До города нас подбросил таец на новеньком «Мерседесе», облаченный в дорогой, с иголочки костюм-тройку. Что подобный тип делал в этих краях, я даже представить не мог, но при виде двух людей в монашеских одеждах и с сумками для подаяния он повел себя как надлежит буддисту.

В результате мы прокатились с ветерком и добрались до Нонгкхая за каких-то пятнадцать минут.

— Автобус на Чиангмай, на который у меня есть билеты, будет только в шесть, — сказал брат Пон. — Так что у нас есть время немного прогуляться и попутно заняться кое-чем полезным…

— Чиангмай? — изумился я.

В этом городе, столице Северного Таиланда, я никогда не был, хотя несколько раз собирался.

Накатило желание еще раз спросить, куда и зачем мы едем, но я сдержался. Я прекрасно знал, что монах не ответит, и не просто проигнорирует мой вопрос, а еще и отпустит едкое замечание по поводу любопытства и упрямства отдельных типов, с которыми ему приходится иметь дело.

— Расскажи мне, как и что ты практиковал за этот год и что ты помнишь из моего учения, — велел брат Пон, и мы неспешно двинулись по узким улочкам в сторону Меконга.

Я собрался с мыслями и начал излагать.

Наверняка монах прекрасно видел и осознавал, чего я стою на данный момент, и повествование мое было нужно не столько ему, сколько мне самому, чтобы упорядочить воспоминания и освежить мысли.

Мир как страдание, тяжелые путы, что привязывают нас к нему.

Средство освобождения, не самое простое, но доступное каждому…

Человек как поток восприятия, состоящий из пяти струй — телесные ощущения, эмоции, мысли, события и осознавание.

Три базовых аффекта, что привязывают нас к Сансаре, — невежество, алчность, ненависть.

Двенадцать звеньев цепи взаимозависимого происхождения, от слепца до старика, несущего на спине мертвеца, от невежества до дряхлости и смерти.

Поток дхарм, мгновенных вспышек-образов, внутри «трубы» из которых мы путешествуем по жизни, плывем через время, словно изображение на кинопленке, в каждые два соседних момента вроде бы одинаковое, но изменяющееся с постоянной неизбежностью.

Все это знание помогало мне даже в самые тяжелые моменты — а куда без них!? — смотреть на жизнь немножко под другим углом, воспринимать ее более продуктивным и интересным образом.

— Неплохо, — одобрил брат Пон, и я уже собрался преисполниться гордости, как по ушам ударил визг тормозов.

Меня обдало волной горячего воздуха, и я обнаружил, что стою на проезжей части, в каком-то полуметре от меня замер осевший на нос грузовик, шины которого едва не дымятся. Парнишка за рулем вытаращил глаза так, что стал напоминать героя японского мультика, сжатые на руле пальцы побелели.

Горло мое пересохло, и я с усилием сглотнул; накатила волна холода.

Еще немного, еще чуть-чуть, и меня бы просто размазало…

— Смерть помнит о тебе, — прошептал брат Пон, склонившись к моему уху. — Вспоминай и ты о ней.

Он благосклонно кивнул водителю и, взяв меня за локоть, потащил дальше. Отпустило меня только шагов через двадцать, я сообразил, что весь дрожу, а пот льется со лба и настоящие струйки текут по бокам и спине.

Когда мы пришли на автостанцию, меня еще потряхивало от воспоминаний о той аварии, которой не случилось лишь чудом.

— Ты теперь странствующий монах, — заявил брат Пон, когда мы уселись под навесом. — И вести себя должен соответствующим образом. На женщин не пялиться. Улыбаться и благодарить за то, что тебе дают…

— Но я же не понимаю, что они говорят, и не умею раздавать благословения! — возразил я. — Да и какой я монах, вы же знаете…

— Послушник, — уточнил он. — Все видят, что ты фаранг, и многого от тебя не ждут. Спокойствие и уверенность — вот что нужно.

Да уж, легко сказать!

Откуда спокойствие, если рядом брат Пон, способный во всякий момент отмочить по моему адресу какую угодно шутку?

Где взять уверенность, если я в один миг остался вообще без всего, без денег, телефона и документов, да еще и отправляюсь непонятно куда, неведомо зачем и неизвестно на какой срок?

Подкатил автобус с табличкой «Чиангмай» на лобовом стекле, и мы поднялись с сидений. Водитель встретил нас уважительным ваи, а на протянутые братом Поном билеты даже не взглянул, просто рукой махнул.

Наши места оказались посреди салона, с левой стороны.

— Ну вот, — заявил монах. — Уселись, теперь можно и делом заняться. А ну-ка… Осознавай себя полностью!

— Вы имеете в виду смрити? — с неохотой уточнил я.

Брат Пон говорил о практике «полного осознавания», подразумевающей не только тотальное самонаблюдение — за положением тела в пространстве, сокращением мышц, дыханием, эмоциями, мыслями и событиями, но и классификацию каждого мгновения как приятного, неприятного или нейтрального.

В вате Тхам Пу я выполнял ее не без успеха, но в Паттайе после нескольких попыток забросил.

— Именно, — подтвердил брат Пон.

— Прямо тут? Здесь же люди? — я нервно оглянулся.

Салон заполнился почти наполовину — несколько американских туристов, ржавших так, что стекла дрожали, пара девиц деревенского вида, наверняка собравшихся в большой город на заработки, пожилая пара с кучей сумок, пакетов и даже чемоданов.

— Да? Какие люди? — брат Пон деланно удивился. — Образы людей, созданные твоим сознанием. Просто отодвинь их в сторону, перестань уделять им внимание. Приступай.

Я вздохнул и покорился.

В первый момент я смог осознать лишь то, что ужасно стесняюсь, ощущаю такую неловкость, будто обмочился посреди банкета. Затем дело пошло веселее, я погрузился в процесс и даже начал получать от него удовольствие.

В какой-то момент осознал, что мы едем и что за окнами мелькают пейзажи Нонгкхая.

— Хорошо, достаточно, — сказал брат Пон. — Теперь кое-что новое… растворение в пустоте… Закрой глаза и слушай, что я тебе буду говорить.

Я опустил веки и откинулся на спинку кресла, стараясь не обращать внимания на щебетание девиц, что сидели сразу за нами, и на реплики американцев, оравших на весь автобус.

Водитель выбрал этот момент, чтобы включить кино для пассажиров — телеэкраны, общим числом два, вспыхнули разом, динамики взвыли так, что я едва не подпрыгнул, а на экране появилась заставка «Двадцатый век фокс» и первые кадры «Крепкого орешка» в тайской озвучке.

Брат Пон хихикнул.

— Привыкай. Теперь ты будешь учиться не в покое вата, а вот таким образом… Глаза закрой… Представь себя, можно без одежды, можно в чем угодно…

Бивший в уши волнами звук мешал, я ерзал в кресле и потел, с трудом отстраняясь от раздражения. Для того чтобы сосредоточиться, приходилось прилагать неимоверные усилия.

В какой-то момент я вспомнил, что стараться-то как раз и не надо, что лишнее напряжение лишь признак того, что ты все делаешь неправильно, и попытался расслабиться. Напряжение постепенно ушло, стало легко-легко, и я обнаружил перед собой четкий, ясный образ.

— Отлично, — тут же заявил брат Пон. — А теперь начинай растворять свой облик… Правую ногу для начала… пусть она медленно рассеивается, исчезает в пустоте… затем левая…

Дальше дело дошло до рук, после чего я стал выглядеть лишенным конечностей огрызком.

— Теперь тело… — продолжал шептать брат Пон. — Потом голова… Растворяется… Исчезает… Пустота глотает их, стирает без следа, забирает то, чего и так никогда не существовало… остается только сознание…

Набравший приличный ход автобус качнуло, меня подбросило, и на несколько мгновений возникло ощущение, что я на самом деле лишился тела, превратился в каплю воды или струйку дыма посреди бездны.

— Держись… держись за него… — шептал не пойми откуда настойчивый голос. — Сколько сможешь…

А потом то ли сказалось напряжение сегодняшнего дня, то ли у медитации случился побочный эффект, но я уснул.

Проснувшись, я обнаружил, что автобус несется по трассе, в нем царит темнота, а тишину нарушает лишь доносящееся с разных сторон посапывание и похрапывание. Удивительно, но я прекрасно отдохнул и ощущал себя бодрым и энергичным.

— Доброе утро, — сказал брат Пон, то ли вообще не спавший, то ли пробудившийся от моего движения.

— Уже утро? — спросил я, пытаясь определить, который час.

— Да, скоро взойдет солнце, ну а мы будем на месте.

Минут через пятнадцать стало ясно, что монах прав — рассвет хоть и не за горами, поскольку горы впереди, на горизонте, на севере и западе, но довольно-таки близок. Потом в небесах «включили» утро, и мы подкатили к огромному автовокзалу.

— Пойдем, прогуляемся, — сказал брат Пон, когда мы выбрались из автобуса. — Дадим людям возможность сделать нам подношения… Ты сумку не потерял?

И мы зашагали по городу.

Сандалии, которые я вчера получил вместе с монашеским одеянием, слегка натерли ноги, но я не обращал на это внимания. Старался выглядеть уверенным и спокойным, как и надлежит послушнику, и даже улыбаться так, как это делает Будда: мягко, ободряюще, решительно. Несмотря на ранний час, народу на улицах было полно. Несколько раз нас останавливали, женщины и мужчины опускались на колени перед братом Поном, склоняли головы, и сумки наши понемногу наполнялись. Карабкалось выше и выше солнце, и жара понемногу давала о себе знать.

— Достаточно, — решил монах, когда около «Севен-элевена»[1] нам выдали по бутылке молока.

Мы прошли мимо установленного на берегу канала королевского портрета, миновали ворота в откровенно декоративной крепостной стене и устроились в ее тени на густой траве.

— Ну вот, теперь до вечера с голода не помрем, — сказал брат Пон, когда с трапезой оказалось покончено.

Похоже, что теперь я буду питаться несколько лучше, чем во время обучения в Тхам Пу — там меня кормили почти сплошь рисом с овощами, странствующему же монаху положено есть, что дают, и не отказываться даже от мяса.

— Помнишь, мы говорили о восьми сознаниях, которыми обладает каждый из нас? — спросил монах.

— Конечно, — отозвался я. — Зрительное, слуховое, обонятельное, вкусовое, осязательное… Потом ментальное, что просто регистрирует образы внутреннего мира, а еще ум, комбинирующий их с впечатлениями, приходящими снаружи… и восьмое, сокровищница.

— Именно так, — брат Пон удовлетворенно кивнул. — На санскрите «алая-виджняна». Именно она некоторым образом переходит из жизни в жизнь, определяя единство того потока, которым мы являемся.

— Так это тогда и есть душа?

— Нет, души не существует.

— А в чем отличие? — я нахмурился.

— Душа — это некая субстанция, нечто вечное, устойчивое, а сознание-сокровищница — набор состояний, каждый миг трансформирующийся, текучий, тот самый, грубым отражением коего являются остальные потоки — и мысли, и события, и эмоции, и даже телесные ощущения.

— Но если это сознание постоянно изменяется, то что тогда переходит из одного существования в другое?

— Некая энергия, потенциал, способ восприятия и порождения образов, — брат Пон наслаждался моим замешательством. — Вот смотри, если ты зажег одну свечу от другой, то разве пламя первой не воплотилось в огне второй?

— Ну, как бы да…

— Или еще, если наставник обучил тебя некоторому стихотворению, то что, это стихотворение не перешло к тебе от него? Ведь когда ты читаешь его, то это можно назвать новым воплощением тех же самых рифмованных строк, хотя они произносятся другим голосом и в другом месте перед иными слушателями.

— Ну да, перешло… — на миг показалось, что я уловил концепцию, понял, о чем толкует монах, но мысль задержалась в сознании всего на мгновение и тут же исчезла, как блеснувшая в водопаде рыбка.

— Не переживай, — брат Пон ободряюще улыбнулся. — Все, что можно выразить словами, не является истиной, а сама истина постижима лишь с помощью интуитивной мудрости. Когда придет время, ты постигнешь все до исходной глубины, сейчас же нас больше интересует практика.

Я подобрался.

— Тебе достаточно знать, что одна из целей обучения — перенести фокус внимания с седьмого сознания, ума, ответственного за формирование концепции личности, на восьмое, сокровищницу.

— И как это сделать?

— Медленно и без давления, — брат Пон потер ладони друг о друга. — Для начала… Необходимо научиться прислушиваться к тому тихому, почти неразличимому голосу, что принадлежит сознанию-сокровищнице и обычно находится далеко за пределами восприятия. А для этого ты должен постигнуть столь сложную для западного человека науку молчания.

Я удивленно заморгал.

— Да, с этого момента ты будешь изображать немого и использовать слова только после моего разрешения.

Сердце мое упало.

— Но как же я… Это что! Почему?.. Не получится… — от возмущения слова толпой полезли на язык, толкаясь и мешая друг другу. — Нельзя ли без этого обойтись? Глупости! Как же учиться тогда?

Монах выждал, пока запал мой пройдет, и только затем ответил:

— На те вопросы, ответ на которые тебе и в самом деле будет необходим, я отвечу без напоминания, шевелить же языком воздух по поводу того, что ты верно назвал «глупостями», смысла нет. А теперь все, гневайся про себя, поскольку для тебя настало время читать сутру молчания.

Я открыл рот, чтобы продолжить спор, но вовремя одумался.

Внутри стен, что отделяли старый город Чиангмая от более современной части, располагался настоящий лабиринт узких, до ужаса похожих друг на друга переулков, где сломал бы ногу даже черт, окажись он фарангом.

Куда и зачем мы идем, я не знал и спросить не мог, поскольку брат Пон велел мне молчать. Это распоряжение по-прежнему казалось мне бессмысленной прихотью — ну и что с того, что я не работаю языком, ведь мысли мои никуда не делись, а они звучат иногда ой как громко!

Время от времени внутри лопались пузыри вялого раздражения.

— Тебе придется тяжело, — монах заговорил неожиданно, даже не повернув головы в мою сторону. — Ты не осознаешь, насколько жизнь обычного человека завязана на болтовне, на том, чтобы рассказывать всем вокруг о себе, о том, что с тобой происходит, чем ты являешься. Это одна из крепчайших опор той иллюзии, что известна под именем Личности и стремится поддержать свое существование всеми известными ей способами.

Эта мысль меня, честно говоря, мало обрадовала.

— Говорят, — продолжил брат Пон, не обратив внимания на мое угрюмое сопение, — что Будда не произнес ни слова между ночью Просветления и ночью ухода в нирвану. Сознание его, подобное ясному зеркалу, отражало проблемы, с которыми приходили к нему люди, и давало им безмолвный ответ, который всякий и понимал в меру разумения. Ага, вот мы пришли.

Мы свернули в очередной раз, и я замер, позабыв ухватить отвисшую челюсть.

На миг показалось, что я перенесся на другой континент, в Мексику, и что передо мной — святилище майя или ацтеков, храм, на вершине коего регулярно приносят в жертву людей и кровь течет потоками.

К блеклым небесам возносилась настоящая гора, обгрызенная временем, потрепанная бурями, но жуткая и величественная: серо-розовые стены пирамиды поднимались не на один десяток метров, а дальше, над широким карнизом вздымались вертикально к полуразрушенной вершине.

— Ступа Чеди Луанг, — сказал брат Пон.

Когда мы подошли ближе, я разглядел, что на карнизе, находившемся примерно на половине высоты, расположились каменные слоны, к вершине тянутся четыре широкие лестницы, охраняемые змеями-нагами, а в сумраке ниши на верхушке прячется золоченое изваяние Будды.

Вокруг бродили туристы с фотоаппаратами, у основания одной из лестниц покачивались висящие на железной раме колокола.

— Древние, построившие Чеди Луанг, создали не просто напоминание о Дхарме, — голос брата Пона стал торжественным. — Это мощное устройство, которое может помочь тому, кто ищет просветления, бодхи, да не одним способом.

Вопросы закипели внутри меня, точно забытый на огне суп, я даже ощутил физическое давление на череп изнутри и вынужден был буквально прикусить язык, чтобы не сорваться.

— Ступу можно назвать средоточием молчания, поскольку ум того, кто правильно созерцает Чеди Луанг, прекращает вечную болтовню. Годится термин «уничтожитель привязанностей», поскольку энергия, заключенная в ступе, подавляет силу влечений, свойственных любому обитателю чувственного мира, — к объектам, к процессу существования, к ложным воззрениям, к собственному «я». Тех влечений, что порождают бесстыдство, наглость, зависть, скупость, возбужденность, отчаяние, уныние и вялость… Справился ли ты с ними?

Голос брата Пона стал тише, словно его хозяин отошел куда-то в сторону, хотя я по-прежнему мог видеть монаха краем глаза. Затем рукотворная гора, украшенная каменными слонами, расплылась у меня перед глазами, превратилась в серо-розовое облако, внутри которого угадывались острые грани и выщерблины в кирпичных стенах.

Я глядел вроде на то же сооружение, но одновременно и на нечто совсем иное — слов, чтобы описать представший моим глазам объект, у меня не хватало, но я мог видеть движение, некую пульсацию и одновременно различить полное отсутствие всего, даже формы!

— Стоп, не увлекайся, — брат Пон взял меня за руку, слегка встряхнул, а затем повернул так, чтобы я глядел в сторону от Чеди Луанг.

Я моргнул, и наваждение исчезло.

— Очень хорошо, что ты это рассмотрел, — сказал монах. — Внутри ступы — Пустота. Конечно, она внутри всего, но именно тут ее проще всего увидеть и даже понять ее природу, не целиком, на что способны лишь величайшие, но хотя бы краешек…

Желание спросить жгло не хуже раскаленного железа, но я держался, только нервозно сжимал кулаки. Брат Пон, судя по хитрой усмешке, осознавал мое состояние, но не собирался облегчать мне жизнь.

— Для начала ты должен усвоить ту мысль, что Пустота, Шуньята, есть Татхата, Таковость, неотъемлемое свойство реальности, всего, что нас окружает. Что на самом деле все, начиная с Чеди Луанг и заканчивая твоим зудящим языком, не существует и возникает лишь благодаря твоему сознанию.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить концепцию, вспомнить то, что брат Пон ранее говорил мне о Пустоте.

Но мысли отказывались выстраиваться в нужном порядке, им словно не хватало силы. Ощущение возникало такое, что я пытаюсь собрать мозаику из клочков бумаги, что разбросаны по поверхности воды и расплываются в стороны, да еще и не желают держаться вместе.

— Не старайся, не напрягайся, — брат Пон говорил мягко и продолжал держать меня за руку. — Находиться рядом с Чеди Луанг для того, кто так пластичен и уязвим, как ты сейчас, с одной стороны, очень полезно, а с другой — невероятно опасно. Слушай меня. Сознание отражает Пустоту и творит из нее, давая имена вещам и явлениям, именно оно решает, что молоко у нас белое, кровь алая, а листья зеленые, хотя во всех этих случаях мы имеем дело лишь с определенной длиной световой волны…

Я испытал вялое удивление по поводу того, что монах знаком с подобными терминами.

Хотя он уже не раз ставил меня в тупик своими познаниями.

— Поэтому, изменяя свое сознание, ты способен трансформировать все, что угодно, — брат Пон сделал короткую паузу. — Избавить себя от нечистого, приблизить к благому. Исключить недолжное, порождающее тревогу и страх, выстроить приносящее радость. Только для этого нужна точка опоры, и ей может стать лишь основа твоего бытия… сознание-сокровищница.

В этот момент я перестал сражаться за понимание, словно отпустил некий скользкий и тяжелый груз, который до сего момента изо всех сил старался удержать в руках.

— А теперь созерцай ее, — монах развернул меня обратно, лицом к Чеди Луанг. — Просто, безмолвно, не надеясь, что это что-то изменит, не воспринимая это как упражнение.

Наступил мгновенный провал, а затем я осознал, что сижу на одной из лавочек, расставленных вокруг ступы, и гляжу на нее: на уши каменных слонов, что слегка шевелятся на ветру, на склоны пирамиды, словно облитые сгущенкой цвета закатного сияния, на неровные ступени.

И все это пульсировало, точно сердце, наполненное светом, добром, радостью… и одновременно пустое.

Сколько мы просидели у Чеди Луанг, я не мог сказать, но наверняка несколько часов. Но когда мы ушли от нее, желание задавать вопросы и вообще говорить у меня пропало начисто, от мыслей, что обычно грохочут, точно автострада, остался мягко шепчущий ручеек.

Меня совершенно не волновало, куда меня ведет брат Пон, и я забыл все тревоги насчет нашего путешествия.

Мы некоторое время шли по улицам Чиангмая на запад, словно пытаясь догнать опускающееся к горам солнце. Пару раз нас предлагали подвезти, но монах всякий раз отказывался, и мы продолжали шлепать сандалиями по тротуару.

— Ват Суан Док, — объявил брат Пон, когда мы прошли через ворота в декоративной ограде. — Здесь у нас кладбище, где покоятся короли древней Ланны, и ради него сюда ходят туристы. Ну а для нас с тобой тут найдется место для ночлега.

Чуть в стороне остался настоящий город из небольших белоснежных ступ, наверняка поставленных над монаршими могилами. А у входа в главное святилище нас встретил коренастый пожилой монах в очках, и на лице его обнаружилась радостная улыбка.

Издав довольный возглас, он сделал ваи перед братом Поном, а затем слегка кивнул мне.

В ответ я поклонился так, как надлежит младшему монаху перед старшим.

— Я представил тебя как своего послушника, немого и слегка туповатого, как все фаранги, — сообщил мой наставник после того, как они со встретившим нас служителем Будды поболтали минут пять. — Поэтому тебя никто трогать не будет, но и ты лучше никуда не лезь и веди себя скромно.

В другое время упоминание о «туповатости» могло меня задеть, но сейчас я просто кивнул — магия Чеди Луанг, заполнившая меня до краев, не оставляла места для обид и раздражения.

Для ночлега нам выделили участок пола в общей спальне для монахов и выдали пару тюфяков. Поднялись же мы до рассвета, как и обитатели Суан Док, а с первыми лучами солнца покинули его гостеприимные стены.

Двинулись в том же направлении, которое брат Пон выбрал вчера, — на северо-запад.

Вскоре Чиангмай закончился, осталась позади последняя автозаправка, и потянулась узкая, на диво пустынная трасса. Солнце поднялось и начало жарить так, словно на дворе стоял не конец января, а апрельский зной.

Мне очень хотелось спросить, куда именно мы направляемся, но я терпел и молчал.

— Просто так шагать скучно, — заявил брат Пон, когда дорога начала вилять и пошла слегка вверх. — Займись делом… Вспомни осознавание пяти потоков, стань на часок своими телесными ощущениями.

Это вышло у меня с легкостью, поскольку ощущения в этот момент были четкими и сильными, хоть и не самыми приятными: болят мускулы ног, ведь пешком я вчера прошел больше, чем за последний месяц, по непонятной причине ноет спина, макушку печет, и пот катится по щекам и затылку, пульсирует боль в свежих мозолях от сандалий.

С эмоциями дело пошло сложнее, то ли оттого, что жара стала невыносимой, то ли по другой причине.

Я мечтал, просто-таки молил о том, чтобы в нужном направлении проехал хоть кто-нибудь и подобрал двух бредущих по дороге монахов, дал им место в прохладной кабине, в кузове, на крыше, где угодно…

— Теперь мысли, — к тому моменту, как брат Пон отдал этот приказ, я буквально купался в собственном поту, одежда моя наверняка намокла, глаза жгло, а сумка для подношений казалась тяжелой, словно монахи из вата Суан Док, решив подшутить над фарангом, подсунули в нее десяток кирпичей.

С неимоверным трудом мне удалось отстраниться от всего этого, сосредоточиться на том, что творилось у меня в голове: мысли текли обрывками, и вовсе не возвышенного толка, о том, что неплохо бы попить, полежать в тенечке, и вообще, куда мы тащимся и зачем я связался с этим безумным типом?

Иногда проскакивали даже идеи насчет того, что я зря три месяца работал как проклятый, на перспективу, чтобы иметь возможность отправиться в Нонгкхай…

Сидел бы сейчас у себя на балконе, пил сок, неспешно трудился на просторах Интернета.

— То, что ощущает наше тело, подобно пене на поверхности текущей воды, которая то образуется, то исчезает, — произнес брат Пон, велев мне сосредоточиться на событиях. — Эмоции — подобны пузырю, что качается на поверхности кипятка; миг, и нет его… Мысли — иллюзиям над знойной пустыней. Дела, в коих участвуем, мудрые сравнивают с сердцевиной бананового дерева, сгнивающей в один миг, а осознавание — не более чем призрак, рожденный нами же самими.

К этому моменту мне казалось, что я целую вечность бреду по раскаленному миру, что этот путь никогда не закончится, но зато через миг моя голова лопнет от жары, а ноги от боли просто отвалятся.

Так что в мысль, озвученную монахом, я вник с большим трудом.

— Ничего, ты меня услышал, — добавил он. — Шустрее, добавим ходу, а то опоздаем!

Он вправду зашагал быстрее, а я застонал и постарался не отстать, хотя ковылял точно хромая утка.

Бусины на четках

Надежды и ожидания — один из главных источников неврозов и фрустраций, тяжелый груз, что придавливает нас к земле не хуже рюкзака, набитого камнями.

Мы ждем, что события будут развиваться по определенному сценарию, а когда этого не происходит, что случается едва не каждый день, то испытываем гнев, раздражение и прочие негативные эмоции. И чем мощнее наша фиксация на том событии, на которое мы рассчитывали, тем сильнее будет разочарование и глубже душевная рана.

Самый простой способ от всего этого избавиться — ничего не ждать, не пытаться втиснуть будущее в прокрустово ложе своих представлений.

И тогда жить станет несколько легче.

* * *

Практически с рождения нас учат фиксироваться на собственном теле, считать его реально существующим предметом, да еще и объектом и источником целого вороха разного рода эмоций.

Слегка расшатать эту фиксацию помогает «растворение в пустоте».

Состоит эта медитация из трех этапов.

Первый — представить себя как можно более ярко, во всех подробностях вплоть до родимого пятна на лопатке и накрашенных ногтей на пальцах ног, можно обнаженным, можно в одежде.

Второй — начать растворять, стирать себя, представлять, что понемногу исчезают конечности, тело, волосы, голова, что остается только лишь мысль, не заключенная в грубую оболочку из мяса и костей.

Третий — чувство исчезновения нужно перенести на реальное тело.

Признак успеха — ощущение невесомости, свободы, отделенности от физической «скорлупы», в которой мы обычно находимся.

* * *

Молчание — не просто золото, а жизненная необходимость для того, кто хочет добиться свободы.

Мы не осознаем, сколько привычек и аффектов завязаны на обыкновении молоть языком. Мы несем ерунду, обманываем, ругаемся, создавая не самую лучшую карму, а вдобавок еще и укрепляем с помощью слов иллюзию собственной личности, постоянно рассказывая себе и другим о том, какие мы есть и что мы делаем.

Отвыкать от этого обыкновения нужно понемногу, постепенно, посвятить молчанию, скажем, для начала час в неделю, причем желательно не назначать его на глубокую ночь, когда мотивация к разговорам минимальна.

Затем добавить второй, уже в другой день, третий…

Когда мы глубокой ночью вернулись в отведенное нам жилище, монах не разрешил мне открыть рот, несмотря на мою недовольную физиономию и на красноречивые жесты, которыми я выражал злость и желание пожаловаться.

Чего этот старый хрен ко мне прицепился? Что я ему сделал?

Но брат Пон остался непреклонен, и утром, когда я проснулся в том же раздраженном настроении, он ничуть не смягчился.

— Ничего хорошего и полезного ты все равно сейчас не скажешь, — заявил он, выждав, пока я закончу изображать гнев. — Так что лучше вспомни про свое дерево. Давай, восстанавливай его и начинай второй этап, переноси в него сознание. Не важно, что при этом творится вокруг.

Я сердито почесал в затылке и приступил к делу.

Но тут как назло явился саманг, почему-то без бутылки, и с шутками, прибаутками повел нас куда-то за пределы деревни.

— Через неделю придет время вырубать и выжигать участки под новые поля, — объяснил брат Пон. — Поэтому нужно задобрить духов леса, огня, воды и риса и начать это дело лучше заранее. Сегодня первая церемония по этому поводу, и наиболее важная.

Сведения эти заставили меня погрустнеть — где духи, там и колдун.

И точно, около алтаря на огромном пне, торчащем посреди горного склона на границе двух участков, обнаружился мой вчерашний «друг», только на этот раз обнаженный по пояс и с длинным жезлом, увешанным медными колокольчиками, в жилистой руке.

При взгляде на него я испытал приступ неприязни, но тут же отстранился от этого чувства и сосредоточился на своем дереве. Созерцать его оказалось трудно, поскольку мы очутились в самом центре довольно шумного действа, что закрутилось вокруг алтаря и больше всего напоминало экзотическую дискотеку «для тех, кому за пятьдесят».

Пожилые женщины с подносами в руках, заваленными пачками табака, отрезами ткани, рисовыми лепешками и кусками вяленого мяса, пошли хороводом, издавая нечленораздельные крики. Мужчины, сплошь солидные, не одного молодого лица, — и вождь среди них — поддержали все это дружным уханьем.

Колдун забегал вокруг алтаря, время от времени тыкая в него звенящим жезлом.

— Духи придут! — воскликнул он на английском, оказавшись рядом со мной. — Бояться! Прогонять! Пожирать!

Я с неимоверным трудом удержался, не дал ускользнуть вниманию, что как раз начало двоиться, и по ногам разлилось онемение, будто их покрывала не кожа, а слой толстой коры.

Как ни удивительно, но после того, как колдун указал жезлом в мою сторону, я ощутил что-то вроде толчка в живот. Затем меня хлопнули по плечу, нечто коснулось затылка, шевельнуло волоски на икре, острые зубы вцепились в большой палец на ноге.

«Брат Пон, на помощь!» — хотелось закричать мне.

Неужели этот морщинистый тип и вправду натравил на меня своих духов?

Но монах никак не отреагировал на происходящее, продолжил улыбаться как ни в чем не бывало. Уж не знаю как, но я сумел удержать концентрацию, отвлекся от тревожных ощущений, от шума, от криков, от собственного беспокойства и бурчания в желудке.

И в один миг я осознал, что окружен странными подвижными объектами, которые размахивают ветвями и скачут туда-сюда, и что ветер слегка колышет мои листья, а солнце греет ствол.

Мне, дереву, было все равно, что некоторые из подвижных объектов носятся по воздуху, как раздраженные пчелы, хоть и не имеют крыльев. Мне, человеку, лица на искаженных крохотных телах напоминали физиономии людей и морды зверей и странным казалось то, что головы их покрывали не волосы, а шерсть и серые перья.

Видение продлилось лишь миг, и в следующий момент все стало как обычно.

Брат Пон хмыкнул, негромко, но одобрительно, зато физиономия колдуна отразила дикую ярость. Он шарахнул жезлом по пню с такой силой, что один из колокольчиков оторвался и улетел в сторону.

Мужчины во главе с вождем ринулись его подбирать.

Церемония вскоре после этого закончилась, и нас захотели было повести еще на одну, на соседнем поле, но брат Пон сумел отвертеться от этой сомнительной чести, и мы вернулись в деревню.

— Ну вот, можно и поговорить, — сказал он, когда мы забрались к себе в дом. — Никто нас не побеспокоит.

— Почему я ему так не понравился? — поинтересовался я без малейших эмоций.

Брат Пон мгновение насмешливо смотрел на меня, а когда заговорил, стало ясно, что на вопрос он отвечать не собирается:

— Ты должен понимать, что люди появляются на твоем пути не просто так. Любые. Случайные знакомые и старые друзья, соседи в транспорте и соперники в делах, каждый из них приведен к тебе кармой.

— Это я понимаю.

— Да ну? — брат Пон выразительно поднял брови. — Почему тогда так взбесился? Вчера?

— Ну он же…

— Он меня не интересует! — отрезал монах. — Старый насмешник лишь развлекается. Ну а ты?

Я нахмурился и смущенно шмыгнул носом.

— Каждый человек, с которым ты сталкиваешься, даже самый невыносимый и мерзкий, — вовсе не наказание, хотя можно воспринимать его и таким образом. Нет, это либо возможность исчерпать некую карму, либо шанс изменить что-то в себе, научиться чему-либо новому.

— Но чему меня может научить этот кривляка? — спросил я.

— А ты поразмысли над этим. Чуть позже, когда рот твой вновь будет закрыт. Только учти, человек, вызывающий у тебя негативные эмоции, на самом деле является не более чем зеркалом, в котором отражается твоя собственная проблема, пусть слегка преувеличенная и искаженная. Какой смысл гневаться на отражение, ругать его, злиться?

Я пожал плечами.

— Меж тем люди обычно так себя и ведут, — тут брат Пон покачал головой и цокнул языком. — Куда разумнее вглядеться в зеркало, понять, ради чего его прислала тебе милосердная судьба… Наш друг колдун, например, столь же раздражителен, как и ты. Несдержан и агрессивен, склонен к ненависти в адрес окружающих… Разве не так?

Я открыл рот, чтобы возразить, но был остановлен резким жестом.

— Нет времени спорить! — безапелляционно заявил монах и неожиданно спросил: — Помнишь ли ты цепь взаимозависимого происхождения?

Резкая смена темы являлась одним из его любимых педагогических приемов, когда-то она сбивала меня с толку, но позже я привык.

Еще бы, как не помнить!

Ее изображение и детали намертво отпечатались в моей памяти после того, как я несколько месяцев рисовал на земле бхавачакру: слепой, горшечник с горшками, обезьяна, человек в лодке посреди океана, дом с запертыми окнами и дверями и так далее, всего двенадцать звеньев.

— Отлично, — сказал брат Пон, не дожидаясь подтверждения. — Теперь смотри. Усвоенная тобой схема объясняет, как возникает положение, в котором находится обычный человек: неведение порождает формирующие факторы, те определяют появление сознания, вокруг того нарастает то, что именуется форма-и-имя, и так далее… Только использовать ее можно и в обратном направлении — не для того, чтобы создать те путы, что привязывают нас к Сансаре, а для их разрушения!

— Это каким образом?

— То, что звенья перечисляются в определенном порядке, вовсе не означает, что они следуют одно за другим, как вагоны в поезде. Нет, они существуют все вместе, определяют другу друга одновременно и связаны каждое с каждым. И если убрать одно…

— Другие тоже начнут исчезать? — предположил я.

Брат Пон кивнул:

— Совершенно верно. Если нет неведения, то пропадают формирующие факторы… Убери сознание, неоткуда взяться форме-и-имени. И начинать можно с любого места. Понимаешь?

— Но как ликвидировать, например, ту же старость и смерть? — спросил я, вспомнив последний этап цепи взаимозависимого происхождения. — Разве это по силам человеку?

— Нет, конечно. Поэтому работу с цепью начинают обычно с первого звена. Невежество, то самое, с которым мы с тобой активно разбирались в прошлый раз. Вспомни наши беседы, то, сколько всего ты узнал о себе и о мире. Все не просто так. Второй этап начинается после того, как вся структура несколько ослаблена, а здесь берутся за звено номер восемь, за влечения и страсти, которыми охвачено любое живое существо в Сансаре.

Соответствующую картинку я помнил, она изображала человека с чашей вина.

— Для всех этих явлений в санскрите есть слово тришна, — продолжил монах. — Реализуется она через следующие десять привязанностей — убеждение в реальности собственного «я», сомнение в возможности достичь свободы, вера в обряды и ритуалы, стремление к наслаждениям, недоброжелательность, любовь к земной жизни, стремление к жизни на небесах, гордыня, самооправдание и убежденность во всемогуществе ума. Некоторыми из них ты уже занимался, на другие не обращал внимания…

— Но что я со всем этим должен делать?

— То же, что и всегда, — улыбка у брата Пона была лучезарной. — Осознавать! Схватывать моменты, когда тришна в одном из своих обличий проявляет себя! Вспомни! Свет осознания заставляет чахнуть самые ветвистые и ядовитые сорняки, взращенные невежеством!

Он замолчал и некоторое время разглядывал меня, улыбаясь лучезарно, точно голливудский актер. Заговорил вновь, лишь когда стало ясно, что я хоть в какой-то степени усвоил сказанное.

— Нет влечений и страстей — лишаешься, с одной стороны, различения чувства приятного, неприятного и нейтрального, а с другой — привязанности к существованию.

На колесе бхавачакры эти звенья изображались человеком со стрелой в глазу и его сородичем, срывающим плоды с дерева.

— Можно раскрутить дальше, но ты, я думаю, и сам справишься, — сказал брат Пон. — Займись на досуге…

Монах издевался, знал прекрасно, что в его компании досуга мне не видать.

— Вопросов нет? Тогда закрывай рот…

— Один есть! — поспешно сказал я. — Когда колдун вызывал духов, вы ведь могли… Имели силы его остановить?

— Само собой. Я мог расколоть землю под его ногами, призвать драконов с горных вершин, — на этот раз я не мог сказать, шутит брат Пон или говорит серьезно. — Только как сказал один из просветленных — тот, кто демонстрирует сверхъестественные силы перед толпой, похож на женщину, прилюдно обнажающую собственные гениталии. Удовлетворен? Теперь молчание, ибо у нас будут гости…

Да, кто-то с нарочитым топотом уже поднимался по лестнице.

День мы провели в Па Пае, наблюдая за неспешной жизнью луа, за тем, как из бамбуковых побегов плетутся талиа — нечто среднее между оберегами и гербовыми знаками, которыми помечают земельные участки, распределенные между семьями по жребию.

Как объяснил нам саманг, делают их для торговцев, что увозят талиа на продажу в «большие дома в долине», и само собой, чтобы не рассердить духов, допускают нарочитые ошибки в рисунке, которые под силу заметить только луа. Чужак-фаранг, купивший такую штуку в качестве сувенира, останется доволен, ну а хозяева леса, гор и воды не разгневаются.

Местные охотно звали в гости, показывали, как живут, угощали всем, что находилось в доме. Для меня вещи из современности вроде бензопилы или постера с Томом Крузом выглядели дико рядом с глиняной посудой, самодельными циновками и искренней верой в лесных духов.

Колдун пару раз появлялся рядом, но теперь я встречал его совсем не так, не с раздражением, а с нетерпеливым ожиданием — неужели со стороны я выгляжу так же злобно, насмешничаю и кривляюсь? Он видел, что мои эмоции изменились, и морщинистая физиономия становилась все мрачнее и мрачнее.

Переночевали в том же доме для гостей, а утром, на рассвете, брат Пон заявил, что мы уходим. Провожать нас вышла вся деревня во главе с вождем, от древних стариков до грудных ребятишек.

Нанг Ка Тхан разразился длинной речью, на которую монах ответил парой слов. Саманг развел руками и отступил, как бы показывая, что он более не при чем, и мы, помахав местным на прощание, двинулись в путь — дальше на северо-запад, туда, где сквозь кроны просвечивали особо неприветливые горные вершины.

Сумки наши были набиты сушеными фруктами, лепешками и всем прочим, что добрые луа дали гостям в дорогу.

— В тех местах, куда мы направляемся, обитают гневные духи, — сказал брат Пон, когда селение исчезло из виду. — По крайней мере, так говорит вождь, а его науськал твой морщинистый приятель… Не боишься?

Я помотал головой.

Страх, одолевший меня в ту ночь, когда мы впервые заночевали в горах, рассеялся без следа.

— Хорошо, — монах кивнул. — Вижу, ты до смерти хочешь знать, куда мы идем…

Чувства мои он, как обычно, прочел безошибочно.

— Но увы, сказать этого тебе не могу, — продолжил брат Пон после моего кивка и засмеялся.

Ну да, глупо ждать другого.

Тропка, по которой мы шагали, спустилась в узкое ущелье, и некоторое время мы шагали по нему. Затем выдался отрезок крутого подъема, и мы очутились на неожиданно голом, каменистом склоне, где солнце напомнило, что мы по-прежнему в тропиках, хоть и не на курорте.

Этот момент брат Пон выбрал, чтобы начать очередную беседу.

— Много раз я упоминал, что все, чем мы занимаемся, ведет в конечном итоге к освобождению, — заявил он. — Настало время рассказать подробнее, что имеется в виду и что именно ждет тебя в конце пути.

Я пыхтел и потел, стараясь не отставать от шустрого монаха, что мчался по тропе, словно одолеваемый похотью горный козел. Но при этом я был вынужден ступать осторожно, чтобы не потревожить едва зажившие мозоли.

— Древние использовали для этого термин «бодхи», грубо говоря — просветление. Имеются и другие, их много, но это как раз яркий случай того, что слова бессильны отразить некое явление, они скорее искажают картину, чем проясняют ее… О том, кто достиг бодхи, сам Будда выразился следующим образом: «Он не может быть назван как наделенный телом, чувствами, представлениями, волей, знанием; он свободен от этих определений, он глубок, безмерен, непредставим… Нельзя сказать „он есть“, „его нет“, „он есть и нет его“ или „он ни есть, ни отсутствует“…»

Честно говоря, подобная теория показалась мне странной.

Вот, например, брат Пон, наверняка достигший просветления, вроде бы реально существует, иначе кто же шагает рядом со мной, не уставая молоть языком… И в то же самое время нельзя сказать, что «брат Пон есть», нельзя утверждать, что он обладает телом или чувствами?

Но я же могу ткнуть его пальцем в плечо или прочесть эмоции на круглом лице!

Голова моя загудела от вопросов, на миг показалось, что на плечах у меня — пчелиный улей.

— Ничего, еще найдется время для разъяснений, — сказал монах, наверняка понимавший, что со мной творится. — Пока лишь уложи это в свое сознание, и хватит.

За последние дни он загрузил меня немалым количеством новых идей. Обдумывать их приходилось в буквальном смысле на ходу, да еще и не забывать о полном осознавании, о концентрации на объекте и прочих упражнениях, которые я должен был выполнять…

Я вроде бы просто шел, и даже не всегда в гору, ничего особенного не делал, не нес груза, но уставал страшно.

Мы шагали до самого вечера, но не видели живых существ, кроме животных. Крохотные лори наблюдали за нами огромными глазами, сонно моргая, в вышине парила хищная птица, черный крестик на голубой ткани неба, рев и вопли доносились из чащи, но кто их издавал, я мог только догадываться.

Гневных духов, несмотря на предупреждение колдуна луа, мы не встретили. Скорее всего, он их просто выдумал, хотя, может быть, бесплотные обитатели этих мест убрались с нашего пути.

Вновь говорить брат Пон мне разрешил, только когда мы остановились на ночлег.

Сил к этому времени у меня сохранилось немного, и утренний запал прошел, так что я без особого энтузиазма спросил:

— Но вот просветление, да, в конце пути… а как же нирвана?

Монах рассмеялся и сунул в костер палку, отчего вверх полетел сноп оранжевых искр.

— Обсуждать этот предмет — еще менее осмысленное занятие, чем говорить о Пустоте или бодхи.

— Но какова она? Можно хоть привести пример, на что похожа нирвана? — продолжал настаивать я.

— Ну смотри… ведь есть такая штука, как ветер?

И словно подтверждая слова монаха, над нашими головами пронесся порыв, и кроны зашумели, деревья закачались.

— Есть, — признал я.

— Тогда опиши мне ветер, назови его цвет и форму, определи длину его и ширину.

— Но это же невозможно! — от возмущения я даже расхотел спать, хотя только что глаза мои слипались.

— Вот точно так же нирвана есть, но описать ее или сравнить с чем-либо я не смогу. Никто не в состоянии это сделать, а кто утверждает, что может, — врет самым бессовестным образом.

Раздражение мое улеглось так же быстро, как и появилось.

В эту ночь никакие страхи и призраки меня не смущали, и я спокойно продрых до рассвета. Доев остатки вчерашних подношений, мы отправились в путь по утреннему холодку.

Спустились в русло пересохшей реки, усеянное камнями, и на первом же шаге один из них с рокотом поехал у меня под подошвой. В лодыжке мягко хрустнуло, от боли я прикусил губу и завалился набок, только и успев подставить руку, чтобы не удариться плечом.

Через миг я уже сидел, ощупывая раздувающуюся на глазах ногу, а брат Пон озабоченно разглядывал меня.

— Вывих, — заявил он. — Знак того, что мы слишком быстро идем.

Я мог бы много что сказать по поводу этого «знака», и только обет молчания помешал мне это сделать.

Монах помог мне подняться, и я попробовал сделать шаг и вроде бы даже преуспел. Затем поскользнулся на очередном камне, и боль ударила с новой силой, да так, что на глазах у меня выступили слезы.

Дорога превратилась в сплошное мучение.

Двигались мы теперь очень медленно, я с трудом осознавал, что находится вокруг, деревья и кусты слились в серо-зеленое марево. Голова кружилась, нога пульсировала и горела огнем, по спине пробегали волны холодной дрожи.

Когда мы наконец остановились передохнуть, меня трясло как в лихорадке.

— Сейчас я вырежу тебе костыль, — сказал брат Пон, оглядев мою лодыжку. — Приспособишься как-нибудь…

Я замотал головой, тыча себе в рот, показывая, что мне нужно кое-что сказать.

— Ты наверняка желаешь заявить, что идти не в силах, что тебе нужно в больницу, — монах смотрел на меня непреклонно и даже сурово. — Не нужно озвучивать эту ерунду. Ближайший госпиталь в нескольких сотнях километров, возвращаться к луа мы не можем, поскольку там мы сделали все, что были должны… Остается только идти вперед.

«Я же погибну! Мы оба сдохнем тут, в этих горах!» — хотелось закричать мне.

— Разбить здесь лагерь на пару дней? Охотиться служителю Дхармы не к лицу, — продолжил брат Пон, не демонстрируя ни малейших следов жалости. — Тебе же надо есть. Кроме того, в этих местах водятся хищники, что будут не прочь закусить человечиной.

От этих его слов мороз продрал меня до костей.

Неужели мне и вправду предстоит навсегда остаться в этих чащобах, и падальщики обглодают мой костяк? Никто из друзей и родственников не узнает, куда я пропал, что случилось со мной?

Брат Пон исчез в зарослях, а я остался лежать, судорожно дыша и пялясь в небо.

Вернулся он быстро, принес толстую ветку с рогаткой и принялся командовать:

— Давай, вставай. Подсовывай ее под руку, вот здесь хватайся… И двинулись. Подгибай конечность и прыгай. Вот так, хорошо… очень хорошо, можно не спешить…

Поначалу у меня ничего не вышло, самодельный костыль едва не вывернулся из ладони, но затем я приспособился. Даже нога вроде бы стала болеть меньше, хотя от перегрузки принялась ныть вторая, здоровая.

— А я буду тебя отвлекать, мешать тебе думать о всяких глупостях, — сообщил брат Пон, когда мы взяли штурмом пологий склон, в дождливый сезон бывший берегом горной речушки. — Давай подумаем, как выглядит твое нынешнее состояние с точки зрения высшего, восьмого сознания, той самой сокровищницы, о которой мы недавно говорили.

Я взглянул на монаха как на сумасшедшего — ну и момент он выбрал!

Но тот ничуть не смутился.

— С низшими все понятно — это боль, злость и страх, это горестные мысли, события вроде бы катастрофические. Но как это смотрится с точки зрения того потока, что стоит за всеми этими вещами? Ты еще не начал слышать красноречивое молчание алая-виджняны?

Я только плечами пожал.

Если я чего и слышал в этот момент, то собственные, не очень радостные мысли.

— Пока нет, но это ничего, — продолжал монах так же жизнерадостно. — Услышишь. Нужно только не забывать, чем ты на самом деле являешься…

И эти слова будто тронули некий спусковой крючок внутри меня.

Я не понял, что произошло, более всего это напоминало внезапную смену перспективы, когда смотришь на картинку-загадку и в хаосе пятен внезапно различаешь лицо или прыгающего кота.

Мысли никуда не делись, как и боль, как и страх, перемешанный с жалостью к себе.

Просто я глядел на все это со стороны, сумел отстраниться не от одного потока, а от всех одновременно, перестать отождествлять себя со всеми видами сознания вплоть до ума! В то же время я не прекратил воспринимать, что происходит вокруг, видел растения, похожие на веера из громадных зеленых пластин, торчащих прямо из земли, шершавые стволы лесных гигантов, сидящую на ветке большую птицу, бордовую, с черным клювом, белой грудкой и того же цвета хохолком.

И я двигался через все это, мягко, безболезненно, словно катился.

Бусины на четках

Пытаясь активно управлять событиями, мы обычно прибегаем к насилию — над собой, другими, над обстоятельствами. Норовим переделать все под себя, вцепляемся в реальность изо всех сил, боремся с отдельными ее элементами, тратим силы, время и… ничего не добиваемся.

Сражаясь с чем-либо, со своим недостатком, с соседями, с властями или хулиганами, что мусорят у подъезда, мы тем самым наделяем их избыточным значением, даем им энергию и право на существование.

Единственный путь к победе в этой бессмысленной войне — отпустить хватку, отказаться от насилия, расслабиться, позволить событиям нести себя, а самому лишь наблюдать за ними, как за бликами света на поверхности воды, осознавая, что все наши битвы, победы или поражения не более чем мимолетная иллюзия.

* * *

К медитации на объекте «для продвинутых пользователей» можно приступать только в том случае, если освоен ее более простой вариант.

Первый этап — вспомнить объект, восстановить его образ в памяти до мельчайших подробностей, сконцентрироваться на нем с такой силой, чтобы он стал настолько же реален, как и окружающая обстановка.

Второй состоит в том, чтобы представлять себя на месте объекта и воспринимать себя со стороны.

В этом упражнении не стоит слишком усердствовать, и выполнять его нужно с осторожностью, если же что-то не выходит или наблюдаются побочные эффекты, то прервать практику.

* * *

Люди появляются на нашем жизненном пути не просто так.

Даже мимолетные знакомые, попутчики в транспорте, не говоря уже о соседях, друзьях или родственниках, привлечены к нам неумолимой силой, инерцией прошлых деяний, иначе говоря, кармой.

И взаимодействие с любым из них, не важно, приятное или внушающее ужас, на самом деле шанс изменить жизнь к лучшему. Либо узнать что-то новое, либо нейтрализовать негативную энергию, пришедшую из прошлого, отдать долг или решить глубоко засевшую внутри проблему, которую не разглядеть без другого человека, что служит в данном случае прекрасным зеркалом.

Имея дело с невыносимым начальником, капризной подругой или пьющим мужем, разумнее всего воспринимать их не как наказание, а как некий стимул расти самому и заодно подсказку, в каком направлении это делать.

На следующий день выяснилось, что нога моя совсем не болит, и брат Лоонг разрешил снять с нее повязку.

Я прошелся туда-сюда, чтобы проверить, как действует пострадавшая конечность, и не ощутил ни малейшего дискомфорта. Наш хозяин подмигнул мне и ободряюще похлопал по плечу, а затем утопал в сторону своего жилища, оставив нас под навесом вдвоем.

— Садись, — велел брат Пон. — Что, те дни в лесу кажутся страшным сном?

Я кивнул и послушно опустился на циновку.

Я даже не мог вспомнить, сколько именно суток мы провели в дороге, после того как я подвернул ногу, в памяти осталась лишь постоянная боль, судорожные движения и костыль под мышкой…

— На самом деле подобным же сном является и все остальное, — продолжил монах. — Насчет же страшного… таким мы делаем его сами.

Он помолчал, изучающе глядя на меня, потом заговорил снова:

— Ты же знаешь, что такое желание?

Я кивнул.

— Чего ты хочешь сейчас? — продолжал допытываться брат Пон.

Честно говоря, вопрос вызвал у меня затруднение — я был сыт, выспался, не испытывал жажды и не страдал от зноя, даже недовольство по поводу того, что я должен все время молчать, как-то выветрилось за последние дни.

— Нет ли у тебя желания побриться? — спросил монах, и я осознал, что да, действительно несколько зарос и что подбородок чешется. — Усиль в себе это стремление.

В ответ на мой недоуменный взгляд он только усмехнулся и повторил:

— Усиль. Разгони до последней степени, чтобы тебя от него корежило.

Удивленно хмыкнув, я приступил к делу — ох как мне хочется убрать этот постоянный зуд, чтобы мерзкая поросль на щеках не мешала, чтобы физиономия стала гладкой, как попка младенца, чтобы женщина, вздумавшая провести по ней ладошкой, не укололась.

Стоп, это лишнее!

Вскоре я понял, что готов бежать куда угодно, лишь бы добыть бритву.

— Отлично, — сказал брат Пон. — Теперь отстранись и рассмотри это желание. Точнее, изучи свое сознание, разум, заполненный желанием до краев, точно кувшин — молоком.

Подобные вещи он научил меня делать еще год назад, так что я вскоре смотрел на собственные эмоции со стороны, воспринимая их как некий посторонний по отношению ко мне объект.

— Очень хорошо, — вмешался монах в тот момент, когда я испытал легкое удивление по поводу самого себя. — Теперь пусть это желание ослабеет и исчезнет целиком. Наблюдай, осознавай, пока оно не растворится под лучами твоего внимания, только не пытайся его развеять, никакого насилия.

Это оказалось несколько сложнее, прошло не меньше часа, прежде чем я справился, и на бритой макушке моей от напряжения выступил пот. И тут же брат Пон, все это время просидевший неподвижно и безмолвно, как изваяние, начал выдавать новые инструкции:

— Теперь разглядывай ум, свободный от желания. На что он похож? Чем отличен? Что осталось тем же? Что общего в той и другой ситуации?

В первый момент я испытал некоторое замешательство — на что смотреть, если желания нет, на пустое место, что осталось после его исчезновения? Но затем на меня снизошло понимание, хотя выразить его в словах я вряд ли сумел бы — я стал чем-то вроде сознания, наблюдающего самое себя в зеркале, обращенного внутрь себя самого, на свой источник.

В какой-то момент я поплыл в сторону, меня потянуло вниз, тело оцепенело.

— Стоп, хватит! — голос брата Пона возвратил меня к реальности. — Верни желание! Разожги его, чтобы пылало!

Еще час, и я вновь изнывал от жажды отскрести подбородок до каменной гладкости. Обратное превращение на этот раз потребовало куда меньше времени, но к завершению этой операции я ощутил себя выжатым как лимон.

— То, что мы делали сейчас с тобой, называется «установлением в памяти», — сообщил мне брат Пон. — Давай, задавай вопросы, а то потом можешь и забыть, что хотел.

Я несколько мгновений помедлил, собираясь с мыслями, и лишь затем произнес:

— Ведь на самом деле нет разницы, испытываю я желание или нет? Одно и то же?

Сформулировал вопрос не лучшим образом, но в этот момент я бы с большим трудом выразил в словах и нечто простое, не то что процессы, происходившие у меня в сознании во время исполнения «установления в памяти», а также мысли и чувства по их поводу.

— О, ты начинаешь понимать, — брат Пон одобрительно кивнул. — Попробуешь сам. Возьмешь какое угодно желание и поиграешь с ним, раздувая до вселенских размеров и превращая в ничто, в пустоту, и увидишь, что пустота имела место даже тогда, когда ты был вроде бы переполнен некоей энергией действия…

— Иллюзорной, — сказал я.

— Да, конечно, — монах кивнул снова. — Если вопросов нет, то работай дальше.

Тренировался я до самого вечера, до того момента, когда мне вновь было позволено открыть рот. В этот момент вместе с нами под навесом сидел брат Лоонг, чье лицо в свете жаровни с углями казалось маской из сосновой коры.

— Можно узнать, сколько лет он в монахах? — спросил я, с любопытством глядя на отшельника.

Брат Пон перевел мой вопрос, и старший из служителей Будды ответил с коротким смешком.

— Он не помнит, — сказал мой наставник. — Такие вещи не интересуют его больше. Когда-то давно, в молодости, он был партизаном, сражался с англичанами за свободу родной Бирмы, убивал людей и даже едва не застрелил долговязого полицейского, что потом стал большим писателем.

Если речь шла о Джордже Оруэлле, то выходило, что брату Лоонгу не менее девяноста, но ведь такого не может быть!

Но об авторе «1984» я тут же забыл, утонув в смятении и тревоге.

— Вы сказали «Бирма»?! — воскликнул я. — Я не ослышался?

— Ну да. Мы сейчас находимся на земле Бирмы, или Мьянмы, называй как хочешь.

— Это что, мы пересекли границу? Но как же… — залепетал я, испытывая самый настоящий приступ паники — вот сейчас из зарослей явятся грозные местные полицейские и усадят меня в кутузку.

Сам понимал, что это глупо, но поделать ничего не мог.

— Что тебе до той границы? — спросил брат Пон. — Здесь, в горах, ее не существует. Условная линия, проведенная на картах… Или ты видел колючую проволоку и вышки?

— Нет, но… — я сам не мог понять причин вспышки, но в этот момент я просто кипел. — Вы могли хотя бы предупредить! Я же не думал! И вообще, это же!..

— Пожалуй, хватит тебе разговаривать, — сказал монах.

Горло у меня перехватило, я оказался не в состоянии произнести ни единого звука. То ли брат Пон и вправду что-то сделал со мной, то ли мышцы и связки отказали от наплыва эмоций.

Из окруженной неровными блоками камня круглой дыры в земле тянуло холодом. Рядом стояло ведро с привязанной к нему веревкой, ее кольца лежали на земле, точно усталая змея.

Заглянув внутрь, я обнаружил лишь тьму, вода находилась далеко внизу.

— Ну что, можешь приступать, — сказал брат Пон, как ни в чем не бывало усаживаясь наземь. — Настало время отработать наше здесь пребывание, кров и стол, да еще и лечение твоей ноги.

Вчерашняя вспышка страха и злости прошла бесследно, но все равно осталось смутное недовольство, ощущение того, что меня обманули, и оно кололо внутри, не давало расслабиться.

Да еще и монахи решили, что раз послушник выздоровел, то можно ему и поработать. Натаскать воды, наполнить здоровенный бак, что прятался в тени огромного дуриана за хижиной брата Лоонга.

Я взялся за веревку и бросил ведро в колодец, из недр донеслось звучное «плюх».

— В том, что тебя накрыло вчера, нет ничего удивительного, — проговорил брат Пон, наблюдая, как я с пыхтением тяну наполнившуюся емкость обратно. — Рабочий момент. Когда выполняешь «установление в памяти», такое бывает: эмоции и желания бесчинствуют, как буря, словно пытаются доказать, что они вне твоего контроля.

Из ведра, что прилагалось к колодцу, я перелил воду в другое и сделал второй «заброс».

— Это пройдет, унесется прочь, будто вон то белое облако, — продолжил монах. — Сгинет и все остальное, в том числе твое желание поскорее закончить с этой неприятной и тяжелой работой.

Я вздрогнул, поскольку он едва не слово в слово повторил мои мысли!

Я отнес два полных ведра к баку, а когда вернулся к колодцу, то брат Пон снова подал голос:

— Имей в виду, что это желание, а точнее влечение, тришна, занимает определенное место в цепи взаимозависимого происхождения… От нее происходит схватывание, привязанность, и не важно, что она негативно окрашена, в любом случае она приковывает тебя к этому существованию, которое, как легко увидеть, омрачено страданием всякого рода…

Как раз в этот момент я до крови ободрал палец о веревку и сунул руку в полное ведро, чтобы облегчить боль. Вода оказалась невероятно холодной, особенно на фоне жаркого полдня, и у меня заломило кости аж до локтя.

— Жизнь же непременно ведет к старости и смерти, — взгляд брата Пона был насмешливым, но голос звучал серьезно.

Он замолчал, поскольку я направился в очередной рейс к баку.

— Раскрутим в другую сторону, — сказал монах, когда я опять оказался рядом с ним. — Влечение происходит от чувства различения приятного, нейтрального и неприятного… Данная работа кажется тебе неприятной, а мысль о том, чтобы полежать в тенечке, — соблазнительной.

И вновь он меня поймал, хотя я только мельком глянул в сторону ближайшего дерева!

— Оно же порождено соприкосновением с образами чувственного восприятия… Неужели ты хочешь, чтобы твое нежелание таскать воду еще крепче привязывало тебя к колесу Сансары? Как и прочие твои поступки вроде сидения в офисе, визита в банк или в налоговую инспекцию.

Я смог только помотать головой в ответ, но это простое движение сдвинуло что-то у меня внутри. Исчезли мысли о том, что и вправду неплохо было бы укрыться от солнца, что тяжелые ведра оттягивают руки, ободранный палец болит, а мне предстоит еще не меньше дюжины ходок, прежде чем бак наполнится.

Мне стало все равно, где я и чем занимаюсь, я осознавал лишь, что должен выполнить определенную задачу.

— Соприкосновение с образами никуда не делось, но нет больше различения приятного и неприятного, подорваны корни влечения, расшатаны основы схватывания, а значит, не будет рождения и смерти! — эту фразу брат Пон произнес почти с ликованием, но я отметил этот факт краем сознания, не стал фиксироваться на нем и, лишь в очередной раз опустошая ведра, вспомнил, что меня похвалили.

В жилище брата Лоонга непонятно как, но умещалось несколько десятков огромных старых книг.

Решив показать их мне, он вытащил пару томов на улицу и благоговейно уложил на отрез чистой ткани. Поднялась изготовленная из черной кожи застежка, зашелестели пожелтевшие страницы, покрытые незнакомыми буквами — не латиница и не кириллица, один из азиатских алфавитов.

— Сочинение древних, концентрация мудрости, благословенная Трипитака, — проговорил брат Пон благоговейно.

И в этот момент мир вокруг меня потек, лишился твердости, место объектов заняли потоки крохотных вспышек-пятнышек, многомерных и переменчивых, живущих меньше секунды. Я поплыл через него, не прикладывая усилий, но в отличие от предыдущих погружений в такое состояние, не теряя единства восприятия.

Да, граница между мной и окружающим миром оказалась размыта, я не смог бы сказать, где заканчиваются руки и ноги и начинаются окружающие меня предметы. Но осталась некая сердцевина, тоже менявшаяся, но сохранявшая некоторые общие характеристики, не такая мимолетная, как все прочее.

Возникло желание отстраниться от мельтешения вокруг, обратиться внутрь себя, к тому, что выглядело стабильным, как-то ухватиться за него.

— Это сознание-сокровищница, — сказал брат Пон, и все вокруг стало как обычно. — Теперь ты не только воспринимаешь дхармы, но и слышишь ее голос, что звучит вовсе не в ушах.

При слове «голос» я вспомнил, что некогда пережил в вате Тхам Пу.

Назойливый и неразборчивый шепот, заглушающий остальные звуки, накатывающий волнами, и сопровождающее его видение пылающих углей, от которого ты на какое-то время почти слепнешь.

И вспомнив, я невольно дернулся… неужели меня ждет нечто подобное?

— Нет, это не Голос Пустоты, — брат Пон, как обычно, правильно истолковал мою реакцию. — Хотя в определенном смысле слова это одно и то же, только проявленное на разных уровнях осознания. Тогда это было болезненно и неприятно, сейчас же ничего подобного не ожидается.

Я вздохнул с облегчением.

— Ладно, спасибо нашему хозяину, — сказал мой наставник и отвесил поклон брату Лоонгу. — Поучительно взглянуть на труды древних мудрецов, хранимые в столь диком месте… Но пора и честь знать. Сколько можно сидеть на месте? Пора нам в дорогу.

Я ощутил, что недовольство поднимает голову внутри: неужели опять тащиться по диким джунглям, карабкаться по камням, пробиваться через густые заросли, спать на голой земле?

Брат Пон встал, я сделал то же самое, но с небольшой задержкой, и наверняка неудовольствие отразилось на моем лице, поскольку он с иронической усмешкой добавил:

— Неужели ты собирался остаться здесь до Нового года? Погостили, и хватит…

Настроение у меня испортилось окончательно, когда стало ясно, что мы не возьмем с собой одеял, предложенных братом Лоонгом, а захватим лишь немного еды из того, что готов нам выделить старый отшельник.

Но почему?

Ведь ночами на такой высоте холодно, а подношений в джунглях не найдешь и продуктов не купишь!

Брат Лоонг обнял нас на прощание, меня еще похлопал по спине и сказал что-то ободряющее. Я улыбнулся в ответ, стараясь, чтобы улыбка эта не выглядела слишком жалкой, и мы потащились на север, вверх по склону, прочь от древних руин.

Бусины на четках

Привычка откладывать все на завтра, на будущее — одна из худших.

Будущего нет, завтра не наступит никогда, а единственный момент, когда можно что-то изменить в себе или в окружающем мире, это сегодня, данный, конкретный миг, точка во времени.

Пытаясь опереться на несуществующее, мы попадаем в ловушку особого рода: приятно осознавать, что вот с понедельника, в крайнем случае со следующего месяца, мы будем меньше есть, бросим курить, примемся за тренировки, вообще начнем новую жизнь, зато сейчас можно вести себя как угодно.

И та веха, с которой все изменится, так и остается навсегда в будущем, в мечтах и фантазиях.

* * *

Чудеса на самом деле всегда рядом с нами, происходят ежедневно и на расстоянии вытянутой руки.

Проблема в том, что мы не позволяем себе их увидеть, поскольку слишком заняты, погружены в обычное, рутинное, надоевшее до жути, но неизбежное в том случае, если мы намереваемся вечно, до смерти поддерживать привычный образ себя, а значит, и окружающего мира.

Желающий встречаться с чудесами должен встряхнуться, встать на голову, повернуть налево там, где всегда поворачивал направо, совершить какое-нибудь безобидное безумство, раскрыть себя с неожиданной стороны, и тогда мир, состоящий из порожденных нашим сознанием образов, будет вынужден ответить тем же…

Какие диковины ждут нас в этом случае, можно только догадываться.

* * *

Практика «установления в памяти» начинается с того, что берется желание, имеющееся в этот момент в нашем сознании, предпочтительно невинное, не связанное с другими людьми.

Затем оно раздувается до вселенских размеров, превращается в доминанту, в нетерпеливую страсть, и в этом состоянии наше сознание подвергается тщательному, беспристрастному наблюдению — нужно видеть, на что похоже это желание, как оно функционирует, чем окружено.

Потом посредством осознавания, которое можно соединить с «вниманием дыхания», желание начинает уменьшаться, пока не исчезнет совсем. После этого нужно снова изучать сознание, разглядывать то, что в нем осталось, как оно действует теперь.

На четвертом этапе желание раздувается вновь, и в идеале нужно развить способность управлять им по собственной воле, порождать и губить сильнейшую страсть, тратя на это немного времени.

Проснулся я с головой такой тяжелой, будто пил вчера больше всех.

Костер все так же дымил, вокруг него валялись храпящие и сопящие тела, многие физиономии были украшены свежими синяками, не пострадавшим выглядел разве что сам вождь, даже на ночь не снявший шлема.

Брат Пон бодрствовал, и выглядел он возмутительно свежим.

— Что это за зверь такой? — спросил я, когда монах разрешил мне говорить. — Йесин…

— Он как слон, только очень маленький и живет в реках, а еще ядовитый.

Ответ поверг меня в состояние полного недоумения — нечто с хоботом и клыками, но размером, как я понял, с крупную крысу, и при этом обитающее в воде, точно рыба?

— А он на самом деле существует? — уточнил я.

— На самом деле существует все, что ты только можешь вообразить, — сказал брат Пон с улыбкой. — Во Вселенной есть место для всего, что в состоянии представить наш ограниченный разум, и для многого другого, что он не в состоянии вместить.

— Ну я имею в виду, здесь, в Мьянме…

— А это мы скоро узнаем. Сам я йесина никогда не видел, только слышал о нем.

Такое сообщение заставило меня приуныть — это что, мы месим болото, гоняясь за легендой, мифом, что существует где-то и когда-то, но не именно в этих гнусных джунглях? Но долго грустить брат Пон мне не дал, поскольку велел мне молчать и заявил:

— Не будем терять времени. Вернемся к «установлению в памяти»…

Вскоре я без особого удивления узнал, что то, чем я занимался, было только первым этапом.

— На втором ты должен вызвать в себе, скажем, ненависть и довести ее до предела, — проинструктировал меня монах. — В качестве объекта выбери, например, этих вот ребят, — он схватил что-то из воздуха и предъявил мне ладонь с полураздавленным москитом. — Дальше все то же самое — наблюдаешь за тем, как функционирует твое сознание, заполненное до краев ненавистью. Затем понемногу уменьшаешь ее, пока она совсем не исчезнет, и разглядываешь сознание, свободное от этой эмоции. И снова порождаешь…

Я поднял руку, показывая, что хочу задать вопрос.

— Но разве ненависть не является одним из базовых негативных аффектов? — осведомился я, дождавшись кивка-разрешения.

— Является, — подтвердил брат Пон. — Как внутренний мотив, корень поведения. Сейчас же мы используем ее внешнее проявление, одноименное чувство, яркое, но поверхностное. Кроме того, помни, что не ненависть должна стать центром твоего внимания, а омраченное ей сознание.

— Ну… а… когда мы вернемся обратно? — выпалил я, озвучив давно мучающий меня вопрос.

Ведь сколько можно бродить по лесам и горам, страдать от холода и жары, кормить москитов и шарахаться от змей, ночевать на охапке веток и большую часть времени изображать немого?

— Только когда задачи путешествия будут выполнены, — брат Пон развел руками. — Неужели тебе здесь не интересно? Мечтаешь вернуться в офис с кондиционером, заниматься тем же, чем и всегда, брать кредиты, подписывать договора?

— Ну, нет… не мечтаю…

— А кроме того, неужели ты думаешь, что я направляю этот поток событий?

— А кто же? — удивленно осведомился я.

— Твоя потребность в освобождении, созревшие семена твоих собственных усилий, — ответил монах. — Я лишь двигаюсь рядом и помогаю, фиксирую важные моменты, расставляю акценты.

Я ощутил смутное недовольство, желание возразить, но разговор пришлось закончить, поскольку начали просыпаться охотники. К моему удивлению, они не выказали признаков похмелья, и вскоре мы затопали дальше, сначала по болоту, а затем и по более-менее сухому лесу.

Вызвать ненависть к терзавшим меня комарам оказалось нетрудно, куда сложнее было разогреть ее до предела, и мешало тут мое собственное нежелание, опаска, подозрение, что я делаю нечто плохое, греховное, отягчающее карму и загрязняющее мир вокруг.

В один момент я вроде бы справился, по крайней мере меня затрясло, а поле зрения окрасилось багровым. Я сжал кулаки и лишь тут вспомнил, что все это затеяно не просто так, что это упражнение и нужно отстраниться.

С обычными эмоциями я управлялся таким образом легко, но тут ощутил, что пытаюсь сражаться с големом из патоки — при каждом ударе рука или нога прилипает, и неимоверное количество сил нужно потратить, чтобы ее оторвать.

Зато ненависть предстала моим глазам в виде ярко-алого столба торнадо, что выбрасывал в стороны протуберанцы. Прямо у меня на глазах он начал чахнуть, съеживаться, пока не превратился просто в костер, а затем и вовсе потух.

И в этот момент шагавший первым охотник поднял руку, после чего мы остановились.

— Нашли следы слона, — сказал брат Пон, повернувшись. — Одиночки, как надо.

Честно говоря, я не понял, зачем нам нужен слон, если мы охотимся на йесина, но спросить возможности не было.

Двинулись дальше, но не по прямой, а хитрым зигзагом, похоже, что по тем самым следам. Приглядевшись, я и сам рассмотрел признаки того, что здесь прошло крупное животное — вмятины в земле, сломанные ветки.

— Слон, когда стареет и слабеет, покидает сородичей, — сообщил брат Пон, воспользовавшись новой остановкой. — И чтобы расстаться с жизнью, ищет йесина. Поскольку стоит слону зайти в реку, где живет йесин, тот обязательно атакует и зажалит лесного гиганта до смерти.

В биологии и поведении животных я не понимал ничего и поэтому только плечами пожал: кто их знает, местных слонов, может быть, они и вправду уходят из жизни таким образом.

Вскоре я уловил хруст и топот, а затем меж деревьев показалась громадная серая туша. Нас зверь если и заметил, то не обратил внимания, продолжил неспешно шлепать по лесу, обмахиваясь ушами.

— Наши охотники выследили его еще на прошлой неделе, — прошептал брат Пон. — Повезло нам неимоверно… Могли ведь и не успеть…

Глаза монаха горели, и если бы я не знал его хорошо, то поверил бы, что служитель Будды охвачен постыдным охотничьим азартом, что вот-вот он завопит и с лихим улюлюканьем ринется на слона.

К тому моменту, как впереди появилась река, мы подобрались к слону едва не вплотную. По сигналу предводителя охотники дружно сбросили рюкзаки, а в руках у каждого оказалась небольшая сеть.

Зверь помедлил, топчась на берегу, словно в нерешительности, а затем вошел в воду. Уа разбежались в стороны, оставив нас с братом Поном и вождем рядом с грудой рюкзаков.

Слон дернулся, вскинул голову и оглушительно затрубил, его огромное тело забилось в корчах. И в тот же момент охотники с плеском ринулись в реку, расставив сетки, пытаясь выхватить ими нечто из мутных потоков.

— Очень опасный момент, — монах комментировал происходящее точно футбол. — Слона терзают судороги, и он легко может убить или покалечить человека одним движением или упав на него. Да и йесин не дастся просто так, а он очень ядовит.

Умирающий исполин затрубил еще раз, намного слабее, и медленно завалился набок. Поднятая им волна с шумом ударила в берег, и тут же один из уа издал восторженный вопль.

Товарищи побежали к нему, побросав свои сетки.

В этот момент я сам забыл о том, ради чего я тут нахожусь, все мое нутро зазудело от ловцовского пыла, захотелось схватить ружье или копье и броситься в гущу событий, лишь бы только зверь не ушел!

Вопивший охотник вздернул над головой сеть, в которой билось нечто темное, маленькое. Другой ткнул в нее ножом, прозвучал визг вроде тех, что издают поросята, и стало тихо.

Мертвый слон медленно дрейфовал вниз по течению, уа стояли кружком и тяжело дышали.

Когда сетку с животным внутри вытащили на берег, я нетерпеливо вытянул шею, чтобы разглядеть, что там такое. Предводитель снял шлем, обнажив потную лысину в окружении черных кудряшек, и только после этого наклонился к аккуратно уложенной наземь добыче.

Йесин и вправду напоминал слона, хотя в длину не превышал двадцати сантиметров: крохотный хобот, клыки. Тело его покрывала черная густая шерсть, а вот на лапах были пальцы с перепонками, как у утконоса.

Интересно, знают ли ученые, что в джунглях Мьянмы живет такая вот тварь?

Вождь уа вернул головной убор на место и заговорил с торжественными интонациями.

— Духи послали нам добычу, — начал переводить брат Пон, копируя даже тон. — Показали расположение, дали знак, что ближайшие годы окажутся изобильными и благополучными…

Охотники уа дружно завопили, вскидывая руки над головой и хлопая друг друга по плечам. Двое парней едва ли старше двадцати пустились в пляс, выбрасывая в стороны руки и кружась на месте.

И что удивительно, в этот момент я вполне разделял радость этих людей.

Радость моя не исчезла, даже когда мы двинулись в обратный путь через то же болото.

Когда, споткнувшись о спрятавшуюся под водой корягу, я едва успел выставить руки, чтобы не хлопнуться физиономией в грязную жижу, это вызвало гомерический хохот среди наших спутников. Но даже подобное не заставило меня расстроиться, я лишь улыбнулся, отряхнулся и пошел дальше.

И вскоре мир вокруг меня изменился, расслоился, закрутился огромным колесом с сотнями бороздок, в каждой из которых вспыхивали и гасли моменты восприятия: резкий запах болотных растений, плюханье под ногами, прилипшая в телу мокрая одежда, мысли по поводу того, что об этой охоте нет смысла рассказывать друзьям, ведь все равно никто не поверит, желание оказаться в чистом месте, шагающий впереди брат Пон.

Нет, я не чувствовал себя более комфортно, чем на пути в ту сторону, меня так же донимали летучие кровососы, от жары и влажности не хватало воздуха, а пот капал с бровей. Просто я воспринимал эти факторы несколько иначе, не как обладающие длительностью процессы, а как набор моментальных состояний, не связанных друг с другом.

Ну и что с того, что эти состояния похожи друг на друга?

Когда остановились на ночлег, уже за пределами болота, стало ясно, что запасы алкоголя у охотников не закончились. По рукам пошли бутылки с резко пахнущим пойлом, зазвучали тосты, наверняка посвященные сегодняшнему успеху.

— Теперь можешь говорить, — разрешил брат Пон. — Все равно никто не заметит.

Мы сидели немножко в стороне, так, чтобы не мешать уа веселиться, но при этом оставаться в дыму от костра.

— А что такое на самом деле эти… — я помедлил, чтобы сформулировать вопрос точнее. — Те «пятнышки», которые я вижу, точнее не вижу, а как бы ощущаю, воспринимаю всем существом… хотя они бывают как звуки, как ощущения или мысли… Дхармы, правильно?

— Да, верно, — тут брат Пон усмехнулся. — Но в твоем вопросе уже есть ответ. Неделимые, неразложимые на составляющие частички опыта, причем каждая несет лишь одно, свое качество… Ощущения мокрого, гнева, прикосновения к мягкому, видения зеленого цвета…

— То есть опыт определяется дхармами? Весь, который мы накапливаем?

— И опять ты прав, — сказал монах. — Он не только определяется, но и описывается дхармами… Это все, что мы имеем для отображения нашего опыта в попытке его передать. Как слова — речь состоит из слов, но когда мы говорим о словах, то тоже вынуждены использовать слова.

Потом он спросил, как поживает мое «установление в памяти».

Пришлось сознаться, что омраченное ненавистью сознание я могу наблюдать с большим трудом, а когда убираю ее, то у меня не выходит обнаружить в двух противоположных состояниях что-то общее.

— Ничего, рано или поздно все получится, — подбодрил меня брат Пон. — Старайся. Понятно, что ощущения не из приятных, но не зря сам Просветленный сказал: «Все пребывает в огне… глаз в огне. Цвета и формы, которые он видит, тоже в огне. Сознание, что воспринимает увиденное, тоже в огне. Горит даже то, чем соединяются глаз и формы. И ощущение приятное, неприятное или безразличное, которое мы получаем от этого соединения, тоже в огне». Погасить его невозможно, а значит, нужно использовать.

— Для чего?

— Занимаясь «установлением в памяти», разогревая и остужая сознание и вновь разогревая, ты в числе прочего и прокаливаешь те «алмазные зародыши», что станут основой твоего нового, обреченного на бессмертие тела.

Я открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут монах неожиданно заявил, что на сегодня хватит.

То ли алкоголя осталось мало, то ли охотники все же утомились, но на этот раз до драки не дошло, да и угомонились они рано. Так что я даже ухитрился выспаться, зато утром встал с тяжелой головой и неприятным ознобом.

Когда пошли дальше, стало ясно, что меня по-настоящему трясет, а внутри черепа пульсирует боль.

— Похоже, ты подхватил лихорадку, — сказал брат Пон, когда я жестами дал понять, что со мной не все в порядке.

Я смотрел на него с надеждой, рассчитывая, что монах сейчас вынет из глубин одеяния чудесную пилюлю или сорвет какой-нибудь листок, пожевав который, я мигом приду в себя.

— Наши друзья, если узнают о твоем недомогании, то предложат тебе опиум, — продолжил он. — Они называют его «черным снадобьем» и лечат им все болезни… У меня с собой ничего нет. Единственный шанс для тебя — добраться до деревни и там отлежаться.

Надежда моя сменилась отчаянием.

Как я дойду, если каждый шаг дается мне с трудом, и не помру ли я от этой хвори? Неужели у лесных жителей нет даже простейших антибиотиков?

— Ничего, ты справишься, — брат Пон хлопнул меня по плечу, и на этом «сеанс психотерапии» закончился.

Удивительно, но я не упал ни через час, ни через два, хотя брел, напрягая последние силы. Едва остановились передохнуть, я шлепнулся наземь и принялся жадно глотать воздух.

Когда перед лицом у меня оказалось нечто округлое и зеленое, я не сразу понял, что один из охотников предложил мне фляжку.

Затем мы пошли дальше, и тут сознание начало мутиться, распадаться на обрывки. В один момент я обнаружил, что шагаю по краю поля, усаженного маками, и решил, что у меня начались видения.

Но потом вспомнил слова брата Пона о «черном снадобье» и засомневался…

На какой-то момент я погрузился в душный серый туман, осознавал лишь, что по-прежнему иду. Обнаружил себя в той комнате, которую предоставили нам уа, и не смог вспомнить, как сюда попал.

Ну а дальше все закрутилось в болезненном жарком водовороте.

В состоянии прикованного к кровати «овоща» я провел то ли два, то ли три дня.

Очередным утром проснулся и обнаружил, что голова ясная, но зато слабость такая, что и руку поднять невозможно.

— Ну вот, я же говорил, что ты справишься, — невозмутимо заявил брат Пон, сидевший рядом с моей лежанкой.

Мне захотелось бросить в него чем-нибудь тяжелым, но под рукой ничего не оказалось, да и вряд ли бы у меня нашлись силы, чтобы поднять даже тухлую помидорину.

— Обычные люди относятся к болезням как к наказанию, — продолжил монах как ни в чем не бывало, хотя в глазах сверкнула смешинка, наверняка вызванная тем, что он прочел мои намерения. — Но ты-то более не обычный человек, ты тот, кто начал путь к свободе, или «вступивший в поток», как говорили древние. Это не означает полное избавление от недомоганий, нет. Изменить осознание тела так, чтобы оно забыло про болезни, под силу разве что бодхисаттве…

«Утешил, называется», — мрачно подумал я.

— Зато ты можешь воспринимать болячки иначе, как шанс изжить негативную карму. Переживания по их поводу отставить в сторону, а преисполниться радости и благодарности, что ты лежишь тут и ходишь под себя, а не мучаешься в аду, в кипящей соленой воде, или там, где тебя каждый день распиливают тупой пилой или льют в глотку расплавленную бронзу, или кидают на съедение собакам с железными зубами, или заставляют жрать нечистоты и раскаленные уголья!

Я содрогнулся.

— А вообще хватит валяться, — тут брат Пон встал и протянул мне руку. — Поднимайся.

К моему собственному изумлению, я сумел встать, пусть даже не без посторонней помощи. Постоял, тяжело дыша, затем сделал первый шаг, второй, оперся о стену, ощутив, какая она шероховатая и влажная.

Ну а затем после краткого отдыха дело пошло веселее.

К полудню я даже смог съесть немного риса, а к вечеру обошел вокруг нашей хижины. Посмотреть, как я ковыляю, сбежались дети, оторвались от дел несколько женщин все в тех же цветастых платках, под которые волосы убирались так тщательно, чтобы не было видно и пряди.

— Завтра нас ждет церемония освящения амулета из клыков йесина, — сказал брат Пон, когда мы вернулись в комнату. — А потом мы уходим. Настало время идти дальше. Только вперед.

Честно говоря, я не был уверен, что смогу осилить дорогу, но спорить не стал.

Утром же, с первыми лучами солнца, жители деревни собрались вокруг каменного столба. Вождь, помимо пробкового шлема, украсил себя парой черепов, обезьяньих, судя по размерам, мужчины увешали себя оружием, точно собрались на войну.

Сам ритуал оказался не очень интересным — много заунывных песнопений, немного танцев, подношение обитающим в столбе духам еды, макового отвара и цветочных гирлянд. После этого два клыка с мизинец, похожих на слоновьи, заняли почетное место около вершины каменного сооружения.

Вождь, повесивший их туда, отступил на шаг, некоторое время полюбовался и одобрительно хлопнул в ладоши.

— Самое время попрощаться, пока они не начали пить, — шепнул мне брат Пон и выступил вперед.

Его слова оказались встречены гробовым молчанием, и я уже решил, что нас не отпустят. Но вождь после паузы кивнул и принялся, судя по жестам и интонациям, что-то предлагать.

Но монах лишь улыбался, кланялся и мотал головой.

Но сумки нам все же набили едой, проводили до окраины деревни, и даже немного дальше, до бегущей через лес тропы.

— Он хотел дать нам ружье, чтобы мы могли охотиться и защитить себя в джунглях, — сказал брат Пон, когда мы остались вдвоем. — Плюс заплечные мешки, одеяла, палатку. Еще бы слона предложил.

Надо же, предводитель воинственных уа, встретивших нас так недружелюбно, оказался на удивление щедр.

Но все равно я был рад, что мы покидаем их деревню: склонность местных к пьянству и дракам, сырые и темные жилища, висящие всюду черепа, болота и плантации мака в окрестностях.

Нет, это не то место, где я хотел бы задержаться.

— Они выращивают сырье для наркотиков? — спросил я, когда брат Пон снял с меня обет молчания.

— Да. Но ты же слышал про Золотой треугольник? Это как раз один из его углов… Именно поэтому чужаков, даже в одежде монахов, тут встречают не особенно приветливо. Видят в каждом шпиона, агента правительства, что явился вынюхивать и в конечном итоге уничтожить их «бизнес».

Ответ меня не очень порадовал, но я промолчал.

Вообще в последние дни стал осознавать, что понемногу привыкаю обходиться без слов: если поначалу я испытывал дискомфорт, лишаясь возможности говорить, то сейчас просто не замечал какого-либо ограничения, находил в безмолвии источник покоя и возможность заняться чем-нибудь полезным вроде смрити или «установления в памяти».

Очередной вопрос родился только после того, как мы отшагали примерно с километр: шел я с трудом, и плотно набитая сумка казалась очень тяжелой.

— Как же так, — начал я. — Если нет никакой души, если семена энергии, проросшие в виде лихорадки, посеял некто другой, живший сто или тысячу лет назад… Почему должен страдать я?

— Во-первых, нельзя с полной уверенностью сказать, кто именно и когда посеял. Есть шанс, что и ты, когда тягал варенье из холодильника… — брат Пон употребил английское слово «jam», но я хорошо понял, о чем он говорит — вишневое, с косточками, умопомрачительно вкусное, то самое, которое варила бабушка.

Откуда он знает?!

— Во-вторых, ты говоришь «я страдаю», но ведь «я» не существует, есть поток… Струи энергии, осознания, восприятия, как раз и состоящие по большому счету из последствий ранее совершенного. В-третьих же, смотри, некий путник развел костер на краю поля, чтобы согреться, а потом ушел, не загасив… Пламя же разгорелось и спалило все посевы, после чего путника схватили и привели к судье… Ну а странник сказал: «Наказывать меня не за что, ведь костер, что я развел, и пожар, уничтоживший злаки, — разные вещи».

— Но одно произошло от другого!

— Вот именно! И единство, которое ты есть сейчас, произошло от другого, посеявшего семена! Понимаешь?

Я поскреб макушку и ничего не ответил: идею я вроде бы ухватил, но не мог сказать, что она меня устроила: никуда не исчезло ощущение того, что я вынужден отдуваться за действия кого-то другого, не сгинуло порожденное этим ощущением недовольство.

Но выглядело оно слабым и быстро рассеялось, поскольку брат Пон напомнил мне про сосредоточение на объекте и про то, что о «внимании дыхания» я забывать не имею права.

Я был здоров, мог идти, не шатаясь от слабости, мы покинули селение уа, и радость от всего этого перевешивала любые тревоги.

Бусины на четках

Мы автоматически, не задумываясь раздаем словесные ярлыки вещам внешнего мира и людям, что нас окружают.

Мы приступаем к этому делу с детства, когда называем стол «плохим», поскольку ударились об него, а дядю «хорошим», потому что он дал нам конфету, и даже не думаем, что стол — штука очень полезная, а дядя — уголовник-рецидивист и сидел в тюрьме за убийство.

Эта привычка остается с нами и во взрослом состоянии — коллега по офису, что надела короткую юбку, становится «проституткой», сосед, встреченный в подъезде пьяным, — «алкашом». И после этого мы перестаем воспринимать людей, видим лишь ярлыки, словесные обозначения.

Но любое наименование — это искусственное, не существующее в жизни ограничение, некая загородка. Внутри системы из таких заборов легче жить, ведь все подписано, все известно, никаких сюрпризов, в том числе неприятных, но вырваться за ее пределы почти невозможно.

Кроме того, эта привычка сильно уродует, сужает восприятие, а значит, и осознание.

* * *

Второй этап «установления в памяти» заключается в работе с ненавистью, а точнее — с сознанием, омраченным этим чувством.

Объектом ее лучше выбрать не человека, а некий безличный фактор, что мешает, раздражает, доводит до безумия, и затем разогреть себя до предела, сделать так, чтобы ненависть кипела точно лава в жерле вулкана. И тут же отстраниться, наблюдать за собой со стороны, за тем, как функционирует сознание, пораженное столь тяжелой и мощной эмоцией.

Никакого осуждения себя и никакого отождествления с ненавистью, и то и другое — провал.

Затем с помощью осознавания и «внимания дыхания» нужно лишить эмоцию подпитки, чтобы она понемногу угасла. И снова подвергнуть сознание изучению, попытаться понять, что изменилось, а что осталось тем же.

Потом опять разжечь пламя ненависти и погасить его, чтобы выработать возможность управлять им словно газовой горелкой.

* * *

Болезни, к сожалению, — неизбежная часть человеческой жизни.

Даже изменение сознания не позволяет избавиться от тех семян энергии, что были посеяны ранее и должны при подходящих условиях реализоваться тем или иным образом.

Но воспринимать любые болячки как наказание непродуктивно, такой подход вызывает плоды негативных эмоций и мрачных мыслей, в которых содержатся новые семена. А вот как раз сделать так, чтобы они не появились, вполне в нашей власти, и секрет заключается в восприятии, в точке зрения.

Да, болезнь несет страдание, она же, если правильно к ней относиться, может принести и пользу.

Недомогание — источник силы, возможность «перезагрузить» осознание, устранить накопившуюся нечистоту, развязать кармические узлы, взять паузу и задуматься, что можно изменить в жизни.

К разговору о сознании-сокровищнице мы вернулись ближе к вечеру, когда туристы исчезли и в лес вернулась тишина. Точнее, поскольку возможность произносить слова я сегодня уже использовал, получилась не столько беседа, сколько лекция.

— Днем ты совершил очень важный шаг, — начал брат Пон. — Пускай не слился в гармонии со Вселенной, не был осыпан дождем из цветов, зато осознал, что подо всем, что ты считаешь собой, лежит нечто остающееся, даже если убрать все, что ты собой считаешь: эмоции, ум, поступки, тело.

Монах подождал и, убедившись по выражению моей физиономии, что я чего-то да понял, заговорил:

— На самом деле слова для того, чтобы разъяснить все это, совершенно не нужны. Недаром рассказывают, что во время первой своей проповеди, повернувшей колесо Дхармы, Просветленный ничего не сказал, лишь продемонстрировал собравшимся цветок и улыбнулся. Из всех слушателей лишь мудрец Кашьяпа постиг смысл случившегося, он тоже поднял цветок и улыбнулся. Так что я вполне мог учить тебя без объяснений, только действиями, жестами, намеками.

Эта идея показалась мне дикой — как такое возможно?

— Но само по себе сознание-сокровищница есть у каждого из потоков восприятия, — продолжил брат Пон. — У тех, кто ныне осознает себя как животное, как голодный дух или даже как мучающийся в аду грешник, и занята она тем, что создает внешний мир, проецирует себя вовне.

Непонятно почему, но эта фраза вызвала у меня дискомфорт, словно монах сказал нечто гнусное, непристойное.

— И наша с тобой задача — прервать этот процесс, очистить сокровищницу от следов прошлых деяний, именуемых обычно «семенами», тем самых, что заставляют тебя действовать определенным образом. Если это удастся, то алая-виджняна окажется направленной на саму себя и тем самым обретет свободу, превратится в чистую, ничем не скованную мудрость.

Монах опять помолчал, буравя меня внимательным взглядом.

— Ладно, хватит с тебя на сегодня, — проговорил он, хлопнув себя руками по бедрам. — Скоро стемнеет, а там уж наступит время снова заняться полным осознаванием во сне…

Я вспомнил, чем закончилась вчерашняя практика, и невольно поежился.

Этой ночью бугров под моей спиной меньше не стало, хотя я днем нашел время, чтобы стесать палкой наиболее выдающиеся. Уснул я опять далеко за полночь и снова ничего не добился, видения мои оказались столь же бессвязными, лишенными осознавания, как обычно.

Утром же я вышел из пещеры в состоянии полного душевного дискомфорта.

«Что я здесь делаю? — хотелось закричать мне. — Ради чего терплю лишения? Пустота? Сознание-сокровищница? Дхармы? Недостижимое просветление-бодхи? Чепуха!»

Желание вернуться домой, даже не в Паттайю, а в Россию, накатило с такой силой, что я оказался на грани слез.

— Не придавай этому значения, — сказал брат Пон, случившийся рядом в тот момент, когда я едва не начал всхлипывать. — Твое сознание в данный момент несколько расшатано и подвержено сильным чувствам. Как мышцы, что болят после упражнений. Потом это проходит.

Во время завтрака, состоявшего из того же риса, к нам неожиданно подсел один из аскетов, тот, что носил одеяние буддийского монаха.

— Печально видеть, как братья идут ложным путем! — пылко заговорил он на довольно сносном английском. — Истинную практику хочу я преподать вам! Слушайте! Созерцание Благословенной Госпожи, Святой Тары, рождающейся из слога-зародыша ТАМ, который основывается на лунной сфере из чистого сияния, что находится внутри лепестков раскрытого лотоса!

И дальше он, захлебываясь от восторга и время от времени восклицая «Слушайте!», принялся описывать зеленое тело Тары, ее украшения из драгоценных камней, одеяния и прическу.

В какой-то момент я покосился на брата Пона — тот сидел с каменным лицом.

Аскет отстал только после того, как подробно изложил нам ритуал поклонения Таре, что совершается воображаемыми цветами и сосудами с благовониями, и то, как бесконечные лучи, исходящие от нее, заполняют пространство всех миров.

— Спасибо, — сказал мой наставник. — Это было очень познавательно.

Когда же обладатель оранжевой рясы отошел, брат Пон добавил:

— Это тоже путь, созерцание образов будд и бодхисаттв, их атрибутов и символов. Рецитация мантр и использование мудр, чтение священных текстов и совершение обрядов. Только он не для тебя, поэтому мы с тобой занимаемся совсем другими делами.

Я ожидал, что мы отправимся к тому же камню, где я получу новый урок, но монах неожиданно сказал:

— Тебе нужна пауза. Иди, прогуляйся по окрестностям, просто посиди где-нибудь. Возвращайся к полудню.

Я улыбнулся и благодарно кивнул.

На сердце было тяжело, желание убраться отсюда, бросить все и вернуться на родину давило с силой гидравлического пресса, и в таком состоянии я вряд ли на что-то годился.

Шепча: «Это не я, это не мое», я зашагал куда глаза глядят.

Сначала я поперся в лес, но там почти тут же наткнулся на тропинку, по которой к обиталищу аскетов вчера явились туристы. При виде цветастых оберток от шоколада и пустой банки газировки мне стало еще гаже, так что я развернулся и двинулся в направлении скальной стены.

Почему бы не осмотреть ее с другой стороны от водопада, там, где я еще не был?

Тут тропок не имелось, и я неспешно протискивался сквозь чащу, заставляя прыгать в стороны обитающих на ветвях крохотных зеленых лягушек, сверкавших как изумруды.

Потом у самой скалы идти стало легче, и начали попадаться пещеры.

Заглянув в первую, я уловил запах, говоривший о том, что тут регулярно справляют нужду. Вонь породила во мне настоящую волну необычайно сильного отвращения. Вторая оказалась чистой, но пройдя несколько шагов, я очутился в полной темноте, где с трудом различал очертания свода над головой и стен по сторонам.

Дальше я двигаться не рискнул.

Солнечный свет показался мне ослепительно ярким, так что выйдя наружу, я невольно зажмурился. Остановился, прикрывая ладонью лицо, и тут же меня обдало волной теплого воздуха, раздалось глухое «тум», а следом — хруст ломающихся ветвей и недовольные птичьи вопли.

Открыв глаза, я обнаружил, что прямо передо мной, смяв кустарник, лежит черно-бурый валун размером с автомобиль, валун, которого еще пять минут назад здесь не было. Неужели эта штуковина едва не шлепнулась мне на голову, чуть не превратила меня в симпатичную окровавленную лепешку?

В спину вцепился холод, да такой, что зубы застучали.

Шагнув вперед, я посмотрел вверх, туда, откуда прилетел каменюка: на одном из уступов на высоте метров в двадцать стоял голый аскет, и пряди длинных с сединой волос шевелились на ветру, точно колеблемые течением водоросли.

Как он туда попал? Это он сбросил на меня валун?

Нет, невероятно, ведь камень должен весить тонну, если не больше…

Так что, это совпадение?

Аскет поглядел на меня безо всякого выражения и покачал головой, то ли досадливо, то ли удивленно. А в следующий момент он пропал, растворился на фоне скалы, наверняка просто отступил на шаг и исчез из виду, хотя я не видел никакого движения.

Я рванул через джунгли, желая оказаться как можно дальше от скалы, откуда падают такие «подарки». Естественно, что в один момент споткнулся и полетел мордой вперед в колючие заросли.

Заработал несколько царапин на лбу и щеках и дальше пошел медленнее, выбирая, куда поставить ногу.

Меня по-прежнему трясло от пережитого, мысль о том, что я находился в шаге от смерти, заставляла ежиться и оглядываться, словно очередной камень мог упасть из чистого неба.

Брат Пон, увидев меня, тяжело дышащего и наверняка бледного как полотно, не показал удивления.

— Давай присядь, успокой дыхание, — велел он. — Потом решим, что делать.

Я протестующе замотал головой, указал на рот, намекая, что хочу говорить.

— Вот уж нет, — сказал монах непреклонно. — Дать тебе право слова сейчас? И зачем? Чтобы услышать кучу глупостей?

Я гневно засопел, но послушно уселся на землю и попытался отстраниться от страха и прочих эмоций: да, вот ощущение смерзшегося комка в животе, вот мысль о том, чем я мог досадить тому лохматому, удивление по поводу того, как он скинул на меня огромный валун и потом исчез.

И это все не мое, это все не я.

В какой-то момент я осознал, что дышу более-менее ровно, а нервная дрожь прошла.

— Вот хорошо, — одобрил брат Пон. — Теперь объясняй. Без слов.

Я возмущенно посмотрел на него и пошевелил губами — как же так, почему мне нельзя говорить в тот момент, когда это больше всего на свете нужно… а к тому же я успокоился!

Ну, почти…

— Ты привык в любой затруднительной ситуации обращаться к словам, — сказал монах. — Не ты один, любой средний человек опирается на эти костыли из звуков даже когда не надо. Воспользоваться ими сейчас — значит пойти по накатанной дорожке, подпитать новой энергией тот шаблон поведения, что висит на тебе как мешок песка. Хочешь?

Нет, этого я не желал, но в то же время сомневался, что смогу рассказать о произошедшем без слов, с помощью жестов или рисуя палочкой на земле картинки. Хотя последняя идея не так уж и плоха!

Я огляделся, подхватил лежавшую неподалеку сухую ветку, провел одну линию, другую, третью. К счастью, меж камней, лежавших у входа в нашу пещеру, нашелся участок достаточно мягкой почвы.

— Не зря я тогда тебя с бхавачакрой мучил! — заявил брат Пон со смехом. — Понравилось!

Скалу я изобразил без особых проблем, как и уступ, и стоящего на нем лохматого человечка. Нарисовав второго, у подножия, я указал на него, а затем выразительно ткнул пальцем себе в грудь.

— Понятно, это ты, — глаза монаха искрились весельем. — А вверху… Ага, волосы… Один из наших хозяев?

Валун я поместил в воздухе, рядом с уступом, потом обозначил от него стрелку вниз и закрылся руками, выпучил глаза, изображая ужас, что охватил меня в момент падения камня.

— То есть он сбросил на тебя эту штуку? — спросил брат Пон. — И не попал?

Я неистово закивал.

— Конечно, нам здесь далеко не все рады, — тут монах задумчиво огладил подбородок. — Но чтобы сделать вот такое, кто-то из местных должен был совсем выжить из ума, ведь они все до единого привержены ахимсе, ненасилию, по крайней мере на словах.

Я развел руками, потом показал на брата Пона и себя и изобразил шагающего человечка.

— Ты намекаешь, что нам пора покинуть это гостеприимное место? — уточнил он.

И вновь я затряс головой так, что заболела шея.

Желание закончить это утомительное путешествие, вернуться хотя бы в Таиланд, хоть и ослабело, но не умерло совсем.

— Увы, не пора. Да и уйти, оставив позади такую эмоциональную завязку, нельзя. Смотри, с одной стороны, то, что произошло сегодня, — это очередное напоминание о смерти, о том, что она рядом и на пустяки нет времени. С другой — это новое проявление ненависти к живым существам, все так же продолжающей отравлять твое сознание.

Я поморщился и отвел взгляд: что есть, то есть, не самые доброжелательные мысли по отношению к нашим хозяевам посещали меня вчера и сегодня не один раз, и не два, и даже не десять.

— Пока ты от нее не избавишься, нечто подобное будет иногда происходить, — проговорил брат Пон. — А чтобы ты чувствовал себя комфортнее, вспомни, как ты обходился с собаками у вата Тхам Пу.

На окраине ближней к храму деревни жила свора, относившаяся ко мне очень враждебно, и для того чтобы справиться с этой проблемой, мне пришлось освоить изощренную технику переключения восприятия — когда рычащее и лающее животное воспринимается не как единый объект, а как набор не связанных друг с другом частей.

Трудно ненавидеть кусок пыльной черной шкуры, хвост, желтые когти, обтрепанные уши.

— Вижу, что помнишь, — монах, как обычно, легко читал мои мысли. — Используй. Разложи каждого из наших хозяев на составляющие, и тогда ни один из них не вызовет у тебя даже раздражения.

Возможность попрактиковаться представилась вечером, когда состоялись очередные посиделки у костра. Сначала я попытался, разглядывая аскетов, определить, кто именно хотел сегодня прибить меня, но быстро устыдился и отставил этот замысел в сторонку — какая разница, если корень проблемы внутри меня?

Тут как раз один из них, тот, что с железным трезубцем на шее, подсел к брату Пону и затеял беседу.

Я ощущал запах его пота, крепкий, ядреный, видел темную гладкую кожу, покрытую рисунком из серых и алых полос, большие глаза, слышал голос, удивительно низкий и мощный для человека не самых выдающихся размеров, и пытался разделить все это, не сводить к единому образу.

Сначала дело не шло совсем, что-то мешало, может быть, воспоминание об утреннем инциденте.

Но затем будто нечто щелкнуло внутри, и я понял, что все, больше не воспринимаю человека… Да, доносятся какие-то звуки, имеется комплект объектов разного цвета и формы, но они не создают единого целого…

А значит, и не вызывают эмоций, вообще никаких — ни неприязни, ни тем более ненависти.

И в этом состоянии я сумел продержаться весь вечер.

Бусины на четках

Жесткое самоограничение в чем-то ничуть не лучше, чем потакание собственным слабостям.

Аскетизм точно так же базируется на страстях и влечениях и в этом плане мало отличается от обжорства или пьянства, разве что может стать источником гордыни для того, кто ему предается. Когда мы показательно лишаем себя чего-либо, возникает ощущение, что совершаем нечто важное, настоящий шаг на пути развития, на самом же деле лишь меняем один эмоциональный шаблон на другой.

В отношении к телу лучше исповедовать срединный путь, лежащий между двумя крайностями: заботиться в достаточной степени, чтобы требования организма не отвлекали, но не превращать заботу в самоцель.

* * *

Третий этап «установления в памяти» начинается после того, как хорошо усвоены первые два.

Для начала нужно позволить своему разуму сосредоточиться на объектах внешнего мира, пусть поток мыслей течет от одного к другому свободным образом, как ему захочется. При этом нужно, как обычно, наблюдать за тем, как функционирует сознание в этом состоянии.

Затем концентрация на объектах слабеет, позволяем потоку образов обмелеть, а в конце концов и вовсе пересохнуть.

Ум пустеет, обращается сам на себя, и в этом состоянии нужно наблюдать, что общего имеется между ним и тем, что было ранее, что остается неизменным в тот момент, когда сознание заполнено потоком образов и когда оно почти лишено содержания.

* * *

Мы привыкли в любой затруднительной ситуации полагаться на слова.

Начинаем говорить, даже не задумываясь, нужно это сейчас или нет, принесет это пользу или только ухудшит положение. И тем самым зачастую не только портим все, но и создаем описание, через которое уже не можем видеть четко, что происходит, воспринимаем только его, а не реальную картину.

Слова — это костыли, они полезны, но это не значит, что на них нужно опираться всегда, особенно тому, кто в них не нуждается.

Освобождаться от их тирании нужно постепенно и начать с малого — всегда, прежде чем приняться молоть языком, взять паузу, некоторое время поразмыслить, так ли необходимо сотрясать воздух?

Может быть, есть возможность обойтись тишиной, решить все в молчании?

Весь день меня не оставляло чувство перемены.

Казалось, что исчезло нечто, привычное до такой степени, что вроде и не мешает, как брекеты, которые носишь много лет. Но все же когда от них избавился, чувствуешь себя легче, свободнее, хотя поначалу и менее комфортно.

Несколько самых жарких часов я проспал в пещере и с дюжину раз просыпался, начинал ощупывать землю вокруг себя и скрипеть мозгами, пытаясь ухватить, что именно я потерял…

Растворилось это ощущение, только когда я проснулся окончательно.

Явился брат Пон, принес несколько завернутых в бумагу лепешек из рисовой муки и половинку ананаса.

— Ну как? — спросил он, когда я поел. — Можешь отвечать голосом. Не повредит.

Я пожал плечами — описать произошедшее ночью, рассказать о собственных ощущениях я все рано не смогу, так что нечего и пытаться.

— Верный ответ! — монах засмеялся. — Но неужели у тебя закончились слова?

— Выходит, что так, — произнес я, для чего мне пришлось сделать над собой усилие: точно стронуть с места тележку с грузом, что дальше покатится сама, только за ручки придерживай, но в первый момент кажется неподъемно тяжелой.

— «Созерцание жизни» — очень полезная штука, но и опасная, — сказал брат Пон. — Многогранная… Помимо прочего, этот ритуал помогает ослабить цепь взаимозависимого происхождения.

— Каким образом?

— Вспомни третье звено, сознание себя, — монах говорил быстро, не испытывая сомнений, что я все понимаю. — Во время «созерцания жизни», если оно выполнено правильно, это сознание теряет непрерывность… пусть на несколько мгновений, это не важно. Веревка разорвана, и при этом не имеет значения, насколько велик разрыв. Ну а дальше…

— Соседние звенья? — уточнил я, вспоминая нашу последнюю беседу на эту тему.

— Именно. Сознание определяет то, что называется имя-и-форма, или же личность. Нет его, личность слабеет, начинает растворяться по краям, терять кажущуюся монолитность… По другую сторону лежат формирующие факторы, те отпечатки прошлого, что определяют структуру и содержание нашей жизни… И они лишаются опоры. Проросшие семена сохнут, не принеся плодов с новыми семенами…

После свежих и очень ярких переживаний, насыщенных эмоциями, страхом, восторгом, радостью, обычная лекция о цепи взаимозависимого происхождения выглядела куском пресного хлеба рядом с роскошным блюдом из мяса, и мне приходилось напрягаться, чтобы не утерять нить беседы.

— А демоны на самом деле существуют? — осведомился я.

Брат Пон захохотал, раскачиваясь на месте и закрыв ладонями лицо.

— Я все ждал, спросишь ты или нет, — сказал он, немного успокоившись. — Когда-то давно я сам задал этот вопрос, и точно с такой же смесью надежды и страха в голосе. Существуешь ли ты?

— Ну… да…

— И они тоже. Я уже говорил, что во Вселенной найдется место для всего. Представь нечто, и оно существует — в некотором смысле, с одной точки зрения. Перемени эту точку, и то, что казалось несомненной реальностью, исчезнет, как пар на ветру. Пффф…

Я ощутил укол недовольства — ну почему он так любит издеваться надо мной?

Но тут же устыдился собственных эмоций и по въевшейся привычке отодвинул их от себя.

— Правильно-правильно, — брат Пон подмигнул. — И о практике не забывай. Вернемся к нашей цепи… Формирующие факторы, их так удобно сравнивать с семенами, что порождают растения, которые плодоносят и из плодов которых возникают новые семена… Обычно мы усиливаем и подпитываем этот бесконечный цикл каждым своим действием, любым поступком.

— Любым?

— Ну, так скажем, почти любым… Медитации, например, новых семян не создают. Но в созерцании всю жизнь не просидишь, хотя кое-кто из древних лет по десять стену разглядывал… Но есть способ в одно и то же время и быть активным, и не закручивать вокруг себя кармическую цепь все туже и туже.

От меня наверняка ожидался вопрос «и что это за способ?», но я промолчал, лишь поднял брови.

— Называется он «действие в состоянии Пустоты», — торжественно объявил монах. — Делать все то же, что всегда, но при этом не соотносить каждое действие с собственным «я», как мы это обычно делаем, максимизируя пользу, минимизируя вред для любимого эго, постоянно размышляя, что принесет ему тот или иной шаг.

Ну да, верно, даже самое простое занятие вроде той же вчерашней стирки идет под аккомпанемент мыслей о том, как мне будет хорошо, когда я с ним покончу и надену чистую одежду, сожаления по поводу того, что от грубого мыла дерет кожу, а от холодной воды ноют запястья и пальцы.

— Но останется ли тогда мотивация что-либо делать вообще? — спросил я.

— Если не останется, то предашься праздности, — сказал брат Пон с улыбкой. — Попробуй для начала добейся такого состояния, чтобы когда ты ешь, ходишь, разговариваешь, копаешь землю, внутри тебя не гремели сожаления, страхи и желания, а молчала Пустота, безличное спокойствие.

Я поскреб в затылке.

— Начни с введения этого элемента в то смри-ти, которым ты постоянно занят, — посоветовал монах. — Попробуй обнаружить то, что тебе нужно убрать, все как обычно. Созерцание, наблюдение…

Инструкции выглядели более чем четкими.

Вот только практика принесла не совсем тот результат, что я ожидал.

Занявшись медитацией на воображаемом дереве, которую практиковал раз в несколько дней, я обнаружил, что в процессе не перестаю думать о том, насколько я высоко продвинут, что я могу убирать сознание из тела и смотреть на себя со стороны!

«Установление в памяти» я выполнял, испытывая стремление взять под контроль собственные эмоции, стать их полновластным хозяином.

Даже полное осознавание я воспринимал как упражнение, позволяющее накачать духовные мускулы, и нечто схожее, ни разу не возвышенное, переживал, занимаясь и остальными практиками, которым меня научил брат Пон.

Никаким «действием в состоянии Пустоты» пока и не пахло, я выглядел законченным эгоманьяком, ничуть не лучше, чем обычный человек, озабоченный лишь повседневным.

Открытие это вызвало у меня приступ острого разочарования в себе.

Неужели все, что я делал, прошло бесследно?

Брат Пон по моей кислой физиономии наверняка понимал, что происходит, но вмешиваться и утешать меня не спешил. Возможности пожаловаться он мне тоже не давал, отлично понимая, что ничего хорошего и умного я сегодня не скажу.

Дождь прикатился стремительно, будто армада атакующих кочевников.

В вышине, где-то над вершиной скального обрыва, загрохотало, небо потемнело, и в следующий момент полило как из ведра. Мы добрались до пещеры за несколько минут, но за это время я успел промокнуть до нитки, и даже в сандалиях у меня хлюпала холодная вода.

— Что-то рано в этом году, — сказал брат Пон. — До муссонов еще больше месяца.

В путешествии я, откровенно говоря, потерял счет времени и даже не мог сказать, какое сегодня число. Осознал я такое положение дел только в этот момент, а еще понял, что оно меня нисколько не волнует, что подобные вещи незаметным образом потеряли для меня значение.

Надежда на то, что ливень окажется краткосрочным, умерла быстро.

Снаружи лило и лило, под струями раскачивались огромные листья алоказии, с козырька над входом в пещеру капало, и наше убежище постепенно становилось все более сырым и мрачным.

Эх, и когда я в последний раз спал на нормальной кровати?

— Вернейший способ отвлечь тебя от унылых мыслей — это заняться новым делом, — сказал брат Пон. — «Установление в памяти» ты освоил, но ведь есть еще один этап. Последний. Ты прошел желание и его отсутствие, ненависть и ее ликвидацию, странствие сознания по внешним объектам и его сосредоточение на самом себе. Осталось невежество.

Я с удивлением узнал, что мне предстоит намеренно культивировать неправильные воззрения, породить в себе искреннюю веру в то, что есть «я», вечное, неизменное, переходящее из жизни в жизнь, что все вокруг стабильно и что мир существует отдельно от меня.

— Можешь еще начать молиться каким-либо богам, но у тебя вряд ли получится, — тут в голосе монаха прозвучало сомнение.

Омрачив сознание подобным образом, надлежало внимательно разглядывать его, изучать, как оно функционирует в таком состоянии. Затем понемногу убрать невежество, растворить его пристальным созерцанием и практикой «это не я, это не мое» и смотреть, что выйдет в этом случае.

Все точно так же, как на предыдущих этапах, но все же по-иному.

— Я не верю, что у меня получится, — мрачно сказал я, когда брат Пон разрешил задавать вопросы. — Как я могу породить внутри себя нечто настолько эфемерное, откровенно иллюзорное? Можно ли вообще так вот создать искреннюю веру во что-то?!

— А что, те желания, с которыми ты работал, много вещественнее невежества? Обладают реальным существованием?

На этот вопрос я не нашел, что ответить.

— Наше сознание на самом деле всемогуще, — добавил монах. — Пробуй, и все. Другого пути все равно нет.

В этом он был совершенно прав.

Не для того я столько пахал, зашел так далеко, чтобы сейчас обидеться, заплакать и сказать «я так не играю».

Освоение четвертого этапа «установления в памяти» пошло у меня с переменным успехом. После некоторых усилий я сумел вроде бы убедить себя в том, что существую, ограничен вот этим телом в одежде послушника и что внутри него прячется бесплотная душа, такая беленькая, напоминающая ангела.

Но потом осознал, что все это бред, что не может такого быть.

Брат Пон покачал головой и велел приниматься за дело заново.

Но начать вторую попытку я не успел, поскольку снаружи донеслись шлепки босых ног по лужам, и к нам в пещеру, согнувшись, зашел сам бородатый Джава со своей метелочкой.

Он поклонился, сложив руки перед грудью, мы ответили тем же.

После этого гость уселся рядом с братом Поном и завел с ним беседу, я же вновь запыхтел, накручивая на себя пелену невежества. Углубился в себя настолько, что как сквозь туман осознал тот факт, что аскет поднялся и собрался уходить и что шум ливня снаружи стих.

— Прекрати пока, — велел монах. — Все равно прямо сейчас у тебя ничего не выйдет.

Я заморгал, неспешно возвращаясь в обычное состояние.

— Дела обстоят следующим образом, — сказал брат Пон, убедившись, что я его слушаю. — Джава произнес много цветастых слов, но смысл в том, что нас очень вежливо попросили уйти.

Я ошеломленно и вместе с тем радостно заморгал.

Откровенно говоря, сидеть в пещере и проводить дни в компании голых аскетов мне не особенно нравилось. Но я не ждал, что нас выпрут отсюда вот так, едва не пинком, надеялся, что мы уйдем по своему желанию.

Хотя какая разница?

— Аборигенам мы, как бы это сказать… — брат Пон щелкнул пальцами. — Мешаем. Поэтому завтра мы покинем эти места.

Ага, тот намек, когда меня едва не расплющило камнем, мы не поняли, и пришлось сказать напрямую.

Интересно, почему местные ждали так долго? И чем мы им мешаем?

Хотя опять же — какая разница?

Главное, что мы покинем эту унылую пещеру и, может быть, даже вернемся к цивилизации!

Утром мы пришли к общему костру самыми последними, когда все собрались.

Все было как обычно — периоды молчания, прерываемые бессвязными спорами и огненными проповедями, мрачные, суровые лица, седые космы и мощный запах много лет не мытого тела.

Но на этот раз компания аскетов не вызывала у меня отрицательных эмоций.

Нет, я не относился к ним безразлично, я просто вообще никак к ним не относился. Слушал и смотрел, жевал рис, не забывал о полном осознавании и прочих вещах, которые практиковал все время.

Но даже о том, что мы вот-вот уйдем, я не вспоминал.

Смена восприятия вновь произошла мягко, без какого-либо рывка, я растворился в круговороте дхарм, перестал отдавать себе отчет в том, какие из них считаю собой, а какие приписываю внешним предметам. Но одновременно я сохранил восприятие обычного мира, не замер в оцепенении и даже продолжил трапезу как ни в чем не бывало.

Даже моя посуду, я не выпал из этого состояния, хотя мне стоило некоторого труда не задержаться на игре бликов в воде, на восхитительном ощущении прохладной жидкости в ладонях, на мягком плеске… Потом мы получили по пучку бананов на брата, брат Пон обнялся с Джавой, и мы затопали прочь. Воспринимай я мир обычным образом, наверняка с одной стороны обрадовался бы, что мы уходим, меняем обстановку, а с другой — немного расстроился бы, поскольку опять шагать, бить ноги. А так не ощутил ничего, в душе царило ровное тихое спокойствие, напоминавшее гладь озера в рассветный час, когда над водой клубится легкий туман.

Я просто смотрел на деревья, мимо которых мы шли, разглядывая едва не каждый лист, его оттенок и форму, ощущал, как пружинит земля под подошвами сандалий, впитывал запахи джунглей, что щекотали мне нос. Рассматривал мелких птах вроде воробьев, только с гранатовой грудью, что прыгали по земле.

Закончилось все так же резко, как и началось, и я невольно пошатнулся.

— Да, обычный мир после такого кажется тусклым, скучным, плохой картиной, — сказал брат Пон.

Я кивнул. До этого момента меня не интересовало, куда мы идем, сейчас же по положению солнца я определил, что путь наш лежит на северо-восток.

— Мы отшагали уже километров десять, — сообщил мне монах. — Пора отдохнуть.

Ничего себе, я-то думал, что прошло минут пятнадцать! Мы устроились в тенечке на поваленном стволе лесного исполина.

— Какое искушение навсегда погрузиться в созерцание этого текучего, жидкого мира. Ведь так? — спросил брат Пон.

Я вздохнул — да, в восприятии дхарм крылось нечто очень притягательное.

— Как говорили древние, обычный человек считает, что есть и «я», и дхармы. Вступивший на путь — что «я» нет, дхармы — есть. На самом деле нет ни того, ни другого.

Я недоуменно взглянул на монаха: как так?

— Да, пятнышки, кусочки восприятия, из которых складывается мир, точно такая же иллюзия, как и твоя личность.

Удивление мое оказалось такой силы, что я ощутил нечто вроде удара под дых.

— Да, мудрецы развлекались, составляя списки дхарм, приводя их точное число — семьдесят пять или сто. Классифицировали их разным образом, на «входящие в составы» и «не входящие в составы», на «истекающие аффектами» и «не истекающие аффектами», благие и неблагие… Да только все это не имеет никакого значения, поскольку на самом деле они не существуют. Это лишь единицы описания, имена, ярлыки, и не более того, — брат Пон некоторое время разглядывал меня, а потом спросил: — Не понимаешь?

Я помотал головой.

— Можешь ли ты выделить хоть одну отдельную дхарму в потоке восприятия? Поймать ее, схватить за хвост?

Я задумался — нет, слишком быстро они появляются и исчезают, одни сменяются другими, образуют новые рисунки, да и как отделить одну из них от другой, если они все переплетены?

— Это подобно вкусу соуса, в котором невозможно вычленить отдельные компоненты: перец, соль, имбирь, тмин, кориандр… Можно лишь воспринимать их совокупность и знать, какие именно компоненты ее образуют.

Дождавшись кивка, обозначавшего разрешение говорить, я спросил:

— Но ведь кориандр и прочее — реальны? Почему не могут быть реальны дхармы?

— Каждая из них существует лишь как следствие других, определена другими. Поэтому не обладает никакой собственной сущностью, настоящей, безусловной реальностью. Это как бедняк, взявший денег взаймы и изображающий богатого человека. Будет ли его богатство настоящим или иллюзорным?

Вопрос был откровенно риторическим, и отвечать я не стал, лишь почесал бровь.

— Дхармы мгновенны, они являются не носителями определенного качества, а самими этими качествами в том виде, в каком они доступны нашему человеческому восприятию. Они не рождаются и не гибнут, не загрязняются и не очищаются, не увеличиваются и не уменьшаются. Ведь единственный их признак — отсутствие признака.

Голова у меня шла кругом, я ощущал себя домом, из-под фундамента которого выдернули сваи.

Ну ладно, с мыслью, что мир, как мы его воспринимаем, является иллюзией, я за время обучения у брата Пона смирился. Но вместе с тем пропитался убеждением, что иной, далекий от обыденного способ восприятия, когда все вокруг оборачивается потоками изменчивых пятнышек, позволяет видеть реальность!

Неужели это не так?

— Надо капнуть тебе в уши машинного масла, — сказал брат Пон сочувственно. — Скрип мозгов настолько громок, что наводит на мысли о заржавевших шестеренках.

Я нашел силы вымученно улыбнуться.

— Если дхармы нереальны, что тогда реально вообще? — поинтересовался я. — Вообще какой смысл был мне учиться их воспринимать, если это тоже иллюзия, только другая?

— На первый вопрос ты рано или поздно сам найдешь ответ. На второй же… Определенно смысл был. Обычный человек смотрит на мир через узкую прорезь и считает, что существует исключительно то, что он может сквозь нее разглядеть… Раскачав твои шаблоны восприятия, я добился, что ты увидел дхармы, и тем самым помог тебе создать из прорези окно… Дальше дело пойдет легче, рано или поздно перегородка, отделяющая тебя от действительности, падет, и ты начнешь воспринимать реальность такой, какая она есть.

Эти объяснения мало меня утешили, честно говоря, я по-прежнему чувствовал себя обманутым.

— А теперь пойдем, — и брат Пон сочувственно толкнул меня локтем в бок.

Я поднялся, ничего не видя вокруг, сделал шаг, и тут монах неожиданно схватил меня за локоть.

— Эй! — воскликнул я раздраженно.

— Смотри! — и он указал туда, где в траве извивалась черная змея с красно-желтой головой. — Еще шаг, и она бы бросилась на тебя… Эта штука не менее ядовита и агрессивна, чем «тихая радость», с которой ты познакомился в прошлом году.

Я смотрел на то, как гадина неспешно, с чувством собственного достоинства уползает прочь, и на меня нисходило понимание, что смерть в очередной раз разминулась со мной на какие-то миллиметры.

Бусины на четках

Мы привыкли воспринимать окружающий мир через призму набора жестких оппозиций: боль — наслаждение, радость — печаль, черное — белое, большое — маленькое, заполненный — пустой, богатый — бедный.

На самом деле каждая пара таких крайностей является двумя частями некоего единства, относительными понятиями, что могут существовать лишь вместе, и никогда — порознь. Разрывает же их между собой наш обыденный ум, стремящийся создать ментальное пространство, в пределах которого он будет чувствовать себя почти всемогущим и верить в то, что он реально существует.

Но эти оппозиции — не только оси координат, но и прутья клетки, незримой, но очень тяжелой, внутрь которой мы добровольно заключаем себя сами и делаем вид, что за ее пределами нет ничего.

Тот же, кто ищет настоящей свободы, должен разрушить эту клетку.

* * *

Любое действие, которое мы предпринимаем, привычно соотносится с нашей личностью. Разум начинает рассчитывать, какую пользу мы извлечем из этого шага, какое удовольствие получим или, по меньшей мере, каких неприятностей сумеем избежать или хотя бы отсрочить их наступление.

Это выглядит нормой, но на самом деле такое поведение привязывает нас к обыденному, нестабильному существованию, создает кармические последствия, от которых рано или поздно придется страдать.

Превращает нас в некое подобие белки, без цели и смысла бегущей в колесе.

Тому, кто хочет из этого колеса вырваться, необходимо практиковать «действие в состоянии Пустоты», то есть, занимаясь обычными делами, пытаться отслеживать их привязку к собственной личности и по возможности отключать ее, обезличивать мысль и эмоции, оставлять чистый процесс.

Поначалу это будет сделать трудно, почти невозможно, но любая задача по плечам тому, кто действует упорно и целенаправленно.

* * *

Четвертый этап «установления в памяти» похож на предыдущие, только его объектом является столь фундаментальная вещь, как неведение, пристрастие к неправильным воззрениям.

На первой стадии необходимо создать в себе веру в реальность собственного «я», эго, убедить себя в том, что оно существует и заключается в теле, что окружающий мир совершенно независим от нашего сознания, представляет собой стабильную, неизменную действительность.

Можно дополнить эту пелену невежества какими-то индивидуальными чертами вроде личного бога, но лучше с этим не перебарщивать.

Затем нужно наблюдать, как функционирует сознание в подобном состоянии, отстраненно, без лишних эмоций.

Вторая стадия состоит в том, чтобы неведенье убрать, понемногу растворить и созерцать, как обстоят дела в его отсутствие, какие ментальные процессы прекратились, какие сохранились, что появилось нового.

К тому моменту, когда начало светать, я изнемог до последней степени.

Топать через джунгли в полном мраке, изображая хромого калеку, — очень утомительное дело, особенно когда на тебя постоянно орут, пихают, ветки и лианы бьют по лицу, а под ноги то и дело попадаются корни и выбоины.

Удивительно, что я только оцарапал щеку и еще сильнее натер пятку.

Нам позволили остановиться и отдохнуть на краю большой вырубки, совсем свежей, если судить по щепкам. Тут я убедился, что взяли нас в плен на самом деле вчерашние гости, утратившие даже намек на дружелюбие.

Потом нам завязали глаза и повели вслепую.

Я спотыкался постоянно, а синяков, оставленных на ребрах прикладом, заработал больше десятка. Ощутил запах дыма, услышал отдаленный собачий лай, заглушенный стуком топора.

Под ногами загрохотали доски, меня пихнули еще раз, и кусок ткани, закрывавший глаза, слетел. Но увидеть я успел немного, лишь погруженную в полумрак комнату и люк в полу, в который как раз протискивался брат Пон.

Следом за ним я спустился по хрустевшим под ногами перекладинам, после чего лестница оказалась выдернута наверх. Хлопнула крышка люка, зазвучал лязг запираемого замка, а мы оказались в полной темноте.

— Отлично, просто замечательно, — сказал монах. — Ты справился идеально. Вот это и называется действием в состоянии Пустоты.

Я изумленно заморгал, пытаясь осознать, о чем он говорит, и только тут понял, что с самого момента пробуждения не испытывал ни страха, ни тревоги, не допускал мыслей о том, что нас ждет.

Я просто старался как можно лучше изображать убогого, отслеживал свое состояние и то, что происходит вокруг. Умудрялся даже на окрики и удары реагировать не возмущением и злобой, а отстраненным любопытством, словно все происходило не со мной, а с кем-то другим.

Глаза привыкли, и тьма выцвела.

Мы располагались в пустой кривобокой клетушке примерно четыре метра на четыре. Один из углов занимало ведро, смердевшее так, что сразу становилось ясно — эту штуку люди, находившиеся тут до нас, использовали в качестве параши.

Интересно, что с ними стало потом?

В бурные девяностые у меня был краткий опыт пребывания за решеткой, пару раз меня закрывали на двадцать четыре часа, и приятных воспоминаний от тех эпизодов не осталось.

Но мысль об этом промелькнула и исчезла, я не зацепился за прошлое, а остался целиком в настоящем. Поежился, собираясь усесться поудобнее, и в следующий момент «камера» исчезла, остались лишь создававшие ее крохотные обрывки восприятия, их бесшумный, стремительный поток, что был и вокруг меня, и внутри и был в то же время мной самим.

Мне показалось, что на этот раз я замечаю в мерцании дхарм некие шаблоны, паттерны, позволяющие предсказать, что будет в следующий момент, а что за ним, а что потом…

Возникло даже не желание, а некое мягкое стремление разглядеть их получше, проникнуть в их природу. Но реализовать его я не успел, поскольку колесо из образов, крутившееся вокруг меня, начало замедляться.

А потом и вовсе исчезло.

Я видел и не видел одновременно, я воспринимал, но что именно — непонятно. Нечто прозрачное и в то же время темное, имеющее некие рубежи и при этом безграничное.

Сколько продлилось это состояние, я сказать не мог, может быть, секунду, а может, и час.

— Помнится, некоторое время назад ты спрашивал, что такое бодхи-просветление, — сказал брат Пон, и я понял, что нахожусь все в том же подвале, вот только вижу все вокруг так, словно помещение залито ярким светом: геккона на стене, ржавые пятна на боку ведра, сложенные на коленях руки монаха.

— Вот это и есть его преддверие, — продолжил тот. — Что, понравилось?

Слова в этот момент казались мне неуклюжими, громоздкими скоплениями звуков, что лезут в уши, точно покрытые колючками гусеницы, и смысл сказанного доходил до меня постепенно.

— Вижу, что понравилось, — брат Пон усмехнулся. — Четыре так называемые дхьяны насчитывали древние на пути, на первой ты очищаешься от чувств и соблазнов, на второй — ликвидируешь доминанту обыденного рассудка, третья позволяет разорвать связь сознания-сокровищницы с остальными семью, а четвертая — обрести чистое блаженство. Только не думай, что на этом все заканчивается…

Я посмотрел на него с удивлением: неужели может быть что-то за пределами того состояния, которое я только что пережил?

— Дальше лежат еще четыре стадии, о коих нет смысла говорить, — брат Пон развел руками. — Ибо слова в данном случае лишь уведут нас в ложном направлении, занавес из них скроет истину, что прячется на самом деле в безмолвии.

За нами пришли через пару часов.

Загромыхало сверху, крышка люка поднялась, мне в лицо, как и ночью, уперся луч фонаря. Рявкнул что-то грубый голос, и брат Пон зашевелился, начал медленно, с достоинством, подниматься.

— Пойдем, — сказал он. — Нас то ли расстрелять хотят, то ли допросить.

Я встал, не ощущая ни тревоги, ни страха.

Привычным уже образом согнулся, натянул на лицо маску дурацкой озадаченности.

По той же хлипкой лесенке мы взобрались наверх, где оказались в окружении хмурых людей в хаки. Давешних «охотников» тут не обнаружилось, зато нас встретил жилистый тип со злобным, украшенным шрамами лицом, что вполне мог бы сыграть злодея в голливудском боевике.

Он носил на поясе большой пистолет в кобуре и смотрел на нас волком.

Нас завели в соседнее помещение, с окном, занавесками, кондиционером и тушей огромного сейфа. Украшенный шрамами тип уселся за большой стол и некоторое время буравил нас взглядом.

Я, не выходя из роли, таращился на него испуганно, хотя на самом деле не боялся. Ощущал даже нечто вроде ликования, хотя сам удивлялся, по какому именно поводу. Ситуация, в которой мы оказались, по всем признакам грозила не самыми приятными последствиями.

Шрамолицый что-то спросил, брат Пон ответил.

Так произошло несколько раз, а затем обладатель большого пистолета перешел на английский:

— Кто ты? Что здесь надо?

Я вздрогнул, отступил на шаг и, прикрыв лицо руками, начал громко всхлипывать. Монах сказал нечто успокаивающим тоном, и они вновь пустились в беседу на незнакомом мне языке.

Продлилась она недолго, а завершилась тем, что брат Пон взял меня за руку и повел за собой.

Я очень надеялся, что нас отпустили, но нет, путь наш закончился все в том же подвале. Я уселся у стены на прежнем месте, монах устроился напротив, и закрывшийся люк оставил нас в полной темноте.

— Этот человек на самом деле мало чего решает, — проговорил брат Пон, когда вверху стало тихо. — Обычный десятник, на чьей территории мы оказались, да еще и из новых, и меня не знает.

Тут мне почудилось, что я слышу эхо его слов, отдающееся где-то глубоко внутри головы. Словно там возникла некая пустота, и звуки снаружи проникли в нее, порождая искаженный отзвук.

Но монах смолк, а шепот внутри не исчез, он звучал назойливее и назойливее.

Неужели вернулся голос Пустоты?

Но нет, я понимал, что воспринимаю этот звук не ушами, да и поле моего зрения оставалось темным, никаких звезд, блистающих драгоценных камней или раскаленных углей.

За голосом явилась боль, судорога прошла по рукам от плеч до кистей, кольнула бедра. Издав пищащий звук, я повалился набок, и словно тысячи иголок воткнулись мне во внутренности, причем самая большая вошла в макушку и вонзилась так глубоко, что добралась до горла.

И вот в этот момент меня накрыл страх, возникло желание закричать во всю глотку.

— Тихо, не суетись, — я не сразу понял, что эти слова произнес брат Пон. — Спокойнее.

Я открыл рот, чтобы, несмотря на все запреты сообщить, что со мной происходит. Но не смог, горло точно перехватила железная рука, а в сдавленных легких не осталось воздуха.

— Старое тело твое умирает, — продолжил шептать брат Пон. — Новое растет… «Алмазные зародыши» проклюнулись, и это больно, очень больно, особенно учитывая, как быстро все происходит. Что обычно делается за годы, мы исполнили за месяцы. Спокойнее.

Боль вроде бы ослабела, но зато начались видения: лес из сверкающих металлических лезвий, что торчали со всех сторон и кололи при каждом движении, пылающая река, из волн выдаются морды тварей, похожих на хищных динозавров, запорошенные снегом и покрытые инеем камни, шагая по которым, ты оставляешь на них ошметки кожи с подошв.

Я находил силы, чтобы выбраться из каждого, но попадал в другое, не менее мучительное. Внутри головы гудело, словно там били в колокола, и воздуха не хватало, и до дрожи в руках хотелось пить, а еще лучше окунуться с головой в прохладную чистую воду.

Когда я немного пришел в себя, через щели в крышке люка уже не проникал свет, намекая, что снаружи наступила ночь.

Опершись на едва не подломившуюся руку, я ухитрился сесть.

— Полегчало? — спросил брат Пон. — Это надо просто перетерпеть, выждать. Пройдет само.

Я кивнул, не сомневаясь, что он увидит мое движение во мраке.

— Тогда не трать времени, работай, — продолжил монах, и голос его посуровел. — Жизнь твоя может закончиться уже этим утром, и я бы на твоем месте потратил ее остаток с толком.

Накатила волна горячей, душной паники, но я сумел с ней справиться, зашептал: «Это не я, это не мое». А затем перешел к медитации на растворение собственного тела в пустоте, на которую в последние дни не хватало времени.

В тот момент, когда от меня осталась лишь крохотная точка осознания, вновь начались боли и видения. Но то ли ударили они с меньшей силой, то ли я встретил их в другом состоянии, но на этот раз я не поддался, сумел пережить приступ, не теряя контроля над телом и сознанием.

— Молодец, хорошо, — продолжал меня поддерживать брат Пон. — Не сдавайся.

Начав «установление в памяти» с первой, давно освоенной ступени, я поначалу решил, что не справлюсь даже с ней — ни о какой отстраненности речь не шла, желание хватало меня точно великан и вертело как хотело без малейших шансов посмотреть на него со стороны.

Но затем дело пошло, я справился с собой.

Второй этап, третий…

— Хватит, — сказал брат Пон, когда я вознамерился погрузить себя в состояние невежества. — Оставь что-нибудь на следующую жизнь, ведь она имеет шансы начаться очень скоро.

Еще недавно такое замечание вынудило бы меня помрачнеть, но в этот момент я только улыбнулся.

— Давай-ка освоим еще одну полезную вещь, — продолжил монах деловым тоном. — Появятся вопросы — задавай. Наши охранники, а их двое, дрыхнут наверху без задних ног и голоса твоего не услышат.

Брат Пон снова удивил меня, на этот раз — тонкостью слуха.

— Эта практика называется «движение против потока», и исполняют ее вечером. Завершается день, заканчиваются дела, и перед тем, как отойти ко сну, ты усаживаешься в тишине и начинаешь вспоминать…

Из памяти предлагалось вызвать только что произошедшее событие, обстановку, в которой оно случилось, эмоциональный фон, собственные мысли и действия других людей.

Восстановить все с максимальной точностью, вернуться сознанием в определенный момент.

Затем реставрировать предыдущий, еще более ранний, и так исчерпать целый день в обратном порядке, не осуждая себя за неудачи, не гордясь какими-либо успехами, не пытаясь обнаружить ускользнувшие от внимания моменты.

— А для чего тогда это все? — спросил я, когда стало ясно, что у меня получается, и неплохо, вернуться в ту комнату, где нас допрашивали, увидеть мелкие детали, вплоть до шрамов на лице хозяина большого пистолета и желтого пятна в углу одной из занавесок.

— А догадайся? — вопросом ответил брат Пон.

— Тренировка сознания? — предположил я. — Чтобы оно стало еще более гибким? Осознание того, что настоящее мало чем отличается от прошлого в том плане, что не менее иллюзорно?

— В конечном итоге да, — согласился монах. — Так что давай, практикуйся.

Я собрался было последовать его указанию, но заметил краем глаза движение в углу подвала. Приглядевшись, обнаружил, что ко мне вдоль стенки ползет непонятно откуда взявшаяся змея, небольшая, сантиметров в сорок, темная, но с белыми пятнами позади головы.

— Не двигайся, — прошептал брат Пон, но я и не собирался шевелиться.

Страха не было, даже дискомфорта, лишь слабое удивление по поводу того, откуда взялась рептилия.

Змея подползла ближе и замерла, уткнувшись мордой в подошву моей сандалии. Некоторое время провела в неподвижности, точно раздумывая, что делать дальше, а затем двинулась обратно.

— Вот знак того, что ненависть, обитающая в тебе, постепенно сдает позиции, — голос брата Пона окрашивало глубокое удовлетворение.

И в самом деле, раньше всякая живность появлялась рядом со мной исключительно для того, чтобы укусить, оцарапать или хотя бы попытаться испугать лаем или рычанием.

Сейчас же все прошло несколько иначе…

Закончив с «движением против потока», я занялся медитацией на объекте.

Честно говоря, в темном подвале условия для практики у меня были куда лучше, чем во время пути через джунгли. Ничто не отвлекало — ни звуки окружающего мира, ни то, что нужно постоянно отводить от лица лианы или отгонять кусачих насекомых, ни необходимость смотреть под ноги.

Натертая пятка не беспокоила, и не ныли натруженные икры и бедра.

В углу помещения выросло хорошо знакомое мне дерево с пуком листьев на верхушке. Сознание мое понемногу начало двоиться, намекая, что скоро произойдет смена перспективы, но тут сверху долетели голоса, и люк открылся.

Я торопливо спрятал лицо в ладонях, изображая полное отчаяние.

— Завтра умрете! — гаркнули через дыру в потолке, и в этот момент я увидел себя со стороны, как бы «глазами» дерева: нелепое растение почти без ветвей в лохмотьях отслаивающейся коры.

Потом смысл слов ударил словно ракета «земля — земля», и моя концентрация рассеялась.

— И все-таки он соврал, — проговорил брат Пон, едва крышка встала на место.

Я глянул на монаха с удивлением: неужели нас не расстреляют?

— В том смысле, что мы умрем именно завтра, — пояснил он. — Завтра не наступит. Есть только сегодня. Никто не лишается жизни в будущем, всегда в настоящий момент.

Определенная логика в этом была, но не могу сказать, что она меня утешила.

Мысль о том, что через несколько часов меня ждет насильственная гибель, вызвала сначала недоверие, удивление, а потом смутную, тупую тревогу, что засела внутри как огромная заноза.

Попытавшись избавиться от нее, я до конца не преуспел, хотя и почувствовал себя легче.

— Это такая разновидность пытки — сообщить узнику о скорой, неизбежной казни, — сказал брат Пон, наверняка видевший мои терзания. — Оставь это, не иди у них на поводу.

Легко сказать!

А если и вправду завтра нас убьют? Возьмут и расстреляют, трупы зароют…

Это не наивные дикари из племени уа, это настоящие кровожадные подонки!

— Думай о Пустоте, — посоветовал монах. — О тех чудесах, что в ней содержатся. Помни, что Пустота в том числе и плод уничтожения в сознании ложных доктрин, к которым ты не должен быть более привязан… Никто не в силах убить твой поток восприятия, осознания… А что до личности, так ведь ее никогда и не было на самом деле.

Я хмыкнул и пожал плечами.

— А вообще, кто знает, что ждет тебя дальше? — на брата Пона, похоже, напал один из редких приступов болтливости. — Может быть, ты очутишься в объятиях нирваны?

Я поднял руку, показывая, что хочу задать вопрос, и монах кивнул.

— А что такое нирвана? — поинтересовался я. — К чему мы вообще стремимся?

— Это истинная реальность, — сказал монах. — Только описать ее невозможно. Причина такой ситуации банальна — нирвана лишена свойств. Любой разговор о ней не имеет смысла. Попытка описать ее лишь приведет к тому, что в голове у тебя возникнет ложный образ. Да и вообще беседы о подобных вещах имеют результатом лишь то, что ведущий их человек проникается осознанием собственной значимости, представлением о том, что он духовен и развит. Но ведь от обсасывания таких слов, как «просветление», «свобода» или «нирвана», ближе к ним не станешь.

Последняя фраза брата Пона породила во мне глубокое беспокойство и одновременно разочарование.

Завтра превратилось в сегодня несколько быстрее, чем мне хотелось.

Я ухитрился несколько часов поспать, а проснулся с подведенным от страха животом. Попытался успокоиться, но ничего не добился, разве что впал в состояние глухой прострации.

Еще немного… и все. Нет, не может быть!

Но едва я убедил себя, что за нами не придут, как люк открылся и внутрь заглянул тип со шрамами и большим пистолетом.

— Выходите! — скомандовал он, кровожадно улыбаясь. — Время с вами кончать!

Брат Пон заулыбался так, словно его пригласили не на казнь, а к праздничному столу. Я же поднялся с трудом, руки и ноги отказались слушаться, и не сразу вспомнил, что должен изображать дурачка.

Хотя какой в этом смысл? Не помогло же…

Но я привычным уже образом согнулся и полез по лестнице так, словно правая рука у меня действовала хуже левой.

— Будете умирать, — доверительно сообщил шрамолицый, после чего нам завязали глаза.

Я ковылял, спотыкаясь едва не на каждом шагу, но что странно, меня за это не били. Кричали, да, но без особой злости, и прикладом в спину и бока, как раньше, не стучали. Сколько минут мне осталось до смерти? Пять? Десять?

Затем под ногами, к моему удивлению, оказались заскрипевшие деревянные ступеньки. Скрежетнули ржавые дверные петли, и я ощутил запах специй, жареного мяса, горячего риса.

В желудке, где несколько дней не было ничего, голодно квакнуло.

Повязку с глаз содрали одним рывком, и я заморгал, привыкая к яркому освещению. Мы очутились в просторной комнате, в центре которой за застеленным скатертью и уставленным посудой возвышением сидели ярко одетые люди, мужчины в халатах и женщины в чем-то вроде кимоно.

Среди прочих выделялся толстяк в облачении, на котором золотые и серебряные драконы гонялись друг за другом среди багровых и черных облаков. Его спину поддерживала настоящая гора подушек, темные глаза с круглого лица смотрели властно и проницательно.

Брат Пон отвесил поклон, я с небольшой задержкой повторил его движение.

Куда нас привели? Что это за люди?

— Ты ли это, неправильный монах? — спросил толстяк на неплохом английском. — Снова явился, когда не ждали?

— Я и есть, — ответил брат Пон. — Смиренный служитель просветления.

— Когда-нибудь ты доиграешься, — продолжил толстяк, вертевший в руке изящную фарфоровую чашечку. — Меня не окажется рядом, и один из десятников прикажет застрелить тебя как соглядатая.

Монах развел руками:

— Значит, такова воля Будды.

— Воля Будды, как же, — проворчал толстяк, нахмурился, но тут же рассмеялся. — Может быть, пора и в самом деле покончить с тобой? Избавиться от этой занозы в заду?

«Нет! Нет! Нет! Не надо этого делать!» — захотелось воскликнуть мне.

Но я лишь приоткрыл рот еще шире и принялся ковырять в ухе, стараясь делать это как можно более шумно.

— Хотя нет, кто я таков, чтобы взваливать себе на плечи столь тяжелую карму? — толстяк погрозил нам похожим на сосиску пальцем. — Но и отпустить тебя просто так… Нельзя.

— Я могу проповедовать для вас, — предложил брат Пон. — Тела свои вы ублажили. Теперь неплохо бы подумать и о вечном.

— Хорошо, годится, — проговорил толстяк после паузы. — Пусть будет по-твоему. Если мне понравится, то я отпущу и тебя, и твоего послушника-дурачка, если же нет, то ты вернешься в подвал, чтобы придумать что-нибудь поинтереснее.

— В подвале неплохо… — монах изобразил задумчивость. — Тихо, спокойно, темно. Хотя ладно… сегодня я буду говорить для вас о том, что есть Будда и какова его природа…

Не дожидаясь разрешения, прямо так, с пальцем в ухе я опустился на пол и уставился на брата Пона снизу вверх.

Дураку позволено то, чего никогда не простят умному, а ноги меня не держали.

Бусины на четках

Человек, относящийся к себе абсолютно серьезно, без юмора, важный и чопорный, на удивление часто выглядит клоуном.

Да, понятно, что мы можем заниматься капитальными делами, не терпящими шуток, но это не значит, что маску значительности нужно таскать на себе постоянно. Проблема в том, что она быстро прирастает, становится неосознанной и превращается в тяжелую ношу.

Серьезно можно относиться к каким-то задачам, обязанностям, ситуациям, но вовсе не к собственной личности, к эго, к тому иллюзорному скоплению разнохарактерных черт, которое мы называем собой.

Ну а уж дурачиться, выставлять себя идиотом, смеяться над собой время от времени просто необходимо.

* * *

«Движение против потока» выполняется один раз в сутки, обычно вечером, когда с дневными делами покончено.

Начинается оно с того, что в памяти с максимальной дотошностью восстанавливается последнее событие, сопровождавшие его эмоции, мысли, обстановка, жесты и выражения лиц других людей, если они присутствовали.

После того как удается это сделать, нужно перейти к предпоследнему событию и дальше, дальше — и прожить весь день заново в обратном порядке.

Не осуждать себя при этом за неудачные решения и ошибки, не гордиться успехами, вообще никак не оценивать то, что проходит перед глазами, не пытаться отыскать в нем новый глубокий смысл.

Просто смотреть, словно сериал, в котором некто похожий на нас является главным героем.

* * *

Разговоры на так называемые духовные темы приносят куда больше вреда, чем пользы.

Ведущий их человек уверен, что высокоразвит и продвинут, но ведь упоминание терминов «святость», «нирвана», «просветление» и многих-многих других не меняет в нем ничего. В лучшем случае все остается как есть, в худшем же растет гордыня, появляется возвеличивание собственной личности.

Не зря Будда на вопросы «высокодуховного» рода отвечал молчанием.

Поэтому отвлеченные общие темы, имеющие отношение к миру и человеку, нужно поднимать с очень большой осторожностью, а лучше вообще не поднимать.

Путь наш закончился у небольшой деревушки, и лишь увидев ее, я понял, что брат Пон не преувеличил — строения ничуть не напоминали капитальные дома луа, более походили на шалаши, какие можно возвести за один день и без сожаления бросить, когда придет время перебираться на новое место.

Посреди селения торчал грубо обтесанный чурбан, изображавший то ли Будду, то ли духа окрестных гор. Перед ним лежали увядшие цветы и плоды, над которыми лениво жужжали толстые пчелы.

Нас с песнями и танцами проводили до самого большого из «шалашей».

— Здесь мы и остановимся, — сказал брат Пон, когда мы зашли внутрь.

Земляной пол, два набитых соломой тюфяка вместо постелей, огороженное камнями место для очага — раньше я бы посчитал такую обстановку убогой, но после двух месяцев странствия в компании неправильного монаха она показалась мне чуть ли не роскошной.

Как же, крыша над головой! А вон и одеяла!

Я не успел как следует обрадоваться, как предметы в поле моего зрения начали дрожать, сделались зыбкими, и вот я уже воспринимаю не их, а потоки крошечных обрывков-впечатлений.

Но через подобное состояние я в этот раз проскочил в одно мгновение и вновь оказался там, где не существовало даже дхарм. Я был чем-то и в то же время ничем, понимал, где я нахожусь и что делаю, и в то же время не обладал умом в обыденном понимании, находился в покое и постоянно изменялся, нечто текло через меня, трансформировалось, превращалось, зарождалось и умирало.

Наверное, так может чувствовать себя поток… не воды, а огня…

Такого, что впереди себя сжигает растения, а позади выращивает новые.

— Садись сюда, — сказал брат Пон, за руку подводя меня к стене.

Я осознал и его слова, и то, что он взял меня за предплечье, затем на миг потерялся и очнулся уже сидящим. Перед собой обнаружил деревянное блюдо, на котором лежала аккуратно порезанная на дольки и очищенная от семян папайя, а рядом — глиняный кувшин без ручки.

— Теперь ты понимаешь, что дхармы — это тоже иллюзия, порождение сознания, — проговорил расположившийся напротив монах. — Исчезает оно, исчезают и дхармы. Хозяева принесли нам поесть, и я думаю, в ближайшее время никто нас не потревожит. Жуй и задавай вопросы, если хочешь.

Земляной пол, набитые соломой тюфяки — раньше я бы посчитал такую обстановку убогой.

Тишина в моей голове сменилась обычным бормотанием мыслей лишь после того, как мы закончили трапезу.

— Что… это… было? — осведомился я, с трудом ворочая языком.

— Технически говоря, это называется «поворотом в основании», — ответил брат Пон. — Момент, когда алая-виджняна, сознание-сокровищница, оказывается направленной сама на себя.

— А до этого?

— До этого оно функционировало через другие семь видов сознания, начиная с ума. Исчерпывало энергию одних событий, порождало другие, проявляло себя мыслями, эмоциями, телесными ощущениями… а вот сейчас оказалось очищено от всей шелухи. Понимаешь теперь, что нет ни личности, ни дхарм, есть лишь некий способ восприятия личностью дхарм?

Я кивнул…

Да, осознание того, что так дело и обстоит, было в этот момент кристально ясным. Похоже, что только оно и являлось тем, что я мог бы назвать «собой», все остальное, начиная с тела и заканчивая мыслями, мне не принадлежало, существовало как нечто внешнее.

Хотя ведь нет ни внешнего, ни внутреннего…

Я ощутил, как ясность, только что бывшая такой всеобъемлющей, начинает таять, словно попавшее в лапы урагана облако.

— Сознание-сокровищница похоже на мозг человека, что видит сны, и объекты во снах принимает за реально существующие, и материал для следующих сновидений черпает из предыдущих… Ты же заставил этот мозг встрепенуться, на миг проснуться. Осознать, что он есть на самом деле.

— А он есть? — требовательно спросил я. — Алая-виджняна — реальна?

Брат Пон глянул на меня задумчиво, огладил подбородок.

— Относительно реальна, — сказал он. — Но с абсолютной точки зрения — иллюзия. Просветление-бодхи в конечном итоге состоит в том, что деятельность сознания-сокровищницы останавливается, что она оказывается как бы в замороженном состоянии. Но не исчезает окончательно, ведь только с ее помощью может просветленный явиться в этот мир снова, обзавестись умом и телом.

Он говорил еще что-то, но я уже не слушал, поскольку под ногами у меня разверзлась бездна. Я ощутил, что стою над краем обрыва, а внизу нет ничего, даже дна, о которое можно удариться.

Брат Пон мгновенно осознал, что со мной творится, и прервал объяснения.

— Похоже на то, что я переборщил, — сказал он мягко.

— А что за алая-виджняной? Что за ней? — спросил я, цепляясь за последнюю надежду получить четкий и ясный ответ, найти хоть что-то, на что можно опереться.

— Нирвана, истинная реальность.

— Но какова она?

— Ты же знаешь, что я не отвечу, — тут монах развел руками. — Никто не ответит. Любые попытки описать нирвану приведут к тому, что мы будем описывать наши мысли о нирване… Вместо луны будем говорить о том пальце, что указывает на луну. Хочешь?

Я помотал головой.

Честно говоря, в этот момент я сам не знал, чего именно хочу, ощущал лишь отчаяние и тотальную неуверенность в себе, в самом факте собственного существования. Тоскливое желание обрести опору, вернуть приятную картину стабильной реальности мешалось с четким пониманием того, что это невозможно, что опоры прежнего бытия разрушены бесповоротно.

— Помнишь, с чего началось твое обучение? — спросил брат Пон.

Конечно, я помнил — ват Тхам Пу, я сам, ощущающий себя неловко с обритой головой и в одежде послушника, тащусь по жаре через джунгли, а потом орудую лопатой, окапывая небольшое дерево.

— Ты лишился тех корней, что держали тебя, — тут в голосе монаха проскользнула печаль, или мне это только почудилось? — Теперь обратного пути для тебя не существует.

— А раньше он был? — проворчал я.

— Конечно, — брат Пон заулыбался и понизил голос до заговорщицкого шепота. — Только не забывай, что все пусто и бессущностно и на самом деле не имеет значения. Особенно твои собственные мысли и ощущения.

Я криво улыбнулся, но настроение мое не улучшилось.

Накатила усталость, накопившаяся за те дни, когда мы шли и шли, продираясь через чащобу, карабкаясь по горам. Я лег, не обращая внимания на то, что солома из тюфяка нещадно колется, а одеяло из грубой шерсти слишком короткое и не в силах закрыть меня даже до груди.

Ведь брат Пон прав — все это тоже не имеет значения.

Я сам не заметил, как уснул.

Проснулся от боли в ногах и в первый момент не смог понять, где нахожусь и что происходит: в жилище нашем царили сумерки, то ли вечерние, то ли утренние, я был один, от брата Пона осталась лишь сумка для подношений.

Сев, я попытался разобраться, что происходит с моими конечностями.

Лодыжки и ступни горели так, словно я держал их над огнем, но выглядели при этом нормально. И боль ползла вверх, перемещалась к коленям, нещадно хрустевшим при каждом движении.

И еще, судя по ломоте во всем теле и ознобу, меня мучила высокая температура.

Снова лихорадка?

Или еще какая заразная дрянь, которую в тропическом лесу подцепить проще чем высморкаться?

И монах пропал, ровно в тот момент, когда он нужен больше всего…

Я рухнул обратно на тюфяк, обливаясь потом, стараясь укрыться куцым одеяльцем. Подумал о том, что могу застонать — ведь такой звук в состоянии произвести даже немой! Только воплотить этот план в жизнь я не успел…

Ощущение возникло такое, что из меня рывком, без боли выдернули позвоночник. Последовало мгновенное головокружение, и конфигурация того, что я считал своим существом, резко изменилась.

Теперь я напоминал скорее осьминога, нечто вроде центрального узла осознания, от которого отходили несколько щупалец. С помощью одного я мог видеть, а точнее осознавать зрительные впечатления, другое анализировало запахи, третье аккумулировало тактильные ощущения, от зуда на макушке до судороги, что вцепилась в правую икру, четвертое занималось звуками, пятое закручивалось внутрь себя, в мысли, а шестое было горечью во рту.

Испугаться или удивиться я не успел.

Таким же рывком вернулся в обычное состояние, и оно мне очень не понравилось. Боль добралась до бедер и жевала их с настойчивостью голодного медведя, отдельные ее усики трогали пах и ягодицы.

Я почти видел ее как живое существо, обвивающее меня, неспешно переваривающее…

Последовал новый провал, на этот раз я совсем потерял сознание.

Вернул его тут же, если судить по тому, что в помещении не стало ни темнее, ни светлее. Зато рядом со мной объявился брат Пон, озабоченный, необычайно серьезный, даже торжественный.

— Спокойно, — сказал он, увидев, что я открыл глаза. — Ты не заболел. Все хорошо.

Не заболел? Что же за ерунда тогда со мной происходит?

Я открыл рот, собираясь высказать все, что думаю по этому поводу, но монах приложил палец к моим губам. Это меня настолько ошеломило, что я снова провалился в состояние «осьминога» и разобрал на этот раз, что мое «тело» состоит из двух частей, к одной крепятся «щупальца», а другая как бы висит на первой и управляет всем остальным.

В этой конфигурации я тоже чувствовал терзавшую меня боль, и даже несколько острее, но в то же время она не являлась доминантой, я смотрел на нее со стороны, она ничем не отличалась от бурой антаравасаки брата Пона или от доносившихся с улицы оживленных голосов.

Элемент реальности, мгновенная вспышка восприятия, тут же исчезающая, чтобы смениться другой.

— Скоро будет легче, — сказал монах, когда я вновь стал самим собой.

В самом деле, дрожь колотила меня не так сильно, и хотя боль сжимала тело до горла, ноги уже отпустило, я мог сгибать их в коленях и шевелить ступнями, не испытывая дискомфорта.

Когда в голову одновременно словно вонзили не один десяток раскаленных гвоздей, я поморщился, но и только.

— Скоро будет легче, — повторил брат Пон. — Сегодня родилось твое новое тело.

Я поднял так хорошо знакомую руку и оглядел ее, пытаясь найти хоть какие-то признаки изменений. Но все осталось по-старому, не исчез даже шрам от ножа, полученный на рыбалке лет двадцать назад.

Наблюдавший за мной монах рассмеялся.

— Оно точно такое же, как старое, только новое, — сказал он. — Но не сомневайся. Обязательно почувствуешь разницу, пусть и не сразу, и не такую, какой ты, может быть, ожидал. В Супермена ты не превратился и паутину из рук пускать не научился, но это же не главное, верно?

В этот момент последний гвоздь вылетел у меня из головы, и я ощутил изумительную легкость во всем теле, показалось, что еще мгновение, и я взлечу над полом. Я сел, не очень понимая, что собираюсь делать дальше.

— Не спеши, — брат Пон положил мне на плечо руку, и она показалась неимоверно тяжелой. — Посиди немного, отдышись, успокойся, а затем мы отправимся на праздник в нашу с тобой честь.

Праздник? В нашу честь?

— Ну да, я же не рассказал тебе! — монах хлопнул себя ладонью по лбу. — Обитателям этой деревни явился, как они говорят, Сияющий Будда и предсказал, что к ним с запада придут двое монахов, принесут удачу, процветание и отличный урожай.

Сияющий Будда? Неужели тот же самый Вайрочана?

Но как такое возможно?

Вид у меня в этот момент был, должно быть, очень забавный, поскольку брат Пон засмеялся.

— Я же не раз говорил тебе, что в этом мире найдется место для всего? — поинтересовался он, немного успокоившись.

Тут цветастая занавеска, служившая в нашем обиталище дверью, колыхнулась, и внутрь заглянул морщинистый смуглый дядька, захлопал глазами и сделал призывный жест.

Брат Пон кивнул, показывая, что вот-вот, уже идем, дядька кивнул и исчез.

Монах встал, я поднялся тоже, с недоверием прислушиваясь к тому, как легко и свободно работает мое тело — никакой боли в суставах, напряжения в связках или скованности в мускулах.

Ну что же, праздник так праздник.

Вечеринка эта не сильно отличалась от той, на которой мы присутствовали в селении луа. Народ не кормили до отвала мясом «повесившегося» буйвола, но зато рядом со мной не сидел ехидный, насмешливый колдун, и второе меня радовало больше, чем печалило первое.

В наше жилище я вернулся сытым, с головой, что гудела от того, что местные считали музыкой.

Удивительно, но даже в таком состоянии я не забыл, что должен выполнить «движение против потока», а закончив с ним и улегшись, напомнил себе об осознавании, которое необходимо поймать во сне.

Само напоминание мне ничем не помогло, но утром я не сильно расстроился.

— Пора идти дальше, — сказал брат Пон, когда мы поднялись и привели себя в порядок.

Я кивнул, взял посох, сумку для пожертвований и натянул маску убогого придурка. Следом за монахом шагнул через порог и обнаружил, что наше жилище окружает толпа мео-мон: женщины, за спинами которых привязаны дети, еле держащиеся на ногах старики, ясноглазые подростки, мужчины.

Они стояли тесным полукругом, не оставив прохода.

Завидев нас, обитатели селения дружно повалились на колени и начали причитать. Одна из старух протянула руку и несмело взялась за край одежды брата Пона, другая схватила за антаравасаку меня.

Это что, нас не хотят выпускать?

Неужели «Сияющий Будда» велел им держать гостей в плену?

Я ощутил, как внутри проклюнулась почка раздражения, выросла с необычайной скоростью, и через миг я уже сжимал кулаки, с удивлением наблюдая за собственным желанием проложить дорогу силой.

Монах сказал нечто, судя по тону, осуждающее и покачал головой.

«Повелители гор» откликнулись дружным воплем, и заговорил старик, тот самый, что встречал нас вчера, — медленно, запинаясь, с плачущими, просительными интонациями, неловко размахивая руками.

Брат Пон выслушал его речь с каменным лицом, потом развернулся и пошел обратно.

— Они не хотят нас выпускать, — сказал он, когда мы очутились в нашем жилище. — Последние два года мон оставались без урожая, и удача, которую мы принесли, нужна им как никогда… Мне предложили стать местным жрецом в обмен на долю риса, денег и самую красивую девушку селения.

Я раздраженно хмыкнул.

Похоже, местные не в курсе, что буддийские монахи соблюдают обет безбрачия.

— Если хочешь, то и тебе отыщем барышню пошустрее и останемся в этих горах, — продолжил брат Пон, задумчиво глядя в потолок и картинно поглаживая выбритую макушку. — Спокойная жизнь, уважение, а потом и детишки пойдут, один за другим… Красота! Не хочешь?

Мне предложили стать жрецом в обмен на долю риса, денег и самую красивую девушку селения.

Я к концу его издевательской речи кипел от возмущения и сам изумлялся этому: неужели все упражнения и медитации, через которые я прошел, были зря, и я не в состоянии контролировать даже собственные эмоции?

— Хотя нет, не останемся, — тут брат Пон с сожалением вздохнул. — Не выйдет. Наверняка у тебя есть дела, да?

И он поглядел на меня вопросительно.

Я отчаянно закивал.

— Ладно, не бойся, шучу, — сказал монах уже серьезно. — Сегодня ночью уйдем. Немножко удачи мон оставим, чтобы не расстраивались, и отправимся дальше.

Облегчение накрыло меня с такой силой, что я даже вспотел.

— А по поводу того, как тебя штормит, — не переживай, — брат Пон, как обычно, видел, что со мной творится. — Ты утерял привычные точки опоры, лишился стен, державших конструкцию твоего сознания, и поэтому эмоции некоторое время будут кидать тебя, как буря лодку. Главное — не пытайся их давить, гнать, просто наблюдай, созерцай.

Этот совет я вспомнил за день не раз и не два, поскольку раздражение и даже злость посещали меня регулярно, накатывая словно настоящие волны, колючие и обжигающие.

Брат Пон разбудил меня, тронув за плечо, и я заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь во тьме.

— Время, — прошептал монах.

Я проспал всего пару часов и поэтому ощущал себя одеревеневшим, недавняя легкость исчезла без следа. Двигался с трудом, как очнувшийся после зимней спячки медведь, а веки тянуло вниз с неимоверной силой.

— Нас караулят снаружи, — сказал брат Пон, когда я все же сумел подняться. — Поэтому уйти просто так не выйдет.

У меня мелькнула дикая мысль, что мы станем прорываться с боем.

— В качестве удачи мы оставим им вот это, — монах показал мне две вырезанные из дерева фигурки, над которыми он корпел большую часть дня: сидящие в позе лотоса лысые человечки, один напоминает моего наставника, другой — меня.

— Ну а сами незаметно выскользнем, — добавил брат Пон. — Бесшумно, бесследно. Ты на подобное не способен…

Обида кольнула подобно острому ножу.

— В обычном состоянии, — продолжил он. — А вот в состоянии Пустоты… Действуй. Чтобы внутри тебя не осталось хлама, что грохочет сильнее поезда, никаких глупых мыслей или желаний, а только безмолвие.

Я поскреб подбородок, думая о том, что вряд ли смогу вызвать подобное по заказу!

Неужели нет другого способа?

— Можешь воспринимать это как экзамен, — сказал брат Пон. — Справишься — уйдем. Нет — застрянем тут.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать сонливость, а потом уселся прямо на пол.

Надо забыть, что я хочу убраться из этой деревни, выкинуть из сознания все мысли о тех обстоятельствах, в которых я нахожусь, отстраниться от себя, от накатанных дорог сознания…

Поначалу у меня не вышло ничего, я даже не сумел уйти от раздражения.

— Отставь усилия, — посоветовал монах. — Ты же знаешь, что все получается легко. Или не получается вовсе.

Эти слова что-то сдвинули у меня в голове, я будто проснулся окончательно.

Делать все как обычно, но при этом не соотносить действия с собственным «я»?

Что может быть проще?

Граница между мной и окружающим миром растворилась, темнота и само строение, внутри которого мы находились, сделались частью меня, а эмоции словно ушли наружу… я даже вроде ощутил находящихся за стенами людей: один расположился прямо за дверью, другой чуть правее, меж двух хижин.

В этот момент у меня не было ни сомнений, ни тревог, я без слов знал, как нужно действовать.

— Пошли, — сказал брат Пон, и я поднялся.

Восприятие мое как бы растроилось, я существовал одновременно в обычном мире, внутри мягко вращавшегося туннеля из пятнышек-дхарм и осознавал себя обособленным сознанием, из которого все остальное появилось, обращенным на самого себя, вообще не заинтересованным в каких-то периферийных явлениях вроде материальных предметов, меж коих мы двигались.

Спящая деревня, люди в ней, лес и горы вокруг выглядели не более чем полупрозрачной иллюзией, призрачным пейзажем, столь же хрупким, как утренний туман над рекой.

Я струился через него без усилий, свободно, точно поток воды.

Краем глаза заметил парня, что дремал, прислонившись к стене одной из хижин.

В какой-то момент он вздрогнул, открыл глаза и принялся озираться, явно не понимая, что его разбудило, но потом снова заснул. Вторым сторожем оказался пожилой, коренастый мужик, но и он нас проворонил, даже не посмотрел в нашу сторону.

— Люди в первую очередь реагируют на тот шум, что ты носишь внутри себя, — сказал брат Пон, когда последний дом остался позади и мы углубились в заросли. — Только потом обращают внимание на шаги и все прочее.

Я не сразу вспомнил, как именно произвести то телесное движение, что именуется кивком, а когда вспомнил, то решил, что можно обойтись и без него — и так ясно, что я согласен, и ни к чему нарушать внутреннее молчание подобным жестом.

Лес был погружен во мрак, луна еще не взошла, но я шагал за монахом так уверенно, словно видел все как днем. Ветви будто отодвигались, давая дорогу, кочки втягивались, а ямы зарастали прямо перед нами, и тропка вела точно в ту сторону, куда нужно.

Рассвет мы встретили на ногах.

Я к этому времени более-менее вернулся в обычное человеческое состояние, но совершенно не устал. Солнце выползло из-за горизонта, когда мы очутились на очередном перевале, брызнуло в глаза ярким светом, и вскоре стало ясно, что гор впереди нет, только уходящая за горизонт, погруженная в дымку равнина.

Неужели все, теперь только спуск?

А далеко на горизонте угадывается что-то похожее на столбы линии электропередач?

Признаки той самой цивилизации, с которой я давненько не сталкивался.

— Скоро остановимся и поедим, — сказал брат Пон, внимательно разглядывая меня. — Если захочешь о чем-нибудь спросить — спросишь, если нет — то я сильно удивлюсь и решу, что перегнул палку.

Привал устроили у подножия огромного старого баньяна, меж выпирающих из земли корней толщиной с бедро спринтера.

После того как с завтраком оказалось покончено, монах посмотрел на меня, многозначительно задрав брови. Я еще раз поскреб по мысленным сусекам, пытаясь уловить за хвост хоть один стоящий вопрос.

— Так что, мне так теперь и придется остаток жизни проходить в состоянии Пустоты?

— Нет.

— А как же тогда?

— Иначе, — брат Пон пошевелил пальцами, словно выдергивая из воздуха нужные слова. — Опустошение твоего сознания от ложных концепций, цветших там пышным цветом, — необходимый и обязательный этап, но это не значит, что на нем надо остановиться. Вспомни притчу о плоте, которую я тебе рассказывал еще в Тхам Пу. Вспомни фразу одного из древних, что сказал: «Понять пустоту всех ложных воззрений — единственный способ освободиться от них, но если и после этого люди продолжат цепляться за Пустоту, то их можно назвать неисправимыми».

— Но как же так?.. — пролепетал я.

Сознание-сокровищница нереальна, Пустота — всего лишь учебный прием!

Что же тогда вообще существует?

Нирвана, о которой нельзя сказать ни слова?

— Давай вернемся к началу, — сказал брат Пон примирительно. — Вот он, мир, — монах повел рукой, указывая на баньян, на сидящую на ветке птицу вроде сокола, только совсем крошечную, на джунгли вокруг. — Все это не существует. Только не в том смысле, что ничего вообще нет, а в том, что созданная твоими органами чувств картинка нереальна. О том, что лежит за пеленой из образов, мы судить не в силах.

— Но там же что-то есть? — спросил я с надеждой.

— Почти наверняка. Некие неразумные сущности и другие сознания — определенно. Один мудрец потратил жизнь, чтобы написать трактат, озаглавленный «О доказательстве наличия чужой одушевленности», и его книга вошла в канон.

Брат Пон сделал паузу, давая мне осмыслить сказанное, затем продолжил:

— Того «я», которое воспринимает этот мир, на самом деле тоже нет. Фикция, имя, иллюзия… Но вот само восприятие — оно реально, с ним мы и работаем, им мы и являемся, хотя в чем-то оно не менее фальшиво, чем все остальное… Понимаешь?

Нет, я не понимал.

Если все вообще нереально, то ради чего пахать, менять себя?

В чем состоит свобода, в знании того, что вокруг — натянутая на Пустоту обманка?

Не в первый раз я ощутил себя на краю пропасти, совершенно сбитым с толку, без опоры под ногами. Возникло желание заорать во весь голос, потребовать объяснений, даже броситься на брата Пона с кулаками, чтобы он перестал запутывать меня таким образом!

Последнее испугало меня самого.

— Ничего-ничего, не дави его, — с улыбкой сказал монах, угадавший мои намерения. — Пусть вылезает… Рано или поздно эта твоя ненависть выгорит, не останется ничего. Трясет тебя здорово, но это корчи умирающего в муках старого сознания, содрогания распадающейся клетки из оппозиций. Если не цепляться за нее, все пройдет нормально.

Но в этот момент я ему не поверил.

Бусины на четках

Иногда бывает очень полезно вообразить себя мертвым.

Тому, кто перешагнул грань жизни и потерял все, нечего бояться, ему никто не в силах повредить, нет такой вещи, что может его обеспокоить или расстроить, он полностью неуязвим.

Такие вещи, как деньги, репутация, собственное здоровье, его не беспокоят по той простой причине, что у него их нет и быть не может.

Для того чтобы войти в подобное состояние, совсем не обязательно созерцать труп. Этого можно добиться простым сосредоточением, напоминая себе о том, что до того момента, как наше тело превратится в пищу для червей, осталось по меркам вечности меньше секунды.

Так что нет никакого смысла за это тело цепляться.

Подобная практика может быть полезна в ситуации стресса, сильного внешнего давления, социальной конфронтации, в любых условиях, когда излишние эмоции мешают и их надо быстро убрать.

* * *

Для медитации нужно выбрать объект, что, с одной стороны, постоянно доступен, а с другой — достаточно сложен, то есть состоит из некоторого числа деталей разной формы, размера и цвета.

На первом этапе его нужно созерцать, позволив объекту отпечататься в памяти, и чем лучше удастся его запомнить, тем более эффективным будет упражнение.

На втором — разложить объект на части, воспринять его так, чтобы он как бы «развалился», каждая из составляющих оказалась сама по себе, отдельно от прочих, а то, что они рядом, состыкованы между собой, воспринималось как случайность.

На третьем — разорвать между частями объекта всякую ментальную связь, перестать соотносить их друг с другом.

Привычка собирать зрительные впечатления в образы выработана у нас эволюцией и для человека как биологического существа очень полезна. Тот же, кто хочет освободить сознание, сделать его гибким, должен уметь ее отключать, а если и пользоваться, то по собственной воле.

* * *

Эмоции — неотъемлемая часть человеческого существа, и ситуация не меняется даже в том случае, если существо это трансформирует себя, движется по дороге, ведущей к свободе.

На некоторых этапах они даже могут становиться сильнее, брать над нами полную власть.

И вот тут главное — не пытаться их задавить или прогнать, ибо такое поведение основано на насилии, пусть оно прилагается не к внешнему миру, а к части собственной личности.

Подобная тактика не будет эффективной и приведет лишь к росту внутреннего напряжения.

Нужно действовать как обычно, то есть просто наблюдать, созерцать то, как накатывают волны радости, гнева, печали, злости и как они слабеют и уходят. Исключить любые попытки самооценки, следить за процессом отстраненно, без личной включенности.

Впечатление от увиденного рассеялось не сразу, сны мои в эту ночь полнили охотящиеся на меня сетчатые объекты, а проснулся я в холодном поту, испытывая чувство тревоги.

Баржа наша так же ползла по реке, в густом тумане всходило солнце, похожее на огромный апельсин.

Капитан, по случаю утреннего часа раздевшийся до трусов, пригласил нас на завтрак, и мы жевали на удивление безвкусный жареный рис в компании чумазой, воняющей машинным маслом команды.

Честно говоря, когда трапеза закончилась, я вздохнул с облегчением.

Мы устроились на бревнах, точно там же, где вчера, и брат Пон взялся рассказывать мне притчу о том, как Будда приобщал к учению властителей четырех стран света, разговаривая с каждым на его языке.

В один момент голос монаха заглушил рев мощного двигателя и донесшиеся из-за борта голоса.

— А, катер с пограничниками, — сказал брат Пон безмятежно. — Самое время.

Я вздрогнул — нет, только этого не хватало, ведь у меня нет ни паспорта, ни других документов и я по всем правилам являюсь нелегалом, неизвестно как проникшим на территорию Лаоса.

Что они со мной сделают? Наверняка бросят в тюрьму!

Возникла бредовая мысль забиться в какую-нибудь щель под бревнами, чтобы меня не нашли, или спрятаться в трюме.

— Не суетись, — брат Пон погрозил мне пальцем. — Ты чего напрягся?

Я кивнул в ту сторону, где двое матросов перекидывали через борт веревочную лестницу.

— А, погранцы, — сказал монах. — Сдать им тебя, что ли? Посидишь в камере. Прошлый раз это на тебя благотворно повлияло, даже со змеей поладил.

И он захихикал, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд.

На баржу тем временем поднялись несколько человек в бежевой форме лаосской пограничной службы и принялись беседовать с капитаном. Тот ради встречи с представителями власти натянул майку и извлек кучу бумаг, но судя по тону разговора, это все не особенно ему помогло.

— А теперь сосредоточься, — брат Пон в один миг стал серьезным. — Вспомни горы. Войдешь в состояние Пустоты — эти парни тебя не заметят, не войдешь — встретишь закат за решеткой.

Я недоверчиво покрутил головой: одно дело проскользнуть мимо сонных караульных глубокой ночью, и совсем другое — отвести глаза находящимся при исполнении пограничникам. Нас не увидит только слепой, а уж обратить внимание на пару монахов они обязаны, да и капитан с радостью нас сдаст, лишь бы его оставили в покое.

Но то ли страх меня подстегнул, то ли сказалось то, что я делал это не первый раз, но я быстро успокоился, отбросил мысли о том «я», что может пострадать в данной ситуации. Отстранился от эмоций, они стали чем-то далеким, посторонним, как звук бубнящего в соседней комнате телевизора.

— Теперь слушай дальше, — и брат Пон продолжил историю о том, как Будда проповедовал перед богами.

Я сидел перед ним, исполняя полное осознавание, отмечая каждый вдох, шевеление рук и ног. Краем глаза я видел, как погранцы неспешно идут по барже, оглядывая бревна и разговаривая.

Еще пять метров, и они нас увидят.

Я сосредоточился на притче целиком, на смысле истории, на звуке голоса брата Пона, на отдельных словах. Расслабился настолько, что едва не стек на палубу наподобие вытащенной на берег медузы.

Монах сделал паузу, и я обнаружил, что один из пограничников стоит около меня, недоверчиво оглаживает редкие усики и хмурит лоб под фуражкой, словно пытается вспомнить что-то. Рядом с ним появился второй, с круглой физиономией, похожей на непропеченный блин, и они заспорили, размахивая руками.

Третий товарищ в форме присоединился к двум остальным, и они пошли дальше к носу, даже не взглянув на нас.

Брат Пон удовлетворенно кивнул и заговорил снова.

Удивление на миг прорезалось над той зеркальной гладью спокойствия, царившего у меня внутри, и тут же один из пограничников, тот, что с усами, обернулся и уставился на меня.

Уж не знаю как, но я сумел не испугаться, даже взгляда не отвел.

Просто сделал так, что удивление угасло, а вместе с ним исчез и интерес усатого лаосца.

— Ну вот, все и обошлось, — заметил брат Пон, когда пограничники полезли обратно через борт. — Не забывай, что все это событие происходило лишь внутри твоего сознания. Ты наблюдал не объективное явление, они тебе недоступны, а некую манифестацию твоего сознания.

Взревела движком еще одна «манифестация сознания», принявшая облик патрульного катера. Баржа наша качнулась, и судно пограничной службы, украшенное двумя пулеметами, понеслось прочь, оставляя на серой речной глади белый пенный след.

— Но если все вокруг лишь проявления моего сознания, то как быть с путем, по которому я якобы иду? — спросил я у брата Пона ближе к полудню, когда мы перебрались в тенек у рубки и он разрешил мне говорить.

— Дорога к бодхи-просветлению тоже лежит внутри сознания, — ответил монах. — Заключается большей частью в его трансформации, в том, чтобы оно могло взглянуть само на себя, отвергнуть прежние принципы функционирования и обрести новые.

— Тоже внутри сознания?

— Нет. Просветление как раз и позволяет увидеть истинную, настоящую реальность. Обрести абсолютное, неразличающее знание, которое, как я уже не раз говорил, в словах не выразить…

Целый день я медитировал, сидя на бревнах, и к вечеру вошел в такое состояние, когда по собственной воле мог переключаться между тремя способами восприятия: обычный мир объектов, тот, который мы все видим; туннель из дхарм, изменчивых вспышек реальности; лежащее за пределами разума сознание, тот поток восприятия, отражениями коего являются все остальные.

Я осознавал себя не человеческим существом, а рекой вроде той, по которой шла наша баржа, переплетением струй в пределах некоторых ограничений, что тоже являются мной. Внутри царила тишина, ее не могли нарушить ни мысли, ни чувства, хотя ни то ни другое никуда не делось.

Брат Пон располагался рядом, и время от времени он бросал реплики, вроде бы ничего не значившие, но все же позволявшие мне либо удержаться в избранном состоянии, либо без проблем перейти в другое.

Первый раз в жизни я уснул, ощущая себя потоком меняющихся образов и впечатлений, и оказался на грани того, чтобы осознать себя во сне. Обнаружил, что стою на берегу моря, под ногами серый песок, волны лижут мне пятки, а впереди лес, дикое сплетение черных, алых и синих ветвей и листьев.

Я вспомнил, что должен следить за дыханием, за положением тела… и сорвался.

Полетел в бездну сновидений и утром встал в обычном состоянии.

— Ты близок к тому, чтобы стать самим собой, — сказал брат Пон после завтрака. — Наше путешествие прошло не зря, и скоро Меконг принесет нас обратно…

До сих пор я совершенно не задумывался, где именно мы находимся, и только в этот момент осознал, что судоходная река в Лаосе всего одна и что на ней же стоят Нонгкхай и ват Тхам Пу.

Это что, мы уже возвращаемся?

Мысль о том, что все, скоро наше путешествие закончится, наполнила меня печалью. Ведь придется расстаться с братом Поном, вернуться в мир обыденных проблем, одержимых жадностью и ненавистью людей, не видящих дальше своего короткого носа. И от того факта, что все они нереальны, являются лишь манифестациями моего сознания, не сильно легче.

— Твое сознание-сокровищница пробудилось, — продолжил монах, не обращая внимания на мои переживания. — Сменило, говоря другими словами, режим полета. Теперь оно не настолько зачаровано тем сном, в котором пребывало так долго, вышло из автоматического цикла, когда кармические семена приносили новые плоды, в тех вызревали семена и так далее. Оно способно посмотреть само на себя, отразиться само в себе и стать источником истинного знания, картой подлинной, вечной реальности.

«Да, это все очень хорошо, — хотелось сказать мне. — Но что дальше?»

Этот посыл брат Пон уловил или просто заранее знал, в каком направлении потекут мои мысли.

— Ты вернешься домой, — сказал он. — Усвоишь все то, чему научился за это время. Приспособишься, впитаешь в себя, а потом наступит следующий этап обучения.

В мозгу у меня сформировался вопрос «когда?», вот только отвечать на него монах не стал.

— Не жди только, что он будет похож на нынешний, — сообщил брат Пон, многозначительно поглядывая на меня. — Ты и в этот-то раз явился в Тхам Пу, надеясь повторить прошлый опыт, мечтая, что все пойдет по старым лекалам, привычным образом.

Щеки мои, судя по пробежавшему по ним теплу, заалели.

— Мы и отправились в это путешествие еще и для того, чтобы не оправдать этих надежд. Людям свойственно цепляться за старое, уже отжившее, пусть ненужное и неэффективное, но привычное. Шагать прежними путями и не замечать новых, повторять ошибки, словно их никогда и не было.

Ну да, тут он не преувеличил — склонность напрыгивать на одни и те же грабли я не раз замечал и в себе, и во многих знакомых и никогда не мог понять, отчего мы поступаем таким образом.

На этом наш разговор и закончился, и после него я остался в изрядно расстроенных чувствах.

Вышедший проводить нас капитан баржи нацепил фуражку, оказав нам тем самым большую честь.

Судно стояло на месте, бросив якоря, и скрипели тали, опуская на воду лодку. Сходить на берег и снова шагать, бить ноги и страдать от зноя мне не хотелось, куда с большим удовольствием я бы продолжил путь по воде.

Но брат Пон оставался непреклонен, да и шансов возразить у меня не имелось.

Монах напоследок благословил капитана и его чумазую команду, и мы перебрались в лодку. Затарахтел мотор, и обрывистый, заросший кустами берег начал приближаться — там виднелись мостки и ведущая вверх тропка, и все это напоминало пейзаж у вата Тхам Пу.

Но никакого храма видно не было, а это значит, что нам еще идти и идти.

Через пять минут мы полезли вверх по косогору, оказавшемуся куда более высоким и крутым, чем он выглядел с воды. Я мигом вспотел, едва не подвернул ногу, пытаясь успеть за шустрым не по годам братом Поном.

Наверх выбрался, задыхаясь и ковыляя.

— Тут не так далеко, — сказал монах, без сочувствия оглядывая меня с головы до ног. — Вечером будем на месте.

Это сообщение меня не обрадовало.

Вообще я чувствовал себя на редкость паршиво, душу грызли сомнения, мелькали мысли насчет того, что все это путешествие было зря, что если я чему и научился, то мигом забуду все, вернувшись в шумную и людную Паттайю, что ничего внутри меня, несмотря на слова брата Пона, не изменилось.

Я не ощущал себя ни более мудрым, ни более спокойным или душевно стойким. Так же как и ранее, испытывал раздражение, страдал от боли, не всегда мог контролировать себя.

И ради чего тогда было тащиться так далеко?

Монах наверняка видел, в каком я нахожусь состоянии, но молчал.

Заговорил он лишь в самую жару, когда мы остановились передохнуть, выбрав местечко с густой тенью:

— Это все тоже иллюзия. Сомнения издыхающего, корчащегося ума.

Я пожал плечами, все так же глядя в землю.

— Кстати, ты можешь говорить свободно, — продолжил брат Пон. — Обет снят. Молчание поселилось внутри тебя, и ты будешь носить его с собой всегда и всюду, даже болтая без умолку.

— А, хорошо… — протянул я.

— Кроме того, ты стал обладателем нового тела, не забывай! — он многозначительно поднял указательный палец. — Хотя словами тебе ничего не докажешь, придется делом. Встань.

Я неохотно поднялся.

Я мигом вспотел, едва не подвернул ногу, пытаясь успеть за шустрым не по годам братом Поном.

— Достань мне вон тот цветок, — и монах указал на ярко-алую гроздь бутеи, что колыхалась метрах в десяти над землей. — Лезть на дерево не надо. Ты сможешь и так.

— Каким образом? Полечу?

— Перестроишь сознание так, что цветок, являющийся лишь образом восприятия, переместится к тебе в ладонь. Ты все знаешь, все умеешь. Позволь себе действовать! Освободи себя!

Я усмехнулся и картинно протянул руку, изображая могучего мага из кино.

Мир закружился вокруг меня, я перестал видеть лес, брата Пона, лишился восприятия себя, точно распался на тысячи нитей, соединенных вместе, но не жестко, а так, что их можно перемещать относительно друг друга, одну натянуть, другую ослабить. Импульс к действию заставил эту совокупность вздрогнуть, и телесные ощущения вернулись.

В ладони у меня лежала гроздь ярко-алых цветов.

— Э… что… как? — пролепетал я, с изумлением таращась на нее.

— Как видишь, все не так сложно, — брат Пон ухмылялся буквально до ушей, как сытый крокодил. — Если обладать новым телом и пониманием того, что все есть сознание.

Соцветие бутеи он у меня забрал, и мы пошли дальше.

Но настроение у меня кардинально изменилось — нет, действительно, я кое-что могу и за эти месяцы не раз совершал такое, что иначе как чудом назвать нельзя, вспомнить хотя бы встречу с демонами на старом кладбище или тот момент, когда на меня не обратили внимания пограничники.

Выходит, что все было далеко не зря!

То ли брат Пон ошибся, определяя расстояние, то ли мы шагали несколько быстрее, но в Тхам Пу мы пришли задолго до заката, и я, несмотря на проведенный на ногах день, ничуть не устал.

Храм выглядел таким же обветшалым, как и несколько месяцев назад, за это время тут, судя по всему, никто не появлялся.

— Сейчас обед сготовим, — сказал брат Пон, потирая руки. — Есть у меня запасы.

Вскоре над костерком булькал котелок, распространяя запах рисовой каши, а я с недоумением разглядывал вещи, извлеченные монахом из тайника где-то за главным святилищем: рюкзак, рубаха, шорты, паспорт в пластиковой обложке с двуглавым орлом, бумажник, сотовый телефон.

Все это вроде бы принадлежало мне и одновременно не имело ко мне отношения.

— Ничего не пропало? — осведомился брат Пон, помешивая в котелке деревянной ложкой на длинном черенке.

— Вроде ничего, — ответил я.

Наученный горьким опытом, на этот раз я взял с собой минимум вещей, даже меньше, чем минимум.

Мы поели, после чего устроились в тени под навесом.

— Завтра ты отправишься в обратный путь, — сказал монах, пристально разглядывая меня. — И некоторое время будешь жить обычной жизнью, переваривать то, что проглотил в этот раз.

Я молчал, понимая по интонациям и выражению лица, что он еще не закончил.

— Сюда возвращаться не вздумай.

Вот это оказалось для меня неожиданностью, я заморгал и набрал в грудь воздуха.

— Я сам тебя отыщу, когда придет время, — опередил меня брат Пон.

— Но как? Вы же не знаете, где я живу? Я сам не знаю, где буду через год или два!

— Отыщу, не сомневайся. Но не раньше, чем ты будешь готов.

Это было сказано с такой уверенностью, что я сразу поверил — да, отыщет, даже за пределами Таиланда, где-нибудь в глухой деревушке на русском севере или на курорте в старушке-Европе.

— Так что не торопись, живи, но не забывай, что смерть всегда рядом, — монах наклонился вперед и осторожно взял меня за запястье.

И тут же я затылком ощутил леденящее дуновение, с болезненной остротой понял, что она там, та незримая сущность, сопровождающая нас с момента рождения, пустая и в то же время реальная, не имеющая значения и готовая в любой миг прекратить то, что мы зовем собой.

Моя смерть.

Но монах убрал руку, холод исчез, осталась влажная духота тайского вечера.

Перед сном я еще заглянул в храм, с удивлением обнаружил, что в чаше с песком тлеют две ароматические палочки. Успокоив себя мыслью, что их воткнул брат Пон, я некоторое время постоял перед изваянием Будды, вглядываясь в грубо высеченные черты и думая, каково это, быть просветленным.

На ночлег я устроился в хибарке, служившей мне жильем год назад, и уснул в этот раз, не успев довести до конца «движение против потока».

Открыл глаза вроде бы спустя мгновение, но различил звонкое птичье пение, увидел, как сквозь щели в стенах проникают лучи давно взошедшего солнца. Выбравшись наружу, с удивлением обнаружил, что костер не разожжен и что брата Пона нигде не видно.

А меж тем он всегда вставал раньше меня!

Помявшись минут с десять, я рискнул постучать в дверь ветхого сооружения, где должен был спать монах. На мой стук никто не отозвался, и я заглянул внутрь, но обнаружил лишь пыль и запустение.

Похоже, что тут никто не ночевал!

С мыслью о том, что брат Пон ушел втихую, не попрощавшись, я свыкался несколько часов. Поначалу надеялся, что он отошел и сейчас вернется, появится не пойми откуда, чтобы посмеяться надо мной, затем несколько раз крикнул, надеясь привлечь его внимание. Но почему монах так поступил со мной?

Навалилось дурное оцепенение, сбросить которое я смог далеко не сразу, а когда смог, принялся собираться. В любом случае я должен сегодня добраться до Нонгкхая, чтобы сесть на вечерний автобус до Паттайи. Антаравасаку аккуратно сложил и оставил в святилище — Будда за ней присмотрит.

Постоял некоторое время, все еще надеясь, что брат Пон выпрыгнет, как чертик из табакерки, потом вздохнул и заковылял по тропинке.

Полупустой рюкзак казался мне тяжелым, словно куль с картошкой, ноги шевелились с трудом. На ходу вспоминал, что именно пережил за последнее время, где побывал — Чиангмай, горные селения луа, бирманские чащобы с обитающими в них аскетами, Золотой треугольник и логово Большого Босса, охота на йесина и сплав по реке, путешествие на слонах и в кузове грузовика.

И понемногу мне становилось легче…

Почему брат Пон должен тратить время на всякие глупости вроде прощаний и проводов? Что я, маленький мальчик, не способный сам о себе позаботиться, или инвалид, за которым нужен постоянный пригляд?

И вскоре я уже шагал бодро, насвистывая на ходу.

Если надо, то пешком доберусь не только до Нонгкхая, но и до Паттайи, а то и до самой Москвы…

Бусины на четках

Дорога к освобождению не бывает прямой.

Это подъем со ступеньки на ступеньку, и на каждой из них необходимо избавиться от некоего омрачающего фактора в сознании, ликвидировать энергию мешающей привычки или даже просто реализовать семена давней кармы, не дав им породить новые плоды.

Не всегда получается сделать это чисто, и тогда на вроде бы пройденной ступени остается нечто несделанное, нерешенное.

К нему рано или поздно придется вернуться, причем это возвращение иногда смотрится как откровенный регресс: могут явить себя вроде бы давно изжитые аффекты, побежденные эмоции и пороки.

Тут главное не осуждать себя, а понять, чем именно вызван кризис, и попытаться осознать причину.

* * *

К медитации на «собирание объекта» можно приступать лишь после того, как освоен «разбор объекта», описанный в предыдущей главе.

Для этого упражнения нужно несколько сходных предметов, не слишком сложных, но разложимых на части, и начинается все с созерцания одного из них, с мысленной разборки его на части.

По достижении успеха нужно включить в зону восприятия второй объект, затем третий, пока все они не будут осознаваться как сочетания состыкованных друг с другом, но независимых кусков материи.

Когда эта фаза окажется достигнутой, нужно выбрать сходные элементы из всех предметов, скажем, если мы тренируемся на книгах, пусть это будет надпись на корешке. Удалить остальное и попытаться объединить эти элементы в некую новую сущность, собрать из них нечто, не воспринимавшееся раньше.

Быстрый успех маловероятен, слишком усердствовать тут не стоит, поскольку практика очень продвинутая. Зато если удастся ее освоить, это поможет увидеть относительность нашего восприятия и той реальности, которую мы конструируем вокруг себя.

* * *

Мы склонны цепляться за старое, идти проторенными путями, не замечая новых, пытаться решить необычные проблемы хоть и неэффективными, но зато хорошо знакомыми средствами и даже наступать на те же грабли раз за разом.

Происходит это из-за страха перемен, живущего внутри нашего крошечного эго, из-за привычек, что столь ему дороги, являются его частью, доказательством его существования и поэтому не могут быть убраны даже на время.

Тому же, кто хочет освободиться из-под власти ложного «я», нужно отставить эту склонность, не держаться за то, что давно стало балластом, не надеяться, что все пойдет как всегда и что удастся отсидеться в «норе».

Не пойдет и не удастся, в любом случае наступят перемены и придется осваивать новое.

Так лучше делать это добровольно, не дожидаясь жестокого пинка кармы.