шинели, на полу. Коллективный вопль, бывший частью сна, – осязаемая реальность, он слышится отовсюду. Я вновь в лазарете, только на сей раз заполненном ранеными…

С трудом поднимаясь на ноги, осматриваюсь. Все кровати заняты, и, похоже, тяжелыми… Несколько человек, что полегче, как и я, размещены на полу. Едкий тошнотворный запах доходит до мозга, и я едва сдерживаю рвотный позыв.

На ближайшей кровати – черный, обгоревший манекен с рваными кусками кителя… Офицер? Не могу узнать… Кто это?!. Только манекен этот еще живой – лицо скалится от нечеловеческих мук, пальцы сгребли почерневшую простыню в комок:

– Пи-и-и-и-ить…

Плохо понимая, что делаю, дохожу до ендовы с водой, зачерпывая чарку…

– Ваше благородие, и мне!..

– Мне, мне дайте, ваше благородие!..

– Господин поручик, не обойдите, мне!..

Разум отказывается воспринимать происходящее, и из моей груди вырывается полукрик-полуплач:

– Всем налью!.. Потерпите чуток!.. – Не узнаю своего голоса. Он теряется в многоголосом:

– Пи-и-и-и-и-ить…

Стараясь не пролить, бережно несу живительную влагу тому, что просил первым. Вбегает запыхавшийся санитар, нагоняя меня:

– Я сам, ваше благородие…

– Другим разнеси, дурень… – сквозь зубы шепчу ему. – Все просят…

Опускаюсь на колени подле обгоревшего, подношу к черным губам кружку… От неожиданности вздрагиваю, едва не разливая воду. Лицо… В памяти мгновенно всплывает отложившийся образ: броненосец после учений. По скупо освещенному коридору бредут усталые пожарные. «…Трюмно-пожарный дивизион, Зуев, несет самую ответственную службу в бою… – Заметив меня, юный мичман задорно подмигивает. – Господин поручик, ведь так?.. – Истину говорите!» – Я улыбаюсь, провожая глазами процессию…

Шишкин… Юный оптимист Шишкин… Тот, что в обед первым заметил японского разведчика, над непосредственностью которого посмеивались, перемигиваясь втихаря, коллеги… Командир Игнациус на совещании – и тот не выдержал… Как же так?.. Ты чего, брат?..

Это действительно он. Тело почти без кожи, обгоревшее мясо… Жадными глотками втягивает жидкость, глаза на секунду озаряются счастьем:

– Спасибо… – В следующий миг взор потухает в забытьи…

Дико оглядываюсь вокруг: повсюду искалеченные, обгоревшие, страшные люди. Стонущие, молчащие, стиснувшие зубы и плачущие… Бинты, окровавленная марля, запах горелого мяса вперемешку с кровью…

Появляется второй санитар, в спешке начинает поить раненых. Пошатываясь, выхожу в перевязочную. Пол в потеках крови, разбросаны куски бинтов. Из операционной доносятся какие-то крики и успокаивающий голос старшего врача, Надеина: «…Терпи, терпи… Вот так…» Резкий вскрик – и все стихает, остается лишь протяжный стон… Взгляд падает на таз, стоящий на полу, – в нем отрезанная нога с остро торчащей костью…

Где же Матавкин?.. Помогает оперировать?

– Воды кипяченой кто-нибудь подайте… Эй!.. Ну же, есть живая душа?.. – Голова Надеина появляется в проеме. – Чего стоите?.. Железная кастрюля!..

Это он – мне? Хватая емкость, быстро забегаю внутрь, расплескивая жидкость. Все кругом заляпано багровыми пятнами. На столе осклабившийся человек, рядом нагнулся фельдшер, кажется, держит зажим…

– Ставьте здесь, подле инструментов… – Кастрюля жалобно звякает. – Теперь – не мешайте!..

– Аполлоний Михайлович не… – В дверях я все же оборачиваюсь.

– Нет его больше… Убит.

– Как…

– Так. Опрометчиво поднялся на палубу… Не мешайте же!.. – Надеин склонился над пациентом.

До меня не доходит смысл сказанного. Матавкин? Погиб? Он ведь должен был быть здесь, под защитой брони? Неправильно все это: раз он был тут – значит, не мог ведь погибнуть? Если даже как-то случайно и зацепило… Надо все переиграть, и он выживет!..

Неуверенно делаю несколько шагов к двери. Выход из лазарета. Знакомый коридор… Слева, на полу, лежат еще люди. Много людей… Человек тридцать, рядами. Места не хватило в палате?.. Глаза привыкают к полумраку, и… Лицо каждого накрыто марлей. Останавливаюсь, тупо глядя в пространство. Вот чьи-то ноги в грубых матросских ботах. Обувь изношена, подошва отходит… Есть просят. В починку бы их… Рядом – точно такие же, но целей… Хозяин, видно, берег. Следующие… К горлу резко подкатывает твердый ком. Следующие – начищенные из той самой банки, в углу нашей каюты, с надписью «Гуталинъ»… Черные, аккуратно зашнурованные полуботинки. Аполлоний как-то хвастался, что приобрел их в Нуси-Бе, недорого. Мягкая, отличной выделки кожа…

Нет, не может быть. Я ведь предупредил, сделал, что смог?.. Рассказал о недочетах, все исправили. «Суворов» цел и находится на плаву. Цусима позади, и ее никогда больше не будет!.. Эскадра почти в полном составе идет к Владивостоку, потеряно лишь четыре корабля. У японцев потери – не меньше… Как же так?.. Что я упустил?.. Не предпринял?!

Чья-то рука мягко ложится на плечо. Резко оборачиваюсь – рядом отец Назарий, на сумрачном лице виден отпечаток внутренней боли.

– Как же так, батюшка?.. Что я неправильно сделал?.. Почему мой друг – здесь? – Я даже не осознаю, что озвучиваю мысли вслух.

Ничего не отвечая, тот снимает руку и размашисто меня крестит. Не проронив ни слова, молча исчезает в лазарете.

Делая несколько шагов к трапу на палубу, слышу позади голос санитара:

– Ваше благородие, не велено… Его превосходительство адмирал велели вас не выпускать…

– Да пошел ты… – Я даже не оборачиваюсь. – Зубы вышибу…

Утро застает меня на корме броненосца, над самыми винтами. Сижу на корточках, прижавшись к ограждению и плотно закутавшись в шинель. В шинель Аполлония… Мимо то и дело пробегают матросы: корабль не спит и наспех чинится, приводя себя в порядок, – стук молотка, скрежет пилы, ругань вполголоса… Несколько человек поочередно вываливают с носилок за борт какой-то хлам, совсем неподалеку… Поблизости останавливаются двое офицеров, не замечая моего присутствия.

– Двенадцать узлов хода… И довернули к Японии…

– Все правильно, там меньше всего нас ждут!

– А мина-то, мина… Я трижды перекрестился, считал, все пропало, утопнем!.. Прошла в нескольких саженях за кормой, подлая… Поверьте, словно заново родился!..

– А что тот миноносец?..

– Открыли стрельбу всем бортом, по силуэту… Неясно, накрыли либо нет. Эх, жаль, не осветили…

– Приказ!..

– Весьма спорный, считаю…

– Видели позади взрыв?

– Скорее, слышал стрельбу вдали…

Голоса отдаляются, растворяясь.

Оказывается, была ночная минная атака… Так бы и не очнулся… Может, было бы лучше?.. Я безучастно фиксирую услышанное. Взрыв позади… В кого-то попали?..

Утренняя заря наконец вступает в свои права, очерчивая робкими тенями корабль. Становятся видны повреждения – больше всего досталось левому борту: тут и там следы от пожаров, оплавленные, искореженные металлические конструкции, почти везде в поле видимости краска иссечена осколками. В нескольких местах пробиты дымовые трубы, левая башня как-то неестественно наклонена, орудия беспомощно поникли.

Я вконец озяб, продрог до самых костей, но идти – совсем никуда не хочется. Как-то уютней тут, под флагом…

Становится совсем светло, и корабль окончательно оживает: свист дудок, пробегают матросы с койками. Несколько офицеров толпятся у поврежденных шестидюймовых орудий – решают, что можно предпринять…

– Господин поручик?..

Поднимаю голову. Ко мне подошел Вырубов, левая рука на перевязи.

– Да?

– Поднимайтесь… – безапелляционно протягивает правую. – Три часа уже вас тут наблюдаю… Идемте в мою каюту… – горько вздыхает. – Скоро похороны.

Молча иду за ним, словно ребенок на удаление гланд. Вырубов что-то говорит, но слова почти не доходят до адресата: неизвестна судьба четырех кораблей – ночью от эскадры отстал еще и «Мономах». Есть опасения, что взрыв с канонадой вдали, ночью – слышны именно с него… Попытки установить с ним телеграфную связь провалились. Несколько минных атак сразу после полуночи успешно отражены, в том числе и «Суворовым»… «Аврора», «Жемчуг» и «Бедовый», сняв команду с «Николая», посланы прямым курсом во Владивосток, за подмогой из «Громобоя» и «России», с миноносцами… Механически отмечаю про себя, что «Громобой» выйти не сможет… Эскадра сейчас, повернув в сторону японских берегов, старается уклониться от повторного боя… Я почти его не слышу… В каюте тот чем-то угощает меня, дает выпить рому… Почти ничего не отвечаю, молча сижу в углу.

Спустя час экипаж собирается на юте. Приходим и мы. На палубе несколько десятков зашитых в парусину свертков, к каждому прикреплен листок бумаги. Замер с непокрытой головой Рожественский, рядом с ним Игнациус – голова перевязана… Группа офицеров чуть позади, за ними угрюмо молчит команда. Ветер треплет волосы, замер горнист на мостике. На какую-то секунду наши с адмиралом взгляды встречаются. Показалось мне или нет, но на лице того как будто бы мелькнуло выражение удивления.

– Со святыми упокой… – Отец Назарий обходит каждого с кадилом. Все заканчивается быстро. Краткая, заглушаемая морем молитва, вокруг склоняются головы… Приспускается флаг… Мне совсем не хочется опускать свою, и я смотрю на тела.

«Всего лишь вчера вы жили, надеялись увидеть берега России. Каждый мечтал ступить на них ногой после изнурительного, изматывающего похода. Кого-то дома ждут детишки, кто-то еще даже не успел обзавестись семьей – попав сюда, на военный корабль. От петербургских светящихся улиц, от рязанских убогих домишек… Кто-то от деревенской сохи, кто-то – от научного труда… Всех уравняла ненасытная жница. Прошлась по вашим головам, собрав себе свежий урожай…

Тоскливый звук горна. Двое матросов поднимают ближайшее тело, к ногам привязан чугунный кругляк. Кладут на планшир, покрывая флагом. Горнист вновь подносит к губам мундштук…

– Предается морю раб божий Борис… – Голос священника одиноко разносится над кораблем.

Миг – и море принимает свою жертву. Нет больше Данчича… Покойся с миром…

– Предается морю раб божий Аполлинарий…

Я вздрагиваю. Моряки быстро водружают тело на доску… Аккуратней же, вы чего?.. Он ведь вас лечил!.. А теперь у него – лишь груз в ногах… Хочется отвернуться, не видеть, не стоять тут. Уйти в нашу с ним каюту, дождаться, как обычно, окончания его смены и посидеть вдвоем с принесенным им невесть откуда ромом… Назвать наконец его на «ты», чего я так и не сделал… И просто крепко пожать руку своему другу. Единственному вокруг. Я все же усилием воли заставляю себя смотреть. Доска медленно наклоняется, полотнище с синим крестом проседает в образовавшуюся под ним пустоту…

– Предается морю раб божий…

Море вокруг продолжает штормить. Пережившая бой с врагом эскадра двенадцатиузловой скоростью растянувшейся гусеницей упорно ползет вперед, в надежде пробиться к родным берегам. Впереди ее ждут еще одна ночь и часть дня. Подобно маленькой песчинке, затерянной в ней, на корме броненосца, на похоронах единственного близкого мне в этом мире человека, стою я. С непокрытой головой и мрачным, тяжелым взглядом в будущее. Будущее, которого не было в прошлом.

Через полчаса церемония заканчивается – команда начинает медленно разбредаться. Лица хмуры и неприветливы, разговоров почти не слышно. У борта неподалеку собралась группа из несколько матросов, люди всматриваются в горизонт:

– Наваляли япошкам вчера… – Молодой парень в промасленной робе, судя по чумазому лицу – явно из трюмных. Перегибается через край, рискуя свалиться в море. – Чай, не погонятся за нами, раны, поди, зализывают?.. – Лихач, тело свесилось почти наполовину.

– За борт не вывались, дурень!.. – Пожилой усатый крепыш отвешивает ему легкий подзатыльник. Тяжелым, впрочем, учитывая рельеф его мышц, он запросто мог бы размозжить тому голову. – Не то одним махом присоединишься… – замолкает на секунду. – К ним… – кивает почему-то на корабль, крестясь.

Матросик обиженно отходит в сторону, потирая ушибленный затылок. Крепыш занимает его место, молча вглядываясь в волнующуюся стихию.

Обнаруживаю, что Вырубов уже некоторое время куда-то смотрит, подняв бинокль. Прослеживаю направление – колонна миноносцев, идущая справа, пестрит флагами:

– С «Блестящего» передают: «Второй отряд нуждается в угле»… На «Буйном» поднят тот же сигнал, для первого отряда. – Лейтенант угрюмо поворачивается. – Задержимся не меньше чем на час, а то и на два… – Он достает часы, что-то прикидывая в уме. – Простите, Вячеслав Викторович, я вынужден бежать!.. – Сделав несколько шагов, неожиданно останавливается, возвращаясь. Подойдя почти вплотную, совсем тихо произносит: – Все мы вчера потеряли товарищей… Лейтенант Данчич, к примеру, был мне добрым знакомым еще по Петербургу. Так что держитесь и возьмите уже себя в руки, господин поручик! То ли еще предстоит впереди!.. – Подмигивая, Вырубов скрывается в створе люка. Оставив меня в полной растерянности.

То ли еще предстоит… Я задумываюсь. Ну прорвемся во Владик… Ну сойду я на хмурые дальневосточные берега… Дальше-то – что?.. Неподалеку от меня, у поврежденной шестидюймовой башни, вновь собираются офицеры. Старший артиллерист Владимирский, размахивая руками, что-то активно объясняет присутствующим.

…У каждого из них будет возможность съездить в отпуск, повидать близких. А мне что делать? Куда податься? В родной Томскъ валить по Транссибу разве что? Где даже автомобиля еще не видели? Допустим, приеду… От размышлений меня отвлекает Владимирский. Не удовлетворившись словами, он, чертыхнувшись, забирается внутрь. Доносятся лишь: «…зможно наведение, черт возьми!.. Сейчас сами увидите…» Звуки из башни поразительно напоминают сцену из фильма про Буратино. Когда тот прятался в кувшине, в харчевне.

На чем я?.. Ах да… Приеду такой в Томскъ. И чего? Разве что коттедж себе отгрохать, мечту всей жизни? Пользуясь дешевизной и доступностью? Так опять же – в семнадцатом отымут и самого – к стенке… Вот на этом месте – стоп! А если… Я отхожу немного в сторону: башня со скрипом начинает поворачиваться. Как там красавица «Аврора»? Цела? А император всея Руси, прослышав о будущем, как отреагируют? А, Слава?.. По спине у меня пробегают мурашки. Эка куда замахнулся! Хотя… Коли Рожественский меня с ним и сведет, как адмирал-победитель, то…

Повернувшись немного, башня со стуком останавливается, словно наткнувшись на препятствие. После небольшой паузы, чуть помедлив, отъезжает обратно.

– Два градуса, да… Но стрельбу вести можно!.. – Голос Буратино из горшка обретает реальные черты Владимирского, довольно высунувшегося наружу. – И что, что заклинило?.. Я из нее еще по дворцу японского императора стрелять буду, вот увидите! – Выйдя из бронированного колпака, он нежно похлопывает его, будто бок любимого коня.

Отчего-то после его слов мне становится совсем не по себе. Слишком много аналогий лезет в голову. Куда ты стрелять собрался? Не знаю, как там с Токио, но по Зимнему в Петрограде уже палили… Через двенадцать лет. И кто знает, доберись «Князь Суворовъ» обратно – не он ли возьмет на себя эту скромную миссию? Всякое может быть. Остались сутки пути. А ну как со мной что-то случится? Меня будто озаряет. Теперь, когда проход эскадры во Владивосток превратился в самую настоящую реальность, многое изменилось… Очень многое. И раз уж ты взялся менять прошлое, то делай это до конца. Все еще только начинается! Мы еще поборемся с тобой, Слава… Встрепенувшись, я бодро сбегаю по трапу внутрь корабля. Больше суток уже не был в каюте… Матавкина. В моей теперь каюте… Знакомая дверь, поворачиваю ручку…

Все по-прежнему: ободранные стены, стол с диваном… Казенный уют купе поезда дальнего следования. Только… Матавкина тут больше не будет. Никогда.

Где-то, помню, валялся карандаш… Среди книг, стопкой сложенных на полу, отыскиваю чистый лист бумаги. Немного смят, но сойдет. На секунду задумываюсь, затем сажусь за стол.

Через три часа, стоя на кормовом мостике, внутренне удивляюсь собственному спокойствию, с интересом наблюдая за морем. Депрессию с апатией сменили откуда-то появившийся пофигизм и банальное наплевательство. Абсолютно на все. Среди прочего в голове упорно зреет мстительная мысль: «Раз уж ты, прошлое, так со мной обходишься, лишая меня друзей… То и я, уважаемое, не буду с тобой церемониться. И получишь ты у меня сполна – по полной программе!..»

Оказывается, пока я писал письмо Рожественскому, миноносцы успели загрузить углем. Все случилось крайне быстро: четыре броненосца довернули вправо, сбросив ход до самого малого, к каждому с обоих бортов пристали по два миноносца. Никаких катеров, никакой волокиты. «Суворовъ» лишь чуть подрабатывал машинами, держась против волны. Матросы просто перебрасывали мешки на суденышки, где они тут же исчезали, дружно подхватываемые командами малолитражек. Поднявшись на палубу под конец операции, я с восхищением наблюдал героя Цусимы, командира миноносца «Буйный». Того самого Коломейцева, что в другой ветке истории спас раненого адмирала и две сотни ослябцев под огнем неприятеля. Вместе с «Бравым» тот принимал уголь с нашего «Суворова». Ожидая увидеть уверенного в себе морского волка, я был несколько разочарован: невзрачного вида офицер с нелепо торчащей бородкой, где-то чересчур суетящийся, где-то – невпопад отдающий команды… Скромно стоя на палубе своего кораблика, он неуверенно поглядывал на возвышающегося над ним флагмана… Один из неловко брошенных мешков рухнул совсем неподалеку, просыпавшись прямо у его ног. Не говоря ни слова, командир просто отошел в сторону, продолжая молча наблюдать за погрузкой. Я с глубоким уважением смотрел на этого человека. Пусть и не случилось Цусимского сражения, командир Коломейцев… Но я-то точно знаю, кто ты на самом деле. Рожественскому до самой земли тебе поклониться надо, человечище… И не ему сейчас гордо стоять на мостике, поглядывая на тебя свысока…

Пока догоняли ушедших вперед, слева по борту показался одинокий дымок. Кто-то потерявшийся, из наших? Или разведчик японцев? Все бинокли моментально наводятся на горизонт, но тщетно: не увеличиваясь, тот вскоре растворился в туманном мареве.

Постепенно мы настигаем колонну. Пока проходим вдоль нее, обгоняя, я ошеломленно рассматриваю повреждения: замыкает строй «Урал» – корабль невоенной осанки, в борту видна пара крупных пробоин, с десяток более мелких. В районе боевой рубки отчетливые следы пожара. Следом идет «Донской» – высокобортный старик, дым от него значительно гуще остальных – тяжело приходится бедняге. Корпус также с пробоинами. «Алмаз» и «Изумруд» несут на себе более серьезные следы вчерашнего боя: там и тут в бортах видны отверстия, у «Изумруда» сбита стеньга передней мачты – перекошенная, беспомощно болтается на тросах. Больше всех досталось «Олегу» – крейсер будто помят, борт пробит во многих местах. В носу бедняги, там, где должны быть якорные клюзы, зияет огромная дыра с разорванными краями. Краска во многих местах обгорела, обнажив светлую грунтовку… В строю почему-то нет «Мономаха», и внутри меня что-то екает, включая память: «С «Мономаха» передали, больше одиннадцати узлов держать не смогут…» Вспоминаю, что и Вырубов что-то говорил про ночной взрыв вдали…

Броненосцы выглядят хуже на целый порядок: низкобортные «Апраксин» с «Сенявиным» будто побывали в камнедробилке, после чего их долго поджаривали на открытом огне… Чуть получше смотрится «Наварин» – хоть и видно, что горел, но пострадал меньше. На «Сисоя», шедшего вчера в кильватере «Николая», страшно смотреть даже отсюда: виден хаос обломков на верхней палубе, искореженные трапы, поврежденная во многих местах палуба… Обе мачты отсутствуют – задняя снесена полностью, передняя торчит, будто сломанная кость, наполовину. Трубы во многих местах пробиты осколками, у носовой башни оторвано левое орудие, правое беспомощно опущено. Перед глазами немедленно встает вчерашняя картина: объятый огнем броненосец в кильватере обреченного «Николая», почти скрытый за светящимися фонтанами, ежесекундно взмывающими у борта. Но все же продолжающий упорно отстреливаться, соблюдая свое место в строю… Держись же, старик, осталось совсем чуть-чуть!.. Только не отставай, не теряйся!

На мостике рядом угрюмо стоят несколько офицеров – как и я, также подавлены увиденным, переговариваются вполголоса:

– Слышал, Озеров тяжело ранен… – Редькин угрюмо теребит ус.

– Не мудрено – на «Сисое» живого места нет… – Вахтенный Фомин нервно курит, делая затяжку за затяжкой. Втянув дым в последний раз, мичман щелчком выбрасывает папиросу, тут же вновь доставая портсигар. – Еще десять – пятнадцать минут кучного огня – и… – Он не договаривает, прикуривая. – Как считаете, пойдут японцы вдогонку?

– Скоро мы все об этом узнаем, Владимир Юрьевич… – Редькин подносит к глазам трубу, задумчиво вглядываясь в горизонт. – Остались сутки пути… Как и угля – на сутки при таком ходе. – Лейтенант морщится, словно от зубной боли. – Завтра в это же время мы должны подходить к Владивостоку. Если выдержим одиннадцать узлов, конечно…

– «Громобой» с «Россией» должны помочь…

– «Громобоя» не будет, выйдет только «Россия»…

Редькин почему-то вновь морщится, скалясь. Только сейчас замечаю, что китель сидит на нем как-то скособоченно, а движения – скованны и натужны. Ранен?

– Отчего же? Откуда такие сведения?..

Удивляясь, Фомин смешно привстает на цыпочки. Забавно напоминая мне мультяшного Кролика Роджера.

– Все говорят, но никто ничего не знает… Тем не менее слух – оттуда! – Лейтенант поднимает палец вверх.

Быстро тут все разлетается… У вас… Вроде только Рожественскому успел доложить, да и то – в полуобморочном, так сказать… Сбегая вниз по трапу, я совершенно забываю про отсутствие его нижней части и едва не лечу кубарем. Состоянии… – Спрыгивая вниз, наконец оказываюсь на палубе. В затылке услужливо отдается тупая боль – хоть туман в голове немного и рассеялся, но контузии, похоже, так быстро не проходят.

Сделав несколько шагов, останавливаюсь у входного люка, пропуская что-то выносящих оттуда матросов. При виде меня те странно переглядываются и словно… Боятся чего?..

Итак… Письмо о судьбах России Рожественскому написано. С обязательной пометкой в случае обнаружения на мертвом мне: «Лично въ руки, вскрыть в порту Владивостока». Я похлопываю себя по груди: твердый конверт упруго пружинит в ответ. Эскадра, сделав крюк, повернула к родным берегам. От меня здесь больше ничего не зависит, японцев на горизонте не прослеживается. Если не учитывать ночного бессознательного состояния, не сплю я уже вторые сутки, будучи контуженным… Матросы в количестве двух явно медлят выходить, рефлексируя и отчаянно менжуясь. Что такое?.. А ну-ка…

С силой хватаю ближайшего за робу, подтягивая к себе. Либо у парня несколько огромных грыж бутылочной формы, либо… И точно: мигом подавив вялое сопротивление, нащупываю твердую структуру. Ай-яй-яй…

– Ваше благородие, пощадите!.. – На рябом лице ворюги плаксивое выражение. – Христом Богом клянусь…

Кем-кем клянешься?.. Вот после этого я бы тебе самолично морду расквасил… А еще говорили, что богобоязненная страна… Была…

– Где взяли?!

Угрюмо молчат, пялясь в пол. Залезаю рукой одному за пазуху, вынимая бутыль – та самая, с надписью «RUM». Что часто приносил с собой Матавкин…

«Воруй, воруй, Россия, пока не пропадешь… Воруй, воруй, Россия… Всего не украдешь!..» М-да…

Желание вмазать хорошенько по этой морде, сдав вора вахтенному, тут же подавляет подоспевшая мысль: «А ты кто такой тут, а?! Псевдопоручик?..»

Поэтому я лишь забираю одну из емкостей и, отвесив хороший подзатыльник рябому, начинаю спускаться…

– Ваше благородие, благодарствуем!.. Каждое воскресенье буду поминать…

– Убью!.. – рявкаю, не оборачиваясь.

Правильно ли я поступил? Не знаю… Уже все равно. Плевать…

Полчаса спустя сквозь сумерки каюты я одиноко смотрю на остатки горячительной жидкости. Надо, видимо, допить?.. Рука слишком тяжела и совсем не поднимается. Все же нечеловеческим усилием дотягиваюсь до узкого горлышка, с трудом беру его в руку. Прохладное, хорошо… Шум машин, двигающих броненосец, сливается со звоном разбитого стекла. Сон…

Выстрел. Еще один… Крупнокалиберный, о как!..

За последнюю неделю я настолько привык к пальбе, что даже не просыпаюсь, слушая грохочущие звуки сквозь сон. Ну стреляют, ну и что?.. Переворачиваясь на другой бок, подтягиваю к себе подушку. Снова маневры… Чуть приоткрываю глаза. Темно – ни черта не видать. Еще выстрел… Вспышка на короткий миг освещает пустую каюту. Череда хлопков – явно подключились мелкие орудия.

Какие, в задницу, маневры?.. Какие учения, твою мать?! Тело уже само сидит на диване, ноги его тут же вляпываются во что-то мокрое. Кровь?.. Нет, похоже, ром… Сколько же я проспал?..» Не найдя в темноте шинели с фуражкой, в одном кителе выскакиваю в слабоосвещенный коридор.

Громкий топот – мимо пробегают матросы. Выдергиваю из строя одного, останавливая:

– Что такое?!

– Минная тревога, ваше благородие!!! – Тот вырывается, как стреноженный конь, стремясь к своим…. – Только-только сыграли!..

Корпус корабля легонько сотрясается от попадания снаряда…

Нет, это не минная атака… Торопливо застегиваясь, я бегу по коридору вслед за членами команды. Звук-то уж больно знаком… Не миноносцы ведь, чай, в нас из артиллерии палят?..

Еще попадание… Не так далеко отсюда – гулкий звук удара прокатывается по корпусу. Наконец выскакиваю на палубу левого борта: в полной темноте ни черта не видно – лишь редкие вспышки выстрелов корабля бросают причудливые тени под ноги. Броненосцы, следующие сзади, тоже ведут беспорядочный огонь, тускло обрисовывая всполохами контуры в ночи. По ком? Где, где японцы?!

– По прожекторам… В прожектора целить!.. Своих не открывать!.. – Чей-то голос сверху, надрываясь, пытается перекричать грохот канонады.

Неожиданно становится совсем светло – на миг я даже зажмуриваюсь, ослепленный… Спереди, чуть левее по борту, «Суворова» освещает яркий луч. Неподалеку по воде шарит еще один, и еще, и еще…

Нарвались на японцев? Ночной морской бой?..

Судя по источникам света, враг совсем близко – не больше семи-восьми кабельтовых. Оттуда тоже стреляют – светящиеся точки то и дело мерцают в ночной черноте, принося с собой отдаленные громовые раскаты. Здесь что, все силы объединенного флота? Либо отряд?.. Неожиданно море неподалеку освещается несколькими вспышками – град осколков со свистом рикошетит от брони.

Резко приседая, вспоминаю выражение «своей пули не услышать»… Наверное, и своего осколка?..

Слева от меня, в районе кормы – отблески пламени, занимается пожар. Почему не тушат?.. Лучшего ориентира ночью не придумать!.. Стараясь не свалиться, на ощупь пробираюсь на ют, цепляясь в темноте за все, что придется. Скорее чувствую, чем вижу, как корабль накреняется влево, меняя курс. Главное кормовое орудие предельно развернуто вперед, но, к счастью, пока молчит. И слава богу… Наверное, я подумал об этом зря… В эту же секунду волна от залпа отбрасывает меня, и я едва не лечу за борт. Оглушенный, наполовину ослепший от пороховых газов, все же поднимаюсь, почти выкатываясь на площадку юта.

Пылает дощатый настил возле катков башни. Становится понятным, почему пламя не тушат, – пожарную команду разметало по палубе, сюда прилетело как минимум два раза… Кашляя и чихая, едва не спотыкаюсь о стонущего матроса – в руках тот крепко сжимает шланг, струя воды фонтаном бьет за борт.

– Ну-ка, братец…

Опускаюсь на колени, вырывая из рук наконечник. С силой направляю дергающийся рукав в самый центр очага – меня тут же окутывает клубящееся облако пара, вперемешку с едким дымом. Дышать почти нечем – не выдерживая жара, я отползаю назад.

– …Гори, гори, ясно… – Тело постепенно становится ватным – наверняка я уже прилично надышался. – Чтобы… Не погасло… – из последних сил прижимаю я к палубе дергающийся брандспойт, механически шепча дурацкую присказку.

Новый звуковой удар на миг лишает способности соображать – поблизости как ни в чем не бывало продолжают работать оба орудийных ствола. Мать вашу… Чуть придя в себя, я остаюсь в абсолютной тишине.

К бьющей из моих рук струе откуда-то сбоку добавляется еще одна, следом еще…

Наконец-то… Где черти носили?..

Огонь начинает зримо отступать: отсветы его угасают, в наступившей черноте почти ничего уже не разглядеть. Лишь в горле сильно першит от копоти. Не могу дышать…

Кто-то сильно дергает за плечо – отвали, не до тебя сейчас… Не отстает, продолжает. Что сделать, чтобы уши разложило? Сглотнуть? Сейчас… В это же мгновение в голову, оглушая, врывается звуковой вихрь хаоса: раскаты выстрелов, грохот, чьи-то крики, протяжный стон… Едва вычленяю из безумной какофонии:

– …ше благородие!.. Ранены?..

Был бы ранен – от твоих рывков давно бы душу отдал… Как тут воду перекрыть?.. Пытаюсь нащупать вентиль. Сильные руки забирают шланг, кто-то помогает подняться.

Что тут происходит? Повтор Гулльского инцидента? Не похоже – запаха шимозы я уже ни с чем не спутаю… Пожар окончательно потушен, в темноте мелькают тени людей:

– Искать раненых!.. Фонарь несите!..

– Бинт, бинт сюда… Истекает!.. – Жалобный голос совсем рядом, сзади. Там, где матрос, о которого споткнулся…

Над ним беспомощно согнулся еще один – явно не знает, что делать… Грубо отталкиваю, падая на четвереньки, – руки тут же вляпываются в липкое… Это уже не ром… Кровь, и много! Так, куда тебя… Пытаясь рассмотреть, откуда хлещет, с силой рву его тельняшку.

– Нога… – Стон тонет в новом башенном залпе. Отблеск выстрела на секунду освещает почти неживое лицо.

Нога?.. Быстро ощупываю правую штанину – сухо, левая – хоть выжимай… Бедренная артерия?..» – Лихорадочно шарю я руками, ища место повреждения.

Ага… Кажется, вот… Всем весом прижимаю кулак чуть ниже паха. Если перебита – три-четыре минуты, и… Каюк. Сколько прошло?

– Нож есть?..

Второй остолоп все еще рядом. Ору изо всех сил – никакой реакции, молча пялится, баран… Убью, тормоз!.. Подбегают носильщики, кто-то вкладывает мне в руку рукоять… Вот же бестолочи…

– Штанину режь, олух!.. Сам режь!..

Наконец доходит… Пара взмахов обнажает ногу – рана глубиной с кулак, кусок мяса вырван до кости…

– Бинт!.. Держи здесь… – Перетягивая, насколько хватает сил, создаю подобие жгута. Запихиваю под него скатку… – Вот так…

Еще выстрел над головой, почти следом за ним – второй…

Как же вы тут выживаете?! В ушах отчаянно звенит, горло рвет от пороховой гари. Ополоумевший разум отказывается воспринимать реальность.

– Бинтуй – и быстро в лазарет его!.. – Не слыша себя, я хватаю санитара за ворот, пригибая к себе. Тот смышлено кивает, ловко разматывая марлю. Надо бы еще записку со временем!.. Но откуда тут. – Скажешь доктору – пять минут назад!..

Яркий свет озаряет напряженные лица, обрушиваясь через секунду потоком воды, – рвануло что-то крупное, у самого борта… Матрос, которому кричал про нож, дико хрипя, мешком оседает на палубу. Рывком разворачиваю рухнувшее тело – череп раскроен, парень дергается в агонии…

Шатаясь, поднимаюсь на ноги, хватаясь за что придется, – палуба под ногами мелко дрожит, броненосец вздрагивает, методично отправляя снаряды в ночь. Да только куда?.. Башня развернута перпендикулярно корпусу, значит, враг там?..

Дохожу до лееров, рискуя получить такой же осколок. Почему-то страх совсем отсутствует:

«Суворов» явно прилично довернул вправо, оставив японцев по левому борту. Именно туда сейчас переместились вспыхивающие точки, и именно оттуда… Оглядываюсь на «Александра»: почему-то противник решил атаковать именно его. Возможно, приняв за флагмана? Он освещен сразу с нескольких кораблей неприятеля. Подобно мифическому левиафану, окутанный клубами дыма и вспышками разрывов, все же упорно продолжает движение, отстреливаясь левой стороной.

Раз, два… Три, четыре, пять… Я считаю, несколько раз сбиваясь. Врагов явно не меньше восьми! Наверняка гораздо больше… Кажется, те тоже отвернули? Огни однозначно отдаляются! Что, и вправду отходят? Неужели?!

На кормовом мостике, мигая, работает семафор. Кроме как «Александру», передавать больше некому, а на нем… Что там сейчас разберут?.. Очевидно, так думаю не я один: через некоторое время, в нарушение всех запретов, рядом открывается яркий луч, сигналя морзянкой. Дорого бы дал за перевод!..

Дошел или нет сигнал до адресата, не знаю… Японцы его получили, однозначно: «Суворова» немедленно освещают – становятся видны даже заклепки на корпусе. Несколько крупных фонтанов вздымаются из воды в нескольких десятках метров, густо осыпая корабль осколками. На сей раз даже не нагибаюсь: стоя в оцепенении, наблюдаю, как следующая порция смертельного железа ложится уже на порядок ближе…

– Вячеслав Викторович, быстро идемте со мной… – кто-то уверенно берет меня под руку.

Демчинский… Как нашел?..

– Куда…

Не успеваю договорить. Большой осколок, высекая искры, со звоном врезается в броню борта, недалеко от моих ног.

Не говоря больше ни слова, мичман с силой впихивает меня в черноту люка, проворно ныряя следом. Кажется, очень вовремя: в следующую секунду броненосец вздрагивает от прямого попадания. Грохот за спиной и едва не слетевшая с петель дверь говорят о том, что благодарить я его должен до конца дней. Как минимум…

– Ранены? – Тот переводит дух, подозрительно меня оглядывая.

– Не уверен… – провожу рукой по лицу. Пальцы в толстом слое копоти, кителю – полная хана… Никакая химчистка не поможет. – А ты что, мамой моей второй день заделался? С чего бы?

– Заходил к господину Матав… К вам, после заката – вы почивали… – увлекает тот меня за собой. – Его превосходительство распорядился глаз с вас не спускать. А здесь такая неожиданность… – разводит руками, прижимаясь к стене: мимо торопятся двое санитаров, на носилках скалится обожженный матрос.

– Откуда несете?..

– Кондукторское отделение, ваше благородие… – задыхаясь, бросает один из носильщиков. – Разворотило – места живого нету… Трое убитых!.. – Голос слышится уже издали.

Корабль получает несколько попаданий подряд, одно за другим, сотрясаясь внутренностями. «Раз, два… – механически считаю я про себя, – …три!..» Последний удар самый сильный: мигая, гаснет освещение, через секунду восстанавливаясь.

– Что произошло-то?.. – Я едва поспеваю за убегающей спиной. – Откуда японцы?.. – Голос срывается на хрип, из легких поднимается ядовитая горечь. Похоже, действительно надышался… Только вот не отвечай: «Из лесу, вестимо…» Иначе совсем крыша съедет!» – непроизвольно улыбаюсь я.

– Никто не знает… – Демчинский быстро спускается по трапу. – Заметил марсовый, кабельтовых в пятнадцати, пересекающимися курсами… Доложил – вижу корабли без огней!.. Сперва приняли за миноносцы, оказалось – ошибаемся…

– Вся японская эскадра?..

– Не похоже… Насчитали около десяти силуэтов. Все крупные! Скорее, отдельный отряд…

Палубой ниже сильное задымление: едва я спускаюсь туда за мичманом, как сразу теряю того из виду. Источник гари наверняка совсем рядом – глаза начинают немилосердно слезиться, приступ кашля заставляет сесть на корточки.

«Случайно нарвались, значит?.. Сплевывая темную мокроту, стараюсь отдышаться. По теории вероятности – сколько там нулей после запятой? Встретиться ночью, да еще в открытом море?.. Повезло… Похоже, не судьба тебе, Слава, добраться до Владика… И на фига тогда все это? Хрен теперь Того отстанет, такого шанса явно не упустит… Если даже и разойдемся сейчас – к утру дожмет, не отвяжется… Вновь закашлявшись, удивленно смотрю я на очередной выплюнутый сгусток. Раз уж бросился в погоню…»

Дымовая завеса рождает встревоженное лицо мичмана.

– Что с вами?.. Вы можете идти?

– Куда?.. – Странно, до этого я даже не узнал, куда мы направляемся.

– В центральный пост, там безопасней… Вставайте немедленно, задохнетесь! – Он помогает мне подняться.

Воздух со свистом вырывается из легких, одышка сбивает дыхание.

Слух отстраненно фиксирует очередное крупное попадание: гулкий удар отдается вибрацией по металлу корпуса. Интересно, мы хоть чем-то им сможем навредить? Невзрывающимися снарядами? Или так и останется в истории: Цусима-два?..

– Не расслышал, что?.. – От удивления тот останавливается, забавно щурясь. Оказывается, последний мысленный перл я произнес вслух. – Постараемся, навредить!.. – Видимо, приняв мои слова за бред сумасшедшего, Демчинский торопливо продолжает, тараторя: – Адмирал отдал приказ о минной атаке, я присутствовал при этом лично…

Вот это поворот!.. Семафор не потому ли мигал?.. Откуда ни возьмись у меня появляются силы. Почти бегом преодолевая плохо освещенные коридоры, под грохот канонады наверху, вспоминаю почему-то командира «Буйного» Коломейцева, отстраненно наблюдающего за угольной погрузкой. Ты-то выполнишь любой приказ, человечище, да так – что в веках помнить будут… Как помнят и чтят в них, уж поверь!.. Это я тебе гарантирую!.. И не один ты такой – кроме Баранова, никто флага не спустил…

Толстая бронированная дверь приоткрыта, за ней видна еще одна, поменьше. Центральный пост броненосца? Ни разу не был… Прижимаюсь к стене, стараясь отдышаться.

– Владимир Николаевич, минуту… – В моей груди что-то булькает, смешиваясь с хрипом.

Внезапно дверь резко, несмотря на габариты, распахивается – навстречу, едва не сшибая Демчинского, буквально вылетает офицер в возрасте. За его спиной слышны радостные вопли, среди которых отчетливо различимо: «Браво, господа!.. Еще!.. Еще!..» Офицер, оказавшийся на поверку Семеновым, не замечая нас, быстро бежит к трапу…

– Владимир Иванович?.. Что… – ошалело пропускает того мичман.

– Есть попадание, только что передали из рубки! Наблюдали два взрыва от выпущенных мин!.. – Тот на секунду останавливается, оборачиваясь. Отчаянно рубит воздух рукой. – Эх!.. – и пулей взлетает наверх. Только пятки сверкают.

Что?! Два торпедных попадания? Это не шутка?.. Я переглядываюсь с Демчинским. Похоже, что нет – глаза того начинают сиять. Да так, что мигом становится светло вокруг… Мне светло!..

Не сговариваясь, мы оба синхронно сворачиваем к трапу наверх.

«А я вот знал, Иваныч, что ты совсем не зануда!.. Хоть и очень похож… – шепчу я про себя, перепрыгивая через две ступеньки, толкаясь еще с кем-то присоединившимся по пути… – Бежать туда, на верхнюю палубу!..»

Грохот выстрелов приближается с каждым сделанным шагом. Еще один пролет, следующий… Дальше только выход… Мне кажется или попадания прекратились? Корабль все так же вздрагивает, но стреляем только мы? Вот и дверь… Ну же! Я упираюсь в спину мичмана, впереди него еще кто-то. На меня напирают сзади – тоже офицерский китель…

– Господа, господа, все успеем, не давите… – слышен голос впереди – кажется, это все тот же Семенов.

Пробка наконец подается, меня почти выбрасывает на свежий воздух, и я оказываюсь на мостике. Где попали? В кого?..

– Еще взрыв!.. – крик снизу, от боевой рубки. – Третий!.. – Отдаленный грохот докатывается по воде до корабля.

Да где же?.. Глаза постепенно привыкают к темноте:

Японские прожектора уже не наведены на нас – их лучи лихорадочно мечутся по воде, будто что-то выискивая. Расстояние до врага зримо увеличилось – навскидку оно кабельтовых тридцать, может, больше. Отчетливо виден сильный пожар на одном из их кораблей: пламенем объята корма – из огня выступает орудийная башня, трубы… Что-то знакомое, силуэт уж больно напоминает мне…

Офицеры рядом оживленно переговариваются:

– «Миказа»! – чей-то уверенный голос рядом со мной.

– Либо «Асахи», пока неясно… – поправляет его низкий бас. – Две мины положили, одну за другой… Два попадания в соседние броненосцы! Отличная работа!

– Один из них «Миказа», уверен…

– Второй «Фудзи»?..

– Наверняка!..

– Уходят…

– Отвернули «все вдруг», почти сразу! Не ожидали встречи… Один из подбитых отстает!

– Третье попадание – куда?

– В одного из левых мателотов, наблюдалась яркая вспышка, но пожара не видать…

– Странно, также совсем не наблюдал пожаров от попаданий… Как и давеча, в Корейском проливе. Либо лупим в молоко, либо снаряды действительно…

– Поймали, эх!.. Не выдюжат… – чей-то горестный возглас.

– Зачем, зачем сюда-то, родимый?

– Непонятно… Возможно, рули заклинило?..

Орудия «Суворова» неожиданно смолкают. Лишь, кажется, задняя шестидюймовая башня продолжает вести огонь, рождая редкие вспышки. Что случилось? Про что они?.. Я поднимаюсь на цыпочки, замечая наконец причину: пара лучей сошлась в одной точке, высвечивая небольшого размера кораблик. К ним быстро присоединяются другие световые столбы. Отчаянно дымя маленькими трубами, крохотный миноносец идет параллельно нашей колонне встречным курсом… Каким-то непостижимым образом очутившись между нами и японцами. На нем ведь не могут не понимать, что обнаружены? Тем не менее тот не делает никаких попыток повернуть, вырваться из смертельной ловушки!..

Грубо отталкивая кого-то плечом, я пробиваюсь к краю мостика. Ну же, давай, спасайся! Ты сделал свою работу, теперь только вырвись из этого светового плена! Выберись же, родной!.. Кулаки сжимаются до боли в костяшках.

Несколько больших фонтанов взмывают совсем рядом с ним, на мгновение скрывая корпус полностью. Тот, выныривая, продолжает путь, ведя отчаянную игру со смертью… Яркая вспышка, затем еще одна, еще… Когда рассеивается пар вперемешку с дымом, видна лишь носовая часть, быстро уходящая под воду… Несколько секунд – и на поверхности не остается почти ничего. Лишь несколько мелких обломков. Повисает гробовое молчание.

– Кто?.. – угрюмо спрашивают рядом.

– Не уверен… Возможно, «Громкий»…

– Георгий Федорович… Прими, Господь, его душу… Как и всех раб твоих…

Вокруг молча снимают фуражки, крестясь…

– Остальных никто не разглядел? – нарушает паузу Демчинский.

– Один отряд выдвинулся вперед, прошел у самого борта, сам видел… – отвечают ему из толпы. – Три миноносца, «Громкий» как раз был в нем. Второй отправлен назад…

– Неужели у японцев лишь один отряд? Хоть кто-то наблюдал судно меньше броненосного крейсера?..

– В любом случае испытывать судьбу дальше не стоит… Если остальные немного и отстали – наверняка уже где-то поблизости… – Оборачиваюсь на знакомый голос – на мостик только что поднялся Македонский, стоит чуть в стороне, отдельно от всех. – Смотреть в оба по сторонам!.. – Огонек его папиросы вздрагивает, делая зигзаг. – Противоминной артиллерии – не дремать!..

– Андрей Павлович? Надо бы вдогонку, добивать!..

– Упускаем свой шанс!..

– На «Миказе» адмирал Того!

– Его превосходительство только что отдал приказ увеличить ход до двенадцати узлов и довернуть… На шесть румбов вправо… – Лица в темноте не разобрать, но интонации старшего офицера кажутся смущенными. – Мы продолжаем путь во Владивосток.

– Но…

– Никаких «но». Не обсуждается!..

Организованная стрельба японцев почти сошла на нет – единичные фонтаны еще вздымаются из воды вдалеке, но как-то вяло, что ли… Прожектора противника продолжают шарить по воде – издали доносятся отзвуки частой мелкой канонады, но, как я ни стараюсь рассмотреть ее причину, все безрезультатно…

Откуда-то сзади, уже справа, глухо слышны отдаленные орудийные выстрелы.

– А вы говорили… Вот и остальные пожаловали, а там – будьте уверены, и миноносцы! Крейсеры начали отстреливаться… Пора уносить ноги, пока сами целы!.. – Македонский разворачивается, отнимая от глаз бинокль, начиная быстро спускаться. Останавливается на секунду. – Господам офицерам: приготовиться к отражению минных атак, сейчас объявлю по кораблю минную тревогу… Соблюдать светомаскировку, о прожекторах – забыть!.. – С этими словами он тушит папиросу, окончательно исчезая.

Мостик быстро пустеет.

– В центральный пост, Вячеслав Викторович, в центральный пост… – Голос Демчинского звучит над самым ухом. – Приказ его превосходительства. Идемте!

Да что ты за человек такой?.. Я на секунду задерживаюсь, провожая глазами удаляющийся огонек пожара. Что за броненосец горит там, вдали? Действительно «Микаса»? Или все же «Асахи»? В кого еще попали? Если японцы шли параллельно нам, одним курсом? «Сикисима»? «Фудзи»? Или, может, кто-то из отряда Камимуры?.. Неясно…

Впрочем, приказ есть приказ, и я вынужден подчиниться. Раз мне приказывает сам адмирал, то… Совсем не уверен, кстати, что при минной атаке самое безопасное место находится на дне трюма!.. Ноги без особого желания перебирают ступени.

В центральном посту не протолкнуться – довольно небольшое помещение, усыпанное древнего вида циферблатами, явно вмещает в себя больше чем должно: помимо работающих офицеров – старшего артиллериста, штурмана, минного офицера и вахтенного – здесь вольготно отираются несколько штабных, не считая двух дежурных сигнальщиков. У штурвала навытяжку двое матросов, посыльный, еще кто-то из нижних чинов. Македонский тоже здесь – то и дело отдает короткие распоряжения по переговорным трубам.

Вокруг кипит бурная деятельность: один за другим приходят доклады – пятнадцать убитых, около двадцати тяжелораненых. Пробоин ниже ватерлинии нет. Пожар на спардеке ликвидирован. Как и на шканцах: судя по разговорам, именно оттуда дым затягивало в вентиляцию. Сразу вспоминаю окутанный серой пеленой коридор по пути сюда… Несколько попаданий в борт крупными фугасами – везде выдержала броня. Прямое попадание в кормовую двенадцатидюймовую башню – выдержала, без повреждений…

Сердце екает – не то ли это попадание, перед которым меня в люк втолкнул Демчинский? Я ведь стоял совсем рядом! Нахожу того глазами – сосредоточенно перешептывается с Семеновым, на лице озабоченность.

Неизвестна также судьба трех миноносцев, помимо погибшего «Громкого», – пришли лишь «Безупречный» и «Бодрый», оба из второго отряда, отправленного атаковать хвост японской колонны. «Буйный», «Бравый» и «Быстрый» не вернулись. От первого отряда, в котором был «Громкий», никаких вестей… Об этом сообщает из боевой рубки лично командир Игнациус. После его слов воцаряется мертвая тишина.

– Возможно, потерялись?.. – Македонский неуверенно оборачивается.

Молчание, лишь кто-то беспомощно пожимает плечами в ответ.

– Вести от второго отряда, только что просемафорили с «Безупречного», идет у нашего борта… С него наблюдали гибель «Блестящего»… – Голос Игнациуса звучит бесстрастно. – Успешно атаковал двумя минами «Якумо», подойдя почти вплотную, потерял ход после прямого попадания в корму… Добит артиллерией.

Македонский снимает фуражку. Вытирая взмокший лоб рукой, несколько раз крестится. То же вместе с остальными делаю и я…

«Якумо», «Асама»… Или даже сам… «Микаса»!.. Вновь и вновь проговаривая про себя по слогам эти загадочные названия, я все же не могу до конца поверить в происходящее. Нет, не может быть… Почему? Да просто потому… Потому что если это так, следовательно… Значит, завтра, то есть уже сегодня, Рожественского будут встречать праздничным тушем?.. В порту Владивостока? Как адмирала-победителя? Бред… Не поверю, что все это из-за меня!..

Робко пристраиваюсь у штурманского столика – мичман Краевский, молодой парень в пенсне, сосредоточен на карте: то и дело сверяясь с таблицами, хмурится, потирая виски. Стараясь не помешать, незаметно заглядываю через его плечо. Японское море, вот наш маршрут вдоль Японии – линия карандашом, резкий поворот… Если верить карте – до Владивостока совсем немного!.. Линия обрывается на двух третях…

– Господин мичман? – легонько трогаю того за рукав.

Он поднимает голову, оборачиваясь. Вздрагивает от неожиданности – с моей закопченной образиной только на Хэллоуин и ходить…

– Да? – Наконец мой китель опознан.

– Сколько остается до Владика при нашем ходе?

– До чего?! – удивляется тот еще больше.

– Прошу прощения… До Владивостока. – А то ты не понял сразу!

– Зависит от курса, изменений в скорости… – Мичман вновь ныряет в карту. – К полудню, если пойдем по прямой, должны увидеть берег! – через плечо, довольно невежливо бросает он.

Ну и ладно… Я не гордый!..

В течение следующего часа «Суворов» несколько раз меняет курс – три румба вправо, затем – четыре влево… На карте штурмана возникают маленькие зигзаги.

Мне становится душно тут находиться – не трудно дышать, воздуха как раз хватает, хоть здесь и накурено, а… Именно – душно. Словно я заперт на борту подводной лодки, у которой нет перископа, – полная невозможность взглянуть хоть глазком наверх! Я с тоской смотрю на массивную дверь. Демчинский расположился аккурат рядом, так что проскочить мимо не получится!..

Спустя два часа сыгран отбой тревоги – становится окончательно понятно, что японцы нас либо потеряли, либо просто отказались от преследования. Стрелки настенных часов, соединившись, замирают на половине шестого…

Ну? Теперь, надеюсь, можно?.. Глядя на покидающих бункер людей, я нахожу глазами своего опекуна.

Цербер-телеграфист хоть и с неохотой, но все же дает добро, согласно кивая. Несколько минут – и я наконец оказываюсь на долгожданной палубе.

Утренняя заря, впитав в себя множество разнообразнейших оттенков, решила все же отдать предпочтение розовой гамме: небо на востоке – совсем чистое, лишь над головой синеют высокие, совсем не дождевые, облака… Пожалуй, за последние несколько дней я впервые вижу такой безоблачный восход… Море почти спокойно – небольшая волна, но и только.

Броненосец порядком потрепало за ночь, даже на первый взгляд – тут и там под острыми отметинами осколков видна светлая грунтовка, разворочена носовая часть со следами пожара – сейчас там копошатся несколько матросов, громко стуча топорами: взмах – удар, взмах – удар… Палуба под ногами непривычно в грязи, несколько досок настила выломано – неубранные, валяются поблизости. Запах гари стоит повсюду – наверняка я также являюсь его источником… Китель из темно-синего превратился в черный, на некогда белый верх фуражки лучше не смотреть…

– Доброе утро, господин поручик!.. – Этот голос мне знаком, и… Вызывает лишь приятные эмоции! Я оборачиваюсь… Вырубов! Жив?.. – Я смотрю, вы без дела не сидели? – рассматривает меня, улыбаясь.

– Доброе! – От крепкого рукопожатия тот морщится. – Ранены?

– Осколком зацепило… Вы где так умудрились… – Вырубов пытается подобрать слово. – Почернеть? – не найдя ничего лучшего, наконец улыбается.

Оба громко смеемся. Словно камень падает с плеч… Вот уж кого действительно рад видеть! Оптимист и нормальный, без лишних заморочек, мужик… Сбиваясь, начинаю путано рассказывать о ночных событиях, как вдруг…

Звук барабанной дроби неприятно бьет по нервам, заставляя замолчать на полуслове. У меня опускаются руки. Боевая тревога? Опять?.. Мать твою, Того, да ты меня уже задолбал, хоть я и из прошлого тут!.. Надоел, а?.. Мало тебе ночью вломили?.. Чего надо опять?.. Дай с человеком пообщаться!.. Непроизвольный гнев бьет в голову.

– Прямо по курсу дым… – громкий крик с мостика.

– Простите, Вячеслав Викторович… – Делая несколько шагов, Вырубов поднимает бинокль. – Один, два… три, четыре… – И почему-то замолкает.

Топот ног по палубе – матрос из орудийной прислуги с усилием откатывает дверь орудийной башни, ныряя в черноту отверстия. Через пару мгновений за ним заскакивает унтер:

– Башня влево!..

Та немедленно приходит в движение, с громким скрежетом поворачиваясь по курсу.

Нет… Надоело… Сколько можно?.. Сжав кулаки, я подхожу к Вырубову: отсюда, с полубака, хорошо виден горизонт. Несколько темных точек на фоне неба… Кажется, их совсем немного?..

– Держу пари, сейчас будет сыгран отбой… – Тот отнимает бинокль. На лице ни тени беспокойства. Скорее, наоборот – в глазах скачут шальные чертики.

Я подозрительно смотрю на лейтенанта, отступая на шаг назад. Сошел с ума? Не выдержал?.. От потери крови заговаривается?..

Протяжный звук горна разносится над кораблем. Действительно отбой… Что тут вообще происходит?..

– Петр Александрович… – искренне негодую я внутри: «Вот ненавижу, когда меня так дурят!..» – Либо отдавайте мне ваш бинокль, либо сейчас же объясняйте: что это за корабли впереди?

Дверь башни со стуком отъезжает назад – ругаясь вполголоса, оттуда появляется встрепанный комендор:

– Вот же мать-перемать… – Заметив нас с Вырубовым, недовольно замолкает, угрюмо проходя мимо.

До ушей вдруг долетает что-то до боли знакомое. Близкое и очень-очень родное. Слышанное давно и одновременно – совсем недавно… Сквозь нарастающее постепенно дружное: «…р-р-р-р-р-р-р-р-а-а-а-а-а-а!..» – пробивается совсем домашнее и сердечное, словно я не в вековом прошлом, а у себя, в моем настоящем времени: «Расцветали… яблони и груши!..»

– Это «Россия» с «Жемчугом» и «Авророй», Вячеслав Викторович!.. – Вырубов с улыбкой прислушивается к почти слаженному хору. Внезапно посерьезнев, наклоняется ко мне:

– Не знаете, что это за песня? Второй раз ее слышу на корабле… Наверное, давно не бывал на родном берегу, как думаете?

Спустя несколько часов на горизонте показывается темная полоска берега. Успев сбегать в каюту и умыться, кое-как почистив китель, я все это время не схожу с мостика, до слез проглядывая глаза. Эскадру ведет за собой «Россия» – четырехтрубный красавец, – бока блестят свежей краской, на мачте гордо реет Андреевское полотнище…

Гляжу на медленно поднимающуюся полоску суши, и мне трудно оставаться спокойным… Я уже сам до конца не знаю: от встречного ветра у меня на глазах слезы или, быть может… Я плачу?.. С чего бы? Через сто одиннадцать лет я сел в прогулочный катер, отчалив от берега. И возвращаюсь на него – одиннадцать дней спустя на борту погибшего в моей реальности броненосца… Странно звучит, но… Слишком многое изменилось за это несопоставимое по масштабам время. В том числе и во мне… Куда-то исчез даже так называемый «цусимский синдром». Мне не кажется?..

На корабле суета: матросы лихорадочно драют все, что можно… Мимо торопливо пробегает кто-то из штабных – на боку сабля, сам при орденах и золотых эполетах, парадная форма…

Мимо проходят двое трюмных, из нижних чинов:

– С глаз долой и чтоб духу… Парад будет! – Тот, что постарше, сурово выговаривает молодому.

– Дядя Семен, да как же… Я берега родного с год не видал!.. Хоть глазком… – Парень явно расстроен.

– Не положено… Насмотришься еще, дурень чумазый…

М-да… Как и всегда: победил простой русский солдат, а лавры пожинают… Совсем не те…

Мысли неизбежно возвращаются к потерям.

Из тридцати вымпелов, что остались с эскадрой после разделения с транспортами, сейчас к Владивостоку подходят все пять броненосцев первого отряда: «Князь Суворовъ», «Александръ III», «Бородино», «Орелъ» и «Ослябя»… Второй, наиболее пострадавший отряд: чудом выжившие броненосцы береговой обороны «Генералъ-адмиралъ Апраксинъ» и «Адмиралъ Сенявинъ», броненосцы «Наваринъ» и «Сисой Великий»… После первого сражения затоплен командой «Николай I», отстали и неизвестна судьба двух стариков: «Адмирала Ушакова» и «Адмирала Нихимова»… Остается надежда, хоть и малая, что хоть кто-то из них сможет добраться до родных берегов…

Крейсерский отряд пришел почти целиком, потеряв лишь «Владимира Мономаха». Судьба его неизвестна – отстал ночью, после первого сражения.

Больше всех досталось нашим миноносцам: помимо «Бедового», что был отправлен во Владивосток, в строю остались лишь «Безупречный» и «Бодрый»… «Грозный» потерялся после первого боя, «Блестящий» и «Громкий» – подтвержденно погибли…

Берег медленно увеличивается в размерах, вырастая – становятся видны зеленоватые сопки, какие-то темные точки… Строения? Помню, что Владивосток находится в бухте Золотой Рог… А мы сейчас наверняка входим в залив Петра Великого? Слева виден большой остров… Остров Русский? На который в моем будущем проведен мост? Будет ли он возведен теперь, когда все совсем по-другому?..

Несколько мелких суденышек, напоминающих рыбачьи лодки, хаотично разбросаны по глади воды… Это ведь наши… Нет, не так: НАШИ лодки!.. Мои в том числе… И пусть я не отсюда, а заброшен в эту реальность невероятным, непостижимым стечением обстоятельств… Но там, на этих суденышках, как и на берегу, – мои предки. Значит, вы тоже мои, как и я – ваш? Потомок…

Что случится в русском порту? Величественно встанем на рейде, торжественный салют в честь победителей, мелькание дамских чепчиков и мужских котелков? Поросенок на подносе? А дальше? Что со мной произойдет дальше?..

– Ваше благородие?

Я оборачиваюсь: за спиной молодой матрос – ординарец Рожественского.

– Чего хотел?

– Его превосходительство просил передать вам, что ожидает в каюте… – Чуть подумав, добавляет: – Немедленно!

Делаю несколько шагов по палубе в сторону адмиральских покоев. Неподалеку младший артиллерист Прохоров инструктирует группу комендоров:

– Исключительно по моей команде! И если кто пальнет вне залпа… Смотрите у меня!.. Три шкуры спущу!

Куда это они собрались стрелять? Все ведь закончилось?

– Попробуйте только испортить салют…

Ах да. Я совсем позабыл… Ведь будет орудийный салют!

Вздохнув, я с легким уже сердцем взбегаю по трапу наверх. Козырнув по пути в ответ встречному матросику в парадной форме.