Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства «панкратион», уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Великие баталии, гладиаторская арена, любовные приключения и тайные заговоры – все это в историко-фантастическом боевике Валерия Большакова «Преторианец.Кентурия особого назначения».
v.1.1 - Krasnogorie
– «Стингер» слева! – закричал командир вертолета. – Т-твою-то ма-ать!
Семиклассник Сергей Лобанов прилип к иллюминатору. Огненно-дымный шлейф, оранжевый и загогулистый, догонял их Ми-восьмой, а на земле, в месте пуска, поднимались клубы пыли, сверху походившие на облако. Ведомый вертолет ушел влево, вычерчивая лопастями пунктирный световой круг, и канул за Памирские горы.
– Уходим! Живо!
– Берегись!
Лобанов-старший, полковник и начальник заставы, рявкнул командирским голосом:
– Вверх рви, вверх!
– А я что делаю?! – огрызнулся пилот.
Сбоку просунулся штурман-оператор Федя Манюта, бледный до синевы.
– Это засада! – завопил Манюта, глаза по пять копеек. – Все, вешалка[1] нам!
– Молчать, «правак»![2] – заревел полковник.
Надрывно свиристя, «вертушка» пошла набирать высоту. Поздно!
«Стингер» угодил в правый двигатель. Гром взрыва ударил по ушам, а вертолет так подбросило, что Сергей вцепился в свой откидной стульчик, боясь вылететь вон. Чудилось ему – прямо над ним проходит железнодорожный состав, грохоча и скрежеща металлом. «Все, – мелькнула паническая мысль, – отгулял я свои каникулы!» Приложив усилие, он оторвался от иллюминатора и глянул за дверь со стеклянным окошком, задернутым зеленой шторкой. Там гудел и качался грузовой отсек. У правого борта жались на жесткой скамье Искандер со смешной фамилией Тиндарид и Гефестай Ярнаев, одноклассники Сергея и наперсники детских забав. Рядом с ними, хватаясь за пульт, сидел дядька Искандера и Гефестая, борттехник Терентий Воронов. Это был немолодой жилистый мужчина с жестковатым загорелым лицом и шапкой густых седеющих волос, одетый в потертый комбез и коричневую кожанку с косыми молниями на карманах.
– Серый, надень! – Лобанов-старший сунул Лобанову-младшему шлем с ларингами и натужно пошутил: – По ТэБэ полагается!
С трудом разлепив пальцы, Сергей натянул шлем-«горшок» и сжался, оцепенело глядя на горный склон. Склон, качаясь и кренясь, надвигался титанической клюшкой. Щас как вдарит по «шайбе»…
– Пытаюсь сесть! – проскрипело в наушниках.
«Да куда ж тут садиться?!» – ужаснулся Сергей.
Скат горы от седловины шел полого, а затем резко обрывался, падая почти отвесно до самого дна долины Кала-и-Нур, километра на полтора вниз. Только по самому перегибу кручи белела тропа, расширяясь в одном месте, но и этот пятачок усыпали валуны. По тропе «в ниточку» брело человек двадцать, ведя в поводу навьюченных лошадей.
– Это банда Рахмона Наккаша! – прокричал Воронов. – Руин[3] прут, заразы!
– Держись! Вырубаю движки! А то сгорим, на хрен!
Гул стих настолько, что стал слышен рев воздуха, рассекаемого лопастями. И непрерывно звенел предупреждающий сигнал – запредельный, запрещенный режим!
Падая, вертолет за что-то задел, и его развернуло задом наперед. Машина врезалась в валуны, нечеловеческая сила подняла Сергея и выбросила через расколоченный блистер.[4] От пилотской кабины остался только пол, крышу снесло взрывом. Отвалилась хвостовая балка, грузовой отсек вывернуло, как вскрытую консервную банку. Искандер с Гефестаем удержались, а Терентия Воронова швырнуло на исковерканную грузовую створку, и он, в позе распятого, медленно съехал по ней, замирая и обмякая по-неживому. Лицо его залила кровь, она была густо-красной и блестящей.
– Дядька! – заорал Гефестай.
Перепуганного Искандера, сухого, черного, остроносого, украсил свежий шрам на левой щеке. Судорожно всхлипывая, Тиндарид подхватил запястье Воронова и стал щупать пульс.
– Дядь, ты чего?!
Заплакав, Искандер уронил дядину руку, и та упала безжизненной плетью.
Загрохотало, глуша слабые людские голоса, полыхнули клубы огня. Грузно кувыркаясь, ускакала в пропасть пылающая турбина. С шипением и треском рвался боекомплект.
Полковник Лобанов, упакованный в новенький серый горник,[5] стоял на четвереньках и ошалело мотал головой. Подняв искореженный РПК,[6] он с проклятием отбросил горячий ствол.
– Укрыться! – скомандовал Лобанов. – Где Федька?
– Ушел во мраки…[7]
– Ведомого вызывай!
– Слушаюсь, товарищ полковник, – по-уставному ответил пилот и доложил: – Не выйдет, рация вдребезги!
– А, едрить твою! Серый, пригнись и не высовывайся! Гефестай, Искандер! Это и вас тоже касается!
Сергей откатился под хлипкую защиту исковерканного борта и переполз к крутобокому валуну. Мыслей не было. Совершенно. Эмоций тоже. Даже древнейшая реакция на опасность – страх – отсутствовала напрочь. В щель между каменными глыбами Сергей разглядел «вооруженных нарушителей границы». Все они были одеты по моде «той» стороны – в короткие, до щиколоток, матерчатые штаны, в длинные незаправленные рубахи-камис. На ногах – высокие ботинки с застежками, а на головах – нуристанские шапочки поколь, похожие на береты, коричневого или табачного цвета. Банда Рахмона Наккаша… Как поспевал «за речкой на юге» урожай опийного мака, так и начиналось – со всего «Золотого полумесяца» перли в Россию наркоту, транзитом до Европы. В Колумбии были наркобароны, Рахмон Наккаш был наркохан…
Пригибаясь, поводя автоматом, по осыпи прокрался совсем молодой еще контрабандист и выпрямился, не углядев в руках «шурави»[8] оружия. Нарушитель был великолепен – одетый во все новое, в дымчатых очках, с переброшенной через плечо плоской сумкой-планшетом. Удлиненное красивое лицо, плечи развернуты, спина прямая. Он крикнул, подзывая своих, и непринужденно спустился к летунам и их пассажирам.
Командир вертолета майор Швыдкой, жгучий брюнет с хрящеватым, горбатым носом, повредил ногу и стоял, прислонясь к искореженной стойке шасси. Рядом топтался растерянный второй пилот, ушастый и светловолосый старлей Бубликов. Лобанов-отец попытался загородить собой Лобанова-сына, но Сергей воспротивился и утвердился рядом с батей, напрягая ноги, чтобы те не дрожали.
– Ну, командор, – неумеренно восхитился наккашевец в темных очках, – ну, ты и живуч! Полгода тебя выцеливал, сегодня только попал! Ну, думаю, сбил кафира![9] Нет, опять он живой!
– Кончай выеживаться, Мир-Арзал! – оборвал его полковник Лобанов. – Тебе сколько стукнуло? Небось четвертак еще не разменял? Прикажи своим людям сложить оружие, тогда я смогу гарантировать вам ваши поганенькие жизни!
Контрабандисты загоготали.
– Не наглей, командор! – выговорил, отсмеявшись, Мир-Арзал и поугрюмел. – Деньги мы тебе давали? Давали! Почему не берешь? Чтоб не мешал, говорили? Говорили! Почему мешаешь? У Рахмон-джон из-за тебя голова болит! Даврон! Шавкат! – рявкнул он, подзывая подельников.
Вперед вышел Даврон в серо-коричневой шинели, видимо снятой с мертвого сарбаза,[10] в чем уличали запятнанные дырки в полах. Лицо у Даврона было припухшим, с толстыми усами, которые, как у гайдука, спускались ниже подбородка. В руках он с усилием держал ДШК.[11] Рядом, в засмальцованной «пакистанке», встал Шавкат, нескладный, прыщавый парень с фантастическим носом, со слезящимися глазками под белесыми бровками. Он постоянно фыркал, продувая ноздри, а пальцы его ласково поглаживали курки двух автоматиков «ези».
– Будем лечить головную боль! – глумливо усмехнулся Мир-Арзал. – У Даврона ха-арошие таблетки есть, калибра двенадцать и семь!
Бандиты хором загоготали.
– Не вибрируй, Серый… – тихо проговорил отец. – Щас наши прилетят…
– Я не… – пискнул Сергей. Вознегодовав на себя, прокашлялся.
Полковник переступил с ноги на ногу, и, когда покачнулся, боком скрываясь за Сергеевой спиной, его рука скользнула под клапан комбеза. Тихонько щелкнул предохранитель табельного «Макарова».
– Отставить! – крикнул Мир-Арзал, и Даврон разочарованно опустил ствол. – Что прижухли? – Мир-Арзал решил продлить удовольствие и выпендривался: – Ну-ка, спойте чего-нибудь, а то так неинтересно! Гряньте «Интернационал»! Просим, просим!
Бандюганы обрадовались нежданному развлечению, оживились, стали рассаживаться на валунах, на оторванной лопасти, легшей этакой скамейкой между скальных обломков. Тут сзади, от горящего вертолета, донесся стук и скрежет. Сергей дернулся в обороте и увидел Воронова – живого, только без куртки, со слипшимися от крови волосами.
– Я буду запевалой! – сказал борттехник, растягивая губы в кривой ухмылке. Нижняя губа лопнула и набухла красной каплей.
– Дядька! – завизжал Искандер.
Гефестай только лыбился счастливо, шмыгал и подтирал пятерней припухший нос, размазывая копоть по щеке.
– Дядя Терентий! – радостно прошептал Сергей, и тут же его продрало испугом.
Воронов пригнулся, расставив ноги пошире и разведя руки в стороны. И он превращался в кого-то иного, чужого и страшного, будто вурдалак в полнолуние! Все суставы бортача[12] дрожали, ступни и колени выкручивались. Кости смещались, а мускулы вздувались, становясь величиной с голову младенца. А потом дядя Терентий исчез. Вот только что тут был, и нету его! Пропал!
Сережа растерянно повернул голову и уловил размытую тень, как порывом ветра, сдувшую пару нарушителей с обрыва. Он с большим трудом удерживал Воронова в поле зрения и толком понять не мог, что тот делал такое руками и ногами, – слитное, отточенное движение длилось не дольше, чем вспархивание птицы.
Терентий проявился, замерев на долю секунды, и просто взорвался движениями! Левая рука его работала как щит, то ребром ладони, то всею пятерней отбивая ножи-печаки или приклады автоматов. Гибкая рука так и мелькала, звонко ударяя влево-вправо, вверх-вниз. Контрабандисты толклись, как бараны в отаре, кричали, щерились, утробно хэкали, полосовали лезвиями вокруг себя, тыкали дулами автоматов, но все в воздух, все попусту!
А правая рука Терентия заменяла ему меч или саблю. Вот, увернувшись от удара штык-ножом, он стегнул кончиками пальцев по бочине рослого бандита в куртке-«пакистанке» и распорол ткань! И кожу – до кости! Бандит дернулся, и ребром ладони Воронов, словно топором, рассек мышцы плеча противника. Хлынула кровь, заливая рукав цвета хаки черно-багровыми потеками. Ослабевшие пальцы выронили АКМ.[13] «Калаш» еще не достиг земли, когда Терентий сделал выпад, складывая пальцы в острие копья, и вонзил руку в грудь контрабандисту, проламывая ребра и обрывая пульс разорванного сердца…
Сергей смотрел на бой, замерев, не дыша и не моргая. Грузный нарушитель границы в сером халате и грязной чалме заслонил Воронова широкой спиной и тут же смялся, скукожился, попав под удар закаленных локтей бортача. Локти бешено заработали, как шатуны безжалостной машины. Они измолотили нарушителя, вымесили его, и тот упал размороженной тушей – легкие проткнуты сломанными ребрами, печень расплющена, перебитый позвоночник похож на коленвал.
– Бей, бей! – кричал Мир-Арзал с безопасной дистанции. – Мочи его!
На Воронова набросились сразу трое, потом кинулись еще двое, и бортач закрутился колесом, выпрастывая то ногу, то руку. Посыпались хрясткие удары. Хватило секунды, чтобы покалечить всех, попавших под «колесо». Парочка нарушителей в бушлатах забралась на здоровенный валун позади Терентия, забралась явно с дурными намерениями – каждый из них сжимал по пистолет-пулемету «ингрэм», излюбленной «железке» террористов. Остановив убийственное фуэтэ, Воронов с места, не приседая даже, взвился выше своего роста, как лосось в период нереста, и нанес парочке двойной удар, растягивая ноги в поперечном шпагате. Совсем как тот танцор, что отплясывает гопак на сцене Колонного зала. Вот только Воронову никто не аплодировал, а парочка разлетелась в разные стороны, теряя «ингрэмы» и жизни.
– Даврон! – голосил Мир-Арзал, перепрыгивая валун. – Огонь! Огонь!
Куда там… Воронов на какое-то мгновение присел на четвереньки и тут же разжался спущенной пружиной, прыгая, как гигантский кот, метров на восемь! В прыжке он обрушился на бритоголового контрабандиста, двинул ему по шее, почти снося голову с плеч, а ударом ноги отправил в полет Даврона. ДШК достался Швыдкому. Летун, с натугой скалясь, выставил пулемет и пошел садить по нарушителям. Дуло ДШК цвело розочками огня, похожего на сварку.
– По врагам рабочего класса!.. – хрипел Швыдкой.
Полковник Лобанов, опустившись на одно колено, палил из ПМ.[14] Даже Бубликов подобрал оброненный «Калашников» и пускал короткие очереди по врагу.
«А я как же?!» – возмутился Сергей. Он оглянулся. В сторонке от него лежало переднее колесо вертолета, блок с НУРСами,[15] блестела лужа расплавленного дюраля. Искандер с Гефестаем тоже высматривали орудия убийства. Сергей посмотрел за спины стрелявших. Там Воронов побивал ворога – пяткой проламывал черепа, ребром ладони перешибал шеи… Контрабандисты разлетались, как кегли.
– Сзади! – завопил вдруг Искандер. – Дядя Корней! Сзади! Там еще!
Лобанов-отец и Лобанов-сын обернулись одновременно. По тропе бежало человек десять в «пакистанках», в чалмах и поколях. Они потрясали АКМами и американскими винтовками М-16, щерили рты и славили Аллаха.
– Паха! – проревел полковник Лобанов, обращаясь к Швыдкому. – Туда!
Командир сбитого вертолета развернулся, проследил, куда указывал старший по званию, и затрясся, удерживая колотящийся ДШК. Пули крупного калибра швыряли нарушителей наземь, ломали в поясе, пускали кровь струей и вышибали мозги. Крики и стоны заглушили священную формулу «Аллах акбар!», но щелчок бойка прозвучал куда громче. Патроны кончились, «сварка» тухла.
Тогда в военную игру вступил Гефестай. Он на четвереньках подбежал к разбитой кабине вертолета и снял с убитого бандита чалму. Развернул ее, взял в руку, как пращу, вложил увесистый шарик от рассыпавшегося подшипника, покрутил и метнул. Шарик величиной со сливку влепился в лоб бородачу с автоматом наперевес, и небритая личность вытянулась на тропе.
– Аллах акбар! – разнеслось многократно и покрылось отчетливым треском пулеметных очередей, беспорядочным стрекотом автоматов, протяжными, надсадными криками.
Мир-Арзал юркнул в щель, как в норку. Перепуганно визжа, проскакала раненая лошадь.
Искандер Тиндарид, скалясь, как череп на плакатике «Не влезай, убьет!», подобрал здоровенный нож-боуи и бросился в атаку, орудуя клинком, как мечом. Он увернулся от удара прикладом и полоснул бандита по ноге. Тот взвыл, замахиваясь. Тиндарид проткнул ему руку и отпрыгнул, тут же развернулся и ударил ножом следующего бандита – под мышку. Нарушитель грохнулся навзничь, выпуская автомат из скрюченных пальцев. АКМ с двойным рожком, обмотанным синей изолентой, доскакал по щебенке до Сергея, и тот сразу схватил оружие. Наконец-то!
Вскочив, Сергей пробежал пару метров до застреленной лошади, шлепнулся на пузо и выглянул поверх вьюка. Пули долбили неустанно, уходили рикошетом, искрясь и обкалывая камень. Одна полоснула по переметной суме – посыпались палочки анаши, полезли брикеты опия-сырца – резко пахнувшей неаппетитной массы, упакованной в пленку, покатились белые мешочки с печатями – арабской вязью, львами, пальмами, соколами и тремя семерками – так «за речкой на юге» паковали героин. А потом перед самым лицом Сергея возникли грязные ботинки – здоровенный амбал в засаленном халате вспрыгнул на валун, опуская ствол черного «люгера». Сергей закричал и нажал на спуск. «Калашников» коротко затявкал, Сергею в лицо брызнула теплая кровь. Первая кровь… Спазм скрутил сына полковника, но он таки поборол тошноту.
И тут сверху, из-за перевала, донесся глухой стрекот – на выручку шел ведомый. Когда Сергей разглядел за скалистым уступом круговой промельк лопастей, у него даже слезы на глазах выступили.
– Наши! – заорал он. – Батя, наши!
Вертолет заметили все – головы в круглых шлемах, в поколях и чалмах одинаково задрались в небо.
Ми-8 был серьезно поврежден, левая турбина испускала сизый дымок, но пилоты кое-как удерживали машину на одном движке. «Вертушка» угрожающе наклонила нос, и с боевой подвески сорвались НУРСы, дымными указками тыча в скопление коней и людей. Вспухли шары огня, забухали взрывы, сразу же прорезались крики и ржание.
Командир ведомого повел машину прямо на склон, резко погашая скорость. Винтокрылый аппарат упал на кручу и покатился вниз, грузно шатаясь на стойках шасси, все ближе к пылящей земле опуская лопасти.
– Швыдкой! – заорал полковник Лобанов, скидывая с себя труп в полосатом халате. – Под колесо!
Сергей понял отца быстрее майора. Заозиравшись, он подхватил оторванный блок из-под НУРСов и кинулся по склону вверх. Блок оттягивал руки, сердце билось о ребра, как хищник о прутья клетки, а сверху наползала огромная туша вертолета, гремя и грохоча, сдувая камни тугими воздушными струями. Передняя стойка шасси плугом вспахивала щебнистую осыпь.
На карачках, задыхаясь, Сергей подсунул блок под колесо. Вертолет тут же накренился, его развернуло. Сергей вжался в землю, с ужасом чувствуя, как хлещут лопасти, почти касаясь каменного крошева. Сплевывая пыль, он повернул голову и увидел отца, разевавшего рот в неслышном крике. Воронов шкандыбал рядом, опираясь на АКМ, как на костыль. Их обогнали Искандер с Гефестаем, под руки волоча раненого Бубликова, – тот еле ноги переставлял, будто пьяный был, а голова в ЗШ[16]то падала на грудь, то закидывалась в небо.
Нарушителей видно не было, их словно сдуло винтами, потом Сергей приметил подозрительное шевеление на возвышенности – кто-то в чалме разлаписто лез на скалу, волоча за собой «трубу» – РПГ…[17]
Крепкая пятерня отца впечаталась Сергею в спину.
– Молодец, Серый! – гаркнул Лобанов-старший. – На борт!
На коленках Лобанов-младший добрался до бокового люка и юркнул в салон. Половина иллюминаторов щербилась осколками выбитых стекол, а борт был прострочен вдоль и поперек рваными дырками попаданий. Досталось ведомому!
– Держитесь, там! – крикнули из пилотской кабины. – Будем сваливаться!
– А взлететь? – проорал Воронов и закашлялся.
– А на чем?! Левый гавкнулся!
Винт закрутился пуще, напрягая последние лошадиные силы, и вертолет, качаясь и грохоча, сполз на обрыв, перевалился за край…
– А-а-а! – заорал Тиндарид.
– И-и-и! – визжал Ярнаев.
Сергей молчал, сжимая зубы и обмирая.
Добрых полкилометра падал в пропасть Ми-восьмой, пока не перешел в горизонтальный полет. Потянул, сбрасывая САБы,[18] те разлетались слепящими «головастиками», приманивая ракеты. Одна такая канула сверху, с возвышенности, прочертила зыбкий дымный шлейф и тюкнула по САБу, окатив вертолет дробью осколков. Пронесло…
– Боестолкновение с вооруженными нарушителями границы! – надрывался радист-связюга. – На Высокой тропе, ниже седловины! Один двухсотый, два трехсотых![19] Шлите «мигаря»![20]
Сергей устало прислонился к теплому борту.
Мерцало рассеченное лопастями солнце, вертолет гудел, дрожал мелкой дрожью в такт грохочущему ритму турбины, укачивал. Понизу вилась долина, ближе к воде устланная курчавой зеленью худосочных рощиц. Стлань эту прерывали пирамидальные тополя, вскидываясь листвяными колоннами. Склоны окрестных гор были пологи и пустынны, щетинились низкорослым типчаком или опадали изветрелыми скалистыми ребрами. На выходе из каньона открылся кишлак Ак-Мазар, ниже по долине угадывался Юр-Тепе – единственные следы человеческого присутствия в долине Кала-и-Нур. На пологом склоне паслись овцы, по крутизне щипали травку большерогие архары. Овцы пугались рева железного птаха-подранка, архары тоже удирали от вертолета, но с оглядкой – поскачут, поскачут, станут и смотрят: экая тварь! И снова скачут.
Правда, Сережа плохо видел зелень и прыгучих горных козлов – красная кровь так и стояла перед глазами, а мертвые тела все валились, валились, валились… А по отцу незаметно, чтобы он переживал особо. И дядя Терентий спокоен, «как пятьсот тысяч индейцев»…
На последнем моторесурсе Ми-восьмой дотянул до заставы и плюхнулся на грунтовую аэродромную полосу. Оглушенный, Сергей вылез из вертолета. Сощурившись, осмотрелся, будто впервые увидев знакомый пейзаж.
За взлетно-посадочной полосой торчали в ряд пирамидальные тополя. По сторонам неасфальтированного плаца выстроились сборно-щитовые модули. Перед зелеными воротами с выпуклыми красными звездами гнулись полукруглые крыши клуба и столовой. Отблескивал стеклами походный магазинчик военторга с плоским верхом. Отовсюду к вертолету бежали люди в камуфляже, пронеслась пара дюжих санитаров с носилками, а Сергей, понурый и отрешенный, почапал домой. Мимо П-образного модуля политотдела и штаба, где в полузамкнутом Дворике стоял чей-то бюст, мимо шеренги длинных, прямоугольных палаток с плоскими крышами, над которыми торчали печные трубы, мимо линейки машин и прицеповсалонов, темно-зеленых, со скользкими лесенками у дверей, прямо к жилому модулю. К дому.
Это был одноэтажный, приземистый барак, «сочиненный» из фанеры. По широкому, с низким потолком, всегда сумрачному коридору Сергей прошествовал в свою квартирку, разгороженную шкафами на две комнатки.
Давешний бой все не отпускал его, цепко держал, нагоняя тошные воспоминания. А дома все по-прежнему – тот же погромыхивающий холодильник «Юрюзань», те же полки с книгами… Мама в фартуке жарит котлеты.
– Вернулся! – всплеснула мама руками и заохала: – Ты где так измазался?
– Да так… – просипел Сергей уклончиво. Прочистил горло и задал свой любимый вопрос: – Есть есть?
На другой день, после «разбора полетов» и ночных кошмаров, Сергей встал поздно, мокрый весь и вялый. Откинув фиолетовое солдатское одеяло, он подцепил пальцами тапки и прошаркал по коридору в душ, самое капитальное помещение модуля, отделанное кафелем. Тепленькие ржавые струйки принесли облегчение.
Малость освеженный, Сергей вернулся в комнату и лениво оделся – в школу идти только на следующей неделе, каникулы еще… Внезапно он замер, натянув на голову футболку, но не просунув руки. Коварная память шепнула, и голова загудела колоколом: «Вчера ты убил человека!»
Сергей сморщился. Погано как… И тут же озлился: а что, у меня выбор имелся?! Или надо было забиться в уголок и поскуливать, пока хорошие дяденьки побьют плохих и Сереженьку вынесут на ручках?
Энергично завершив облачение, Сергей вышел во двор. По плацу маршировали погранцы в камуфляже, где-то далеко рокотал танк, взревывая двигателем и лязгая «гусянками». Завывание мотора послабее слышалось совсем рядом, за углом модуля, становясь различимым и ясным. Приседая на повороте, вырулила «шишига» – ГАЗ-66. Место водителя занимал Воронов, рядом подпрыгивали племяннички.
– Привет! – закричал Сергей, махая рукой друзьям и, что там ни говори, братьям по оружию.
«Газон» затормозил, и Воронов высунулся в окно.
– Сережка, здорово! – воскликнул он. – А мы как раз за тобой! Прокатимся до Ак-Мазара?
– Давайте! – обрадовался Сергей.
Обежав «шишигу», он забрался в тесную кабину.
– Подвинься! – отжал Сергей Гефестая. – Расселся тут, как фон барон!
– Спать меньше надо! – парировал Искандер.
– А сам-то! – фыркнул Гефестай.
– Вот гад! – вознегодовал Тиндарид. – Я ж тебя защищаю, балда!
– Сам балда! Защитничек нашелся…
– Отставить! – весело скомандовал Воронов и включил первую передачу.
«Шишига», перестукивая хлябающими бортами, покатила. Миновала решетчатые ворота, проехала окопы передового охранения и последний сторожевой пост: БМП, но не вкопанную, а обвязанную по бортами запасными гусеничными траками, – отличная защита от гранатометов.
Навстречу «газону» попался КамАЗ с цистерной, и Воронов, шепотом ругаясь, завертел ручку, поднимая стекло – наливник тащил за собой непроглядную тучу пыли.
– Дядь Терентий, а мигаря посылали? – деловито спросил Сергей.
– Куда? – рассеянно поинтересовался Воронов.
– Ну, туда, где мы вчера… Чтоб БШУ[21] – и всем капут!
– А-а… Посылали… Капут тропе пришел – вся площадка вниз ухнула…
Неожиданно Воронов притормозил и сказал серьезно:
– Разговор есть. Как я вчера намял мир-арзалам по организмам? А?
– Класс! – воскликнул Сергей. – А что это, вообще, было? Кун-фу?
– Да какое там кун-фу… – пренебрежительно отмахнулся Воронов. Подняв палец, он торжественно провозгласил: – Панкратион! То бишь «всеборье»!
– А че это? – округлил глаза Сергей.
– Это такое боевое искусство было у нас… – проговорил Искандер. Воронов вскинул голову, и Тиндарид торопливо поправился: – …У эллинов, у древних, в общем…
Запутавшись, он смолк и нахохлился. Неодобрительно поглядывая на Искандера, Воронов объяснил:
– Панкратион не эллины изобрели, они просто переняли его у египтян, а те толк знали… Жрецы бога Тота еще в эпоху первых фараонов учили избранных «страшной борьбе» – так еще называли панкратион…
– Да, страшно было, – признался Сергей.
– Не потому, – улыбнулся Воронов. – Понимаешь, для эллинов панкратион был чем-то вроде смеси из борьбы и кулачного боя, они ж спортсмены были, занимались панкратионом, как мы боксом или карате. Но жрецы Тота не для болельщиков старались… Считалось, что боец в стиле панкратиона мог не просто хорошо драться, посылая в нокаут любого, но и противостоять злому богу или демону ночи! А уж тут обычной силы и скорости реакции будет не хватать… Надо тренировать иные способности, уже как бы не совсем и человеческие, – сверхсилу и сверхбыстроту, чтобы наносить удары не столько на физическом, сколько на энергетическом уровне! Мне трудно объяснить… Фантастику читаете? Ну вот… Бить надо и кулаком, и биополем! Ясно? Иначе не одолеть бесов!
– Ясно… – выдохнул Сергей.
– Ясно ему… – проворчал Воронов и построжел: – Все, что я говорю сейчас, – великая тайна, и разглашают ее лишь для посвященных! Улавливаете?
– Вы нас… – спросил Сергей и сглотнул от волнения, – научите?!
Вероятно, Терентий не уловил или не понял той надежды, что прозвучала в Серегином голосе. Ее и Гефестай не почуял – Ярнаев с младенчества рос крепышом, румяным и толстым, как пупс. Сергею повезло меньше, он пошел в первый класс худым и болезненным ребенком, кривоногим и большеголовым после перенесенного рахита. А детская стая не любит слабых. Сергея «Головастика» лупили в раздевалке, на переменках, после уроков. Правда, он всегда давал сдачи, но толку-то? Каждый раз, засыпая, он представлял себе, как однажды выучится хитрым приемчикам и покажет «этим всем»! Неужели мечта сбылась?!
– Сами научитесь, – усмехнулся Воронов, – а устод[22] Юнус даст вам уроки. В Ак-Мазаре тайно действует единственная в мире школа панкратиона, где Юнус тренирует избранных. Вчера я видел всех вас в деле и готов поручиться перед устодом… – Воронов спохватился: – А вы-то как, согласны?
– Да-а! – завопили мальчишки вразнобой.
Воронов рассмеялся и тронул машину с места.
Устод Юнус жил в просторном доме на окраине кишлака, а сад за домом разросся так, что занимал места больше, чем пришкольный стадион. Высокие тутовые деревья и южные платаны выстроились в каре, освобождая квадратную поляну.
– Поклонитесь и поздоровайтесь, – наставлял Воронов «избранных».
– Угу… – рассеянно отвечал Искандер. Гефестай кивал только, а разволновавшийся Сергей едва ли слышал слова Терентия.
– И поменьше говорите, устод терпеть не может болтунов!
– Угу…
– Вот вам и «угу»! Заходите! Э, разуйтесь сначала!
Сережка скинул кеды и зашел в прохладную комнату, как тут говорили, «семибалочную», – ровно столько расписных балок удерживало потолок. Три высоких окна бросали голубой, зеленый и желтый свет сквозь разноцветные стекла. Весь пол был устлан громадным пестрым ковром, у стен лежали аккуратно сложенные курпачи – узкие стеганые покрывала, заменяющие таджикам диваны. Мебели почти что не было, только невысокий резной столик – хантахта – стоял посередине, и все.
Было приятно вминать голыми ступнями тугой ворс ковра… еще бы сердце не колотилось как ненормальное, совсем хорошо было бы!..
В свете, лившемся из окошка, Сережа рассмотрел седого, но крепкого человека в одних лишь коротких штанах. Человек сидел на ковре, подложив ноги под себя, и то ли медитировал, то ли дремал.
Сергей неуверенно оглянулся на Воронова, и тот знаками показал: кланяйся!
– Здравствуйте, устод! – сказал Сережа и поклонился. Племянники почтительно согнулись за его спиной.
– Здравствуйте, – тут же откликнулся устод, открывая необычные для здешних мест голубые глаза. Повернувшись к Воронову, он слегка склонил голову: – Приветствую тебя, Хранитель.
– Это те мальчики, устод, – негромко сказал Воронов, – я говорил вам…
Устод Юнус покивал и скомандовал:
– Раздевайтесь!
– Как? – растерялся Сергей. – Совсем?
– Совсем, – спокойно сказал устод.
Сережа сжал губы и разделся, искоса поглядывая на оголявшихся друзей. Гефестай, если и смущался, то не своей наготы, а двух складок на животе – был он отроком упитанным и плотным, «краснощеким богатырем с мышцами». Искандер же скинул с себя одежду так спокойно, будто стоял в закрытой душевой, где его никто не видел.
Устод внимательно оглядел всю троицу, а потом положил свою ладонь Сергею на лоб. И словно благодать ниспослал – так вдруг покойно стало, а лоб ощутил приятную прохладу.
– Сколько тебе? – спросил Юнус. – Тринадцать есть?
– Мне четырнадцать уже! – сказал Сережа и испугался: а вдруг мастер не берет в ученики таких «старых»?! Он добавил торопливо: – Я только в восьмой перешел…
И стал себя ругать – болтаешь много!
– В секцию ходил? – продолжал расспрашивать устод, глядя на сбитые Серегины костяшки.
– Нет! – помотал головой Сережка. – Только с пацанами… Иногда…
– Всегда побеждал? – с интересом спросил устод.
– Когда как… – признался кандидат в ученики.
Устод перешел к Искандеру.
– Александрос, сын Тиндара? – спросил Юнус.
– Да, – ответил Искандер.
– Эллин?
– Д-да… – с запинкой сказал Тиндарид и покосился на Воронова.
– Фехтуешь?
– Да так… – замялся Искандер. – На «троечку»…
Устод кивнул и занялся Гефестаем. Ярнаев сразу заулыбался, заблестел белыми зубами. Юнус пощупал его бицепс, и Гефестай гордо напряг мускул.
– Что я говорил? – сказал Воронов. – Бойцы!
Устод отнял руку и велел «избранным» одеваться.
– Не слушайте его, – сказал он, – вы не бойцы, вы только зародыши бойцов. А станете ли ими, зависит от вас. – И добавил скромно: – Ну, и от меня тоже… Будете приходить по вторникам, четвергам и субботам. Не опаздывать, не спорить, не лениться, не болтать. Ступайте…
Часы до вторника тянулись неимоверно долго, по капле-секунде перетекая из сегодня во вчера. Но вот, наконец, за отрогами Шугнанского хребта затеплилось солнце, блеснуло меж пиков. Настало утро. Отец собрался и ушел на службу. Едва дверь за ним закрылась, Сережка встал. Все! Время пошло!
Ровно в семь нуль-нуль он вошел во двор к устоду. Устод сидел на суфе[23] под чинарой, безмятежно глядя на пильчатый хребет вдали. Потом посмотрел на часы, встал и запер ворота. Посторонним и опоздавшим вход строго воспрещен!
Устод не скомандовал построение. Он разулся и сказал негромко:
– И вы снимайте обувь… Все снимайте!
Сергей даже плечами не пожал – что делать, если «форма» такая? Каратисты в кимоно занимаются, боксеры в трусах, а в панкратионе тренируются голяком… Он разулся, стащил с себя штаны вместе с трусами, снял рубашку и звонко шлепнул по животу. Готов к труду и обороне!
Устод дождался, пока пыхтящий Гефестай стянет, прыгая на одной ноге, потертые штаны, и сказал:
– Для начала побегаем. Во-он до той горки и обратно!
Сережа устрашился – до «той горки» было как до Луны – и стал готовить себя к подвигу. Но особого героизма не потребовалось – устод сторонился каменных россыпей, ведя босых и голых гавриков по траве или набитыми тропками.
Знобкий ветерок приятно овевал разгоряченное тело, Сергей то несся вверх по рыхлому песку, сбивая дыхание, то сбегал по колючей стерне типчака, объеденного архарами, но больше всего он переживал из-за другого: а вдруг кто увидит?! Ладно, там, погранцы встретятся, а если девчонки из школы?! С другой стороны, это было даже приятно – вот так мчаться и сверкать голой задницей! Ощущение нагого тела добавляло остроты и прелести миру вокруг, горы и небо воспринимались ярче, насыщенней, выпуклей.
До «той горы» они еле доплелись, взопревшие и выжатые, и устод, ни капельки не уставший, решил «избранных» прополоскать. Под горой, в кругу скал, грелось на солнце мелкое озерцо, переливавшееся через край водопадом.
– Туда! – показал устод.
Отроки послушно встали на плоский, выщербленный камень, прямо под поток, и заухали, изо всех сил крепясь, чтобы не завизжать, – водица-то холодная!
– Показываю упражнение! – спокойно сказал устод.
Отведя кулаки к поясу, он широко раздвинул ноги и присел в боевую позу всадника. Тут же перенес вес тела на правую ногу, подтянул к ней левую и скрутил обе, разворачиваясь и снова переходя в исходное положение. При этом голову он держал постоянно обращенной к северу.
– Повторяйте!
Сергей принялся повторять, дрожа от холода и покрываясь гусиной кожей, сопротивляясь напору воды, гнущей его и пластавшей. Хоть камень под ногами не скользил, и то хлеб…
– Мыслью сожительствуйте с каждой мышцей, – говорил устод назидательно, – провожайте внутренним зрением каждое сокращение! Заставьте тело не чувствовать холода и мокроты! Пусть ваш дух обретет бесстрашие и уверенность!
Помучав «избранных» вдосталь, устод Юнус потащил их дальше и выше. Закоченевший Сергей разогрелся на бегу, а учитель вывел всю троицу на скалистый уступ и заставил повторить упражнение, «танцуя» на самом краю.
– Запоминайте! – говорил он менторским тоном и показывал на Гефестае, куда бить: – На шее сбоку и сонная артерия, и яремная вена, и блуждающий нерв. Если нанести вот сюда легкий удар, то он вызовет резкую боль, сразу упадет давление, замедлится дыхание. После среднего удара ваш противник «поплывет» и упадет в обморок от недостатка кислорода. Сильный удар вызовет мгновенную потерю сознания и смерть. А вот уши, – устод похлопал ладонями по оттопыренным раковинам Гефестая. Ярнаев расплылся в ухмылке. – Ударив по ним легко, вы добьетесь сотрясения вестибулярного аппарата, и ваш противник потеряет ориентацию. Удар посильнее вызовет болевой шок и беспамятство. При сильном ударе возникнет острая боль, возможна смерть… Отрабатывать удары будем внизу. Бегом марш!
К подножию «избранные» поскакали через рощу горных сосен, пиная пятками стволы, стуча кулаками по сучьям, подныривая под одни ветки, перепрыгивая через другие…
…Они долго-предолго висели, уцепившись пальцами за крошечный уступ на отвесной стене, – сначала на одной руке, затем на другой. Выстаивали мучительные минуты на кончиках пальцев ног, замирая в боевых позах. Закаляли ребра ладоней, локти и даже лбы, околачивая ствол дерева. Бесконечно повторяли экзерсисы, шагая на цыпочках по шатким чурбакам или между разведенных костров, – огонь и грел, и обжигал. А ты не мешкай!
…Когда Сергей приплелся домой с первой тренировки, ноги его гудели, руки отваливались, а все тело болело, будто его избивали палками – долго и со старанием. Но желание заниматься не пропало, напротив – окрепло. Смазав сбитые ноги маминым кремом, Сергей торжественно поклялся себе овладеть искусством побеждать. Обязательно! А придет черед дать бой злому божеству или демону, и он этой нечисти покажет…
Так Сергей Лобанов выбрал свою дорогу. Первого сентября он пошел в школу-десятилетку в Юр-Тепе, куда Лобанова, Тиндарида и Ярнаева подвозил «пазик» с заставы. Закончил восьмой класс с одной тройкой. Перешел в девятый. Класса с десятого приставать к нему перестали – помогли штудии устода Юнуса.
В школе Лобанов не вел себя как образцово-показательный ребенок, и пятерок за примерное поведение ему не выставляли. Бывало, получал «пару» или пропускал уроки, удирал с классного часа, целовался с Лейлой из параллельного, скучал на комсомольских собраниях. Но по-настоящему Сергей занимался по вторникам, четвергам и субботам. С уроков панкратиона он и его друзья не сбегали никогда. Здесь самой высшей оценкой была похвала учителя, а укоризненный взгляд устода Юнуса был хуже любых записей в дневнике.
…Летом 91-го устод собрал «избранных» в обширном подвале своего дома, где они занимались в зимние холода. На самом-то деле не подвал это был, а зала древней крепости, неведомо кем выстроенной, – то ли кушанами, то ли бактрийцами. Просто за тысячелетия наносы так укутали руины, что те ушли на глубину погреба.
На толстых шестигранных колоннах, поддерживавших свод, щерили клыкастые пасти позеленевшие бронзовые химеры – держаки для факелов. Красноватый свет метался от легкого сквозняка, и по мощной кладке стен, по гладким плитам пола ерзали зловещие тени. Трое выпускников, вроде бы отученные бояться, заробели. ТУ школу они закончили, теперь им надо было пройти Посвящение в ЭТОЙ.
Сергей, как и его товарищи, кутался в белую тогу и дрожал. То ли холод камня пробирал его сквозь тонкие подошвы сандалий, то ли суеверные страшилки. Кто жил за этими стенами века и века назад? Кто оборонял крепость и пировал в этом зале? Не шатаются ли их призраки по сводчатым коридорам? Не они ли шаркают по стертым ступеням винтовых лестниц? Однако атеизм и материализм возобладали в Сергее и заставили его признать иную версию – сквозило по залу и поддувало. А тога была Сергею, длинному как жердь, коротковата.
– Холодно! – пожаловался Тиндарид.
– Слушай, – свистящим шепотом заговорил Ярнаев, – почему в этом?
– Обычай такой, – вздохнул Сергей.
За годы ученичества он сдружился с Ярнаевым и Тиндаридом по-настоящему, по-мужски – сработали некие надчеловеческие законы приятельства, подобные тем, что соединяют разные атомы в молекулу. Кровью и потом сцементировалась их дружба.
– Тебя, знаешь, как по-римски зовут? – сказал Ярнаев, лыбясь. – Сергий Корнелий Вар!
– Корнелий – потому что Корнеевич? – уточнил Сергей, чуя подвох.
– Ага!
– А почему Вар?
– «Вар» по-латински будет «кривоногий»! – с ухмылочкой растолковал Искандер.
– Щас получите! – пообещал Сергей и задрал тогу, уныло пялясь на неровные конечности, умеренно волосатые и мускулистые. Пятки вместе, колени врозь…
– Ни фига, – утешился он, – мне по подиуму не шастать!
– А как по-латински «повышенная лохматость»? – спросил в пространство Гефестай.
– Щас точно кто-то получит, – пригрозил Лобанов и резко оправил тогу – под стрельчатой аркой нарисовалась фигура устода Юнуса. Устод тоже был в тоге, только пурпурной, и вышагивал с достоинством императора Рима.
Ученики одинаково поклонились, устод ответил им сдержанным кивком.
– Сегодня я здороваюсь с вами в последний раз, – негромко сказал он. – Я дал вам все, что знаю сам, и теперь только от вас зависит, какие всходы дадут семена, мною посеянные… Вы обучены «прыжку барса» и «прыжку лосося», «геройскому удару» и «встречному удару». Я горжусь, что сумел преподать вам даже «геройский изгиб острия копья»… Вы хорошо владеете «приемом боевого грома» и «приемом движения навзничь», «приемом косящей колесницы», «приемом колеса», «приемом сильного дыхания»… Конечно, трех лет очень мало, но все же вы многому научились, теперь вы те, кого здешний народ называет «нимтаёр», полузрелыми. Дозревайте! Матерейте! Пускайте в рост ваш дух и ваше тело, и я рад буду узнать, что вы подыметесь до уровня «таёр»! Больше мне нечего дать вам. Мой сосуд пуст, ваши наполнились. – Устод Юнус помолчал и торжественно закончил: – Сим посвящаю вас и благословляю на борьбу против зла и несправедливости!
Трое переглянулись с облегчением и радостью – отныне они посвященные!
Устод подходил к каждому «выпускнику» и говорил ему что-то свое. Приблизившись к Сергею, мастер Юнус сказал:
– У тебя, Лобанов, сильный, жестокий и безжалостный характер. Ты станешь либо великим человеком, либо великим негодяем. Тебе сильно мешает горячность и вспыльчивость, но пока что честь и справедливость проводят тебя по лезвию бритвы… Постарайся и впредь сохранять баланс между добром и злом!
– Приложу максимум усилий! – пылко пообещал Сергей.
– Приложи… – мягко улыбнулся устод и громко обратился ко всем: – А теперь берите факелы и пойдемте. Распечатаем кувшинчик мусалассы![24]
На заставу Сергей вернулся отрешенным и печальным. Закончилась целая глава его жизни. И какое продолжение последует?.. Однако уже во дворе родного модуля его грусть смело, как веником паутину. Дядя Терентий как-то подувял, а отец сиял, словно золотая подвеска на груди красавицы.
– Серый! – воскликнул он радостно. – Мы переезжаем! Мне квартиру дали!
– Представляешь, – оживленно тараторила мама, – папу в Абхазию направляют! В Сухуми жить будем, у самого моря!
– Ур-ра! – завопил Сергей и обменялся с дядей тайным знаком: я посвящен!
Облегченно выдохнув, Воронов присоединился к коллективному выражению восторга.
Абхазия оглушила и закружила Сергея, как беспечный и бестолковый карнавал. Глаза, изголодавшиеся на скупой и суровой палитре Памирского высокогорья, буквально объедались роскошеством красок Юга, пышным кавказским разноцветьем, расточительным до неприличия. Синее небо, лазурное море, белые домики в нагромождениях глянцевой зелени – понятно было, почему северяне, газовики и нефтяники, дурели на южных пляжах! Сдуреешь тут…
Хотя сперва Сухуми Сергею не глянулся – дурацкий морвокзал, серое бетонное чудище, загораживало весь вид. Но потом семейство Лобановых потолклось около арки на набережной, куда выходили фасады сразу трех отелей – «Рицы», «Ткварчели», «Абхазии», – и Сергей признал-таки Сухум «русской Ниццей», где стыковались Турция и Греция, Россия и Кавказ, деловая Европа и знойный Восток.
Поселили Лобановых в ужасном Новом квартале, но близость Черного моря искупала убожество советского стиля. Квартиру полковник Лобанов получил на пятом этаже, с видом на садики в частном секторе, где поспевали мандарины и хурма, бушевали заросли мушмулы и лавровишни.
Протопав по гулким пустым комнатам, полковник опустил на пол громадный баул с пожитками, выдыхая заветное:
– Прибыли!
Мама суетилась вокруг картонного ящика с посудой.
– Сергей, – спросила она озабоченно, – а ты не опоздаешь с поступлением?
У Лобанова-младшего сразу испортилось настроение и холодок пробежал по хребтине.
– С каким поступлением? – пробурчал он, хотя прекрасно знал, с каким.
– А ты что, – выпрямилась мама, держа в обеих руках овальное блюдо, – в вуз уже не собираешься?
– Нет! – решительно сказал Сергей и внутренне сжался: ох, сейчас начнется…
– Сере-ежа-а! – протянула мама грозяще-укоризненно. – Как это понимать?! Тебе год до армии!
– Ничего, – усмехнулся Сергей, – отслужу как надо и вернусь!
– И как же ты будешь жить – без диплома?! У тебя ж вообще никаких «корочек» нет!
– Перекантуюсь как-нибудь, – пожал плечами Сергей и с деланым безразличием уставился в окно.
– Серый, – сказал молчавший до этого отец, – а ты, вообще, мыслил насчет будущего? Куда тебя тянет?
– Да он… – запальчиво начала мать, но полковник Лобанов успокаивающе обнял жену за плечи, и та сникла.
Сергей длинно и тоскливо вздохнул.
– Не знаю, батя, – честно признался он. – Я ж не потому не хочу идти в институт, что ленюсь! Ну не знаю я, чего хочу! Вот, к чему меня тянет? Ат-тличный вопрос! Только вот ответа я на него пока что не нашел! – Сергей спешил высказаться, пока мама не перебила. – Говорят, в каждом свой талант зарыт. А мне-то какой откапывать? Все мои способности – это скорость реакции да координация движений, ну, приемчики всякие могу показать… Не лодырь, вроде, кое в чем кумекаю. Надо будет, добьюсь чего угодно! Вот только чего именно? Какие такие мои желания? А фиг их знает…
Сергей насупился и мрачно глянул за окно, на праздничную зелень садов. После недолгого молчания отец спросил:
– И чем думаешь заняться?
Сергей почувствовал облегчение – гроза проходит! – и бодро ответил:
– Я еще там, у арки, объявление прочел. В военный санаторий спасатели требуются, там корочки не нужны, было бы здоровье…
В доказательство того, что здоровьем он налит по горлышко, Сергей повел костлявыми широкими плечами. Спасибо устоду Юнусу, набил в организм силы!
– Ладно, – вздохнул отец, – потом поговорим. Дуй в свой санаторий. Если что, я позвоню, кому надо…
Устраиваться «через папу» не пришлось, Сергея взяли без разговоров – из Лобанова-младшего вырос высокий блондин с большими костлявыми лапами, с симпатичным жестким лицом и очень ясными серо-голубыми глазами. Такой, да чтоб не спас?! Хотя следить за отдыхающими в бинокль и мужественно тащить из моря утопающих купальщиц Сергею почти что не пришлось. Основную массу времени отнимали прогулочные катера «Радуга» – то профилактику им делай, то моторы починяй. В паре с Сергеем работал его однолетка, Эдик Чанба, механик божьей милостью. Это был черноглазый здоровяк с длинными волосами а ля хиппи, малорослый и коренастый. Эдик чаще всего разгуливал в одних леопардовых плавках, отчего загорел до цвета седельной кожи. Был он кавказских кровей, полуабхаз, полуадыг, русских девушек любил, а вот к Сергею относился прохладно и сдержанно. «Привет!», «Пока!» – вот и все общение.
…Закончился бархатный сезон, зима, короткая как мини-юбка, сменилась бурным весенним цветением, и вновь курортники завалили своими бледными телами лежбища у моря. В августе 92-го Сергею стукнуло восемнадцать, и Родина-мать прислала ему повестку. Вместе с ним проходил медкомиссию и Эдик, сын полковника Лобанова опознал его лишь по выгоревшим пятнистым плавкам – роскошный «хвост» хипповавшему абхазу срезали «под нуль». Получив военный билет, Эдик смягчился к Сергею, хотя черта между ними, за которую ни-ни, оставалась нестертой (Лобанов подозревал, что остаточная холодность вызывалась разницей в росте).
Перед «купцами» Сергей не слишком откровенничал и о своем владении приемами панкратиона не распространялся. Ну его… Забреют еще в десантуру и погонят в «горячую точку»! А оно ему надо?
Однако судьбу обмануть не удалось.
Темно-зеленый КамАЗ с табличкой «ЛЮДИ» на коробчатой будке отъехал от военкомата, взрыкивая дизелем, и вывернул на Профсоюзную. Новобранцы, выглядывая в узкие окошки, дико засвистели и затарабанили по гулким стенам: прощай, гражданка!
Сергей сидел у самой двери, Эдик притулился напротив.
– И куда нас теперь? – спросил Чанба.
– В Гудауту, наверное, – пожал плечами Сергей. – А может… не знаю!
Эдик печально покивал. И тут начали происходить события.
Ужасный грохот отрезал все звуки, грузовик подбросило и опрокинуло на бок. Рюкзаки, сумки, бритоголовые призывники – все смешалось в вопящую, стонущую кучу. Знакомо продолбил ДШК, дырявя крышу будки, ставшую стенкой. Пули, противно чвакая, впивались в тела. Вопли перешли в вой.
– Уходим! – закричал Сергей и ногой вышиб дверцу.
– Куда?! – округлил глаза Эдик.
Сергей не ответил. Выбравшись на четвереньках, он огляделся. Грохоча гусеницами, проехала БМП. На броне, как мухи на дерьме, сидели грузины, потрясая кто «калашами», кто початыми бутылками вина. Из-за крыш пятиэтажек выплыл Ми-24, метко прозванный «крокодилом», плавно развернулся и выпустил НУРСы по жилой «хрущобе». Было хорошо видно, как взрывом вышибло окна квартиры, как разлеталось горящее белье с веревок.
– Это чего? – раскрыл глаза и рот Эдик.
– Война! – коротко бросил Сергей.
Толстяк в пижаме, выскочивший на балкон глянуть, что там за диво, схлопотал осколок и перевалился через перила, кулем рухнув на крышу голубого «Москвича».
Спотыкаясь на ровном асфальте, Сергей перебежал к кабине КамАЗа. Кабины не было. Снарядом ее разорвало, как бумажную хлопушку, а от тел двух офицеров и водилы одна гарь осталась.
Из переулка, поводя автоматами, выбежали грузины, человек пять или шесть. Командир их, живописно обрядившийся в гимнастерку с оторванными рукавами и застиранную пилотку, махнул рукой вправо-влево, и группа разделилась. Трое, короткими перебежками, кинулись к горящему КамАЗу, где толпились растерянные новобранцы.
– Это гвардейцы ихние… – пробормотал Эдик за плечом у Сергея. – «Мхедриони»!
– До сраки мне их гвардия! – пробурчал Сергей и начал движение, с места совершая «прыжок кота». Перескочив гвардейцев, глазом чиркнув по «лицам кавказской национальности», обращенным вверх, Сергей упал «на четыре лапы» и обрушился на захватчиков с тыла. Издав «геройский клич», он заехал тому, что справа, курчавому и заросшему типу, по кадыкастой шее, смещая позвонки, а левому, лупатому, звезданул в ухо, чем нанес травму, несовместимую с жизнью. Третий грузин, тот, что бежал посередке, как раз обернулся и силился понять, кто на них напал. Пока до него доходило, Эдик успел подскочить и грохнуть вражину разводным ключом.
– Готов! – сказал он слабым голосом.
– На! – Сергей протянул Эдику автомат. Чанба ухватил оружие со второй попытки – его мутило. Лобанов взял себе другой АКМ и содрал с убитого «лифчик» с запасными магазинами. Руки у Сергея не дрожали. Потому, наверное, что нервы были натянуты до звона.
– К военкомату? – спросил он мнения новобранцев. – Или куда?
– Не, мы к своим, – мотнул головой Артурчик Авидзба, «худой и звонкий» горец. – Можно автомат?
Сергей молча перекинул ему лишний трофей и воззрился на Эдика.
– И мы? – вопросил Чанба.
– Бегом! – сказал Сергей.
И они помчались к морю – их матери работали в одном санатории. Сергей чувствовал себя как во сне. Нет, смердело по-настоящему, и разбитая коленка саднила вовсе не фантомной болью. Но то, что творилось в городе, могло происходить только во сне. Слишком уж резок был перепад между явью мирной и явью военной.
Улицы Сухума, некогда спокойного курортного местечка, выглядели нереально и жутко, будто на них шли съемки голливудского блокбастера. Но труп девочки в изодранном платье, горящая «Волга», танк Т-72, поводивший пушкой на перекрестке, пара штурмовиков Су-25, бомбивших высотки 5-го микрорайона, не походили на декорации. Война шла взаправду.
Пятиэтажка на углу, по которой «работал» Ми-24, была будто освежевана – наружная стена осыпалась, выставляя напоказ квартирные потроха, чью-то разбитую, расстрелянную жизнь. «Крокодил» крутился над универсамом, лениво постреливая.
– Ноль-седьмой… – отрывисто сказал Эдик на бегу. – Это Джимми Майсурадзе номер! Аса грузинского! У него кличка, знаешь, какая? «Черный полковник»!
– Весь из себя… страшный? – выдохнул Сергей.
– Да не! Это сорт вина такой! Очень его Джимми уважает! У, гад, садит и садит… Прячься!
С ревом и подвыванием на улицу вывернула пара армейских «Уралов». В кузовах грузовиков стояли и голосили гвардейцы «Мхедриони», половина в камуфляже, половина в штатском. «Уралы» остановились, и грузины полезли через борта, организованной толпой ринулись грабить гастроном и универмаг.
Посыпались витрины, загуляло эхо довольного гогота, хлопнул одиночный выстрел. А самые дисциплинированные, откинув задние борта «Уралов», взялись за разгрузку. Крякая и голося, они снимали «цинки» с патронами, шумно скатывали по доскам автоматическую безоткатную пушку, выволакивали ящики со снарядами и длинные зеленые контейнеры.
– ПЗРК[25] «Игла»… – распознал Сергей тару, и скомандовал: – Тебе левый «Урал», мне правый!
Выскочив из-за мусорного контейнера, он короткими очередями снял «своих» грузинов и помог Эдику добить гвардейцев, скачущих через борта левого грузовика. Злая радость скручивалась и распрямлялась в нем. «Так вам и надо!» – твердил Сергей про себя. Он глянул через капот, и в ту же секунду две круглые дырочки, расползаясь тонкими трещинками, возникли в ветровом стекле «Урала». Что-то горячее и опасное стригануло Сергея по волосам. Побелевший Лобанов махом упал на асфальт и каркнул:
– Магазин!
Приседая и пятясь, Эдик послал в сторону гастронома длинную очередь, выстреливая последние патроны. Не, тут нужен иной калибр… Сильно пригнувшись, Лобанов подбежал к безоткатке.
– Эдик! – проорал он. – Ко мне!
– Щас!
Эдик подтащил снаряды, Сергей зарядил и выстрелил. Грохнуло. И тут же рвануло в гастрономе, полыхнули огненные сполохи. Пустая гильза зазвякала почти неслышно, пуская удушливый дымок.
– Огонь! – восторженно скомандовал Эдик, затолкав новый снаряд.
От взрыва витрины надулись, как наполненные ветром паруса, и рассыпались сверкающими стекляшками.
– Сматываемся! – крикнул Сергей. – Рулить можешь? Заводи!
Ни слова не говоря, Эдик запрыгнул в кабину. Мотор взревел. Сергей выпустил еще пару снарядов, сиганул в кузов и заколотил по крыше кабины.
– Гони!
«Урал» дернулся и покатил вдоль по улице. Грузины повыскакивали из недограбленных магазинов, беспорядочно тратя патроны и злобу. Сергей шлепнулся на дно кузова, умоляя Вседержителя и Творца пронести мимо перекрестный огонь. Пронесло…
«Опоздали!» – мелькнуло у Сергея, когда он увидел здание санатория. Все стекла расколочены, на стенах выбоины от пуль крупного калибра, пляж перерыт мелкими воронками, кое-где песок впитал лужи крови. «Комета-44», перегруженная беженцами, уходила в море. А под широким навесом террасы, на раскатанном брезенте, лежали убитые. Семь человек. Шесть мужиков в шортах и плавках и одна женщина в белом халате и тапочках. Сергей помертвел – это была его мама. Эдик тоже узнал спокойное лицо тети Лены, обрамленное кудряшками крашеных волос, и горестно вздохнул.
Завхоз санатория, Петрович, выглянул опасливо из расколоченных дверей.
– Это с-с в-вертолета! – заговорил он, заикаясь. – Л-люди загорали, а он п-по ним из п-пушки! Ох, в-возвращается!
Петрович показал за дома вдоль набережной. Над их крышами всплыл Ми-24. Бортовой номер «07». Сергей встряхнулся, муть на душе осела.
– Это он… здесь? – уточнил Сергей, кивая на тела.
– Он, он! С-семерочка, б-блин!
«Черный полковник» даже внимания не обратил на возню у санатория. Вертолет пролетел над берегом, сотрясая воздух клокочущим рокотом, и унесся в море. С боевой подвески сорвалась пара РСов и унеслась к плюхавшей на волнах «Комете».
– Мимо! – закричал Эдик. – Яп-понский городовой! Лоб, врежь ему!
А Лоб с холодной настойчивостью собирал ПЗРК. Пригодилась «военка», преподанная на заставе!
– Сука!.. – повторял он вздрагивавшим голосом. – Сука какая!
Ми-двадцать четвертый развернулся над волнами, отсвечивая боками в свете послеполуденного солнца. Сергей навел ПЗРК. С яростным шипением ушла «Игла», таща за собой нитку дымного шлейфа. Всклубился шар взрыва, хвост «крокодила» полетел в море.
– Попал! Попал! – заверещал Эдик. – Ага!
Ноль-седьмой завертелся и ухнул в волны, сверкавшие обливной синью, заколотил лопастями, словно пытаясь выплыть, и пошел ко дну…
Президент Грузии бросил на захват Сухума полсотни танков, сорок орудий, три тыщи полусолдат-полууголовников. А у абхазов были в запасе одни старые градобойные пушки да самодельные броневики. Боевыми единицами военно-морского флота стали прогулочные теплоходы «Комсомолец Абхазии» и «Сухум», а в качестве бомбардировщиков использовались мотодельтапланы и чиненый-перечиненый «кукурузник».
Сухум пришлось отдать врагу. Сергей Лобанов и Эдуард Чанба отошли с бойцами отрядов сил самообороны в село Эшера, за речку Гумиста.
В октябре была битва за Гагры, было отражение десанта грузин с моря, были рейды, атаки, марши…
Через год абхазы отбили Сухум. Грузины беспорядочно отступили к Ингури, а Шеварднадзе, лично руководивший обороной, спасся бегством на Ту-134, переполненном ранеными и беженцами.
…Сухум был тих и пуст. В дом Эдика Чанбы угодила авиабомба, и Сергей новел друга к себе. Замирая, он поднялся на знакомую площадку. Обтер о штаны потные руки, задержал дыхание, позвонил в дверь. Отец был дома. За один год он постарел лет на десять.
– Ну, хоть ты живой… – выговорил отец, тиская сына и жмурясь.
– Ничего, товарищ полковник, – улыбнулся Сергей, – все будет нормально…
– Ошибаешься, Серый, мне уже генерала дали…
– Тем более!
– Квартиру обещали в Москве, – сказал отец с тоской. – Эх, как бы твоя мама радовалась…
– Ладно, бать, не переживай… – вздохнул Сергей и неловко приобнял отца. – Пойдем мы…
– Да куда ж вы пойдете?! – всполошился генерал Лобанов.
– В военкомат, доложимся по всей форме…
– Я обязательно звякну на самый верх! – пообещал Лобанов-старший. – Надо, чтобы вам засчитали «боевые»!
– Все равно дослуживать придется! – махнул Эдик рукой.
– Зато, батя, я теперь точно знаю, к чему меня тянет, – сказал Сергей с усмешечкой. – Добиваться справедливости! С оружием или так! Того гада, который маму… Мы его на дно пустили. А в вуз я после дембеля поступлю!
Закинув автоматы на плечо, Эдик с Сергеем удалились.
Дослуживать они отправились вместе.
Утром 5-го ноября Сергей Лобанов проснулся поздно, часов в восемь. Праздничный день, можно и поваляться.
Сергей с хряском зевнул, с хрустом потянулся и блаженно расслабился, оглядывая свою «двушку» со всеми удобствами. Отцово наследство. Проморгавшись, он перевел взгляд на батин портрет. Генерал Лобанов, при всех онерах и причиндалах, выглядел орлом.
Странно даже: когда генерал жив был, они редко виделись, а теперь, когда генералу поставили в ногах памятник со звездой, его резко стало не хватать…
Требовательно закурлыкал телефон. Сергей нащупал трубку и поднес к уху:
– Алле?
– Это офис фирмы «Симург-ауто»?
– Да.
– Простите, а с кем я разговариваю?
– С директором. Лобанов, Сергей Корнеевич.
– Очень приятно! У меня старый «фолькс», ему уже лет двадцать, если не больше. Гремит, зараза! Движок ему сможете перебрать? Ходовку, там…
– А, ну, нет проблем. Подгоняйте… Начальнику мастерской я сейчас звякну. Он вам все обскажет… Зовут его Эдуард Тагирович Чанба, это механик – ой, да ну!
– Чамба?
– Чанба. Через «н», Наташа.
– Ага, ага… Спасибо, до свиданья!
– До свиданья…
Сергей встал и быстро оделся. Начинался новый день.
На улице было промозгло и слякотно, набухшие тучи крутились над Москвой, распарывая сизые чрева о шпиль университета. Поток машин струился по Вернадского из пункта «А» в пункт «Б». А раздетые деревья устраивали стриптиз – махали голыми ветками и сбрасывали с себя последние листья.
– Унылая пора… – пробормотал Сергей.
Грянул звонок. Лобанов подцепил трубку. В трубке трещало и посвистывало.
– Алле? – сказал Сергей и добавил погромче, перекрикивая помехи: – Алле!
– Не кричи, Лоб, – послышался спокойный голос, – я тебя хорошо слышу.
– Искандер?! – радостно воскликнул Сергей. – Привет! Как жизнь, сын славного Тиндара?
– Нормально… – сдержанно ответил Искандер.
– Как там Гефестай? – весело балаболил Сергей. – Как дядя? Чего не приезжаете?
– Слушай, Сергей, – серьезно сказал Тиндарид, – у дяди Терентия большие проблемы. Ты можешь прилететь? Только срочно!
– Что случилось? – насторожился Сергей.
– Рахмон Наккаш – помнишь такого? – совсем прижал дядьку, – обрисовал ситуацию Искандер. – Наккаш пробился в депутаты меджлиса, Юр-Тепе уже как бы его вотчина, да почти что феод. Творит, что хочет. И вся его банда при нем, как штурмовики при Адольфе. Мир-Арзал в помощниках ходит…
– А погранцы? – перебил друга Сергей.
– Какие? – горько сказал Тиндарид. – Застава уже лет десять как закрыта. У нас теперь даже мост через Пяндж не охраняется, ну тот, что в Хороге… Никаких шансов! Ты слушай, пока меня не прервали. Дяде известна тайна, про… к-хм… в общем, про одну пещеру (Сергей почувствовал мимолетное раздражение: от друзей у них секреты!), а Рахмон думает, там сокровища! И он устроил настоящую охоту на дядю, выжил его из дому, обложил, как… как не знаю кого. Терентий скрывается в горах за Ак-Мазаром, но в прятки с Наккашем играть бесполезно – долина тупиковая, а вход, он же и выход, Рахмон блокировал. Да ты и сам знаешь… Дядю надо спасать, – сказал Тиндарид с напором, – а положиться мне не на кого, местные трусят, а ты далече…
– Не теренди, – оборвал его Сергей, – совесть у меня еще есть, и память не отшибло. Надо так надо. Сегодня и вылетим, я и дружбан мой.
– Через блокпост не прорывайтесь, – присоветовал повеселевший Тиндарид, – назовитесь лучше какими-нибудь, там, кикбоксерами. Завтра праздник, а бои без правил – это номер обязательной программы. Вас пропустят без разговоров…
– А что хоть за праздник? – осведомился Сергей, но Тиндарид уже бросил трубку. – Чтоб этим «перестройщикам» долбаным… – сказал он с чувством, пока набирал номер мастерской. – Алле! Кто это? Мишка, ты? Покличь там Тагирыча, скажи – срочно!
– Да он тут! – ответил невидимый Михаил и передал трубку.
– Алло, босс! – заговорил телефон смачным тенором. – Пролетариат на связи! Низы смиренно внимают верхам!
Сергей вздохнул – неисправим! – и сказал:
– Эдик, помнишь Искандера? Он еще в позатом году приезжал!
– А як же! Искандер… как же его… трынди-брынди… Тиндарид! Характер зюйдический, истинный грек…
– Ему надо помочь. Ты со мной?
– Как прикажете, босс!
– Какой я тебе босс, морда кавказская?! – рассердился Сергей.
– Молчи, угнетатель!
– Ты можешь серьезно, балда?!
– Сам балда! Чего ты ерепенишься? Надо так надо! Нешто мы без понятия?
– Учти, – честно предупредил Сергей, – там и убить могут!
– «Мне сладостен напев трассирующей пули!» – продекламировал Эдик и добавил значительно: – Как говорил мой дед Могамчери: «Не того спасай, кто тебе роднёй доводится, а того, кто тебя самого спасал!» Так я в аэропорт?
– Пулей!
– Рикошетирую! – хохотнул Эдик, и трубка издала короткие гудки.
Москва – Домодедово. Домодедово – Душанбе. Душанбе – Хорог. По Памирскому тракту Сергей с Эдиком добрались на попутке до самого Юр-Тепе. Еще в российском стольном граде они оба вырядились в бесформенные тренировочные штаны и длиннющие футболки, безразмерные куртки, крутые кроссовки и шапочки-«чеченки». Прям-таки, дуэт рэперов на гастролях. И удобно, и образ кикбоксеров поддерживает на уровне.
«Микрик» остановился, не доезжая до кишлака, – тормознули их на блокпосту, у двух штабелей бетонных панелей, зажавших дорогу. Трое бородачей в камуфляже, с автоматами и с поколями на бритых головах, одинаковые, как тройняшки, лениво подошли к автобусу.
– Слишь, ты? – обратился тот, что слева. – Кто куда?
– Бойцы, – не моргнув глазом, ответил Сергей. – На туй.[26]
– Приза хотим! – ухмыльнулся Эдик. – А хорош ли приз у Рахмон-джон?[27]
– Ай, хорош! – зацокал языком тройняшка. – Двухкилограммовый джип!
«На героин меряют!» – поразился Сергей и хлопнул ладонью по микроавтобусу:
– А этот сколько потянет?
– Этот? – тройняшка скатал губы трубочкой. – Грам двесть-трист… Тошность, слишь, никогда не биват лишний! – пошутил бородатый и махнул рукой прибывшим: – Пожаловат!
«Добро пожаловать!» – перевел Сергей и раскланялся с тройняшками.
– Ну, блин… – прокомментировал Эдик. – Вообще!
И двинулся, как привык, «на четвертой скорости».
– Тормози, – осадил друга Сергей. – У них тут туй! «Слишь»?
Да, по всем признакам, в кишлаке был праздник – отовсюду шел шум и гам, рыдала домра и сыпал рубаб, а ветерок доносил аппетитный запах плова.
– Сегодня ж шестое ноября! – осенило Чанбу.
– И что? – удивился Лобанов.
– Совсем отсталый! – насмешливо покачал головой Эдик. – День конституции у них, понял?
Тут на центральную улицу Юр-Тепе, заглушая домры и рубабы, вышел самодеятельный оркестрик. Краснорожий толстяк дул в трубу, тужась до предынсультного состояния, валторны выли и стенали, а ударнее всех трудился барабанщик, колотя по барабану и гремя тарелкой.
Стараясь не обращать внимания на галдеж, Сергей обшарил взглядом улицу. Узкую и пыльную, ее обжимал двойной ряд дувалов,[28] глинобитные дома отворачивались от улицы, пряча дворы. Шуршала жесткая осенняя листва чинар.
– Гляди, кто пожаловал! – шепнул Эдик, тыча подбородком в сторону блокпоста. Сергей глянул.
К Юр-Тепе, подскакивая на буграх, пылил «Мерседес» с мигалкой. За ним, на почтительном отдалении, следовала пара черных джипов.
– Рахима Наккаша машина! – определил Сергей. – Ба-альшой человек! Подлый, как хорек, и скользкий, как глина после дождя! Видать, о корнях вспомнил, вонь рейтузная!
«Мерс» важно приблизился к толпе встречающих. Жители кишлака в едином порыве возликовали и окружили машину. «Мерседес» еле двигался, бампером раздвигая принарядившихся дехкан.[29] Потом на крыше авто открылся люк, и депутат меджлиса[30] явил себя народу – огромный, пузатый, розовый кабан. Народному восторгу не было предела…
– Где ж наши? – тревожился Сергей, вглядываясь в толпу.
– Давай, босс, – сказал Эдик, – в народ сходим!
– Давай, пролетарий хренов…
Народ гулял. Отовсюду неслась музыка – брякал и звякал оркестрик, надрывались длиннющие трубы – уж никак не короче водосточных, терзались домры, а с подоконников резали ухо черные ящики динамиков, наяривая бравурные марши. Прямо из казанов ели шурпу, молодые гафизы пели, а пожилые аксакалы кучковались на верандах, вспоминая далекие годы молодые. Слышались возгласы:
– Хорошо сидим!
– Добавочки мне, Зухра! Вот спасибо!
– Все равно плохо! Вот когда Сталинабад был, до такого бы не допустили!
– Ай, хорошо, что Рахим-джон приехал!
– Совсем как раньше – «ноябрьские» празднуем!
Симпатичная девчушка в национальном костюме, сильно накрашенная и должным образом проинструктированная, поднесла Наккашу блестящий, словно лакированный каравай и прощебетала нечто приветственное. «Дорогой гость» величественно покивал, отщипнул хлебца, потрепал девчушку по щечке… Лобанову остро захотелось сплюнуть.
Обойдя толпу, он вышел к родной школе – одноэтажному строению в стиле «баракко», окруженному палисадничком и хилыми зелеными насаждениями. Несмотря на легкий приступ ностальгии, прогуляться по гулкому, темному коридору «копилища знаний», содрогаясь от вида темно-зеленой краски на стенах, более приличествующей какому-нибудь СИЗО, Лобанова не потянуло.
– А где ж тут Микс-файт М-1? – завертел головой Эдик. – Где туземцы месят друг друга на потеху баю? Или беку?
– Хану, – поправил его Сергей и повел на баскетбольную площадку за школой. Там свистели и стенали болельщики – площадку превратили в майданчик, где состязались любители борьбы куреш. Обычная борьба на поясах – два пахлавона[31]в штанах, закатанных до колен, открывающих мускулистые икры, в коротких безрукавках на голое тело и в тюбетейках на мясистых затылках ухватились друг за друга и пыхтели, кряхтели, кружась и норовя бросить противника на три точки. Вот один пахлавон, с длиннющими усами, вцепился своему визави в поясной платок, дернул и обрушил того на спину. Толпа взревела от восторга. Побежденный вскочил, красный и потный, но что ж тут поделаешь? Судьба такая! Пахлавон со злостью скомкал тюбетейку, обтер пот с лица и нахлобучил обратно на голову.
– Ты уже здесь? – прогудел знакомый голос и предупредил: – Стой на месте, не оборачивайся!
– Гефестай? – спокойно сказал Сергей. – Что с дядей?
– Плохо, значить, – пробасил Гефестай, – взяли дядьку.
Сергей непроизвольно сжал кулаки.
– Надо выручать, – сказал Эдик, не отводя от пахлавонов безмятежного взгляда.
– Кто ж спорит… – басом отозвался Гефестай. – Дядьку в зиндане[32]заперли – это в бывшем бомбоубежище, вон оно, через улицу. Искандер там…
– Я уже здесь, – послышался негромкий, запыхавшийся голос. – Они выставили охрану… а все тюремщики на крыше торчат, ждут боев… им оттуда все как с трибуны видно. Парни они азартные, уже ставят на победителя. Если их отвлечь хорошей дракой, на двор вертухаи даже не оглянутся…
Сергей скосил глаза, чтобы увидеть друзей. Ни капельки не изменились! Искандер все такой же тощий и нескладный, сухой и черный, со шрамом на худом лице. А на фоне огромного, широкого Гефестая Эдик теряется, как незначительная величина…
– Ясненько, – сказал Сергей. – Драку беру на себя. Я им устрою показательные выступления – ой да ну!
– Делайте ставки, господа! – не удержался Эдик.
– Ты не шуткуй, юморист-сатирик, а двигай со всеми вместе!
– Значить, я с тобой останусь, – прогудел Гефестай.
– Здрасте, а кому орудовать шанцевым инструментом? Топайте отсюда, друзья-товарищи, как-нибудь один справлюсь…
Друзья-товарищи скрылись в толпе, а Сергей, без особых церемоний растолкав дехкан, пролез в ближний круг.
Наккаш был уже здесь, только не стоял, как все, а сидел в подставленном кресле.
По майданчику топтались двое. Оба – здоровые лбы, поперек себя шире. Один в мятых штанах, типа пижамных, другой в обрезанных джинсах, древних, поношенных «бананах». Голые торсы бойцов бугрились мышцами – словно ядра перекатывались под натянутой кожей.
– Видишь того, без тюбетейки? – шептались в толпе. – Зять ис-самого Рахим-джон! Холмирзо!
– Да ты что?!
– Да! Очинно опасный! Марди мардон![33]
Лобанов внимательно посмотрел на Холмирзо. Это был огромный мужик с круглой, наголо обритой головой. Скобка черных усов соединялась с бородкой и придавала Холмирзо сходство с кинематографическим басмачом. Уши как оладьи пришлепнуты к шишковатому черепу, крупноватый нос хищно раздувается, а в глазах дрожит нетерпение живодера – скорей бы вцепиться, закогтиться, терзать и рвать! Лобанов гадливо поморщился, и эту гримаску Холмирзо уловил. Он вскинул голову и уперся в Лобанова взглядом, тяжелым и неприятным. Сергей твердо и бестрепетно глянул на Холмирзо. Нехорошая улыбочка зазмеилась по пухлым, слюнявым губам пахлавона.
Игру в гляделки прервало мановение руки Наккаша – подошла его дочь, смуглая Хасият, затянутая в модный костюмчик, и депутат дал отмашку.
– Ду-укбози-и мекунем![34] – проверещал устроитель боев. – Тан ба тан!
Холмирзо повернулся к своему противнику, накачанному верзиле с тяжелой челюстью и вислым чревом. Демонстративно повращал могучей шеей, присел, разводя колени, встал, сделал неприличный жест – мол, хана тебе! Верзила злобно заворчал и трахнул громадным кулаком в ладонь-лопату: это тебе хана!
– Холмирзо-о Самадов! – прокричал устроитель. – Против гостя нашего туя – Усмона Азиза!
Верзила стукнул себя в гулкую грудину и выпятил тяжелую челюсть. Толпа заметно оживилась, юркие личности засновали, втихомолку собирая сомони,[35] рубли и доллары. Ставки сделаны.
Холмирзо ощерился, приседая и выставляя руки. Усмон трубно взревел и бросился на Самадова. И тут же заработал каллазани, удар головой в лицо, – по подбородку гостя потекли две струйки крови из разбитого носа. Толпа взревела, но яростный рык Азиза был еще громче. Он ринулся на Холмирзо, как валун с горы, однако Самадов выскользнул из могучих лап и заехал Усмону локтем в бок. Усмон развернулся, нанося муштзани, – удар кулаком, но не достал верткого Самадова.
Толпа будто взбесилась – люди вопили, махали руками, слюной брызгали, бились об заклад, ставили то на Усмона, то на Холмирзо. Только Холмирзо ускользнет и треснет Азиза – поднимаются ставки зятя Наккаша. Достанет «гость туя» кулачищем своим Самадова – больше ставят на Усмона.
Неожиданно Холмирзо сделал Азизу подсечку – гигант грохнулся наземь. И тут же извернулся ужом, хватая Холмирзо за ногу. Тот дернулся, но куда там! Гость, рыча и пуская кровавые сопли, хрипло дыша ртом, перехватился, встал на колени. Холмирзо забился, лягнул Усмона, но тот даже внимания на это не обратил.
Толпа пришла в неистовство, даже вальяжный Наккаш вскочил, завопил, поддерживая зятька. И зятек не подкачал – так звезданул Усмону по тестикулам, что гость лицом посинел. Вывернулся Самадов, вскочил, и давай гостя Дорогого ногами месить. Усмон Азиз мычал, ворочался, харкал темной кровью, а Холмирзо зарумянился, стылая улыбочка заплясала на разбитых губах.
– Победа! – заверещал устроитель, бросился к Холмирзо и вздернул его руку. – Победил Самадов!
Толпа взорвалась свистом и улюлюканьем. Двое бритых парнюг в кожанках уволокли Усмона Азиза с майдана.
– Кто выйдет против победителя?! – надрывался устроитель. – Кто бросит вызов Холмирзо?
А Холмирзо, высморкавшись двумя пальцами и обтерев их о штаны, вытянул руку, указывая на Лобанова.
– Вот он!
«Тоже мне, Вий нашелся!» – усмехнулся Сергей и громко сказал:
– На хрен ты мне сдался, синий ишак?
– Выходи давай! – заревел Холмирзо, багровея до вздувания вен.
– Люди! – заорал Сергей, высматривая друзей на заднем плане. – Надрать задницу «поччо Наккаш»?[36]!
Толпа боязливо молчала, лишь один голос высказался «за».
– Кани, бо забони руси гуед![37] – прокричал Сергей.
– Надират! – перевел свое пожелание храбрец-одиночка.
– О! – просиял Сергей и сбросил куртку с плеч.
Рахмон Наккаш хмурился, Хасият строила Сергею глазки, а на фоне серой стены бомбоубежища-зиндана проявилась громоздкая фигура Гефестая. Можно начинать!
Первым напал Холмирзо – нанес очень быстрый удар рукой. Целил он Сергею в горло, но Лобанов рефлекторно отдернул голову и ответил тоже на уровне подсознания – отбил удар в стиле панкратиона. То есть не просто блок поставил, а с нанесением вреда. Холмирзо сморщился, ощутив острую боль в локте, отшагнул и высоко подпрыгнул, выбрасывая ногу и целясь пяткой в голову Лобанову. Сергей с удовольствием врезал Самадову по щиколотке и проговорил:
– Слышь, ты? Кончай!
– Щас кончу! – хрипло выдохнул Холмирзо.
Он крутанулся юлой, нанося высокий удар сначала левой ногой, а потом, обернувшись кругом, правой. Лобанов даже бить не стал, пригнулся быстро и выпрямился.
– Бей! – надсаживался возбужденный Наккаш. – Настучи кафиру по башке! Врежь ему!
– Ур! Ур![38]– вопила толпа.
Самадов атаковал, нарвался на встречный удар и чуть без руки не остался. А Сергей чуть отступил, соображая.
Холмирзо хуже всего охранял голову… Надо было достать его ногой, так, чтобы угодить в переносицу, – удар средней силы между бровей гарантирует болевой шок и потерю сознания…
И тут Лобанов сам открылся. На какой-то миг, но и этого мига хватило Самадову, чтобы задеть правую руку Сергея – трицепс пронзила резкая боль, мышца онемела, и конечность повисла плетью. Холмирзо тут же закрепил успех, рубанув костяшками пальцев Лобанову по почкам.
Сергея выгнуло дугой от сумасшедшей рези в боку. Звуки расплылись, свет померк, и Лобанов упал, чувствуя удушье от выброса адреналина.
– Не таёр я, – прокряхтел он, – ох, не таёр…
«На автомате» Сергей перекатился, вслепую уберегаясь от ударов лингазани и зонузани – ногами и коленями. Самадов вспотел, хэкал распаленно, глаза его горели, хищный, хрящеватый нос раздувался, издавая прерывистое сопение.
– Бей, бей! – вопили в толпе.
Внезапно Сергея охватила ярость. Он показал Самадову «поворот вверх» из богатого арсенала панкратиона – подсекая одной ногой и добавляя другой для верности. Холмирзо свалился, но тут же вскочил – одновременно с Лобановым. Правая рука у Сергея работала еще плоховато, но он и с левой бил нехудо…
Лобанов безошибочно ткнул Самадова большим пальцем в четвертое подреберье. Холмирзо отпрянул, серея лицом, и стал рубить ладонями воздух, создавая вокруг себя зону поражения. Лобанов пошевелил правой – вроде оклемалась… Хана Самадову, сейчас он его вырубит. Холмирзо, видимо, тоже понял это и решил сподличать – выхватил нож-печак, которым баранов режут, и бросился на Лобанова, скаля длинные желтые зубы.
– Мочи его! – надрывались самые отмороженные.
– Во имя Аллаха! – вскрикнул испуганно одинокий голос. – Остановитесь, правоверные!
Но куда там… Усилием воли Сергей вогнал себя в боевой транс. Эту хитрую науку устод Юнус преподал им на последнем году обучения.
Свет несколько померк, а шум и гам доносились будто из Зазеркалья – звуки растягивались так, что резкий вскрик слышался низким мычанием. Время послушно замедлилось, секунды еле тянулись, люди едва шевелились – стояли почти недвижным строем, растягивая рты и помахивая руками. Даже резкий замах Холмирзо казался ленивым потягиванием. И только Лобанов двигался быстро и ловко в загустевшей реальности, в мире, вдруг переключенном на пониженную передачу.
До глаз Сергея дошел блеск стали, он различил вычурные арабески на лезвии печака, резную костяную ручку, побелевшие пальцы Холмирзо с пятнышком зеленки на мизинце…
Тщательно примерившись, Лобанов отбил печак ударом ладони по плоской стороне клинка с уклоном в сторону. Не вовремя он бросил взгляд на зиндан. В проулке между чинарами и бетонной стеной стоял «уазик», прозванный «козликом». К его распахнутым дверцам поспешали трое, влекущие четвертого. Порядок!
Хищно прянувшие пальцы Холмирзо, метящие в зрачки, Сергей заметил за долю секунды до ослепления и тут же нанес страшный удар Самадову в кадык.
Сергей ни о чем не думал в этот момент, за него все решили мышцы и нервы, опередив врага и уберегая зрение.
Сергей услыхал звонкий шлепок и слившийся с ним мокрый хруст. Панкратион не учил миллиметровке, это было искусство реального боя, где выигрыш – жизнь, а проигрыш – смерть. Выпад получился таким могучим, что Сергеевы костяшки и дыхательное горло Самадову перебили, и сонную артерию травмировали, и шею свернули.
– Босс! – донесся крик Эдика, и Лобанов будто очнулся, вышел из транса.
Увидел падающего Самадова с неестественно изогнутой шеей и иссиня-белым лицом, увидел замерших дехкан и лишь потом разглядел подъезжающий «уазик».
– Убили! – завизжала Хасият, падая на колени рядом с Самадовым. – Убили! Убили!
«Козлик», беспрерывно сигналя и взревывая мотором, вломился в толпу, бодая «гвардейцев» Наккаша. Эдик отворил дверцу, щерясь в неслышном крике.
Ноги были как чужие. Лобанов неловко добежал до «уазика» и плюхнулся на сиденье рядом с водительским. УАЗ тут же взвыл и, будто оправдывая прозвище, запрыгал по ухабам и бордюрам, задним ходом вырываясь на дорогу. Дядя Терентий, сидевший за рулем, оскалился.
Лобанов посмотрел на Воронова, заметил рваную рубашку, сбитые костяшки и ссадины.
– Ты как?
– Втянул тебя… – виновато проговорил Воронов. – Ай, нехорошо…
– Пустяки, – сухо ответил Лобанов, – дело житейское! – Он почувствовал, что теряет самоконтроль, и грубо приказал: – Газуй, газуй давай! Сейчас вся свора кинется по следу!
– Взять! – орал Наккаш. – Убить кафира!
Пахлавоны, подручные депутата меджлиса, простые Дехкане – все скопом сорвались с места. Взревели моторы пары джипов «лендкрузеров». Бледные женщины высовывались из окон, причитая, охая, протягивая мужьям и братьям схороненные «Калашниковы». Потрясая оружием, кишлачники, ближники Наккаша и просто сочувствующие полезли в кузов бортового КамАЗа. Четверо или пятеро всадников проскакали на покорных пастушеских лошадях, воинственно гикая и подбрасывая старенькие винтовки. Сафари на человека началось.
Воронов гнал, срезая углы. Там, где дорога делала петлю, он ее «затягивал», пуская «уазик» скакать по траве.
– Вкругаля, значить? – поинтересовался Ярнаев, неизвестно как втиснувший свое крупногабаритное тело в закуток заднего сиденья.
– Нет, Гефестай, – подал голос Воронов, – надо… м-м… к метеостанции!
– Не доедем! – честно предупредил Гефестай. – Дороги нет! Плавали – знаем!
Лобанов не стал даже спорить. На станцию так на станцию. Долина, она как бутылка – войти и выйти можно только через горлышко. А горлышко забито пробкой – Юр-Тепе не проскочить.
– А на какую вы хотите станцию? – спросил Эдик, пригибая голову, чтобы не треснуться. – На ту, где синоптики пропали?
– Они не пропали, – пробурчал Воронов. – Они ушли…
– Куда?
– В одно место…
– Ох, финтите вы что-то!
Лобанов глянул в зеркальце заднего обзора и поймал напряженный взгляд Воронова. Дядя Терентий подмигнул ему и сказал:
– Догоняют!
– Жми на газ! – вырвалось у Тиндарида.
– Да я и так…
«Уазик» несся по травянистому склону, впереди уже завиднелся Ак-Мазар. Тут через гребень холма грузно перепрыгнули два черных джипа. Один не удержался, встал на передок и опрокинулся, плюща крышу. Так бы ему и кувыркаться до подножия, но громадный КамАЗ, подскакивая на ухабах, сослепу врезался в повалившийся «лендкрузер», как моторизованный носорог. Сыпанули искры, чуток помятый «КамАЗ» поскакал дальше, а джип отбросило и ударило о землю. И тут же снова подняло на столбе пламени – рванул бензобак.
– Один-ноль в нашу пользу! – прокричал Эдик и завопил: – Вы куда?! Там овраг!
– Знаю! – процедил Воронов. – Держись!
На долгую секунду гул подвески пропал и камешки перестали дробно бить по кузову. Горизонт опустился, покачался и вернулся на место – уазик перелетел овражек и сел с размаху, подпрыгнув на всех четырех колесах. Жалобно заскрипели амортизаторы.
А вот КамАЗ так легко не отделался. Водителю удалось притормозить перед оврагом, но он так резко развернул грузовик, что машина не удержалась и ляпнулась на борт. Мстители высыпались из кузова, как арбузы, закувыркались, покатились по склону, некоторые сорвались в овраг, а самые злые открыли бешеный огонь по удалявшемуся «уазику». Короткие и длинные очереди секли пожелтевший типчак, ложась строчками пыльных фонтанчиков.
– Только бы не в шину! – взмолился Тиндарид.
Аллах прислушался, и пули прошли мимо.
– Надо разделиться! – крикнул Гефестай и приложился темечком к раме. – Ш-шайтан! Сережка! Вы, значить, с дядей на коней и на станцию, а мы отвлечем этих!
– Правильно! – горячо поддержал Эдик.
– Отличная идея! – прокряхтел Воронов, дергая Руль. – Может, подскажешь, где нам коней взять?
– Заскочим в Ак-Мазар! – подсказал Лобанов.
Он приоткрыл дверцу и оглянулся назад. Их по-прежнему догонял джип и шестеро всадников. Вот, один откинулся на стременах, поднял винтовку и выстрелил. Со звоном разлетелось круглое боковое зеркальце.
– В Ак-Мазар! – решился Воронов. – Уговорили!
УАЗ скатился под горку и тут же взвыл, забираясь по склону в кишлак. Выскочило несколько любопытных, но выстрелы живо разогнали всех по дворам.
– Туда давай! – кричал Тиндарид, тыча пальцем. – Где конюшня!
– Да знаю я… – с натугой сказал Воронов, выворачивая руль.
Едва не встав на два колеса, «уазик» свернул к старой конюшне – длинному, приземистому сооружению. Ворота с обоих его торцов были распахнуты – конюшня проветривалась.
Терентий с ходу завел «козлика» в конюшню, нажимая на тормоза. Ни слова не говоря, Лобанов выскочил из кабины. Бесшумно закрыл дверцу и бросился к денникам, где испуганно ржали лошади.
– Седлай четверых! – скомандовал дядя Терентий.
– Почему четверых? – удивился Гефестай, вылезший из кабины и разминавший затекшие ноги.
– Вам нужно исчезнуть, – сказал Воронов непререкаемым тоном, – всем! Слышите?!
За стенами конюшни проревел мотор, после дробно простучали копыта.
– А ты?! – крикнул Тиндарид. – Мы что, зря тебя спасали?!
– Не кричи, услышат! – окоротил племянника дядька и погрустнел. – Выхода нет, Александрос! Уводи друзей в пещеру, ровно через два часа – «открытие врат»!
– А ты? – тихо спросил Тиндарид.
– Не пропаду, не бойся, есть тут один схрон… – усмехнулся Воронов и закричал, срывая голос: – Ну что вы стоите?! Бегом!
Четверо друзей вскочили на коней. Воронов, быстро пожав всадникам руки, запрыгнул в уазик. Таким его Сергей и запомнил – седого, с запрокинутым, сморщенным лицом.
– Вперед! – сказал Тиндарид и послал своего чалого за ворота. Гнедой, каурый и буланый порысили следом.
Тихой рысцой спустившись по кривому переулку, где ноги чиркали по дувалам справа и слева, Искандер выехал в промоину и поскакал куда дядя показал – на юго-запад, к горам, уже забеленным снегами.
Краем уха уловив звук «уазовского» мотора, Сергей обернулся и успел заметить качавшуюся крышу «уазика», уводящего преследователей к заставе.
– Пригнись! – велел Ярнаев.
Лобанов пригнулся к шее гнедого, цепляя взглядом блеск тонированных стекол «лендкрузера», несшегося за уазиком.
– Сработало! – крякнул Эдик.
– Не совсем, – остудил его энтузиазм Лобанов. – Справа!
– Бляха-муха!
По правую руку от них, огибая кишлак, неслась пятерка всадников.
– Ходу!
Коняки, застоявшиеся в стойлах, резво перешли в галоп.
В ушах Лобанова свистел ветер, и надо было поворачивать голову, чтобы услышать разухабистое гиканье позади и разбойничий посвист. Но охотники на людей не стреляли, видать, хотели живьем взять.
– По речке – вверх! – крикнул Тиндарид. – За мной!
Гнедой, каурый и буланый помчались за чалым, глухое тюпанье копыт сменилось резким хрустом гальки. Разбрызгивая воду мелкого ручья, конь Искандера скакал по руслу вверх, среди сухих зарослей мяты и камчинбутты. Лобанов припустил следом, не слишком погоняя гнедка, – тот и сам ревниво нагонял чалого, не желая быть ведомым. Эдик и Гефестай скакали в арьергарде. За их спинами гул шел от дробного топота, плеска и подвывания мстителей.
Пологие берега незаметно поднялись, вздыбились скалистыми утесами и сузили небо до кривой синей полосы. От сырых стен ущелья тянуло холодом.
– Скоро уже, скоро… – прерывисто говорил Тиндарид. – Помнишь, Гефестай?!
– Е-мое, – пробасил Ярнаев, – как щас!
Лобанов помалкивал – с каждым скоком гнедка он приближался к разгадке давней тайны детства…
В стене ущелья обозначился боковой разлом, и Искандер свернул туда. Чалый, гневно фыркая, потянул вверх по крутой осыпи, проламывая копытами подмерзшую корку.
За ущельем потянулось небольшое плато. Было холодно, ветер поддувал колюче и знобко, на скалах и россыпях камней лежали шапки первого снега. А поперек плато неслась река, ревущая и бурная, воды ее, цвета кофе с молоком, кипели, выметывая брызги на три метра.
– Форсируем! – крикнул Тиндарид.
Лошади без охоты вошли в воду, и тут же возле их боков вздулись буруны. Ноги Лобанову будто кто в морозилку сунул – кофе-то со льдом, оказывается! Гнедой почти лег на бок, сопротивляясь течению. Дно стало мелеть, и бурун опал. И вдруг – яма! Коня под Лобановым повалило, вода перехлестнула через холку. Гнедок поплыл, заныривая.
– Держись! – донесся вопль.
Гефестай проскакал по берегу и влетел в воду наперерез беспомощно влачащемуся гнедку. Поймав конька за повод-чомбур и хлеща камчой буланого, Ярнаев потащил утопающих к берегу.
– Как водичка? – хрипло спросил он.
– Как кипятком ошпарили!.. – выдохнул Лобанов. Его трясло от холода.
Оглянувшись на другой берег, он увидел мстителей, крутящихся в мелкой воде.
– Дальше не проедем! – крикнул Тиндарид. – Никаких шансов!
– А как? – беспонятливо спросил Эдик.
– Ножками, ножками!
Лобанов спрыгнул с коня, чувствуя, как деревенеет на холоде ткань.
– Пошли!
Поминутно оглядываясь, четверка поспешила к узкому проходу в скалах. А за проходом друзьям открылось куда более величественное зрелище – ледник. По обе стороны застывшей ледовой реки возвышались зубчатые хребты, ледяной панцирь стекал между пиков сине-зелеными застывшими водопадами и соединялся в полосатый скат. Куда ни глянь, все перегорожено ледяными стенами, пильчатыми гребнями, фирнами, отовсюду торчат карнизы и балконы изо льда. Подавляющая красота!
По голубому телу ледника текли ручьи, оканчиваясь воронками. Вода в них засасывалась со свистом, кружась и шипя, а рядом открывались трещины с острыми, как ножи, краями. Стеклянно-гладкие стенки круто уходили в черно-синюю глубину.
– Нам туда! – показал Тиндарид на пологий солнечный склон, где бурела полоса лугов с круговинами стелющегося арчовника. Лобанов лишь плечами пожал. Туда так туда…
Склон с сухой порослью выровнялся и простелился плоским уступом у подножия крутого скалистого пика. На коричнево-желтом фоне сухой травы ярко зеленел плоский домик метеостанции, поднятый на сваях. Рядом торчал шест антенны на растяжках, стояли щелястые ящики с приборами.
– Нам не на саму станцию… – сипло проговорил Ярнаев, сходя с протоптанной тропы.
– Как себя чувствуешь? – нахмурился Лобанов.
– Нормально… – просипел Гефестай. – «Горняшка»[39] донимает… Хоть и не вертикальный предел, а все-таки почти пять кэмэ… Вот!
Ярнаев остановился и указал на скалистую стену, вздыбленную в темно-синее небо.
– Что? – не понял Эдик.
– Пещера!
– Где?
Искандер с Гефестаем провели друзей к хитрому входу в грот – каменные стены перекрывались, заходя одна за другую, и различить черное зияние было непросто.
– Заходите!
Пещера была высокой, по сторонам сосульками и бахромой свешивались сталактиты, а с пола, как сталагмит, поднимался мутный конус льда – из щели наверху капала вода и бил различимый луч света, рассеивая вечный пещерный мрак. Грот расширялся, уходя в гору, а в глубине подземного зала отсвечивала стена, сложенная из обтесанных камней.
– Это чего? – озадачился Эдик.
– Это туннель, – добродушно ухмыльнулся Гефестай, оживленный и просветленный будто.
Тиндарид вдруг насторожился.
– Сергей, будь другом, – сказал он, – сходи проверь, далеко ли догоняльщики!
Лобанов безмолвно поднялся и выскользнул из пещеры. Пусто было вокруг, но не тихо – ледник смещался, дико визжа и воя. А далеко на сверкающем фирне[40] четко выделялись пять черных фигурок. Лобанов бесшумно вернулся и доложил:
– Пятеро! Идут по фирну!
– Успеем! – кивнул Тиндарид и поднял руку. – Чувствуете? Такие иголочки в пальцах?
– Чувствую… – сказал Чанба. – Будто отсидел!
– Это близится «открытие врат»! – торжественно провозгласил Тиндарид. – Минут пять еще…
Лобанов с Чанбой переглянулись. Эдик пожал плечами.
– Ты что-нибудь понял, босс? – спросил он и гордо признался: – Лично я – ни бум-бум!
Внезапно Сергей ощутил, как покалывание в пальцах разошлось по рукам. Иголочки заплясали на спине, поднимались по ногам…
И тут грубая каменная кладка прорезалась светлой полосой. Полоса разошлась, открывая проход в обширное помещение, круглое в плане.
– Быстро, быстро! – заторопился Тиндарид.
Гефестай первым шагнул в туннель, Искандер прошел вторым, затаскивая упиравшегося Эдика. Сергей помог ему, пихая Чанбу в спину, и сам очутился в круглом зале, обнесенном колоннадой. Посреди, на мощном постаменте, возвышалась мраморная статуя двуликого Януса.
– И где мы? – спросил Эдик, будто истукану вопрос задал.
Но Янус, бог времени, бог порога и врат, входа-выхода и всякого начала, безмолвствовал. Он стоял, опираясь правой рукой на посох, а в левой держа ключ. Две короны венчали божество. Слабый луч света, пробивавшийся сквозь дырочку в кровле, освещал то лицо Януса, что было обращено в прошлое.
– Мы, значить… того… в древней Парфии! – прогудел Гефестай.
– На дворе – сто семнадцатый год от Рождества Христова, – уточнил Тиндарид.
– Вот тебе и весь сказ! – растерянно сказал Эдик.
Разбуженная их голосами сова, дремавшая под крышей, захлопала крыльями, и по лицу статуи скользнула тень – Янус будто улыбнулся, коварно и всезнающе…
На Лобанова нашло состояние легкой пришибленности. Он стоял у каменной колонны, водил рукой по желобкам-каннелюрам, и все вертел головой – то на «врата глянет, мерцавшие искристым, бледно-лиловым контуром, то на высокую бронзовую дверь храма, прикрытую неплотно, пропускавшую в щель голубую ясность неба. Там – гулкий грот, тут – капище. Там – сосульки сталактитов, тут – дорические колонны по кругу. Просто в голове не укладывается…
За вратами затопали сапоги, зашатались тени, и из мира в мир перескочила «великолепная пятерка» – в пакистанках, в поколях, с АКМами наперевес. Сергей узнал Мир-Арзала и Даврона.
– Вот они! – взревел Мир-Арзал, и тут, словно напугавшись трубного голоса, врата сжались в сверкающую точку. И исчезли.
Зато широко распахнулась бронзовая дверь. Хлынул свет. Пятная его тенями, в храм ворвался целый отряд в кольчугах, в латах, с копьями, луками, острыми мечами. Воины, хозяева в своем времени, издали боевой клич и бросились на «гостей из будущего».
Сразу стало тесно, крепко пахнувшие латники тыкали копьями, равно тесня и обалдевших боевиков Мир-Арзала, и Сергея со товарищи. Грохот щитов, лязг мечей, гортанные крики переполнили святилище.
Сергей отпрянул за колонну. Как назло, ничего под рукой! Тиндарид завопил что-то на койне,[41] но его грубо оборвали, едва не снеся голову боевой секирой. Искандер пригнулся и сделал воину подсечку, тот ляпнулся на пол.
И тут затарахтели выстрелы – наккашевцы вышли из ступора. Пули дырявили и кольчуги, и латы, пуская гулять бухающее эхо.
Воины отпрянули, в их криках ярость сменилась страхом и болью.
Стробоскопические вспышки выстрелов обрисовали бородатое лицо Мир-Арзала. Боевики, распихивая подстреленных парфян, скользя по пролитой крови, ломились к бронзовым дверям. Даврон с размаху вышиб створку могучим плечом, и вся пятерка, матерясь по-русски и по-таджикски, вырвалась во двор.
Бешеная контратака наккашевцев еще пуще распалила воинов-парфян, и они словно решили отыграться на Сергее и его друзьях.
Тиндарид остервенело рубился трофейным мечом, Гефестай, ухая, махал тяжелой секирой, Эдик отбивался копьем, держа его как дубину, поперек. Двуликий Янус равнодушно созерцал побоище.
– К выходу! – проорал Сергей. – Эдик! Гефестай!
– Ага! – хэкнул Чанба, гвоздя витязя в кольчуге копьем и добавляя, для страховки, древком по шлему.
Двум копьеносцам удалось повалить Гефестая, орущая куча мала заворочалась и разлетелась. Бранясь на непонятном языке, Гефестай воздвигся лютым шатуном. И как пошел махаться – хук с левой, прямой с правой, пинок туда, тумак сюда… Надо же, мелькнуло у Сергея, Ярнаева из себя вывели! Это надо уметь!
Косолапый парфянин напрыгнул на Лобанова, кроя воздух коротким мечом-акинаком.
Сергей увернулся от меча раз, увернулся другой, потом это ему надоело, и он заехал кулаком в морду рубаке, расквашивая тому нос. Рубака отпрянул, зато в живот Сергею уткнулось острие копья, рассаживая кожу. Еще одно сунулось под лопатку. Не убивая, удерживая только. Лобанов дернулся, и стальной наконечник тут же пустил ему кровь – не балуй!
– Сергей, сдавайся! – долетел крик Искандера. – Нам их не одолеть!
– Да я вижу! – откликнулся Сергей. Копьеносец тут же надавил, и Лобанов сказал со злостью: – Ну чего ты давишь?! Не видишь, что ли?! Сдаюсь я, успокойся! Чтоб тебе…
Пожелания он не договорил – всех четверых вытолкали за двери во двор – прямоугольное, замкнутое саманной стеной пространство, по которому бегали воины в кольчугах до колен и с шестиугольными щитами.
«Культовое здание» было круглым, с кольцевым навесом, подпертым деревянными колоннами, обмазанными глиной и оштукатуренными алебастром, – все «как у людей»… А над головой синело небо, а ниже горбатились купола и проглядывала крепостная стена с зубцами. С улиц неведомого города волнами накатывался гомон тысячных толп, его перебивали крики верблюдов и непереносимый скрип громадных колес арбы. Наплывали запахи – поднятой пыли, благовоний и навоза, дыма от хлебных печейтануров и еще чего-то, приторно-сладкого, кислого, жженого, разваренно-парного…
И все это просто не укладывалось в голове: ну как можно было, проникнув в пещеру, выйти на улицы города?! Сто семнадцатый год, вспомнил Сергей. Ну не глюки же это?!
Воин-усач ткнул его в спину древком копья – дескать, топай. Всех четверых вытолкали на улицу, окружили плотным каре и повели.
Главная улица была неширока, метров пяти поперек, и обсажена деревьями, зеленевшими молодой листвой. Н-да. Явно не осень.
– Весна идет, – пробурчал Лобанов, осматриваясь, – весне дорогу…
– Тиндарид! – окликнул Эдик. – Мы где?
Ему тут же наподдал оскопищем[42] копья молодой нервный стражник.
– Я щас кому-то так пихнусь… – пригрозил Эдик и заработал тычок посильнее. – Блин, чего ты распихался, чмо приблудное?!
Стрелки моментом натянули луки.
– Успокойся, – посоветовал ему Искандер. – Тут сначала стреляют, а потом гадают, стоило ли…
– Где – тут? – сказал Эдик спокойнее.
– В Антиохии-Маргиане… Город такой.
– Вот теперь все понятно! – взбодрился Эдик. – Как говорил мой дед Могамчери: «Правильно ориентируйся на местности, чтобы знать, куды бечь!»
Конвоиры заорали, прокладывая в толпе дорогу.
Толчея была страшная. На куртки с надписью «Адидас» и рэперские штаны никто не обращал внимания – к чужеземным модам тут привыкли. В Антиохии сходились караванные пути, тасуя народы и смешивая языки. Персы с курчавыми бородами разгуливали в конических барашковых шапках, в хитонах и сандалиях, болтая на койне. Смуглые кочевники-саки щеголяли в кожаных штанах и коротких безрукавках, свои длинные черные волосы заплетали в косицы и выражались звонкой латынью. Арабы ходили в белоснежных рубахах-галабийях. Индийцы в тюрбанах кутались в теплые плащи. Кушаны с чалмами на головах и в широченных шароварах запахивались в халаты. А, может, то были бактрийцы или еще кто… Короче, полный интернационал.
– Во, толкучка у них! – воскликнул Эдик и покосился на стража – тот сделал вид, что не заметил нарушения режима. – Офигеть! Вот это я понимаю – базар! Наш «Черкизовский» по сравнению с ним просто сонное царство, музей под открытым небом!
Вдоль всей улицы были выставлены товары на продажу – на лотках, прямо на дороге, в лавках, под навесами, в нишах стен, и сказать, кого здесь толклось больше, продавцов или покупателей, было сложно. Все кричали, трясли тканями, звякали медными кумганами, брякали китайским фарфором, пересыпали зерно, нахваливали свою продукцию, хаяли конкурентов, приценивались, ругались, разбегались, опять сходились, по новой вступая в товарно-денежные отношения.
– Эй, люди! – подал голос Сергей. – Может, смоемся?
– Смоешься тут… – пробурчал Гефестай. – Шаг влево, шаг вправо – и все пузо стрелами утыкают…
– На твой пузень, – не удержался Эдик, – у них стрел не хватит!
Гефестай добродушно хмыкнул.
– Ты еще не понял, где ты и когда ты, – сказал Тиндарид. – В Антиохии четыре… ну, как бы микрорайона, и все обнесены стенами. Отдельно живут парфяне, отдельно эллины, отдельно римляне. И каждый квартал огорожен, и весь город в кольце укреплений! Никаких шансов!
Дома, обступавшие главную улицу, смыкались боками на манер таунхаусов, чередуя плоские крыши с крутыми куполами, сочетая эллинские колонны и портики с архитектурными изысками Индии и Персии. На перекрестке улицу перекрывал котельный свод, а сразу за этим пассажем открылась небольшая площадь перед стоящими друг против друга кумирнями Ахурамазды и Анахиты. Их порталы-пиштаки, покрытые орнаментом, здорово украшали улицу, но Лобанова больше привлекла женщина под аркой храма Анахиты. Наряженная в полупрозрачные шелка, оголяющие грудь, женщина танцевала, позванивая браслетами на стройных ногах. Она извивалась, вскидывала руки, трясла бедрами, глядела призывно, то кокетливо скрывая пол-лица краем одеяния, то откидывая легкую ткань и улыбаясь, правда, неласково. Жрица любви, безо всяких кавычек.
По ступеням храма спускался седенький старичок в тунике и с сумкой через плечо. Увидав его, Искандер охнул.
– Гефестай! – зашипел он. – Видишь того старика?
– Какого? – приглядевшись, Ярнаев прогудел: – Е-мое! Да это ж Антоний!
– Антоний! – заорал Тиндарид, уворачиваясь от кулака копьеносца. – Да подожди ты!.. Антоний!
Хорошо, что у старичка сума на плече висела, а то бы он ее уронил. Антоний изумился, всплеснул руками, заковылял по ступеням, щеря беззубый рот.
Выглядывая поверх плеча конвоира, хватаясь за скрещенные копья, Искандер прокричал что-то на незнакомом Сергею языке. По «усатым» словам Лобанов опознал латынь. – Это Антоний! – радостно сообщил Искандер. – Он раб Тиридата! Тиридат нам поможет!
Известие это Сергея не обрадовало, а вызвало обиду. Друг называется! – подумал он. – Всю жизнь секретничал! Если бы не Наккаш, так бы и не узнал ничего…
За храмовой площадью тянулись невысокие одноэтажные домики, и стал виден диз – городская цитадель на высоком плоском холме, крепость в крепости, где был прописан местный владетель дизпат. Над цитаделью возвышалась могучая башня кёшк – прообраз донжона рыцарских замков, далеко с нее видать, всех врагов перечтешь, пока те к стенам города подберутся.
Почему-то именно этот вид, с фортецией на заднем плане, окончательно убедил Лобанова, что он совершил тур в прошлое. Оценить это сейчас, прочувствовать и понять у него просто сил не было. Нужно время, чтобы невероятное стало привычным, тогда только ум выйдет из-за разума и примирится с чудом…
Главный у воинов, толстогубый и щекастый малый в смешном коническом шлеме, прокричал новую команду, и конвоиры поворотили пленников на дорогу к дизу, хитрым зигзагом проходившую по склону холма. Отвели в башню и бросили в глубокую каменную яму. Тяжелая деревянная решетка накрыла ее сверху.
– Вот тебе и весь сказ… – вздохнул Эдик, поднимаясь с полу и отряхивая с рукавов прелую солому.
Сергей обошел яму кругом. Сплошной камень. Нары и те – каменный приступок.
– Александрос, – сказал он прохладным голосом, – пяти минут тебе хватит, чтобы объясниться?
– Хватит! – с готовностью ответил Тиндарид. – Как мы попали в прошлое, ты меня лучше не спрашивай, все равно не скажу! Не знаю! Тут физики высоколобые головы сломят, а я простой врач. Ну действует какой-то там межвременной туннель, и пусть себе действует… Но ты не представляешь, до чего ж я рад, что мы все сюда попали! И не нужно больше ничего от тебя скрывать! Не мог я раньше объясниться, слово дал! Понимаешь… Я родился здесь! По-настоящему я Александрос, ну, Александр. Это я на Памире стал Искандером… да и привык уже. Тиндар, сын Абнеоса Селевкийского, – мой отец. Он торговал шелком, ходил с караванами в Китай. Ему всегда фартило, а когда мне исполнилось двенадцать, везуха кончилась. Напали кочевники. Все разграбили, отца убили… Нас с матерью продали в рабство за долги. Мать пристроили на кухню, а я прислуживал за столом – был я мальчик красивый, и гости любили вытирать грязные руки о мои кудри…
– Придурки! – вырвалось у Эдика.
– Да нет, – равнодушно пожал плечами Тиндарид. – Так было принято в Риме, а в Антиохии старательно подражали латинским модам и обычаям. Римская община по-прежнему полагала себя частью Империи. Это, еще Красса когда побили под Каррами, парфяне два легиона в плен увели и здесь поселили… Однажды наш толстый сосед, Публий Секст, подвыпил и стал меня лапать. Я вывернулся, но он разохотился уже, приказал мне заголиться и стать раком. Я его стукнул и убежал. За мной кинулись вдогонку. Сначала я решил укрыться у Тиридата, но погоня была близко, и я юркнул в храм Януса. Представь себе – вечер, стемнело уже, я врываюсь в целлу[43]и вижу, как в стене распахивается дверь! В ту самую пещеру! Я возблагодарил богов за спасение и перешел из века первого в век двадцатый… Спасибо дяде Терентию, пристроил у себя. Хотя какой он мне дядя! А, все равно роднее его у меня никого нет… И ты только представь себе, что было бы, узнай о туннеле тот же Наккаш! Никаких шансов! Хорошо еще, что врата открываются раз в полгода, и всего на пару минут… Но и этого хватило Мир-Арзалу с дружками! Автоматчики в античном городе – это предел всему!..
– И я, значить, – пробасил Гефестай, – из времен сих, хоть и не из этих мест. Сами мы из Индии, верные подданные кушанского царя. Имя у меня эллинское, как у Искандера, в честь бога Гефеста, только на кушанский манер. Ярнаев… это не фамилия, так отца моего звали – Ярнай, фамилии кушанам не давали… А в Антиохию меня дед Кадфиз привез и поместил в митраистский монастырь. Традиция у нас такая в роду, чтобы младший сын делался монахом, – все равно из наследства ничего не достанется, все на старшего перепишут, ну, кой-чего среднему перепадет… Из митреума я сбежал, мыкался-мыкался, чуть не сдох. Слава Митре, пособил Тиридат, переправил к Теренцию Варрону – так правильно звать нашего дядю… Теренций сам из римских патрициев, но с младых лет поставлен хранителем и стражем памирских врат…
– Кем поставлен? – осведомился Сергей, исчерпав ресурс удивления.
– А вот этого мы и сами не знаем! – добродушно ухмыльнулся Гефестай. – Может, этих хранителей – целая куча, а врат – сколько станций в московском метро! И шныряют они по всем временам, присматривают за человечеством, правят историю… Кстати, Тиридат тоже хранитель. А если бы проводился турнир Парфии по панкратиону, Тиридат запросто бы стал чемпионом! Надо будет ему сказать, пускай бы провел для нас мастер-класс!
– Все это очень интересно, – перебил его Эдик, – но позволю себе напомнить – мы в заднице!
– Тиридат должен нам помочь! – убежденно сказал Тиндарид.
– Да что ты говоришь! – комически изумился Эдик. – Правда, что ли?! И что теперь? Сидеть и ждать?
Сергей, ни слова не говоря, поднялся. Сейчас он чувствовал себя гораздо спокойней. Странно, его загружают невероятью, а на душе легчает! Лобанов подпрыгнул и повис на одной руке, цепляясь за решетку.
– Не, – доложил он, – не пролезть! Жердины кожаными ремешками перевязаны, а чем резать?
Он спрыгнул вниз и отряхнул руки.
– Как говаривал мой дед Могамчери, – протянул Эдик: – «Надейся только на самого себя!» Слышь, Гефестай? Ты у нас самый накачанный…
– И что? – подозрительно спросил сын Ярная.
– Попробуй ее сдвинуть!
– Хм…
Гефестай отошел к стене, взял короткий разбег и подпрыгнул, хватаясь за жерди. Уперевшись пятками в стену, он поднатужился и сдвинул решетку, выпрямляя ноги в коленях.
– Ура, – спокойно сказал Эдик.
– Руку! – придушенно рыкнул Гефестай.
Чанба подпрыгнул, хватаясь за опущенную пятерню, и был вознесен наверх, как рыбка маленькая. Рыбки большие – Тиндарид и Сергей – освободились сами.
Наверху был круглый сводчатый зал. Узкие бойницы в толстых стенах цедили свет, скрещивая пыльные лучики на каменном полу. Слева начинала закручиваться винтовая лестница, уводящая на верхние этажи башникёшк, откуда доносились глухие голоса, а справа висела на мощных петлях дверь, сколоченная из толстых лесин.
Гефестай подергал дверь.
– Заперто! – прогудел он и спросил деловито: – Вышибать?
– Действуй! – сказал Сергей.
Осторожничать было не в его правилах, да и какой толк от «взвешенного подхода», когда выбор прост, как ложка? Тут так – убей или умри! А с чего бы ему помирать? Или ожидать казни?
Гефестай подпрыгнул и ударил по двери обеими ногами. Навесы выдержали, а вот лесины оказались слабы – слетели с петель. Сын Ярная приземлился уже во дворе, за ним выскочили Эдик с Тиндаридом. Последним, щурясь в клубах трухи и пыли, выбрался Сергей. И замер – десятки стрельцов, пеших и конных, натягивали луки, целясь в их четверку. Снова заширкали мечи, покидая ножны, угрюмо засверкала сталь.
– Капец нам… – пробормотал Эдик.
Рассерженный аркапат, комендант крепости, тот самый губастый-щекастый, что вел конвой, вскинул руку с плетью. Раскрыл рот, готовясь отдать команду…
– Назад! – крикнул Сергей, отступая к башне, но по сорванным дверям уже топотали сапоги воинов с мечами наголо, видать, спустились с верхних ярусов кёшк.
Лобанов прянул влево, ныряя под руку с мечом, вывернул ее и прикрылся воином, взмокшим от боли, как живым щитом.
– Не стрелять! – заорал он, будто кто понимал его русский, и прорычал, докручивая конечность в кольчужном рукаве: – А ну, отдал меч!
Отобрав клинок, Сергей отступил к стене, волоча «щит» за собой. Тренькнула стрела, Лобанов отбил ее мечом и оглянулся. Гефестай поступил в меру своих сил – он столкнул лбами двух парфян и отнял их щиты. Одним щитом защищался от стрел, а другим отбивал наскоки мечников и копейщиков.
Эдик, хоть и не владел приемами панкратиона, но своего противника, косматого кочевника-сака в кожаных бронях, нокаутировал. Снял у того с пояса кнут и здорово им управлялся, стегал так, что перешибал дротики.
Искандер, раненный в ногу, щерился и отмахивался двумя мечами сразу. Стрелы выбивали ямки в кирпичной стене кёшк, улетали в пролом выбитой двери, но долго так продолжаться не могло. И когда во двор диза влетели шесть всадников в латах с ног до головы, с длинными, четырехметровыми копьями, Сергей ощутил смерзание кишок. Это были катафрактарии, тяжелая конница, парфянские рыцари. От этих панкратион не убережет…
Катафрактарии послали своих здоровущих, бронированных коней в галоп и угрожающе наклонили копья. «Как жуков на булавку…» – мелькнула у Сергея тоскливая мысль-предчувствие.
Неожиданно наперерез черным коням катафрактариев бросился белый конь с седоком в простой тунике. Его лысый череп блестел, как лакированный, а на мощную грудь спадала черная борода, завитая колечками по ассирийской моде. Седок издал повелительный крик, и катафрактарии замедлили свой бег, осадили коней, сворачивая с таранного пути. На Сергея пахнуло едким лошадиным потом и духом разгоряченного тела, из-под громадных копыт сыпанула глиняная крошка.
– Это Тиридат! – ликующе вскричал Искандер. – Тиридат!
Тиридат, махнув Тиндариду, подъехал к аркапату и заговорил с ним, указывая на пленников и взглядывая на небо, наверное, призывал богов в поручители.
– Он говорит, что мы не дэвы, – торопливо переводил Тиндарид. – О боги! Они нас посчитали дэвами, засланцами злого бога Аримана! Тиридат ручается за нас и… и говорит, что мы – охотники на дэвов!
– Спасибочки, – криво усмехнулся Эдик, – в киллеры записали!
Сергей отпустил полузадушенного воина, которого держал локтем за шею, и тот упал. Закашлялся, заперхал, отползая прочь. Аркапат дал себя убедить, и Тиридат сунул ему увесистый мешочек. Простые тут нравы, усмехнулся Сергей. Губасто-щекастый милостиво кивнул, принимая взятку, и прокричал команду «Отставить!».
Стрельцы ослабили тетивы луков, воины сунули мечи обратно в ножны. Отбой тревоги.
– Тиридат… – прошептал Искандер. – Боги, боги, сколько ж я тебя не видал! – Спохватившись, он торопливо проинструктировал товарищей: – Выкажите почтение! Тиридат – не простой парфянин, он фратарак, князь здешний, из древнего рода Михранов. И еще он вазург, то бишь вельможа царя царей!
– Мы прониклись, – успокоил друга Сергей.
Подъехавший Тиридат осмотрел всех четверых, сверкнул белозубой улыбкой и сделал жест, понятный без перевода: за мной!
Оглядываясь и толкаясь, четверо друзей покинули диз и спустились на главную улицу. Толпа, скучившаяся у стен крепости, угрожающе зароптала. И тут же лязгающий голос выкрикнул, властно и непререкаемо, то же самое слово, слышанное Сергеем от Тиридата и понятое, как приказ «Стоять!».
Толпа расступилась, пропуская череду старперов в тяжелых расшитых одеяниях белого цвета.
– Это жрецы Ахурамазды, – обреченно сказал Искандер, – местная инквизиция… Никаких шансов!
– Да они что тут, совсем озверели?! – возопил Эдик. – Сколько можно уже?!
На его крик тут же отреагировали физически развитые молодые люди в золоченых латах, со взведенными арбалетами. Выстроившись в две шеренги, они окружили четверку пеших и одного всадника. Жрец, которого Сергей признал главным по наличию золотых цацок на рясе, вышел вперед и затянул моление.
– «Когда возмущен и разгневан Митра, солнечный бог, – заунывно толмачил Гефестай, – стрелы тех, кто любит его, из луков добротных, тугих, бьют без промаха в цель! Когда разъярен, то безжалостен Митра слепящий!»
Наголо обритый служка-дастур, часто кланяясь, поднес старшему жрецу-эрбаду тяжелый свиток из пергамена, испещренного квадратными буквицами арамейского письма. Эрбад принял свиток с поклоном и шагнул к Сергею. Желтые рысьи глаза жреца смотрели пронзительно и колюче.
– Чего ему надо? – оглянулся Лобанов на Гефестая.
– Ты должен возложить руки на свиток, – растолковал сын Ярная. – Это «Авеста», священное писание, и если ты дэв, то руки твои вспыхнут пламенем…
– Ясно, – кивнул Сергей. – Проверка на вшивость!
Лобанов преувеличенно серьезно поклонился и опустил руки на свиток. По толпе пронесся вздох разочарования – так надеялись на дэва глянуть, и на тебе! Не воздвигся двухэтажным чудищем, не завыл, сгорая в пламени Митры слепящего!
Сдерживая ухмылку, Сергей отвернулся и увидел на крыше дома через улицу наккашевца с пистолетом. Лобанов резко присел, спихивая Эдика и Гефестая с линии огня. Грохнул выстрел. Пуля 44-го калибра прошила бок эрбада. Старик, хватаясь за рану, упал. Толпа завыла, началась давка. Вторым выстрелом разнесло череп одному из молодых арбалетчиков. Сергей скакнул к нему, подхватил выпавшее из рук оружие и выстрелил по боевику с разворота. Нащупай он сразу спусковой крючок, наккашевец живым бы не ушел, а так тяжелая железная стрела лишь прободала боевику ногу. Боевик согнулся, словно от рези в животе, и сгинул.
– Сергей! – крикнул Тиндарид, падая на колени перед раненым жрецом. – Прикрой меня!
Он выудил из куртки сверток, разложил его – это был набор хирургических инструментов – и достал скальпель. Распоров ткань, Искандер оголил рану, алое на белом. Гефестай протянул ему индпакет.
– Держи!
Тиндарид обработал рану антисептиком, наложил тампон и перебинтовал. Подбежавшие жрецы замерли в нерешительности.
– Больному нужен покой! – строго внушил им Тиндарид, скривился и сказал то же самое на местном наречии. Жрецы переглянулись, понятливо кивая. Шестеро молодцов, переквалифицировавшись в братьев милосердия, бережно подхватили высохшее тельце главного жреца.
– Как говорил мой дед Могамчери, – пробормотал Эдик, – «Мелкая неприятность – не крупная, а крупная – не смерть!»
– Мудрый у тебя дед, – усмехнулся Сергей. – Пошли! Инквизиция дает добро…
Тиридат поманил друзей за собой. Жрецы не препятствовали.
– Ну и денек… – пробасил Гефестай.
– Один за три! – жизнерадостно сказал Эдик.
Дом у Тиридата был зело велик и богат – высокое двухэтажное строение, украшенное по фасаду кирпичными колоннами, облицованными мраморными плитами с каннелюрами-желобками – не отличить от настоящих!
Во внутреннем дворе плескался квадратный хауз – бассейн, обсаженный кустами олеандра, гранатов и роз. Прямо в воду глядела огромная арка айвана – продолговатого сводчатого зала без передней стены, открытого во двор. Это была парадная комната, ее по всему периметру украшали барельефы, а в углах торчали глиняные статуи, раскрашенные по эллинскому обычаю.
Тиридат спешился и передал коня подскочившим слугам. Слуги суетились, метались, хлопоча и прогибаясь. Барин приехал!
Произнеся любезности, полагавшиеся по этикету, фратарак поручил гостей Антонию – тот весь лучился и радостно шамкал. Семеня и качая головой, Антоний провел всю четверку в михмонхону, комнату для гостей. Сергей похмыкал, осматриваясь. Комната… Скорей уж зал – площади тут… квадратов под шестьдесят будет. Вдоль стен по периметру тянулась суфа, стены покрывала многоцветная роспись. Как в детском рисунке – тут тебе и Солнце, и Луна со звездами, домики, деревца, полуголые красавицы… Последний элемент, правда, явно не из книжки-раскраски.
Поверху зал перекрывался резными балками-прогонами, а в перекрытие были вделаны особые глиняные фонари.
– О-хо-хо! – застенал Гефестай. – Наконец-то я сяду!
С видом крайнего блаженства сын Ярная разместился на суфе и привалился к стене. Что-то ему мешало, он поерзал, а после вытащил из бокового кармана геологический молоток с лоснящейся рукояткой. Сергей уселся рядом и кивнул на орудие труда:
– Хобби?
– Да вроде того… – смутился Гефестай. – Поступил, значить, в Горный, на геохимика, три курса проучился, а четвертый не одолел. Мозги у меня… такие… труднопроходимые…
– Пустяки, дело житейское, – сказал Эдик, прилегший на суфу, – зато здесь ты будешь геологом номер один!
– Эт-точно! – расплылся Гефестай. – Ох, опять вставать… Тиридат идет.
Хозяин, переодевшийся в легкий халат, оглядел всех и похлопал по груди сперва Искандера, потом Гефестая.
– Эллин! Кушан! – сказал фратарак и ткнул пальцем в Сергея: – Алан? Савромат? Роксолан?
Лобанов понял так, что Тиридат интересуется графой «национальность». Роксолан… Роксолан… Что-то такое было… То ли он читал где-то, то ли в школе проходили по истории… Вроде как роксоланы числились в предках русских.
– Роксолан! – согласился Лобанов. А что тут еще скажешь?
– Мактэ![44] – улыбнулся Тиридат и перевел вопрошающий взгляд на Эдика.
– Сармат! – определился Чанба.
– Эхем,[45] – сказал Тиридат. – Эвге!
Тиндарид, волнуясь и сбиваясь, заговорил на латинском, размахивая руками и единожды кивнув на Лобанова и Чанбу. Фратарак улыбнулся и сказал:
– Бонус эст. Гради![46] – и показал пальцами: «ходить, идти».
Лобанов с готовностью кивнул, хотя смысла сказанного не уловил.
– Сейчас поедим, – оживленно протарахтел Искандер, – а потом нам Тиридат приемчики покажет!
Антоний расстелил дастархан и выставил угощение – тушеные бобы с телятиной, изюм, пахучее вино в запыленном кувшине. Сергей мигом умолол свою порцию, схарчил и добавку.
– После сытного обеда по закону Архимеда… – раззевался Гефестай. – Полагается поспать!
Сергея в сон не тянуло. Разлегшись на толстом ковре, он лежал, лениво поглядывая на рябящую воду хауза, вспоминал события перенасыщенного дня и отходил, приноравливаясь к древнему миру, ставшему реалом… Бесшумно ступая, появился Тиридат и сделал знак: «Гради!» Сергей живо поднялся.
– Панкратион! – бросил Тиридат через плечо.
Он вывел Сергея в просторный внутренний двор, замкнутый портиками в четырехугольник. Палестра, так у древних эллинов называлась спортплощадка. Хотя какие они теперь древние…
Упругой походкой Тиридат вышел на середину двора. Его босые ступни уминали толстый слой красного песка. Фратарак поманил «роксолана» и занял стойку, пошире расставив ноги, пригнувшись и слегка разведя руки.
Сергей почесал в затылке, ткнул себя пальцем в грудь и показал на Тиридата – дескать, правильно ли я понял? Мне нападать на вас? Тиридат нетерпеливо кивнул.
Ла-адно… Лобанов даже не пытался приложить «чемпиона Парфии», хотел только основательно коснуться его, наметив удары, но они не прошли. Сергей был быстр, чертовски быстр, но Тиридат был еще быстрее – кончики пальцев Лобанова или костяшки раз за разом били в пустоту, взбивали воздух безо всякого толку.
Лобанов отпрянул. Э, нет… Это вовсе не скорость реакции, тут что-то другое! Тиридат вроде как
Устод Юнус что-то такое говорил… С сожалением. Надо бы, мол, тренировать не только бицепсы-трицепсы-квадрицепсы, но и «мышцу мозга». Рука ведь сама по себе не бьет – сначала мозг отдаст команду мускулам, и только потом последует удар.
Сигнал пройдет по нервам, мышцы сократятся… Нокаут! Но мысль, излучаемая вовне, говорил устод, обгоняет биотоки, бегущие по центральной нервной, надо ее только уловить, распознать как-то, и тогда ты выстроишь оборону еще до нападения. Противник вот-вот выдаст хук левой или прямой в голову, а у тебя уже пошел встречный удар!
Устод тогда сокрушался, что искусство опережающего боя утрачено. А хрен там! Вот оно! Лобанов попробовал обдурить Тиридата – выбросил левый кулак, метя мастеру в голову, остановил движение, не закончив, и звезданул правым. Мастер должен был прянуть в сторону от удара левой, но он даже не дернулся. Зато прямой правый угодил в пустоту – Тиридат отклонил голову и пропустил кулак Лобанова над плечом. Это было как издевка, и Сергей почувствовал гнев.
Фратарак понял его состояние, заговорил успокаивающе. Затем он хлопнул в ладоши, и из-под навеса вышел Антоний.
Тиридат велел ему что-то на латыни. Тот почтительно склонился.
– Хик эст Антоний, – представил его фратарак, – инструктор.
– Инструктор! – удовлетворенно повторил Лобанов, заслыша хоть одно знакомое слово.
– Сик! – кивнул Тиридат и удалился в тень.
А «инструктор» Антоний, сосредоточившись и отрешась от земного, начал обучать Лобанова науке опережать события – дал новенькому испить противного млечного настою, и Сергей быстренько вышел «за скобки» нормального человека. Он вдруг обрел способность видеть звуки и чуять запах смеха, слышать красивую форму и осязать придуманный образ.
Антоний уселся на теплый песок, сложив голенастые ноги кренделем, смежил веки и затянул мантру, монотонно и нудно. Не размыкая глаз, инструктор показал пальцами: повторяй!
Лобанов опустился на колени и присел на пятки. Сбиваясь и путаясь, занудил за инструктором, попадая в тон. С первого раза в памяти остались лишь отдельные слова – «ка», «ба», «хуну-неферу», «сетх», «сэтеп-са», «та-кем»… Даже сейчас, в лето сто семнадцатое от Рождества Христова, от них веяло такой древностью, что мурашки по коже. А слова выговаривались и выговаривались, голос Антония повторял и повторял стародавнюю формулу, словно заклятие накладывал. И наложил-таки.
Бормотание Антония отдалилось, стало неразборчивым и пропало. Пропал теплый песок под ногами. В уши проник совершенно незнакомый шум. Сергей открыл глаза и осмотрелся.
Он не сидел. Он стоял в узком зале, окаймленном двумя рядами массивных колонн. Их капители были украшены узором хекер – вырезанными в камне метелками тростника. Высокий потолок был расписан под звездные небеса, а пол сиял розовыми гранитными плитками.
В двух шагах от Лобанова стоял столик из черного дерева, инкрустированный слоновой костью, малахитом и лазуритом. На столике пускала ароматный дымок курильница из хрусталя.
Лобанов оглянулся, шагнул нетвердо к просвету меж колонн, завешенному пестрой тканью. Перед ним открылся огромный парк, засаженный финиковыми пальмами. За парком текла широченная река, по мутным водам ее плыла ладья, живо напоминая хейердаловскую «Ра». Заслышав шорох, Лобанов обернулся. Позади стоял плотно сбитый смуглый человек. На нем была короткая юбка и пестрый воротник из бисера шириной в тетрадь, прикрывавший плечи, спускавшийся на спину и грудь.
– Сенеб, анх уда снеб[47]
– Сенеб, – ответил Лобанов, не узнавая собственный голос. В голове у него зашумело, колыхавшиеся занавеси меж колонн стали совсем уж расплывчатыми и пропали. Сам он оказался сидящим задницей на пятках посреди палестры. Лицо Антония словно всплыло из ниоткуда, и голос его произнес:
– Сальве![48]
– Сенеб, – выдавил Лобанов.
– Мактэ виртут! – обрадовался Антоний. – Евге! Пербелле!
Тут Антония окликнул его хозяин. Тиридат вышел из тени портика и шагнул на песок палестры. Антоний, с трудом разогнувшись, затараторил, шепеляво и взволнованно. На лице Тиридата изобразилось удивление, он уважительно глянул на Лобанова.
– Радитикус, комес![49] – бодро сказал фратарак и нанес молниеносный удар костяшками пальцев, выцеливая кончик Серегиного носа. Слабый удар гарантировал обильные слезы, а звезданешь посильнее, обеспечишь тяжелый болевой шок и даже смерть.
Лобанов легко ушел, щелкнув Тиридата по косточке у запястья снаружи. А надо было опередить фратарака и увернуться, взяв мысль об ударе!
Знать бы еще, как она выглядит, эта мысль… Ведь, когда бьешь кого-нибудь по морде, не представляешь образ, не думаешь словами! Отдаешь подсознательно приказ мышцам – грудным, широчайшей, бицепсу и прочим – сократиться и расслабиться так, чтобы кулак попал по подбородку неприятеля. И как ощутить этот приказ? Как поймать отпущенную мозгом мысль? Думай, голова, думай…
Фратарак связал несколько четких и звонких слов.
– «Отражение злого»! – громко перевел Тиндарид.
Кто ж тут такой злой, подумал Лобанов за секунду до того, как Тиридат толкнул его в грудь «лапой тигра».
Сергей попытался устоять, но полетел кувырком. Ошеломленный, он вскочил. Тиридат сделал движение и тут же оказался рядом. Костяшки его правой руки, сжатой в «копыто лошади», коснулись Серегиной шеи над ключицей. Лобанов увел корпус с линии атаки закручиванием торса и ответил двойным ударом, локтем и коленом. Тиридат блокировал локоть, но от колена уйти даже он не успевал, и прянул влево, защищая правой рукой печень, а левой – пах.
– Мактэ! – обронил Тиридат.
Не останавливая начатого движения, он шагнул вправо, влепил Лобанову между бровей пяткой с поворотом корпуса, подскочил, обрушил удар правой рукой по косой вниз в точку над ухом, повернулся, ударил растопыренными пальцами Сереге в шею и тут же левой ногой – по одному месту.
Лобанов пропустил удар, ослабив его поворотом тела и напрягая пресс, и попал Тиридату большим пальцем в свободную точку между ребер, добавив короткий укол в солнечное сплетение.
– Есть! – завопил Эдик. – Ты взял мысль, босс!
– Да ничего я не брал! – сердито сказал Сергей, отпыхиваясь.
– Че ты гонишь?! – прогудел Гефестай. – Да ты бы иначе не попал! Плавали – знаем!
Недоверчиво отмахнувшись, Лобанов бросился на фратарака.
Четыре раза раб переворачивал клепсидру, пока запаренного Лобанова и свеженького Тиридата не кликнули на обед-кену.
– Месяцок бы… позаниматься! – выдавил Лобанов.
– Позанимаешься! – обнадежил его Искандер. – Это я тебе гарантирую!
Под вечер, перекусив лепешкой с зеленым чаем, Сергей перенес постель наверх, на плоскую крышу. Он сидел и слушал, смотрел, тянул к себе все ниточки этого мира.
В синих сумерках Антиохия лежала нагромождением серых коробок и черных треугольников теней. Желтые огоньки светилен мерцали в проемах окон, красные язычки факелов дразнили небо со дворов и улиц. Город затихал, начиная дремать. Соседи лениво переговаривались, топотали животные в хлевах, хрупая зерном, по-бумажному шелестела невидимая листва, кто-то пел вдалеке, перебирая струны кифары… Лобанов сонно поморгал на иглистые звезды и заснул.
На окраине Антиохии лежал большой пустырь, поросший фисташкой и саксаульником. Здесь не строили домов и не распахивали огородики – место являлось запретным. Посреди пустыря, на небольшом холме была сложена приземистая дахма – Башня молчания. За ее невысокими, в два человеческих роста, стенами хоронили умерших. Б точности, как указывал Заратуштра. Ни землю, ни огонь нельзя было осквернять касанием мертвого тела, и верующие приносили трупы в дахму. Дожидались, пока птицы склюют плоть, и складывали кости на хранение – тут же, в укромных нишах башни.
Сюда-то и привел сподвижников Мир-Арзал Джуманиязов. Самое безопасное место!
– Бо-ольно! – хныкал Шавкат Айязов, хилый и квелый, вечно немытый усатенький молодчик. Он сильно хромал, подволакивая ногу, простреленную арбалетной стрелой.
– Кончай скулить! – рявкнул Тураб Мирзаев, коренастый и плотный верзила. Его квадратное лицо удлиняла аккуратная бородка от уха до уха, а вот усы он тщательно сбривал.
– Ага, тебе бы так!
Исмат Юртаев, незаметный человек среднего роста, без особых примет, в разговор не вступал, покрякивал только, когда перебрасывал два тяжелых хурджуна[50] с правого плеча на левое или наоборот.
– Сейчас придем, перевяжем… – проворчал Мир-Арзал, настороженно всматриваясь в сгущения теней. – Сам виноват! Зачем стрелял? Я тебе что сказал? Кафиры нам живые нужны! Как ты собираешься выбираться из этой дыры?!
Он смолк. Дахма нависла над ними, пугая черными тенями. Стая огромных, откормленных воронов взлетела, оглушительно хлопая крыльями. Мир-Арзал, выпускник Пермского университета, не верил ни в Аллаха, ни в Иблиса, но и его пробрало хриплое, пронзительное карканье. Нечто зловещее, потустороннее чудилось в криках вспугнутых птиц-могильщиков.
Робко ступая, боевики прошли в башню. Запах мертвечины был устоявшимся, но в нос не ударял.
– Там кто-то есть! – глухо выговорил Исмат, хватаясь за автомат. – Вон, сидят!
Мир-Арзал быстро положил руку на АКМ Юртаева:
– Не стрелять! – и нервно хохотнул: – Щас увидишь, кто там сидит…
Подойдя ближе, Исмат с содроганием различил три трупа в белых саванах, перепоясанных ремнями кушти.[51] Мертвяки были привязаны за ноги и за волосы, чтобы птицы не растащили кости. В прорехах разорванных пелен торчали обклеванные ребра, черепа с ошметками скальпов бессмысленно скалились в вечереющее небо.
– О, Аллах! – прошептал Исмат.
– Убедился? – хмуро спросил его Мир-Арзал. – Давай, перевяжи этого!
– А чего сразу я?! – попытался возмутиться Юртаев.
– А кто?! – рявкнул Мир-Арзал. – Я?!
Тураб быстренько организовал костерок и засновал вокруг башни, собирая хворост, – изображал полную загруженность.
Сплюнув, Исмат достал аптечку и склонился над Шавкатом.
– Чуть что, сразу Исмат, Исмат… – продолжал он бурчать.
– Тихо! – шикнул на него Мир-Арзал. – Кажется, Даврон идет!
Тураб осторожно опустил на землю охапку сухих веток и скользнул к арке входа. Через секунду обернулся и кивнул:
– Точно!
Даврон Газиев бесшумно миновал подлесок. Тише, чем нитка входит в ушко иглы, проник в дахму и опустился на корточки возле костерка.
– Ну что? – спросил Мир-Арзал нетерпеливо.
Но Даврон знал себе цену. Один из лучших разведчиков Гульбуддина Хекматиара,[52] он терпел Мир-Арзала, соглашаясь на более спокойное место второго в группе, но не любил, когда тот равнял его со всеми прочими. Даврон Газиев – это вам не серая масса вроде Шавката с Исматом, он даже по Интернету шарился, заходил на форумы неверных…
– Видел кафиров, – изрек Даврон, сочтя, что время доложить приспело. – Поселились в богатом доме… – Смолкнув, он пожевал губами и продолжил: – Знаете, где мы?
– В Афгане? – поднял голову Шавкат и сморщил лицо от боли. – Поосторожнее!
– Потерпишь! – сказал Исмат с ожесточением.
– Афган! – фыркнул Даврон. – Ты хоть один минарет видал? Хоть одну машину? Хоть один провод над улицей?
– Так мы в Пакистане?! – вылупил глаза Шавкат.
Даврон с сожалением посмотрел на Шавката.
– Этот город, – сказал он значительно, – зовется Антиохия-Маргиана, а страна – Парфией! Знаете, какое время на дворе? Сто семнадцатый год!
– Хиджры? – слабо выдохнул Исмат.
– До хиджры еще пятьсот лет! – раздраженно высказался Даврон. – Еще не родился пророк и некуда совершать хадж!
Ошеломленные бандиты притихли, осмысливая сказанное.
– Та-ак… – тяжело сказал Мир-Арзал. – Это меняет дело. Хотя почему? Кафиров все равно надо брать! Проводниками нам будут, выведут в родное время!
– Они что-то там такое болтали о межвременном туннеле, – энергично кивнул Даврон. – И я узнал, когда снова откроются эти их врата… – Выдержав мхатовскую паузу, он договорил: – Через полгода!
– Отлично… – процедил Мир-Арзал. – Тогда так. Патроны беречь! Стрелять только по команде, и только одиночными! Без оружия мы здесь никто, и звать нас никак! Пограбим местное население, захватим кафиров, выждем шесть месяцев и уйдем! С добычей!
– Тут неподалеку дом богача, – сказал как бы между прочим Даврон. – Мельника Пакора…
– Вот и начнем с него! – кивнул Мир-Арзал. – И еще какой-нибудь храм грабанем! И заляжем на полгода!
– Один храм только? – разочарованно спросил Шавкат.
– Один храм! – передразнил его Даврон. – А ты хоть видел здешние храмы?! Да там даже на колонны листы золота накручены! Статуи из золота отлиты, подсвечники разные, чаши! Да тебе каравана верблюдов не хватит, чтобы утащить все золото из одного только храма!
– Ух ты… – пролепетал Шавкат. – Тогда я согласен!
– Слава Аллаху! – съязвил Мир-Арзал. – А то я беспокоился, все думал, а согласится ли Шавкат-джон?!
Боевики захохотали, и их горбатые тени запрыгали по стенам дахмы вперемежку с дырчатыми силуэтами трупов.
На дело вышли с утра. Переоделись в местное тряпье, что успели стяжать у торговцев на базаре, и явились к особняку Пакора. Этот домина занимал половину квартала, замыкая в себе пару внутренних двориков и выпирая в небо тремя разновеликими куполами.
Банда вошла нагло, как к себе домой. Страшные слухи о «дэвах с молниями» помогли им сберечь патроны – рабы Пакора попрятались кто куда, а мордатые охранники не оказали сопротивления.
– Этих в хауз! – распорядился Мир-Арзал. – Шавкат, сторожи!
Важный Айязов остался бдить, щелкая затвором АКМа и грозно хмуря брови. Охранники, по пояс в воде, вздрагивали и ежились, наполняя трусливое сердчишко Шавката непередаваемым блаженством.
Мир-Арзал с Давроном на пару поблуждали по комнатам, хапая все, что выглядело дорогим, пока не попали на женскую половину. Жена Пакора, толстая грымза, не привлекла их внимания, Даврон только сорвал с визжавшей мельничихи тяжелые браслеты кованого золота, а Мир-Арзал конфисковал целый хомут из ожерелий – жемчуга, бериллы, яхонты, золотые цепи.
– Эге-ге! – весело сказал Даврон, откидывая занавес. – Да тут есть кое-что посвежее старой овцы! Глянь, какие ягнятки!
Мир-Арзал глянул и обнаружил будуар, устланный коврами во много слоев. Там, проваливаясь в мякоть ковров, стояли две девушки, чернявые и пышненькие. Они дуэтом залопотали что-то с перепугу, но Даврон цыкнул на них, и дочери Пакора смолкли, будто он их выключил.
– Даврон! – показал Газиев на себя, и ткнул пальцем в девушку, чьи черные волосы были заплетены в сорок косичек.
– Азата… – назвалась дочь Пакора.
Ее сестра не стала дожидаться вопроса и представилась:
– Сиасса!
– Тебе Азата, мне Сиасса, – деловито распределил Даврон. – Идет?
– Годится! – кивнул Мир-Арзал, вожделея и облизываясь.
Газиев задрал платье на Сиассе – девушка не закричала, не заплакала. Послушно согнулась, пристраиваясь под Даврона.
– Вот что значит хорошее воспитание! – сказал Мир-Арзал, спуская штаны и заголяя Азату.
В дверях появился Тураб, державший под мышкой увесистую шкатулку, и отвалил челюсть.
– Слюни подбери! – крикнул Мир-Арзал. – Ты следующий!
Тураб живо опустил шкатулку на пол и распустил пояс…
И тут, как назло, донесся выстрел.
– Опять этот дурак палит! – озлился Даврон.
В коридоре затопал Исмат.
– Там солдаты! Солдаты! – вопил он.
Ворвавшись в комнату, Юртаев заткнулся и выпучил глаза.
– За мной будешь! – предупредил Тураб.
– Так солдаты… – растерянно проговорил Исмат. Мир-Арзал шлепнул Азату по пухлой ягодице и спихнул ее очередному.
– Солдаты, говоришь? – переспросил он удовлетворенно. – Видали мы этих солдат… знаешь, где? Ладно, как закончите, спускайтесь…
Джуманиязов подобрал с полу свой автомат и направился к выходу во двор. Один за другим ударили три выстрела.
– А-а, чтоб тебя! – выразился Мир-Арзал и кинулся бежать.
Во двор прорвалось человек пять городской стражи, двум Шавкат пустил кровь. Мир-Арзал, не покидая галереи, окружавшей дворик, вскинул «Калашников» и потратил три сэкономленных патрона. Ни один даром не пропал.
– Уходим! – скомандовал он спустившимся подельникам.
– Там еще кто-то прется! – крикнул Шавкат, тыкая стволом в проем ворот.
С улицы донеслось протяжное пение, и во двор торжественно вошли жрецы Арамазда, как парфяне звали Творца Неба и Земли, Отца всех Богов, Подателя всех благ. Жрецов было около десятка, и каждый из них нес по факелу и по пучку веток. Углядев «дэвов с молниями», они сбились в кучу, потом самый смелый поджег ветки от факела и двинулся на Мир-Арзала, изгоняя злого духа священным пламенем.
– У нас огонек покруче! – ухмыльнулся Джуманиязов и нажал на спуск.
Пуля выбила из жреца жизнь и окрасила белые одежды красными потеками. Еще два патрона потратил Даврон, по одной пуле выпустили Исмат с Турабом. Этого хватило – половина «святых отцов» осталась умирать, другая половина разбежалась.
– В храм! – развоевался Мир-Арзал.
– В храм! В храм! – подхватил Шавкат.
Ближе всего стояло святилище Анахиты, Владычицы Нижней Бездны, Царицы Земли и Плодородия, Матери Богов, Властительницы Ночей. Храм, или багин, как его называли парфяне, тяжело вздымался кубическими башнями и черными колоннами, уходя вверх на добрую сотню локтей, и вольно расплывался боковыми пристройками из крупных зеленых кирпичей. На плоской крыше храма росли деревца, пушась густой зеленью. К главному входу над широким выступом, облицованным темно-красными плитками из глазурованного фаянса, вела крутая лестница. Сам вход состоял из трех проемов, а сверху над ним нависала крыша, поддерживаемая квадратными колоннами, и тоже была загромождена зелеными насаждениями.
– На штурм! – закричал Даврон, веселясь. – В атаку!
Выскочивших стражей в золоченых доспехах они порешили на месте и оставили умирать на ступенях.
Мир-Арзал захохотал – настроение у него было прекрасное! Весь античный мир, наивный, жестокий и ветхий, лежал у ног человека с автоматом, «дэва с молниями»! Все женщины этого мира готовы были отдаться ему, а все золото, все дворцы, все короны и троны – будут принадлежать ему по праву! По праву сильного!
Мир-Арзал ворвался в храм и испустил крик восторга и жадности.
Громадный квадратный зал-айазана, окруженный чащей тонких, очень высоких колонн, был полон золотого медвяного блеску. Солнечный свет заглядывал в невидимые снизу окна и отражался от листов полированного золота, пронизывая святилище богатой желтизной. Каждая из колонн, выточенная из кедра, была обшита золотыми листами, благовонное масло трепетно горело в тяжелых золотых чашах, а в глубине зала, на троне, усыпанном каменьями, восседала Анахита, отлитая из драгоценного металла.
– Сколько золота… – прошептал Шавкат словно в забытьи и с чувством прочистил ноздри.
– Золото! Золото! – завопил Даврон.
Тураб с Исматом кинулись к колонне, поддевая золотой лист и срывая его, как обертку с конфеты. Даврон снял с треножника пламенную чашу и небрежно выплеснул масло на полированные плиты пола. Растеклась ароматная лужа, фитиль потух, пуская дурманящий чад.
На шум и крики вышел пожилой багнапат, настоятель храма. Увидев богопротивный беспредел, он сперва не поверил. Когда же уверовал, пожелал кинуться на защиту любимой богини, но возраст унял гнев и воззвал к мудрости. Багнапат смирил свой порыв. Вся его нерастраченная ярость передалась телу – жрец помчался за помощью, так бешено работая ногами, как никогда в молодые годы.
– Как мы все это унесем?! – вопил Тураб, складывая в кучу добытое и дурея от тусклого, маслянистого блеска. Его крик, усилясь до грома, пронесся по залу – с акустикой тут все было о'кей.
– Было бы что нести! – хохотнул Мир-Арзал. – Найдем лошадей… Черт! Надо было взять тех девок в заложники! Там и лошади были!
– Успеем! – крикнул Даврон, повисший на вытянутой руке Анахиты, прижимавшей к груди богини плод граната. – Чертова кукла! – пыхтел он. – Не ломается!
– Эх, ломик бы сюда… – завздыхал Исмат. – Монтировку хотя бы…
– Всем бросить оружие! – загромыхал вдруг незнакомый голос на чистом русском языке. – Руки за голову! Лицом к стене!
Чудовищный бас рушился сверху, заставляя тела цепенеть. Мир-Арзал бросился в сторону, подцепил автомат и дал очередь россыпью. Грохот выстрелов заставил весь храм гудеть, как колокол.
– Варвар ты, Мир-Арзал, – сказал другой голос, спокойный и насмешливый, – весь интерьер попортил!
– Кто здесь?! – проорал Даврон, хватаясь за автомат.
– Митра слепящий! – откликнулся бас, демоническим рокотом колыша стены.
Даврон пустил очередь, и тут же две стрелы, тяжелые арбалетные болты пригвоздили обе его руки к ободранной колонне, глубоко впиваясь в дерево. Газиев заверещал от боли.
– Вам же русским языком объяснили, – попенял насмешливый голос, – оружие на пол!
– Это кафиры! – крикнул Шавкат.
– Здорово, дэвы! – включился новый голос, веселый баритон. – А вас заказали!
Мир-Арзал заозирался и приметил светлое пятно, мелькнувшее за колоннадой. Он немедленно выстрелил туда. В ответ прилетела стрела, расщепила приклад и застряла в бедре.
– Я сдаюсь! – закричал Шавкат и выскочил из укрытия.
– Мордой в пол! – рявкнул голос.
Айязов поспешно исполнил приказ.
– Не стреляйте! – взвизгнул Исмат, задирая руки, и вышел из-за статуи.
– Предатель! – завопил Мир-Арзал и нажал курок. Боек сухо щелкнул – патроны кончились.
– Ай-ай-ай… – грустно сказал чей-то голос. Не прогремел, а именно сказал. Джуманиязов круто развернулся и получил прямой в челюсть.
– Третьего я уговорил! – крикнул голос.
– Серый, оставайся там! – ответили ему. – Четвертого мы прикнопили, а пятому сейчас башку свернут…
– Нет! – завопил, выскакивая, Тураб.
Мир-Арзал очухался и тоненько завыл, не от боли даже, а от бессильной злобы.
Из-за колонн вышли четверо. Румяный красавец-гигант свистнул и прокричал:
– Тиридат!
В зал тут же набежало народу – воинов, жрецов, зевак. Крепкие саки, воняющие хлевом, скрутили Мир-Арзала и всю гоп-компанию, деловито накинули им на шеи ременные петли.
Высокий блондин, побивший на туе Холмирзо, подошел к Мир-Арзалу.
– Не зашиб я тебя? – спросил он. – Могу, знаешь, и переборщить…
– Твое счастье, – прохрипел Мир-Арзал, – что патронов нет! Я б тебя…
– «Дэв с мо-олниями»! – издевательски протянул блондин. – Чмошник ты, а не дэв! Злой дух из жопы Аримана!
Веселый парень, крепко сшитый и плотно сбитый, расхохотался.
– Правильно, босс! – воскликнул он.
Подошел четвертый, сухой, черный, со щекой, посеченной шрамом.
– Вас всех отдают в рабство, – холодно сообщил он. – Тебя, Мир-Арзал, и тебя, Даврон, – на мельницу Пакора сына Фрахата! Остальных посадят на цепь в этом храме. Будете качать воду из глубо-окого колодца и таскать ведра на высо-окую крышу! Там у них сады висячие, и столько на полив литров уходит… Не выдерживают рабы, мрут! Никаких шансов!
– Ты – Искандер, я тебя знаю, – прохрипел Мир-Арзал, – ты – док из госпиталя. А это кто?
– Сергий Роксолан, – представился длинный блондин.
– Просто Эдик! – ухмыльнулся коренастый.
– Гефестай! – пробасил гигант.
– Теперь я знаю имена моих врагов! – оскалился Мир-Арзал.
– Морду попроще сделай, – посоветовал Сергий.
Молчаливые саки дернули за петли и повели рабов к их хозяевам.
Отзеленела, отпахла весна. Апрель сменился маем, за маем пришел июнь. Россыпи алых маков и тюльпанов в степи смывались нежно-голубым разливом незабудок. К середке лета настала пора темно-лиловых покровов шалфея, а еще позже холмы и низины присыпала белая пороша клевера, заснежив простор до мутного синего горизонта.
Разгорелось лето, и на Антиохию-Маргиану опустилась сухая жара. Стало душно, как в сауне. Синее небо вылиняло, повисло ярко-белой фосфоресцирующей твердью. Солнце на нем почти не выделялось – дневное светило будто поплавилось и растеклось по небосводу.
Повел отсчет дням август месяц. Трава на пастбищах побурела и завяла, желтая река Марг почти перестала журчать, слегка подпитывая озеро Зота.
Жизнь Сергея, Эдика, Искандера и Гефестая потихоньку налаживалась. Тиридат всех пристроил, а единоверцу Гефестаю доверил даже вести хозяйство в своем имении-дастакерте.
Уже к началу лета Лобанов с Эдиком болтали на латыни не хуже Искандера или Гефестая, вот только фехтование давалось им куда труднее. А время на дворе такое стояло, что без меча – никуда! Пропадешь или заделаешься рабом того, кто с холодным оружием дружен. Сыновья Тиндара и Ярная были ребятами античными, они еще ходить толком не умели, а с акинаками да с эллинскими ксифосами баловались уже. А вот ты попробуй, приучи взрослого дядю клинком махать! Замучишься наставлять! Но «античные ребята» и тут сладили. Искандер тренировал Эдика Чанбу, Гефестай натаскивал Лобанова. Вкопали на задах дастакерта пару столбов, всучили «салабонам» по деревянному мечу, и давай гонять! Руби столб! Коли! Как щит держишь?! Куда открылся?! А ну, на исходную! Кто устал?! Ты устал?! Ничего не знаю! В поединке перекуров не устраивают! Ну и что, что деревянный меч вдвое тяжелее настоящего? Тяжело в учении, легко в бою! Ущучил? Марш на позицию! Щит – раз! Меч к бою! Руби! Коли!
И терпели Сергей с Эдиком, постигали помаленьку науку побеждать, а куда денешься? Панкратион – штука полезная, кто спорит, так ведь не всякий бой выиграешь врукопашную…
– Ариясахт! – трубно взревел Гефестай. – Скоро ты вино погрузишь? Или до ночи собираешься колупаться?!
– Скоро! Скоро, господин! – зачастил Ариясахт – маленький, кругленький, словно колобок, с блестящей плешью, похожей на тонзуру. – Совсем мало осталось!
Докатившись до хумхоны – винного погреба, Ариясахт замахал руками, как регулировщик на перекрестке, и рабы, таскавшие по двое тяжелые глиняные хумы с вином, забегали живее. Лохматые верблюды, надменно держа головы, приседали, складывали голенастые ноги, дозволяя себя нагрузить. Лохматые мадубары, перевозчики вина, бережно заматывали хумы в толстый войлок и крепили животным на бока.
– Поставщик Двора Его Величества шахиншаха Хосроя Первого! – хвастливо напыжился Гефестай. – Не абы как!
– Куркуль ты! – улыбнулся Сергей, но друг на него не обиделся.
– Эй, Валарш, Шапур! – поманил Гефестай двух рабов с носилками, в которых грузно покачивался хум, и велел: – Ставьте на землю!
Рабы, радуясь передышке, осторожно опустили носилки. Гефестай важно приблизился, со знанием дела поковырял затычку на горле сосуда.
– «В хуме этом от виноградника Аппадакан, что в урочище Арайзаты, вина – восемнадцать мари, – считал он с черепка. – Внесено за год 342-й.[53] Сдал Варахрагн, родом из Барзмесана». Самое то! – заценил сын Ярная. – Тащите в дом! – Обернувшись к Лобанову, Гефестай сказал: – Угощу от щедрот! Винишко у Варахрагна отменное! Плавали – знаем!
– Да с шашлычком… – облизнулся Лобанов.
– Именно! – с жаром подтвердил Гефестай и замаслился довольной улыбкой: – Нет, товарищи, жить – хорошо!
– А хорошо жить – еще лучше! – подхватил товарищ Лобанов.
Хохоча и предвкушая обильное застолье, Сергей с Гефестаем обогнули коптильни, сыродельни, конюшни, винокурни и взошли на травянистый холм, макушку которого венчал останец круглой башни, сложенной из камней. Отсюда открывался роскошный вид на Дахские горы, как местные именовали Копетдаг. Хребет был невысок, пологие травянистые склоны кое-где пробивались скалами, курчавыми клиньями взбирались в гору чащи деревьев, им навстречу опадали косынки осыпей. Нежной зеленью отливали фисташковые рощи, путались голыми ветками саксаульники. Низинкой меж покатых холмов проскакало стадо джейранов.
– А вот и культурная программа пробежала! – обрадовался Гефестай, провожая глазами зверье. – Устроим с утра сафари! Ты как?
– Да можно… – лениво и разморенно протянул Лобанов. И тут же ему будто кто воды ледяной за шиворот плеснул – Сергей резко присел, дергая за собой Гефестая. – Глянь! Вон кто джейранов спугнул!
– Где?! – заворочал головой Гефестай.
– Не туда смотришь! На западе!
– Ах ты… – выдохнул сын Ярная, пуча глаза на заход солнца.
Там, пробираясь долинкой между виноградником на склоне высокого холма и зарослями арчи, тяжело печатало шаг войско. Качались большие прямоугольные щиты, сверкали на солнце шлемы и панцири, а впереди, на вороном коне, ехал полководец в алом плаще-палудаментуме.
– Фромены[54]… – выговорил Гефестай и прошипел: – Бежим!
Они скатились с холма и помчались к усадьбе.
– Поохотились, называется! – брюзжал Ярнаев сын на бегу. – Попили винца! М-морды римские, спали вас Митра!
Лобанов несся и думал отрывочными, пунктирными мыслями:
«Ну вот, и досюда война добралась!»
«Скачу, как заяц…»
«И что теперь делать? Это не моя война…»
Они ворвались во двор, и Гефестай закричал:
– Эй, слуги! Ко мне! Мухой!
Рабы и прислуга из вольных сбежались на зов.
– Фромены идут! – сурово объявил управляющий.
Женщины запричитали, завыли тихонько, особи мужеска полу помрачнели и поскучнели.
– Фархат! – командовал Гефестай. – Уведешь коней в Тигровую балку! Вонон, соберешь своих, раздашь оружие!
– Да, господин, – поклонился лысый толстячок с черной бородой, завитой на ассирийский манер, колечками. Был он диперпатом, главным писцом, но полжизни прослужил в сакской коннице. Ветеран войны!
– Женщины собирают пожитки, – командовал Гефестай, – и уходят к Барзмесану! И быстро, быстро!
Он обернулся к Лобанову и махнул рукой: за мной!
До господского дома шум и суматоха доходили слабо. Искандер с Эдиком топтались в михмонхоне и лениво спорили о достоинствах клинков. Тиндарид нахваливал индийский меч кханду, прямой и широкий, выкованный из булатной стали «вуц», а Эдик стоял за короткий – в полметра – скифский акинак. Ну в крайнем случае – за карту, акинак-длинномер.
– Скоро вы их скрестите с гладиусами![55] – резко сказал Гефестай, врываясь в зал. – Вот и узнаете, какой лучше! Фромены на подходе!
– Святая мать Деметра! – вырвалось у Искандера. – Точно, что ли?!
– Что я тебе, врать буду?! – рассердился кушан. – Вон, мы с Серегой видели! Короче! Седлайте коней и дуйте в Антиохию! Предупредите там кого надо!
Эдик бросился к выходу, но тут же замер.
– А ты? – спросил он.
– А я разведаю, сколько их приперлось, и догоню вас! Давайте, давайте, не мешкайте! Гоните прямо к дизпату!
Лобанов припустил к конюшням и живо оседлал гнедого Акбоза, умничку-иноходца. Эдик с Искандером залетели следом, таща седла в руках.
– Блин, – расстраивался Искандер, – не одно, так другое, не другое, так третье!
– Как говорил мой дед Могамчери, – проговорил Эдик, затягивая подпругу, – «Если житуха пошла ровно, прямо и гладко, жди крутого поворота!»
Иноходец под Лобановым гневно зафыркал, не терпелось ему пуститься вскачь.
– Не согласен, что ль? – ухмыльнулся Эдик и запрыгнул в седло. – Поскакали? Или подождем барина?
– Вперед! – скомандовал Лобанов.
Чистопородные кахланы[56]пустились в галоп, веселым ржанием прощаясь со стойлами. Тугой горячий ветер ударил Лобанову в лицо, затеребил тунику, разлохматил волосы. И Сергей махом успокоился, все для себя решив. Да и что тут решать?! Его друзья будут защищать Антиохию-Маргиану, это ж их родной город! И где ж ему быть? Рядом! Один за всех, как радостно восклицал юный пионер Сережа Лобанов, и все за одного!
– Императору Траяну Парфия и даром не нужна! – проорал на скаку Искандер. – Ему Индию подавай! А парфяне мешают, всю дорогу перегородили! Никаких шансов! Римляне Армению загребли, Месопотамию оккупировали, Ассирию хапнули, теперь до Маргианы очередь дошла!
– Фиг угадали! – крикнул Эдик.
На полдороге троицу догнал Гефестай.
– Два легиона пеших! – доложил кушан громким голосом. – Плюс конница! Сплошь ауксиларии[57] – галлы скачут, арабы, мавры! Двенадцать тыщ наверняка будет!
– А у дизпата, – прикинул Искандер, – хорошо, если тысячи три наберется!
– Ничего, у города крепкие стены!
– Эти стены, знаешь, какой длины?!
– Ну, стадий[58] тридцать…
– Да?! А семьдесят – не хочешь?!
– И что ты предлагаешь?! – осерчал Гефестай.
Тиндарид только плечами пожал и пришпорил коня. Лобанов с Чанбой тоже поднажали, и все четверо поскакали в одном строю, ноздря в ноздрю.
Из-за округлостей холмов, из-за рощиц арчи и саксауловых лесков поднималась Антиохия-Маргиана. Город-крепость стоял на перекрестке дорог, охраняя караванные пути из Марга к Оксу, то бишь Амударье, в Согдиану, к Партасенам, как здесь прозывали Памир, в Фергану и Китай. Стены Антиохии описывали неровный многоугольник, поднимаясь на высоту четырехэтажного дома, а толщина у них была такая, что Искандер, Гефестай, Эдик и Сергей могли бы проехать поверху в ряд.
Кони одолели последнюю высотку, и Лобанову открылся вид на городские укрепления – мощные стены и череду башен, круглых и квадратных. Со стороны заходящего солнца к воротам Антиохии вел набитый тракт, на север от того тракта пласталась травянистая равнина, испятнанная проплешинами красного песка, меченная редкими рощицами саксаула, а с юга к дороге примыкали дома рабада – слободки, где селились кузнецы и прочий люд, кто плавил и ковал знаменитое маргианское железо. Лязг и звон, запах гари, сипение мехов и столбы дыма были привычным фоном рабада. Промзона!
Четверо друзей подъехали к громадным городским воротам, зажатым меж двух башен. Ров, по кругу опоясавший стены города, разрывался против ворот узкой перемычкой. Слабое звено? Лобанов прищурился. Да нет… К воротам надо было подниматься по наклонному пандусу. Арба его одолеет и конь взойдет, а вот таран не подтащишь! Да даже если и подтащишь, что толку? Таран – это тяжеленное бревно, подвешенное на цепях, его раскачивают и колотят по воротам, пока не вышибут. А как станешь бить под уклоном вверх?! То-то и оно… Лобанов хмыкнул и покачал головой – так просто! И так умно.
Со страшным скрипом открылись чудовищные створки из толстых осадных бревен в крупных железных бляхах.
Сверху, между зубцов протиснулся знакомый Лобанову стрелок-сак по имени Ширак и громко осведомился, чего это они так рано воротились. Сергей сложил ладони рупором и прокричал:
– Фромены идут!
Ширак аж глаза выпучил. Открыл рот, чтобы расспросить, но не было времени на разговоры. Едва створка, подвешенная на многопудовых литых петлях, открыла достаточный проход, Гефестай послал своего коня вперед. Лобанов рванул за ним.
Галопом промчаться по главной улице не удалось – базарный день.
– Дорогу, дорогу! – орал сын доблестного Ярная, охаживая камчой зевак и нерасторопных прохожих. Те огрызались, и Лобанов добавлял пинков. Война! Тут не до хороших манер!
Там, где главная улица проходила под стенами диза, Гефестай свернул и по крутому взвозу поднялся к крепости-арку. Знакомый путь…
На пятачке перед входом в обитель дизпата крутились гвардейцы, настолько бронированные кольчугами и латами, что, чудилось, даже ступать им было тяжело.
– Где дизпат?! – заорал Гефестай. – Фромены идут!
Гвардейцы, замерев на секунду, забегали по двору, лязгая и скрипя доспехами, а под аркой входа показался дородный мужчина, краснолицый, с окладистой черной бородой. Симак из знатного рода Каренов, дизпат.
– Это правда? – спросил он пронзительным голосом.
– Да! – рявкнул Гефестай. – Наступают двумя легионами и пятью алами! Конники охраняют большой обоз, я насчитал полсотни баллист, осадную башню, разобранную, и много-много кольев, брусьев и сырых шкур!
Дизпат постоял, соображая, и отдал приказ:
– Гефестай! Будешь держать оборону у ворот, на Южном бастионе!
– Людей дашь? – деловито спросил Ярнаев сын.
– Нету у меня людей! – отрезал дизпат.
– Нету так нету… Ну, я пошел!
Выехав со двора, Гефестай спросил, оборотившись к друзьям:
– Составите мне компанию? А то одному скучно!
– Обижаешь, начальник! – ухмыльнулся Лобанов. – Все за одного, один за всех!
Гонцы оповестили ближайшие селения и дастакерты, и начался человеческий прилив. Торопливо, срываясь на бег, шли беженцы, спеша под защиту городских стен. Женщины вели детей, ревущих по малолетству или почти лопнувших от любопытства и возбуждения. Хмурые отцы семейств волокли на себе тюки со скарбом или подбадривали лохматых ишаков, навьюченных «с горкой». Грохотали телеги с кузнечным инструментом и заготовками, ревели верблюды, ржали лошади, женский плач то утихал, то снова поднимался к безразличному небу.
– Живее! Живее! – распоряжался Гефестай, подгоняя эвакуантов. – Проходите, не задерживайтесь!
– Начальник! – обратился к сыну Ярная владелец дома, примыкавшего к городской стене изнутри. – А нам куда?
– Родня в городе есть? – спросил Гефестай деловито.
– Как не быть! – развел руки осанистый домовладелец, напомнивший Лобанову Деда Мороза в летней форме одежды. – Имеется!
– Значить, к ним и ступай! Можешь, конечно, и тут остаться, но если тебе на голову рухнет подарочек от фроменов… Какой-нибудь, там, тючок горящей пакли или ядрышко, меня не зови!
– Не-е! – рассудил домохозяин. – Лучше уж я к старому Виме съеду!
И поспешил к себе во двор.
– Начальник! – сказал Искандер, передразнивая домохозяина. – Ты нам экипировку думаешь выдавать?
– Я как раз решаю этот вопрос, – солидно ответил Гефестай и поманил к себе сака в шароварах и кожаном доспехе на голое тело. – Фарнак! Выдай им!
Фарнак метнулся в хранилище, оборудованное в двух шагах, на первом этаже привратной башни, и выволок оттуда тяжелый тюк.
Гефестай со знанием дела вытащил из тюка кольчугу и примерил ее на Лобанова.
– Держи! – сказал он. – Твой размерчик!
Лобанов принял матово поблескивающий ком из скрипящих колечек и напялил на себя кольчугу. В своем времени он с тихим презрением относился к тем щуплым мужчинкам, бородатеньким и очкастым, что кроили из жести «рыцарские» латы и тешились игрой в историю. Что бы они сказали, надень на их дохлые организмы вот эту, настоящую кольчугу до колен, в коей весу не меньше пуда, в одну руку сунь римский щит-скутум (десять кило ровно!), а в другую хоть и короткий, но весьма увесистый меч? Да ничего бы они не сказали… Попыхтели б, попотели, покряхтели. Поскидывали бы с себя реальную амуницию и потеряли бы всякий интерес к такой истории, где вместо войнушки-ролевки, потешной утехи, сплошь и рядом пот, грязь и кровь. И боль. И смерть…
Лобанов просунул руки в позвякивавшие рукава, напялил на голову мягкую шапочку-подшлемник, а сверху надел кольчужный капюшон. Нацепил перевязь меча и затянул пряжку на груди. Готов к труду и обороне.
– У всех брони? – донесся из арсенала глухой голос Гефестая. – Мечей никому не надо?
– Спасибо, отец-командир! – крикнул Эдик. – Веди нас!
– Я вот тебе поёрничаю еще! – пообещал сын Ярная. – На позицию, скачками!
Грузной трусцой Гефестай, Сергей, Искандер и Эдик поспешили на верх бастиона, взбираясь по стертым ступеням наружной лестницы.
– Ни перил, ничего… – брюзжал Эдик. – Сплошные нарушения Тэ-Бэ!
– Разговорчики! – пропыхтел Гефестай, залезая на верхнюю площадку вверенного ему бастиона, полукруглую и огороженную кубами зубцов.
Южный бастион выпирал из крепостной стены в полусотне шагов от привратных башен. Мощным утесом прикрывал он врата, на его верху стояла тяжеленная баллиста, пулявшая окованные железом бревна, пучки тяжелых стрел или ядра по настильной траектории. Нашлось место и для парочки онагров – катапульт, стрелявших навесом, как мортиры. Попробуй только, приблизься к воротам города! Так влупят, что дурно станет!
Римляне появились во время кены. Оба легиона выстроились покогортно, конники тусовались на флангах. Блестели на солнце орелики аквил,[59] трепетали ленточки на древках сигнумов, пускали «зайчики» надраенные шлемы и пластинчатые панцири – лорика сегментата. Разом заревели, завыли гнутые трубы-букцины, и к воротам поскакал одинокий всадник.
– Не стрелять! – крикнул Гефестай. – Это посланец…
Посланец остановил коня у ворот Антиохии, задрал голову, высматривая командование за зубцами башен, и прокричал:
– Сенатор и консуляр,[60] сиятельный Гай Авидий Нигрин пришел с войной, но желает мира! Землю и воду!
– Чего, чего он хочет? – обернулся Лобанов к Искандеру.
– Обычай такой, – растолковал тот. – Ежели осажденные выносят золотой поднос, а на нем две чаши, с водой и землей, значит, город сдается на милость осаждающего… Тс-с! Ну-ка, что дизпат скажет?..
Симак на левой воротной башне прокашлялся, высунулся между зубцов и любезно предложил:
– А не пойти ли вам всем в задницу? – Побагровев, он проорал с высоты: – Передай своему сиятельному говнюку, пусть начинает искать место для захоронения! Должны же мы знать, где зарыть такую кучу падали! – Дизпат обвел рукой строй легионеров и добавил доверительным тоном: – Смердеть же будете!
Посланец поднял коня на дыбы и ускакал.
Он несся так, словно боролся за приз на соревнованиях. Копыта коня выбивали клубы красноватой пыли, сливавшиеся в зыбкий шлейф.
По неслышной команде когорты перестроились – меньшая часть осталась сбивать прямоугольные рамы винеа, ставить каждую на три колеса и крепить сверху большие щиты-плетни, а основное воинство взялось за строительство лагеря.
– Ну, это у них часа на три-четыре, – авторитетно заявил Гефестай. – Плавали – знаем! Падайте, люди, отдыхайте!
Сам он «упал» на обтесанную раму онагра. Лобанов притулился рядом, удобно откинувшись на толстую откосину. Эдик с Искандером сели напротив, по обе стороны от амбразуры.
Лобанов обвел взглядом товарищей. «О чем они сейчас думают? – пришло ему в голову. – Вот мы все встали на защиту города, что стоит на краю Ойкумены. Отступать нам некуда, за нами – Антиохия-Маргиана! А враг силен и опытен, дисциплина у римлян, как у роботов. И о чем же думают люди на краю жизни, когда неясно, увидишь ты день завтрашний или уже помечен смертью?..»
– Знаете, что я сейчас вспомнил? – заговорил Гефестай. – Я, когда к легионам подобрался поближе, не сразу и поверил. Смотрю – девицы едут! Вот, думаю, допился! Да нет, едут красавицы! Две молоденькие и одна постарше…
– Пленные, может? – выдвинул версию Лобанов.
– Да нет, – протянул кушан, – непохоже… Одеты прилично, а седла у них так и играют жемчугами! Кто ж на такое седло пленницу посадит или, там, рабыню? И охрана у них такая, что о-го-го!
– И как же это ты с ними не познакомился? – комически изумился Эдик.
– Легионеры помешали! – ухмыльнулся Гефестай. – Да и зачем мне еще одна головная боль? Хватит с меня моей Феризат! – И добавил жизнерадостно: – До чего ж ревнива, о-о! Женщина-пила!
– Так ушел бы! – присоветовал Искандер.
– Да уже тыщу раз уходил! И возвращался опять!
– Будда учит: жизнь полна страданий, – назидательно сказал Чанба. – Страдания смертного проистекают от неудовлетворенных желаний. Откажись от суетных хотений, Гефестай, укроти плоть, и ты приблизишься к блаженству, угодишь в самую нирвану!
– Нет уж! – ухмыльнулся сын Ярная. – Блаженство – это когда я с Феризат! Кстати, – сузил он коварно глаза, – а как там поживает маленькая Хава?
– Хорошо поживает, – ответил Чанба и подозрительно посмотрел на Гефестая.
– А ладно ли со здоровьицем у маленькой Гермионы? – невинно спросил тот.
На смуглых щеках Эдика заиграл румянец.
– Здорова Гермиона, – буркнул он.
Лобанов хихикнул.
– Сергей меня понял, – внушительно сказал Гефестай и поднял палец. – Друг мой Эдуард! Когда живешь сразу с двумя красотулями, не проповедуй воздержание товарищу!
– Я не сразу! – затрепыхался Чанба. – Я по очереди!
Друзья расхохотались.
– А я все не заведу себе подругу, – закручинился Искандер. – Не получается у меня, чтобы так, – вот мой дом, а вот моя женщина! Никаких шансов! Все как-то… так, перебиваюсь. Не дома живу, а на постое стою… Полажу с девчонкой, а поутру лежу, смотрю на нее и думаю: и фигурка точеная, и личико – Афродита отдыхает! – Тиндарид сделал отвращающий знак. – А как представлю, что лицо это будет единственным, да на всю жизнь… Все!
– Сергей, – спросил Гефестай, – а у тебя там, в России, девушка была?
– Были, – усмехнулся Лобанов.
– Все с тобой ясно!
Гнусаво протрубила букцина.
– Перерыв окончен! – сказал Гефестай и хлопнул себя по коленям.
Лобанов, а за ним и Эдик с Искандером просунулись меж зубцов, интересуясь, чего там римляне задумали.
– Вы что сюда, смотреть пришли? – сердито спросил Гефестай у глазеющих сотоварищей и быстро нашел всем работу – Эдика приставил к лебедке-полиспасту, поднимать с земли тяжелые каменные ядра для баллист, Искандера отправил ярусом ниже – кантовать тяжелые хумы с нефтью, а Лобанова отправил к Фарнаку, за боеприпасами.
Сергей раза три сгонял туда и обратно, тягая под мышками по снопу длинных стрел и по вязанке дротиков. Но не он один бегал – все невеликое воинство Антиохии металось взад-вперед, готовясь дать отпор наглым агрессорам.
Ровно через три часа – клепсидра[61] это подтвердила – военный лагерь у римлян был готов. Огромный прямоугольник, почти полкилометра на километр, был обнесен двойным частоколом, обмазанным глиной. Передние ворота лагеря, обращенные к Антиохии, висели меж двух деревянных башен, словно копируя городские укрепления.
Начинало темнеть, но римляне все никак не могли угомониться – подтаскивали свои онагры и хайробаллисты, выстраивая орудия в линию, дружно стучали молотками и зудели пилами, собирая громадную гелеполу, осадную башню. По тракту медленно ползла… ну как бы рубленая изба на колесах, крытая поверху сырыми шкурами. Это была знаменитая тестудо, под ее защитой легионеры ровняли тракт, срывая бугры и засыпая ямки, – готовили путь под гелеполу. Кувшинчик с горящей нефтью долетел до тестудо, лопнул, разливаясь чадящим пламенем, но толку от него было чуть – не брал огонь сырую кожу, бессильно стекал на землю и гас.
– Сергей, – сказал негромко Гефестай, – иди поспи. Ко второй страже тебя сменит Искандер, потом очередь Эдика.
– А штурм не проспим? – пробурчал Эдик.
– Не проспим, – усмехнулся Гефестай. – Фромены пойдут на приступ с утра. И такой шум поднимут, что… Плавали – знаем! Иди, короче, и ложись!
Лобанов спустился на нижний ярус. Там горела масляная лампа, тускло освещая низкий деревянный лежак, покрытый войлочной полстью. Сергей лег и закрыл глаза.
Было ему странно и неспокойно. Страха не было. По правде говоря, Лобанов просто не верил в реальность происходящего. Осада крепости… Приступ… Эти слова как-то не увязывались с ним, выпускником МАЛИ, директором «ооошки», хоть и вшивенькой, а все ж… Ко времени своего «пришествия» он уже попривык, но лук и стрелы, мечи и копья, боевые колесницы – это было настолько дико, что просто оторопь брала.
– Ничего, – проворчал Лобанов, – привыкнешь еще…
Утром римляне пошли на приступ. Затрубили букцины, и легионеры затопали, выбивая пыль из-под калиг.[62] Заработали рычаги баллист и катапульт, посылая за стены горящие тюки пакли, щедро пропитанной нефтью, и ядра. К удивлению Лобанова, сырцовые кирпичи держали удар. Для данного стройматериала, пожалуй, опасной была лишь вода, но над Антиохией-Маргианой метеориты падали чаще, чем дождевые капли.
– Бар-pa! – орали римляне. – Бар-ра!
Обложившись щитами, накрывшись ими, они шли тесно сбитой «черепахой», спасаясь от парфянских стрел.
– Толкай! – рявкнул Гефестай.
Искандер ударил огромным деревянным молотом-киянкой, выбивая удерживающую шпильку, сработал шатун, и онагр, подпрыгнув передком, выбросил снаряд – негодный мельничный жернов. Жернов, вихляясь в полете, описал крутую дугу и рухнул в центр «черепахи», всмятку раздавив двоих или троих римских солдат. Стрелки на стенах тут же запустили добрую порцию стрел в образовавшуюся брешь. «Черепаха» дрогнула, стала расползаться и отступать.
– Воздух! – завопил Лобанов, углядев, как сверху на них летит горящая пакля.
Огненным болидом, кувыркаясь и сыпя искрами, тючок ударился о площадку бастиона, выбрасывая языки пламени и нещадно чадя.
– Сергей! – крикнул Искандер, хватая багор.
Вдвоем с Лобановым они подцепили пылающий тюк и вытолкали его меж зубцов.
– Молодец, роксолан! – оскалился Гефестай и приказал: – Глядеть в оба!
А римляне планомерно и последовательно вели осаду. Под прикрытием винеа, они быстренько собрали что-то вроде тестудо, только поуже.
– А это что за изба-читальня? – осведомился Эдик, уперев руки в боки.
– Ты бы не торчал на виду, – посоветовал Гефестай. – Без головы хочешь остаться? – и авторитетно ответил: – Это мускулус. Щас подберутся к самому рву, сбросят мешки с землей – и обратно… Ходок десять сделают и засыпят ров, на хрен!
– Гефестай! – крикнул Лобанов. – А давай по этому… по мускулусу саданем? А?!
– А смысл? – спросил сын Ярная. – Только ядра зря потратим! Вон где главная-то зараза!
И он показал на гигантскую гелеполу, выстроенную в четыре яруса. С самого нижнего ее этажа высовывался тэрэбра – исполинский бурав, чтобы кирпичную стену сверлить, а на верхней площадке вертелись трое со «скорпионами», гигантскими самострелами. «Скорпионы» гудели басовыми струнами, выпуская дротики по одному, а стрелы – целыми пучками. Вот один из «скорпионов» развернулся в сторону бастиона, и здоровенный дротик провыл над зубцами.
– Перелет! – проорал Лобанов.
– О, Ардвичура-Анахита! – взмолился Ширак скороговоркой. – Окажи нам помощь! Если нам останутся жизни на созданной Ахурой земле, я воздам тебе тысячу возлияний из хомы и млека!
Гелепола еле ползла, продавливая глубокую колею в набитом тракте. Целая когорта толкала ее, хоронясь за огромными двуручными щитами.
– Обходят! – заорал Искандер, высовываясь между зубцов на южную сторону. – Обходят!
Лобанов кинулся посмотреть – с юго-западного направления к городу подкатывала целая батарея хайробаллист. Сработанные из железа, хайробаллисты выдерживали куда большие нагрузки, чем обычные деревянные. И дальнобойность у них была… Со стен не достать!
– Фарнак! – рявкнул Гефестай.
Сак понял начальника. Схватив рог, он затрубил, разнося низкий и звучный сигнал. Ему ответили с воротных башен, и десяток воинов, пригибаясь за зубцами, побежали крепить оборону на южном фланге.
Залязгали, загрюкали хайробаллисты, меча скругленные каменюки. Ядра долбали верх крепостной стены, выламывая кирпич-сырец и нещадно пыля. Метко пущенная глыба угодила по зубцу, подрыв основание. Зубец не выдержал – покосился, кроша глину, сполз и рухнул в ров. Двое саков, присевшие за выбитым «зубом», порскнули в стороны, но ушел лишь один, другого размазало залетное ядро.
– Что творят, гады! – процедил Гефестай.
– Поможем чем можем? – предложил Эдик.
– Чем ты поможешь? И вообще, – отставить! Наше место здесь! Гелеполу эту херову валить!
– Так чего ж мы не валим?!
– Рано еще! Пусть поближе подойдет, сейчас ее не уронишь…
А хайробаллисты били и били, прицельно колупая стену. Еще один зубец не выдержал, кувыркнулся в ров в облаке пыли и глиняной крошки. За ним обрушился третий, четвертый… Отвалилась глыбка от стены-целика, упала на кучу, завалившую ров. И сразу два мускулуса подкатились, мешками с землею выравнивая завал.
– Готово дело… – сказал Искандер озабоченно. – Щас в атаку попрут… Никаких шансов!
И точно – целая когорта, прикрываясь щитами и волоча лестницы, двинулась к стене бегом.
– Бар-pa! – ревели фромены. – Бар-ра!
Парфяне разбежались по верху стены, обстреливая штурмующих из луков, но напор был силен. Лестницы-длинномеры закачались стоймя и опали на стены, прогибаясь. Легионеры, быстро-быстро работая ногами, полезли наверх, цепляясь за перекладины одной рукой, другой держа щит над головой. Дюжий парфянин попытался спихнуть лестницу, но куда там…
– За мной! – рявкнул Гефестай. – Искандер! Эдик! Бревно тащите! Живо!
Лобанов схватил меч и кинулся за кушаном. Тот скатился на средний ярус и узким сводчатым коридором выбрался на стену. Пара римлян уже топталась на ней, рубясь с визжащими от ярости саками.
Гефестай выглянул за зубец, погрозил ворогу и оглянулся, растягивая рот в крике:
– Бревно где?!
– Несем!
Искандер с Эдиком доперли обрубок ствола не понять какой породы. Над краем стены как раз показалась ощеренная морда римлянина, облепленная нащечниками шлема.
– Раз… Два… – пропыхтел Эдик.
Парочка размахнулась и влепила колодой по наглой римской морде.
– Роняй!
Обрубок ухнул вниз, спуская воющих легионеров по лестнице.
– Багор где?! – надсаживался Гефестай. – Багор!
Ширак принесся с длинным багром. Вдвоем с кушаном они уперли сие орудие в верхнюю перекладину штурмовой лестницы, поднатужились и отбросили ее.
– Есть!
Но еще три лестницы с крюками вздрагивали над краем стены.
– Стрелки где?! Сюда, быстро!
Фарнак скатился по ступеням с бастиона, размахивая коротким скрамасаксом. За ним ссыпались десятки сыновей степи – в одних кожаных штанах и чувяках, на головах клобуки с нашитыми на них пластинами из лошадиных копыт. Разбежавшись по стене, саки натягивали луки и слали во врага свои трехгранные стрелы – так быстро, что глаз замечал лишь маховое движение рук, выхватывавших боеприпас из колчанов. Тетивы гудели как целый оркестр ненастроенных арф. Реквием исполняли…
Фарнак, прыгая чертом, накинул аркан на одну из лестниц и потянул ее в сторону. Пошла, родимая! Гефестай с Шираком помогли ее скинуть, применив багор. Готово!
– Бегут! – прокричал Искандер. – Бегут!
Римляне поспешно отступали, унося раненых. Товарищи прикрывали их щитами, отлавливая тюкающие стрелы.
– Отходим! – скомандовал Гефестай. – Быстро!
Лобанов, так и не поучаствовав в отбитии атаки, развернулся кругом, недоумевая, чего так спешит Гефестай. Через секунду он понял. Вновь заработали хайробаллисты, подметая ядрами стену, веерами вскидывая глину и отбивая тех из защитников крепости, коим не повезло. В шаге от Сергея ударил круглый камень, вколачиваясь в сырец. Глиняное крошево взметнулось вверх, как от взрыва хорошего фугаса.
Вслепую, ничего не разбирая в непроглядной пыли, Лобанов нырнул в ход и выбрался наверх. Гефестай топотал сзади, во всю глотку перебирая ненормативные лексемы.
Эдик, плюясь и кашляя, протирая глаза, глянул за зубцы и прокричал:
– Гефестай! Гелепола у самой стены! Давай валить!
Сын Ярная подскочил к нему. Осадная башня медленно накатывалась на засыпанный ров. Римляне на ее верхней площадке, прячась за поднятый перекидной мостик, забрасывали парфян дротиками.
– Противовес готов? – заорал Гефестай через плечо.
– Готов! – откликнулся Ширак, лихорадочно разматывая толстый канат, свитый из кожаных ремней и перекинутый через мощный блок.
– Искандер, гарпаг!
Эллин сноровисто подтащил к баллисте длинный брус, до половины окованный железом, с расходящимися крючьями на одном из торцов. С другого конца торчало кольцо.
– Вяжи!
Искандер кинулся к ременному канату, и Лобанов шагнул подмочь.
– Давай подержу!
– Ага!
Сергей поднял гарпаг, и Тиндарид привязал канат за кольцо.
– Заряжай!
Искандер с Лобановым уложили когтистый брус в желоб баллисты, разом принялись тягать рычаги, скручивая ворохи воловьих кишок, служивших упругим элементом.
– Левый недокручен! Надо по шестьдесят оборотов в каждую сторону! Еще давай!
– Хватит! Целься!
Искандер закрутил бронзовый винт углового наклона.
– Вот так ладно будет!
Лобанов выпрямился и глянул вокруг. Тысячи людей, собравшись по разные стороны стены, готовились друг друга умертвить – сотни стрел летели в обе стороны, ядра вонзались в стены, выбивая фонтаны пыли и крошева. Тюки пакли кончились, но уже два-три очага возгорания пламенели на окраине Антиохии. Жители бегали, таская песок и мокрые кошмы, закидывали, захлопывали огонь.
Лязг, свист, вой, крик, стук, визг, гул стояли над местом битвы, озвучивая величайшее из бедствий – войну.
– Пора! – решил Гефестай, вздрагивая от возбуждения, и махнул рукой: – Толкай!
Искандер дернул за рычаг, баллиста издала короткий грохот, и гарпаг улетел к гелеполе, пробивая стену на высоте четвертого яруса.
– Отпускать? – завопил Ширак.
– Отпускай!
– Ложись!
Сак двинул здоровенной киянкой по рычагу на блоке противовеса и упал, прикрывая голову. Ременной канат мгновенно натянулся, а заскрипевший и застонавший блок стал бешено вращаться. Запахло дымком и жженым деревом.
Лобанов подполз к амбразуре и выглянул, как из ложи, на сцену театра военных действий. Гарпаг, пробивший стенку гелеполы, раскрылся внутри, как якорь, а кожаный трос подрагивал и гудел. Видать, какая-нибудь каменюка в несколько тонн весом тянула его через блок.
– Пошла! – заорал Гефестай. – Слава Митре, пошла!
Гелепола, треща и стреляя лопающимися брусьями, стала крениться в сторону бастиона. Когорта, толкавшая ее, заметалась, пытаясь удержать падение громады, но тщетно.
С глухим ударом противовес ляпнулся на землю, ременной канат провис, но участь осадной башни была уже решена – медленно, с нарастающей скоростью гелепола рухнула.
Ужасающий треск и гром покрыли все шумы битвы, сотряслась земля, коробчатая гелепола сложилась, ломаясь и плющась. Легионеры сыпались из нее, как зерно из худого мешка, и тут же попадали под обстрел парфянских лучников.
– Огоньку им! – захохотал Гефестай. – Пущай погреются!
Укрепив горшок с нефтью в праще онагра, он подпалил ветошь на крышке сосуда и сам ударил по спусковому рычагу. Онагр[63] подпрыгнул, как лягающийся осел. Зажигательный снаряд ударился о гелеполу, огненным ручейком проливаясь в разрыв по углу. Вопли и крики римлян подтвердили точность попадания.
– Наш вам горячий привет! – проорал сын Ярная, явно дурачась. – Видали, как я ее?! Хлоп – и готово! Плавали – знаем!
– Ну, не один ты поучаствовал, – резонно заметил Эдик. – Мы тоже проявили массовый героизм…
– Молчи, презренный!
Загнусавили букцины, играя отступление. Поредевшие когорты стали отходить, сохраняя строй.
– Красиво идут! – ухмыльнулся Лобанов.
– Ага! – радостно подтвердил Гефестай.
– Один – ноль! – воскликнул Эдик. – В нашу пользу!
Мир-Арзал тупо ходил по кругу, наваливаясь на толстый рычаг-рукоятку, и вращал жернов.
Тяжелый каменный круг туго проворачивался, перемалывая зерно, но мука сыпалась где-то наверху, за толстым настилом из досок, а в душное подполье к Джуманиязову только пыль попадала через щели в полу.
За месяцы рабства Мир-Арзал зарос бородой, одежда его изорвалась в клочья, и лишь дурацкий кожаный передник прятал тощие чресла. Только от кого? От мельника Пакора сына Фрахата из Мехридаткерта? Так вся роскошь общения с Пакором начинается с лупки и кончается лупкой. Мельник с раннего утра угощает раба-мукомола камчой и хлещет его, хлещет, пока Мир-Арзал не поднимется с сырого пола, где он почивал ночью, скорчившись и дрожа, и не встанет к рычагу.
И по кругу, по кругу, по кругу… Не размыкая глаз после жутких пяти часов полусна-полуобморока. Хрипло дыша, выкашливая муку из легких, упираясь босыми ногами в выщербленный пол. Под глухое громыхание жерновов, под скрип и дробный треск размалываемых зерен, под звяканье ржавой цепи, которой Джуманиязова приковали к мельнице.
И не дай тебе Аллах свалиться в изнеможении! Тут же по лестнице ссыпется Пакор или сынок его Артавазд и начнет отводить душу – с криком и бранью охаживать Мир-Арзала плеткой.
Отныне в жизни Мир-Арзала лишь два счастливых момента – короткий перерыв посередине восемнадцатичасового рабочего дня, когда он трясущейся рукой пихает в рот разваренные бобы из миски и вылизывает подливку, и самый конец работы, в третьем часу ночи, когда ему разрешается упасть и забыться до близкого утра…
Мир-Арзал сильно вздрогнул и проснулся, тараща глаза в полутьму. Так это ему снилось?! Это он во сне по кругу, по кругу?! Что такое?.. Дневной свет пыльными лезвиями сек подполье из щелей в полу и потолке, но тихо было наверху. Никто не бранился, не грюкал по ступеням в сандалиях, обещая «лодырю-мукомолу всю спину исполосовать!».
Мир-Арзал сел и потряс кудлатой головой. С волос посыпалась мука.
Поднявшись на затекших ногах, он пошатнулся и вцепился в дверную решетку из кривоватых, но очень прочных стволиков саксаула.
– Э-гей! – крикнул он. – Пакор! Артавазд!
А в ответ – тишина… Нет, вот чьи-то шаги! Артавазд?! Мир-Арзал кинулся к рычагу и уперся в него руками и грудью. Жернов пошел легко, зерна не мешали вращению. Да что случилось?!
– Эй! – послышался дребезжащий голос. – Что шумишь, аншахрик?[64]
Мир-Арзал обернулся и увидел Сурхана, человека безобидного, приносившего ему бобы, а по великим праздникам не жалевшего подливки.
– А где все? – спросил Мир-Арзал на ломаном латинском. – Не пойму… Тихо везде. Что случилось?
Сурхан закряхтел и покачал головой.
– Война… – вздохнул он. – Римляне подступили к городу. Хозяина нашего убило – пробило насквозь дротиком из баллисты и пришпилило к старой чинаре…
– Так ему и надо! – вырвалось у Мир-Арзала.
Не думая, он брякнулся на опухшие колени и даже не почувствовал боли.
– Отпусти меня, старик! Не помирать же мне в этой норе?!
– Ты же дэв! – усмехнулся Сурхан. – Чего ж ты не порвал цепи и не снес решетку?
– Да какой из меня дэв… Выпусти!
Сурхан подумал-подумал и рукой махнул. Сходил наверх и вернулся с молотом и клином. Отперев решетку, он склонился над цепью и вставил клин в окову.
– Бей! – приказал он.
Мир-Арзал подхватил молот, размахнулся и ударил по клину. С третьего удара болт лопнул, и Мир-Арзал освободил ногу. А на счет «четыре» он размозжил голову Сурхану, запамятавшему, что дэвов жалеть не стоит.
Наверху Мир-Арзалу пришлось туго – дневной свет резал глаза. Первым делом Джуманиязов, давясь и жмурясь, пожрал черствые лепешки, запивая их теплым вином, оставшимся в кувшине с вечера. Подкрепившись, он быстренько омыл лицо, примерил хозяйские шаровары и какую-то дурацкую длинную рубаху без рукавов – Пакор называл ее туникой.
И только потом отправился вызволять товарищей. Сперва вывел из норы под мельницей Даврона, потом они вдвоем вызволили остальных подельников, прикованных к храмовому колодцу.
– Аллах акбар! – щерил зубы Исмат. – Уа Мир-Арзал расуль Аллах!
– Не богохульствуй! – пробурчал Тураб, расчесывая худые телеса, искусанные насекомыми.
– А нету, выходит, Аллаха! – захихикал Исмат. – И Мухаммед не родился еще!
Шавкат, охая и шепотом бранясь на русском, растирал мозоль на шее, натертую кованым ошейником.
– Неужели все кончилось? – простонал он.
– Все только начинается, братцы-мусульманцы! – ухмыльнулся Мир-Арзал.
– Опять грабить? – упавшим голосом спросил Шавкат.
– Я ж тебе когда еще говорил: без автоматов мы пустое место! Грабить… Прежде чем грабить, ты пойди да выучись мечом махать! Придется нам по новой служить…
– Весь вопрос, – подал голос Даврон, – кому именно? И за что?
– Вопрос в тему! – кивнул Мир-Арзал. – С хозяевами мы точно не уговоримся, но пожаловали гости…
– …Мы им помогаем… – подхватил Даврон мысль вожака.
– …И Рум отсчитывает нам полновесными золотыми! – закончил Мир-Арзал. – Прикинь?!
– Помогаем… – буркнул Тураб. – Это как? Выполним интернациональный долг?
– Ворота откроем! – рубанул Даврон.
– Да ну-у… – протянул Исмат. – Там столько стражи…
– Исма-ат! – ласково сказал Мир-Арзал. – За легкий труд золотом не платят! Все пожрали? Спим до вечера! Из дома не выходить!
Обыскав весь особняк, Мир-Арзал нашел то, что искал, – целый моток прочной веревки, крученной из конского волоса. Намотав ее на тело поверх туники, Мир-Арзал накинул сверху плащ-химатий.
– А не порвется? – боязливо спросил Шавкат.
Даврон презрительно фыркнул.
– Пойду один, – успокоил Шавката Мир-Арзал, – я получше вас шпрехаю на ихней латыни!
Из дома Артавазда экс-дэвы, а ныне беглые рабы не выходили на улицу до сумерек, пока их глаза не перестал резать свет, от которого «дэвы» отвыкли в подполах. А только закатилось солнце, малюя запад в красный и лиловый, Мир-Арзал со всей гоп-компанией покинул проклятый дом, еле подавив в себе желание поджечь его. Нельзя! Незачем привлекать внимание. Но он вернется сюда, когда отопрет римлянам ворота! И тогда он припомнит – всем им!
Растягивая губы в улыбке, Мир-Арзал выбрался за стены квартала и пошагал, пробираясь кривыми улочками к куртине между Южным и Западным бастионами. Даврон бесшумно крался следом, за ним, сбившись в кучку, плелись Тураб, Исмат и Шавкат.
Высмотрев всход на стену, Мир-Арзал сделал знак Даврону, притаился за толстым кривым карагачем и дождался полной темноты.
Римляне не штурмовали город при лунном свете, но парфяне, опасаясь тайных вылазок неприятеля, обходили стены дозором, посвечивая факелами вниз, – не подкрадывается ли коварный враг?
– Сейчас… – проговорил Даврон. – Пусть до той башни дойдут…
Мир-Арзал еле дождался, когда воины с факелами скроются за парапетом западного бастиона, и кинулся на стену по крутым ступеням. Сверху был хорошо виден римский лагерь – там горели костры и шатались длинные тени.
– Во имя Аллаха! – прошептал Тураб, накидывая волосяную петлю на плечи. – Исмат, удерживай конец!
– Пошел я, – глухо сказал Мир-Арзал. – Ждите! Как вернусь, свистну! Вытащите…
Покрепче ухватившись за веревку, он перелез через парапет и повис на высоте пятого этажа.
– О, Аллах!
Переступая ногами в сандалиях по крошащейся стене, Мир-Арзал спустился, поглядел, как веревка уползает наверх, и пошагал к лагерю римлян, сперва полем, затем кривыми переулками рабада.
Ночь была теплая, звезды сияли ярко, чернеющими пятнами выделяя кусты и ямы, но Мир-Арзал все же вздрогнул, когда перед ним, словно из-под земли, поднялся легионер в полном боевом.
– Стой! – рявкнул он. – Куда идешь?
Мир-Арзал поднял руки и сказал спокойно:
– Я из Антиохии, я был у парфян в плену. Я – друг римлян и хочу им помочь овладеть городом!
– Да? – с сомнением протянул римлянин. Посопел и свистнул.
Из темноты вышел еще один легионер и отдал честь первому.
– Проводишь этого в лагерь, – сказал первый, тыча пальцем в Мир-Арзала, – и сдашь латиклавию Квинту Метеллу!
Второй стукнул себя кулаком в грудь и показал Джуманиязову мечом: ступай!
Мир-Арзал пошагал, усмехаясь в бороду.
Подойдя к левым воротам лагеря, легионер сказал пароль, и ему открыли одну из створок. За воротами тянулась прямая и широкая улица, виа Принсипалис, надвое разделяя хемистриги – палаточные ряды, ровненькие, будто по линеечке их вымеряли. Через равные расстояния горели костры, добавляя красный отсвет голубому лунному сиянию. Римляне сидели у шатров, чинили щиты, кололи лучины для стрел, просто чесали языки, попивая кислую поску.[65]
Мир-Арзала проводили в преторий и завели в большой шатер трибуна-латиклавия – так сказать, замполита легиона. Квинт Луций Метелл оказался плотным молодым человеком, стриженным «под горшок» и с пустыми светлыми глазами. Квинт вечно улыбался, кривя мокрые губы в поганенькой ухмылочке живодера. Не дай Аллах попасть к такому на допрос – запытает.
– Кого ты мне привел, Публий? – спросил он.
Мир-Арзал опередил рядового Публия, выпалив:
– Мне нужен ваш самый главный!
– Самый-самый? – заулыбался Квинт, холодно и мертво поглядывая на ночного гостя.
– Да! – храбро ответил Мир-Арзал.
– Ла-адно… – протянул Квинт Метелл. – Только учти: если ты потревожишь сиятельного по пустякам, то умрешь!
– Ведите меня к нему!
– Пошли!
В сопровождении трибуна Мир-Арзал прошел в шатер командующего, вовсе уж гигантский, почти как цирк-шапито.
– Перед тобой, парфянин, сам Гай Авидий Нигрин! – надменно сказал Квинт.
– Где? – не разобрал Мир-Арзал и только тут приметил большого костлявого человека, развалившегося на подушках в углу, горбоносого, с короткими светлыми волосами. Жилистая рука его гладила рукоятку паразиниума, короткого меча, полагавшегося легату.
– Обращайся к нему – «сиятельный», – рекомендовал Квинт.
Мир-Арзал поклонился Нигрину и решительно начал:
– Ну, во-первых, сиятельный, я не парфянин. Меня взяли в плен этой весной. Я бежал, чтобы предложить вам помощь…
– Какую? – равнодушно спросил Нигрин.
– Я открою вам ворота!
Командующий встрепенулся и резко сел.
– Это правда?! – спросил он, посверкивая голубыми глазками.
– Да, сиятельный, – поклонился Мир-Арзал. – А за это…
– Ну?
– Вы заплатите нам золотом, – твердо сказал Мир-Арзал.
– Вам? – переспросил Нигрин.
– Нас пятеро, сиятельный, и все мы горим желанием служить вам и великому Руму! Риму то есть…
– Ага! – воскликнул Нигрин, перекатываясь на колени и вставая во весь рост. – И долго мне ждать?
– Мы отопрем вход на рассвете, – сказал Мир-Арзал. – В городских воротах есть амбразуры, они запираются щитками. Когда я буду готов, я три раза поднесу к амбразуре зажженный факел… Потом отсчитаю ровно сто… м-м… сто ударов сердца и открою створ. А ваша конница за это время должна подскакать и ворваться! Только вот копыта надо бы войлоком обвязать… Чтобы без шума.
– Дельно, – оценил Нигрин. – А только где гарантия, что ты не подослан и что нас за воротами не будет ждать засада? Понимаешь меня или нет?
– Понимаю, – безразлично сказал Мир-Арзал и добавил раздраженно: – Да какой дурак додумается устраивать ловушку, запуская врага в крепость?!
– Тоже верно… – задумался Нигрин.
– А меня не это смущает. – Паскудненькая улыбочка зазмеилась на губах Квинта Метелла. – Ворота охраняются. Ты надеешься одолеть стражу? В одиночку?
– Нас пятеро!
Квинт пренебрежительно скривил губы.
Мир-Арзал поискал глазами подходящий предмет и приблизился к витому деревянному столбу, одному из десятка, поддерживающих шатер.
– Вот мое доказательство! – отрывисто сказал он и пушечным мае-гери[66] перерубил столб.
– Впечатляет, – покачал головой Квинт и с интересом глянул на Мир-Арзала. – Панкратион?
– Нет! Карате!
– Не слыхал…
– Ладно, – оборвал его Нигрин, – после поговорите! Как тебя называть, друг римлян?
Мир-Арзал усмехнулся.
– Зовите меня Дэвом! – сказал он и с поклоном удалился.
В теле Мир-Арзала жила великая, застарелая усталость. Рабский труд истощил его до предела, но и закалил, сделал сухим и «прочным на разрыв».
Мир-Арзал шагал к городу, грыз копченый сыр от римских щедрот, и всего его распирала злая радость, что-то внутри трепетало и сжималось в предчувствии близкого торжества.
Римская Империя в этом времени – все равно что Америка в его родном веке, – самая богатая и самая сильная страна. Надо только верно служить, урывая по кусочку от хозяйского пирога… А Гай Нигрин явно не из последних в империи! Сенатор и консуляр!
Во тьме замелькали огоньки факелов, отмечая кромку городских укреплений. Мир-Арзал замедлил шаг, молясь Аллаху, чтобы дозорные не обнаружили Даврона и компанию.
Помог Аллах, не увидела стража беглых, никого в городе не занимала мысль об имуществе Пакора… Мир-Арзал протяжно свистнул, за зубцами мелькнула тень, и вниз с шорохом упала веревка. Поднатужившись, Мир-Арзал полез вверх, цепляясь за канат. Тураб с Давроном подтаскивали его. Из последних сил Джуманиязов перевалился между зубцами, встал на карачки, поднялся и пошел, шатаясь и отдуваясь, к ступенькам, ведущим вниз со стены.
– Ну? – не выдержал Даврон.
– Я договорился!
– Ух!
– Спим до восхода солнца, делаем работу, и мы в шоколаде!
Оживленно перешептываясь, бандиты залезли на крышу ближайшего дома и обнаружили там расстеленные ковры – летом жители спали на крыше. Очень кстати! Мир-Арзал лег и моментально уснул.
Разбудила его тревога. Щемящее беспокойство проникло в сон, вытягивая рассудок в явь. Мир-Арзал резко сел и глянул на восток – неяркая серая полоска затеплилась в той стороне. Близился восход. Пора!
– Подъем! – прошипел Мир-Арзал и ногой пнул расхрапевшегося Тураба.
Бандиты заворочались, замычали, сели, протирая заспанные глаза.
– Пошли!
Отдохнувшие и посвежевшие, «дэвы» слезли с крыши и направили стопы к воротам города. Сонное царство. Парфянские воины дремали, сидя у стены и положив голову на колени.
Охраняли ворота пятеро здоровяков. Больше и не требовалось – кто войдет в запертые ворота? Вот появится брешь, тогда подтянут подкрепление.
Мир-Арзал показал знаками: Даврон слева, я справа. Шавкат с Турабом достали кривые ножи, Исмат вооружился удавкой. Пять, четыре, три, два, один…
Мир-Арзал обошел штабеля мешков с песком, уготовленных, чтоб заваливать возможный пролом в стене, и приблизился к первому воину. Воин, уперевшись локтем в колено, подпирал кулаком голову, смешно перекособочив рот. В свете коптящих факелов чудилось, что воин жует, мерно, как корова. Мир-Арзал мягко улыбнулся, аккуратно подвел руки и молниеносным движением свернул парфянину голову. Кафиром меньше, кафиром больше – Аллах простит и одарит милостью…
Еле слышный мокрый хруст донесся слева. Порядок… Шавкат зашел своему бойцу сзади, зажал ему рот и тут же резанул по горлу. Боец даже хрипнуть не успел, повалился на бок, брызгая кровью. Жертва Исмата задергалась, лягнула ногой, засипела в потугах… И обмякла.
Хищно оскалившись, Мир-Арзал подкрался к пятому, откинувшему голову на стену. Шайтан… Как неудобно сидит! Джуманиязов тихонько пошарил по хитону и нащупал подвязанный мешочек. В нем лежали две навощенные дощечки-церы и бронзовое стило. То что надо!
Мир-Арзал, не дыша, поднес стило острием к уху спящего и резким движением вонзил его, загоняя в мозг. Воин даже не дернулся – осел кулем, намочив штаны. Готов! Теперь путь к воротам преграждала одна лишь катаракта – спускаемая решетка из толстых брусьев.
Мир-Арзал с Турабом взялись за ручку подъемного колеса и повернули. Знакомая работка!
Катаракта шевельнулась, ширкнула, медленно пошла вверх, щеря заостренные концы, испачканные в глине. Подняв и закрепив решетку, Мир-Арзал вынул факел из держака и подошел к воротам. Поманил Даврона. Вдвоем они вынули из кованых ушек огромный брус-засов, едва не отдавив себе ноги. Хорошо, Тураб подоспел, уперся. Облизывая пересохшие губы, Мир-Арзал сдвинул щиток на амбразуре. Три раза поднял факел, подержал, опустил. И стал считать. Раз, два, три, четыре, пять… Досчитав до ста, «дэв» выдохнул:
– Навалились!
Все пятеро уперлись исхлестанными спинами в створку и стали толкать. От себя.
Лобанова разбудил ужасающий скрип, такой, что мурашки по коже и уши в трубочку. Сергей вскочил с топчана, ошалело мотая головой. Ошибиться было нельзя: свербящий визг и скрежет могли издавать только городские ворота, которые нарочно не смазывали – на страх врагу. Но кому могло прийти в голову открывать вход в город рано поутру?! Или дизпат решил послать конников – погулять по римским тылам? Или что?..
Путая в голове мысли, Лобанов подхватился и бросился наверх.
– Измена! – расслышал он крик Искандера.
– Заряжай! – проорал Гефестай.
– Уже! – откликнулся Эдик.
– Толкай!
Глухо простучали шатуны онагров. Лобанов вынесся на площадку и столкнулся с кушаном.
– Фромены в городе! – оскалился Гефестай.
Лобанов метнулся к щербатым зубцам и выглянул наружу. В предрассветном сумраке по тракту неслись смутные фигуры всадников на горячих конях. Они скакали молча, будто продолжая сновидение, и даже топот доносился едва-едва, словно копыта били по толстому слою пыли. Или были обмотаны тряпками.
– Ах, суки! Кто ворота открыл?!
– Не знаем! – крикнул Эдик, лихорадочно натягивая перевязь меча. По ошибке он вооружился Серегиным ксифосом.
– Мне почудилось, – проговорил Искандер, надевая кольчугу, – что я видел Мир-Арзала!
– Тогда все понятно!
Лобанов кинулся к тыловому парапету и перегнулся через него. Все начало Главной улицы, от ворот и до храма Митры, было запружено всадниками. Чужими всадниками – арабами в шароварах и кожаных безрукавках, машущими кривыми мечами, волосатыми галлами в одних штанах, с блестящими, зауженными посередке спатами,[67] темнокожими нумидийцами, что гарцевали на конях и потрясали копьями. Вся эта свора грызлась с парфянами, перекрывшими улицу. Парфяне отстреливались из луков, отмахивались мечами, убивали врагов и сами падали замертво. Несколько конников, и среди них дизпат, крепили оборону, врубаясь в кучу иноземцев. Десятки саков взбирались на плоские крыши домов за дувалом, что тянулся от левой воротной башни, и оттуда разили неприятеля из луков и пращ. Но конницы ауксилариев все прибывало, и ряды защитников Антиохии, заступивших улицу, все прогибались и прогибались, раздаваясь в дугу. Арабы визжали, галлы выли «Аой!», нумидийцы молча скалились и выкатывали глаза, пугая контрастом белков на черной, словно покрытой нагаром коже.
– За мной! – грянул Гефестай и рванулся вниз.
Никого особо уговаривать не пришлось, все прекрасно понимали: если римляне одержат верх, всех защитников города ждет или смерть, или рабство.
За Гефестаем посыпались по ступеням Ширак, Фарнак, Ашкан, Дарий, Вардан… Подхватив акинак, помчался вниз Лобанов, краем глаза помечая бегущих следом Искандера с Эдиком.
Инерцией спуска их снесло и бросило в самую гущу схватки.
– Ворота! – надрывался Гефестай. – Ворота закрыть!
– Как?! – орал Искандер, отбиваясь от нахального араба. – Их набилось как сельдей в бочку! Никаких шансов!
Лобанов махнул мечом, перерубая колющее копье, и дернул за древко. Араб выпустил пику, замахнулся мечом, дернулся, застывая на секунду, и полетел с седла – его кожаный доспех пришпилили к спине две оперенные стрелы. Лобанов воспользовался моментом и вскочил в седло. Конь запротестовал было, пытаясь подняться на дыбки. Лобанов быстренько провел разъяснительную работу – треснул коня кулаком между прядающих ушей, и животное угомонилось. Сразу два галла, гикая и свистя, накинулись на Сергея с разных сторон, блестя надраенными спатами, сверкая золотыми торквесами,[68] болтающимися на грязных шеях.
– Аой! – взвыл правый, делая отмашку мечом. Стрела пронзила его горло, и боевой клич перешел в клекот. Лобанов сосредоточился на левом противнике, рушившим спату вниз, наискосок. Холодея, Лобанов отбил удар и ногой пнул галльскую кобылу. Та обиженно взбрыкнула. Тогда конь Лобанова решил проявить инициативу – заржал, гарцуя и отаптываясь, вздыбился, покрывая самку. Галл оказался третьим лишним в любовной сцене – его голова не выдержала двойного удара передних копыт жеребца.
– Спасибо, конечно, – шлепнул Сергей коняку по шее, – но секс – потом, ладно?
Конь, недовольно фыркая, опустился на землю.
– Наши прут! – заорал Ширак. Он появился, как чертик из коробки, вздергивая лук, зажатый в левой руке, и пучок стрел в правой.
Лобанов, поозиравшись, – никого на меня? – глянул вдоль улицы. Там, выворачивая из-за митреума, выезжали катафрактарии. Б высоких конических шлемах, в латах до колен, они разгоняли огромных коней-тяжеловесов, покрытых, словно чехлами, стегаными попонами-доспехами, – одни копыта только и видны. Ошую[69]каждый катафрактарии держал шестиугольный щит, а десницею удерживал длиннющее копье-контос, ремнем прицепленное к шее коня, а нижним концом прикрепленное петлей к крупу.
Четырехметровые контосы были угрожающе наклонены и подрагивали на скаку.
– Это драгоны! – счастливо заголосил Ширак, оборачиваясь к Сергею. – «Неранимые»!
Ну-ну… – подумал Лобанов. Дай-то бог…
Драгоны, нагибаясь в седлах, скакали по четыре в ряд, мощным бронированным тараном несясь на сробевших ауксилариев. Сперва нервы сдали у нумидийцев – черные, голося на своих непроизносимых наречиях, развернули коней, но пробиться к воротам не сумели, лишь сильнее увязли в толчее. Кони ржали, пуча глаза и роняя пену, всадники орали, срывая голоса, но ни разъехаться, ни даже упасть с седел не могли – так плотно их зажало между стеной зернохранилища и высоким дувалом. А в ворота все перли и перли подкрепления, рвалась кавалерия, наступала пехота.
И тут-то по «пробке», по орущим и ржущим, ударили катафрактарии. Удар был страшен – контосы пробивали конно-людскую толчею, просаживая насквозь двух лошадей впритык. Визг раненых животных взвился над крышами. Хруст изломанных костей, треск располовиненных копий, грюканье щитов и мечей, вопли раненых, стоны умирающих, топот, жаркое топтание – все слилось в адский шум, извергшийся к небесам.
– Сюда! – проорал, надсаживаясь, Гефестай и показал мечом, куда, – в глубокую нишу-айван, устроенную в стене. – Не разбредаться!
Лобанов слез с коня, поняв, что в уличных боях эта скотинка бесполезна.
– Что делать будем?! – прокричал он.
– Защищаться! – ответил сын Ярная. – Задницы спасать! Толку с этих «неранимых»! Щас легионеры вдарят, и капец драгонам! Плавали – знаем!
И римляне «вдарили». Их поналезло великое множество – наступали целые кентурии, с гиканьем скача через дувал, спрыгивая с крыш. Катафрактарии топтались посреди улицы, за баррикадой из тел животных, насаженных на копья, и тянули из ножен длинные мечи. А римляне не кидались в драку. Они выхватывали кинжалы-пугио, ныряли под попоны огромных коней и вспарывали вислые чрева. И выныривали, отфыркиваясь и отплевываясь после кровавого душа. Кони валились, падали драгоны и барахтались на земле, как жуки, не имея сил встать, – так тянула к земле их броня.
«Пробка» стала рассасываться. Рванулись по улице галлы, сшибая одиноких, потерянных саков. Побежали легионеры, гремя скутумами. Кентурионы их подбадривали, отдавая город на разграбление.
– Гефестай! – позвал Лобанов, но не увидел друга рядом. – Эй!
Он кинулся к айвану. Кушан лежал, согнувшись, у самой стены, обеими руками зажимая рану в боку. Из-под пальцев его сочилась кровь. Искандер, припадая на левую ногу, подбежал к Гефестаю и неловко опустился.
– Прикройте меня! – крикнул Тиндарид, вытаскивая медицинскую сумку.
Лобанов выпрямился, хватая круглый фракийский щит, валявшийся под ногами. В шаге от него набычился Эдик с кинжалом в одной руке и с мечом в другой. Как там, в мультике, пели?.. «К нам не подходи, а то зарежем!»
– Хана Антиохии! – крикнул Эдик.
Лобанов мрачно кивнул. Римская конница проносилась лавиной, растекаясь железным потоком по улице и переулкам. Трусцой бежала пехота. Сергей с Эдиком прикрывали айван, а римляне ступали себе мимо, не отвлекаясь на такую мелочь, как четверо парфян. Вся Антиохия-Маргиана лежала перед ними – грабь, насилуй, жги! Город пал…
– Ай! – вскрикнул Эдик.
Пара стрел, пущенных из арбалета, пробили Чанбе левую руку и бедро. Пальцы разжались, роняя трофейный кинжал-пугио. Третья стрела поразила руку правую. В пыль упал ксифос. Лобанов прикрыл Эдика своим щитом и отбил стрелу номер четыре. Кто стрелял?! Сергей обшарил глазами дом напротив. А это легионеры развлекались! Они сидели на крыше дома через улицу, свесив ноги в пыльных калигах, и стреляли в четверку из арбалета. Римляне хохотали, хлопали себя по мускулистым ляжкам и кричали: «Дай я, дай я! Теперь моя очередь!»
Плешивый ветеран сбросил шлем, почесал потную макушку и вскинул арбалет. Лобанов не стал ждать, пока тот спустит тетиву. Он мгновенно наклонился, схватил упавший кинжал и метнул его через улицу. Хорошо отточенное лезвие вошло плешивому в шею по рукоять. Ветеран выронил арбалет, выпучил глаза, забулькал и кувыркнулся в пыль.
– Так его… – простонал оседающий Эдик.
Прозвучала резкая команда, и четверо легионеров, несшихся по улице, неохотно замедлили шаг и свернули к айвану. Лобанов сжал зубы и отвел свой акинак. Быть сече?..
Легионеры спешили за добычей, а посему церемониться не стали, кинулись на Сергея всем скопом. Квартетом ширкнули доставаемые из ножен острые гладиусы. Лобанов и сам начал движение. Поднимая щит, он присел на колено и ударом ноги сбил с катушек крайнего римлянина. И тут же, обратным движением, рубанул по ноге следующему в очереди. Легионер заорал благим матом. Лобанов подпрыгнул и ударил его в голову, отбрасывая на парочку однополчан. Один легионер – видать бывалый, устоял. Другой, помоложе и потрусливей, отшатнулся, занося меч для рубящего удара, – и открыл бок для удара колющего. Лобанов выгнулся в позу Рабочего, того самого, что на пару с Крестьянкой вздымает орудия труда у ВДНХ, и вонзил акинак молодому под мышку.
Но не «таёр» был Сергий Роксолан, не «таёр»… Не уследил, как галл-ауксиларий раскрутил лассо и накинул ему на плечи, рывком стягивая петлю и понукая коня. Сергею сбило дыхалку, железным обручем сжало руки по швам. И швырнуло с размаху оземь, потянуло, вихляя и перевертывая по пыльной мостовой, по лужам крови, по кучкам навоза, по битым черепкам… Обезболивающим уколом пала тьма.
Очнулся Сергей в исходном положении, то есть лежа на животе, руки по швам, но лица касалась не сухая грязь улицы, а шелковистая трава. Секунду спустя разверзлись хляби небесные – на голову Лобанову вылили ведро мутной воды из арыка. Отплевываясь, Сергей отжался на руках и сел. Краем глаза ухватив панораму – он находился в кругу похохатывавших легионеров, – Сергей осмотрел себя. Кольчуга сверкала, надраенная мостовой. Если бы не эти колечки стали, сплетенные в доспех, ему бы все пузо стесало об землю.
Колено распухло… Еще бы ему не пухнуть. И голова раскалывается… Обо что он, интересно, треснулся сим тупым предметом?..
Сергей поднялся, удерживая в равновесии качавшийся горизонт.
– Оклемался? – спросил грубый голос.
Сергей поднял глаза. На него в упор смотрел высокий, сухопарый мужчина предпенсионного возраста. Его ребристую грудину обтягивала алая туника, голенастые ноги были обуты в красные калиги, костистые руки упирались в бока. Серебром сверкали поножи, блестящий шлем был украшен гребнем под цвет тунике. Узкое лицо с хищно загнутым носом выражало надменность гражданина Рима и злое торжество победителя.
Рядом с победителем и гражданином стоял Мир-Арзал Джуманиязов. Бандит, приодевшийся в «бэушную» тунику, выглядел потешно – словно трансвестита играл. Полностью войти в образ мешала аккуратно подстриженная бородка.
– Ты стоишь перед сиятельным Гаем Авидием Нигрином, – с пафосом сообщил Мир-Арзал, – сенатором и консуляром!
– Морду попроще сделай, – посоветовал ему Сергей, разминая шею. – Где мои друзья, консуляр?
Гай Нигрин хмыкнул, его восхитила наглость варвара.
А Мир-Арзал бросился на защиту чести и достоинства нового хозяина, отводя руку для удара, и нарвался на прямой левой. Нокаут.
– Где мои друзья, я тебя спрашиваю?! – повысил голос Сергей, потирая кулак.
Гай Нигрин нахмурил брови, соображая, но вскоре лицо его разгладилось.
– Живы твои друзья, варвар, – усмехнулся Нигрин. – Пока! Давай так… Я устраиваю игры в честь победы, а ты у нас, смотрю, драчлив… Будешь сегодня биться! Без оружия! Выйдешь победителем в первом бою – я оставлю жизнь одному из твоих друзей. Победишь в трех боях – спасешь их всех. А если и в четвертом одолеешь того, кто выйдет против тебя… Ну, тогда и сам избежишь смерти! Я даже не прикажу отрезать твой поганый язык! Понимаешь меня или нет?
Легионеры загомонили, горячо поддерживая и одобряя затею своего командующего.
– Кольчугу снять! – бросил Нигрин, повернулся и пошел прочь.
За командиром двинулись воины. Шатаясь, убрел Мир-Арзал.
Стало просторнее. Сергей осмотрелся. Он стоял посреди загона, огороженного плетеным тыном. В дальнем углу паслись три лошади, хрупая травку, а рядом совсем, в тени палатки из кож и досок, лежали пластом Гефестай, Искандер и Эдик. Хромая, Сергей подбежал к друзьям. Дышат вроде… Сын Ярная хрипит, постанывает, лоб в капельках пота. У Тиндарида лицо бледное, он дышит часто и неглубоко. Раны Эдика перевязаны чистыми тряпицами.
– Не буди их, – послышался нежный голосок, – я дала им выпить макового отвару. Пусть поспят…
Лобанов обернулся… и обратился в соляной столб. В статую «Восхищенный созерцатель». Перед ним стояла молодая девушка, очень хорошенькая, в длинной голубой тунике, прекрасно облегавшей высокую грудь и западавшей в узину талии. Пышные золотистые волосы собраны в высокую лемнийскую прическу, открывавшую стройную шею, милое личико цветет улыбкой, красивые гладкие руки держат кожаную коробку с лекарствами. Сергей почувствовал сердечный укол.
– Прелесть какая… – растерянно пробормотал он.
Девушка залилась тихим смехом, а ее телохранитель, пожилой легионер, заворчал недовольно.
– Меня зовут Авидия Нигрина, – сказала девушка, – а кто ты?
– Сергий, – представился Лобанов на римский лад, – Сергий… Роксолан.
Авидия изящно присела перед Гефестаем, обтерла ему пот со лба. Сын Ярная блаженно улыбнулся во сне и зачмокал губами. Дочь Гая Нигрина зажала рот ладошкой, чтобы не засмеяться. А Сергей мучился в потугах найти тему для разговора с девушкой. Какой вопрос задать? О чем вообще говорят с римлянкой из знатного семейства? О, это мысль!
– А вы… – затянул Лобанов, – из семьи патрициев?
– А почему «вы»? – засмеялась девушка, позволяя Сергею любоваться идеальными дужками своих зубов. – Разве меня много?
– А-а… – растерялся Сергей. – Это… М-м-м… Так принято на моей родине, из вежливости мы обращаемся к человеку на «вы»…
– Понятно… – Авидия осторожно смотала окровавленную тряпицу с простреленной руки Эдика и смазала розовое зияние раны пахучей мазью. – А где она, твоя родина?
– Очень далеко, – честно признался Сергей. – Там где-то, – махнул он рукой на северо-запад, – за степью, за морем… А потом опять степь пойдет, реки великие, леса дремучие…
– Далеко… – признала Авидия. – Да, я патрицианка, но почему ты спрашиваешь об этом?
– А с каких это пор патрицианки помогают пленным варварам? – парировал Сергей.
– Вы не пленные, – уточнила статус Авидия, – вы рабы. Сначала отец хотел всех вас распять, но я уговорила его не делать этого… Теперь, если ты победишь на играх, всех вас продадут в гладиаторы… Конечно, – вздохнула она, – нет жребия презренней, это самое дно жизни… Но жизни!
Сергей присел на корточки и заглянул в лицо девушке. Пальцы так и тянуло коснуться бархатистой щечки, отвести завиток волос…
– Спасибо тебе… – сказал Сергей негромко.
Авидия только посмотрела на него и улыбнулась. Улыбка ее не была веселой, она полнилась тихой и светлой радостью, в ней не чувствовался жаркий огонь, но расточалось неземное сияние.
– Все… – сказала Авидия и поднялась. – Если проснутся, – добавила она деловито, – дашь им вот это, пусть сделают по два глотка.
Девушка протянула Сергею чашу с млечным настоем. Он принял чашу и коснулся пальцев Авидии Нигрины. Лобанова как током шибануло. Девушка вскинула на мгновение взгляд и тут же прикрыла глаза трепещущими ресницами.
– Мне пора, – сказала она тихо и ушла, склонив голову, словно крепко задумавшись или высматривая тайные следы на тропе.
Старый легионер ухромал следом. Мысли в голове Сергея неслись в три слоя. «Пастушка младая на рынок спешит… Если враг не сдается, его уничтожают… Амур стреляет из двухствольного карабина…»
– И попадает… – пробормотал Лобанов.
Четверо дюжих ауксилариев вывели Сергея через Порта Преториа, главные ворота лагеря. Справа, за трактом, догорал рабад. На заднем плане, за желтыми зубчатыми стенами Антиохии, тянулись в блеклое небо столбы дыма, то серо-белесого, то копотно-черного. А прямо перед Лобановым возвышался амфитеатр, на скорую руку сколоченный из бруса и досок. Огромная, ступенчатая чаша амфитеатра удерживалась массой подпорок, стояков и откосин.
– Когда ж вы успели? – проговорил Сергей.
– Топай, топай! – прикрикнул молодой прыщавый сириец, чьи румяные ланиты едва ужимались нащечниками шлема.
Лобанов ничего не сказал, потопал, куда велено, и вышел на арену, окруженную рядами трибун. Все места были заняты римским воинством, а в первом ряду восседал комсостав. Сергей ожидал увидеть под ногами песок, но римляне его ожиданий не учли – посреди арены поднимался большой дощатый помост.
– Залезай! – крикнул прыщавый и пнул Лобанова.
Сергей припомнил боевик с Брюсом Уиллисом в главной роли и произнес:
– Еще раз ударишь – убью!
Сириец глумливо ухмыльнулся и треснул Лобанова кулаком под дых. Сергей напряг пресс, смягчая выпад. Сделал вдох и вырубил прыщавого ударом лянцян – костяшками пальцев в кадык. Сириец опрокинулся на спину и уже не встал. Трибуны взревели, черные провалы глоток изрыгли хулу и проклятия. Гай Нигрин встал и поднял руку. Амфитеатр мгновенно затих.
– Мы сидели близко и все слышали! – объявил командующий. – Гладиатор предупредил Амада, но тот не внял! Будем считать это первой победой… э-э… как тебя? – Нигрин защелкал пальцами.
– Сергий Роксолан! – громко назвался Лобанов.
– …Сергия Роксолана! Кто следующий? Кто примет вызов?!
Лобанов осмотрел амфитеатр. На одной из трибун возникло шевеление, и на арену спустился римлянин в анатомической кирасе, но без шлема. Перед собой он толкал связанного Ширака. Лицо сака, покрытое синяками, было каменно-неподвижным.
– Вот он – следующий! – закричал легионер. – Сам напросился! Хочу, грит, сдохнуть со всеми вместе! Ну я ж не зверь! Чего б не помочь человеку?
Трибуны откликнулись хохотом и свистом. Легионер, посмеиваясь, разрезал Шираку путы и подтолкнул сака к помосту.
– Залезай давай! И ты не стой! – прикрикнул он на Лобанова.
– А давай с тобой? – предложил Лобанов. – Помесим друг друга! А?!
Легионер хохотнул.
– Потом как-нибудь!
Трибуны взвыли.
– Плотий Вар, отметель варвара!
– Ты ж не зверь!
– Да чего б не помочь человеку?
– Хо-хо-хо!
– Га-га-га!
Плотий Вар побагровел, а командующий встал и крикнул, сводя все к шутке:
– И не надейтесь! Примипил мне еще пригодится! Садись, Плотий!
Красный Плотий Вар уселся, и тут же ударил гонг.
– Дерись давай! – заголосили с трибун.
– Ставлю на сака!
– Ну и дурак!
– Десять на Роксолана!
– И я десять!
Ширак вспрыгнул на помост и протянул руку Сергею. Лобанов ухватился за нее и оказался рядом с саком.
– Убей меня, слышишь? – тихо проговорил Ширак. – Мне все равно хана, но лучше уж от тебя… Хотел уже жилы себе перегрызть, но для воина это позор – уйти самому…
– Ширак… – тяжело сказал Лобанов. – Ты ж свой…
– Потому и прошу! – с силой сказал сак. – Души меня уже лишили… Выбей жизнь из тела!
На трибунах зароптали:
– Кончай болтать!
– Бей!
– Порви его!
Ширак ударил Лобанова в полупрыжке. Лобанов ушел с линии атаки, поворачиваясь спиной, и влепил саку удар ногой назад в голову. Ширак опрокинулся на спину, но тут же вскочил.
– Ну?! – крикнул он. – Умоляю!
В иные моменты жизни эта патетика вызвала бы у Лобанова улыбку, но сейчас ему было не до смеха. Заледенев, он уловил просительный взгляд Ширака. Сергей прыгнул, нанося саку точный удар ладонью в гортань. Ширак пал на колени, выдавливая блаженную улыбку, и рухнул на помост – удар вызвал рефлекторную остановку сердца.
Оглушенный Лобанов кинул взгляд на бушующие трибуны и подумал: «Третий раунд…»
А на помост уже лез, надсадно дыша, огромный галл с длинными черными волосами, собранными на затылке в пучок. Он был в одних кожаных штанах мехом наружу и здорово смахивал на козлоногого сатира.
– Ариовист против Роксолана! – объявил кто-то из толпы.
– Галл, уделай его!
– Рок-со-лан! Рок-со-лан!
Ухмыляясь и щеря кривые желтые зубы, Ариовист пошел на Сергея и вдруг подпрыгнул с места на высоту своего немалого роста. Лобанов разглядел летящую ему в лоб грязную пятку и качнулся в сторону. Галл приземлился и тут же крутанулся юлой, сбивая Сергея с ног. Лобанов грянулся на спину, его махом оседлал Ариовист, смердевший кислыми кожами и лошадиным потом. Страшный удар в челюсть едва не свернул ее. В мозгах у Лобанова будто граната взорвалась. Кровавый туман повис перед глазами, его то и дело разрывали вспышки боли от новых ударов галла.
Сергей попытался звездануть галлу по ребрам, но тот опередил его, рубанув Роксолану по трицепсам. Резкая боль пронизала руки, отдаваясь во всем теле. Сергей попробовал хотя бы защититься от галла, молотящего его по голове, но не смог – руки отнялись. Не-ет, галл, нет, кельтская твоя морда! Хрен тебе, а не победа!
Надсадно простонав, Лобанов захватил Ариовиста ногами и швырнул от себя. Галл шлепнулся, задирая мохнатые конечности. Не меняя положения, резко опустил правую ногу, пяткой пробивая Лобанову пресс.
Сергей, не взвидя света, слепо перехватил мохнатую ногу, получил по ребрам другой – что-то хрустнуло в боку, – но не отпустил. Содрогаясь от напряжения, разлепив залитый кровью глаз, он резко крутанул галлу стопу. Ариовист завизжал, колотя кулаком по гулкому настилу, а Сергей, задыхаясь, не видя ничего от пота, крови и слез, перегнулся, нащупал рукой лохматую голову противника и ударил по ней, ломая внутреннюю костяную пластину черепа. Галл моментально стих и обмяк.
– Готов! – неистовствовали трибуны.
– Уделал галла!
– Ну, ваще!
Сергей, не вставая, утерся подолом туники. Три – ноль… Если верить Нигрину, друзей его уже не распнут. Еще б самому выжить…
Гулко отдались шаги. Лобанов поднял голову и увидел топавшего к нему легионера – без доспехов, без шлема, в узких штанах-браках и плащике, но с шестиугольным парфянским щитом в одной руке и с мечом в другой.
Сергей повернулся к Нигрину и проорал:
– Мы же договаривались биться без оружия!
– Правильно! – подтвердил Нигрин. – Я так и сказал! Будешь биться без оружия! Но я не говорил, что и твой противник выйдет с пустыми руками! Понимаешь меня или нет?
– Блядь ты такая! – матюгнулся Лобанов, но сенатор и консуляр его не понял.
– Да дайте ему оружие! – крикнул вышедший на помост легионер. – А то так неинтересно!
– А какое, Флакк? – спросили из толпы.
– Ну не знаю… Чем эти пастухи бьются? Палками, кнутами…
В толпе захохотали, и на помост полетели кривые дрыны – один, другой, третий – и кнут. Отличный пастушеский бич. Ладно, подумал Лобанов. Пастух, говорите? Ладно…
Лобанов не спеша поприседал, отжался пару раз, растянул руки, ноги, шею, игнорируя нетерпение собравшихся. Покрутил шеей, сунул бич кнутовищем за пояс, поднял дрын, похожий на посох. Прошелся лениво, крутя его левою рукой. Флакк дурашливо пригнулся.
– Ой, боюсь, боюсь! – запищал он, меняя голос.
Трибуны довольно загоготали.
– Тебя как звать-то? – спросил Лобанов своего противника.
– Для тебя просто Флакк! – осклабился тот.
– Глянь на небо, Флакк!
Названый глянул и спросил:
– Зачем?
– А вдруг не увидишь больше?
Флакк, посмеиваясь и качая головой, поправил плащ и бросился в атаку, кроя мечом воздух. Лобанов запнулся о брошенную палку. Флакк воспользовался его промашкой и достал Сергея гладиусом, чиркая по ребрам и распуская кожу. Боку стало тепло – потекла кровь.
– Бей! Бей! – заревела толпа, маша сотнями кулаков. – Грохни его, Флакк!
Лобанов мгновенно развернулся к легионеру лицом и взял посох хватом посередине. Флакк – фехтовальщик так себе, но меч есть меч. Сергей перешел в атаку, стараясь бить посохом по плоской стороне гладиуса, и резко сунул конец палицы Флакку в солнечное сплетение. Флакк вякнул и злобно стреканул мечом, распарывая Лобанову бок. Толпа взревела.
– Кишки ему выпусти! – пробился одинокий голос. – Кишки!
Сергей отпрянул, а Флакк, распаленный кровью, воинственно набросился на противника. Лобанов заехал палкой легионеру между ног, тот зашипел, но успел чиркнуть кончиком меча Сергею по груди, распарывая неглубоко, но чувствительно.
– Попал! – восторженно откликнулась толпа. – Так его!
– Сергий! – воскликнул кто-то. – Убей его!
Лобанов мягко отскочил и бросил дрын. Выхватил кнут, раскрутил и щелкнул. Тонкий конец плети смахнул фибулу, и плащ с плеч Флакка упал. Легионер отшагнул в испуге, прикрываясь щитом, и чуть не ляпнулся, спутав ноги плащом. Лобанов тут же, закрепляя успех, резанул Флакка бичом – по боку и по груди. Плеть расшила тунику как бритва, взрезая кожу точно в тех местах, куда Флакк ранил Лобанова. Толпа взвыла от восторга, оценив мастерство.
– Секи его! Бей его!
– Рок-со-лан! – скандировали на трибуне. – Рок-со-лан!
Флакк озлобился, кинулся в атаку, умело прикрываясь щитом. Лобанов крутанул бич и врезал им так, что ремень захлестнул щит и обвил Флакку руку. Сергей дернул кнут с силою, с оттяжкой. Легионер грянулся о доски всей своей двухметровой статью. Щит, грохоча и кружась, отъехал на край и свалился с подмостков, гремя как пустой таз. Освободив бич, Лобанов дополнил картину, стегнув легионера по заднице.
Флакк, бледный от ярости, вскочил и словно напоролся на ледяной взгляд Лобанова. Сергей ударил кнутом, не замахиваясь. Тонкий конец, шикнув и свистнув, перебил Флакку горло.
– А-а-а! – завыла и затопала толпа. – О-о-о!
Легионер пошатнулся, выронил меч и схватился руками за шею. Сквозь пальцы забили темные струйки крови. Побелев, Флакк закачался, захрипел, забулькал, заклекотал и рухнул. Сергей отбросил кнут. Тяжело дыша, он глянул на легионера. Лицо Флакка было обращено вбок. Широко открытый голубой глаз косил на темно-красную лужицу, толчками натекающую из разодранного горла. Светлый чуб мок в густеющей крови, пропитываясь теплой еще жижицей.
Лобанов равнодушно оглядел мертвое тело. Какой это по счету? Четвертый? Ну, будем надеяться, не последний…
– Все?! – проорал он, озлясь. – Довольны?!
Трибуны роптали. Рождался рев, он рос и рос, гуляя по рядам, и потряс амфитеатр диким, тысячеголосым криком.
– Готов! Готов!
– Я выиграл!
– Да кто ж знал?!
– У-у-у!
– А-а-а!
– О-о-о!
Гай Авидий Нигрин, бледный от бешенства, подлетел к помосту и завопил:
– Побери тебя Орк, варвар! Я из-за тебя проиграл кучу сестерциев! Сотню плетей тебе, сын горбатой шлюхи!
– Закрой пасть! – по-русски крикнул Сергей, забыв латынь.
Он был весь липкий от крови, голова кружилась, амфитеатр расплывался, и больше всего ему хотелось сейчас тишины и чего-нибудь мягкого на доски, чтобы лечь и ничего не слышать и обо всем забыть. Сергей спрыгнул с помоста, не удержался и упал.
– Успокойся, Авидия, твой отец всегда держит данное слово! – расслышал он как через вату. – Волтацилий! Волтацилий Пилут! Где тебя носит?! Оттащишь этого в загон…
Крепкие руки подхватили Лобанова, поставили на ноги и повели.
– Отец, он ранен! – воскликнула Авидия.
– Пустяки… – прохрипел Лобанов. – Дело житейское…
И белый свет стал черным.
Очнулся Сергей в палатке, стянутый холщовыми повязками, как мумия. Все тело болело, но он лежал на тюфяке, и было тихо. Память, правда, не отпускала, саднила. Господи, сколько же он уже смертей причинил! А куда деваться?
Сергей повернул голову и увидел нары. На них лежали его друзья. Гефестай похрапывал, Искандер постанывал, Эдик посапывал, беспокойно ворочаясь.
Лобанов вздохнул и закрыл глаза… Разбудил его шум, доносившийся из лагеря, – топот, командные крики, лошадиное ржание. Сергей приподнялся и сел. Опять, что ли, боевые действия? У римлян ума хватит…
Тут полог шатра тихонько раздвинулся, и Лобанов осторожно прилег, делая вид, что спит. Хорошие гости не входят крадучись…
Солнце висело низко над горизонтом, и его лучи пробивали палатку навылет, очерчивая фигуру вошедшего слепящим ореолом. Сергей повернулся на бок, притворяясь крепко спящим, и фигура замерла. Из нового положения Лобанов различил лицо «гостя». Это был Мир-Арзал. В руке бывший наккашевец, а нынче верный нигриновец держал меч. Держал неумело, как большой нож. Подойдя на цыпочках к Лобанову, Мир-Арзал занес клинок. Блеснула сталь, блеснули зубы, открытые злой усмешкой.
– Заколю, как свинью… – слетел с губ шепот.
Лобанов ударом ноги выбил меч, а обратным движением хряснул нигриновца в челюсть. Мир-Арзала отнесло и приложило к столбу, поддерживавшему шатер. Палатка сотряслась, посыпалась пыль с досок потолка.
– Что ж ты в гости без подарка? – пожурил его Лобанов, вставая. Пожухшая трава приятно ласкала босые ступни.
– Между прочим, – сказал Мир-Арзал с вызовом, – у меня черный пояс по карате!
– Повесь его себе на шею, – посоветовал Лобанов, – и завяжи бантиком!
Силовые приемы проводить он все равно не смог бы, слишком много энергии было выпито из него на арене. Поэтому Сергей не стал мудрить – молниеносно пригнулся и нанес парализующие удары в два нервных узла. Мир-Арзал рухнул к его ногам.
– Что творится в лагере? – спросил Сергей, завладевая рукой нигриновца.
– Да пошел ты… – прошипел Мир-Арзал, извиваясь.
Лобанов взял пальцы в залом.
– Прибыл гонец! – заголосил Джуманиязов. – Больно!
– Говори! – приказал Лобанов, ослабляя хват.
– Император Траян, который послал Нигрина в поход, оказывается, уже с полмесяца как помер! – тараторил Мир-Арзал. – Новым императором стал Адриан, и он приказал вывести войска из Парфии! Гаю Нигрину велено покинуть Антиохию и возвращаться!
Мир-Арзал смолк, и Сергей чуть пережал кисть.
– У-оу-у! Нигрин в ярости – это его прочил Траян на место своего преемника! Все, больше я ничего не знаю!
– Спасибо за информацию! – поблагодарил Лобанов и схватил Мир-Арзала за горло. – Будешь у меня пятым по счету, с-сучара!..
Нигриновец забился, но увеличить счет Лобанову не дали. В шатер ворвались человек шесть в лориках и спасли верного слугу Нигрина.
– Достал ты нас! – прорычал Сергею легионер с золотым перстнем кентуриона на пальце. – Гней! Децим! На травку его, и всыпать плетей!
Шкафообразные Гней и Децим рады были стараться – выволокли Лобанова из палатки, разложили, а некто третий, вооружившись плетью-треххвосткой, принялся охаживать Сергея по спине. Лобанов рычал и кусал траву, а плеть все свистела и свистела, стегала и стегала, кровеня спину, рассекая кожу…
– Стойте! – разнесся по загону гневный голос Авидии Нигрины. – Прекратите сейчас же!
– Этот человек, госпожа, нанес телесные повреждения слуге отца твоего, – прогудел Децим, – и кентурион Люций Туллий велел наказать его!
– Это, по-вашему, наказание?! Да на нем живого места нет!
– Ниче, на них, как на собаках, – заживает в момент!
– Подите прочь!
– Слушаемся! – добродушно сказали легионеры и покинули загон.
– Что ж это такое… – дрожащим голосом проговорила Авидия Нигрина. – Будто и не люди вовсе…
Сергей хотел было сказать что-нибудь умное, но слова не связывались, боль победила красноречие.
Девушка осторожно промокнула окровавленную спину, и Лобанов сжал искусанные, зеленые от травы губы.
– Сейчас я… – говорила Авидия. – Потерпи…
Что-то холодное мазками ложилось на изъязвленную кожу и снимало жгучую боль.
– Что с ним? – донесся испуганный голос Эдика.
– А ты почему встал? – строго спросила Авидия. – А ну, марш в палатку!
– А что с ним? – не отставал Чанба.
– Наказали его, не видишь разве?
– За что?
– Он этого побил… Мирзала.
– Мир-Арзала? Жаль, что не убил!
– Ой, какие же вы все жестокие!
– Ну нет! Знала бы ты, какой Мир-Арзал садюга, не защищала бы его!
– Всем людям на земле хватит места! И жизни их принадлежат Богу! То не в воле человеческой – отнимать их до срока, установленного Господом!
– «Не убий», да? – съязвил Эдик.
– Именно! Помоги лучше, раз уж вышел, надо перенести Сергия в палатку!
– Сейчас я… Искандер! Иди сюда!
– Иду!
Вдвоем они перетащили Лобанова в шатер и уложили на топчан. Лицом вниз. Переворачиваться на спину в ближайшие дни Лобанову не светило.
– А это кто его? Глянь, как по ребрам съездили…
– Сергий бился на арене, – строго сказала Авидия, – и победил четверых, выиграв ваши жизни!
Друзья смущенно засопели.
– Так он теперь… – пробормотал Эдик. – Как этот, как гладиатор, что ли?
– Почему только он? – В голосе девушки угадывалась усмешка. – Вы все – рабы-гладиаторы!
– И чьих мы будем? – резко спросил Искандер. – Чьи мы холопы?
– Вы принадлежите моему отцу, Гаю Авидию Нигрину! – просто ответила девушка. – Все, я пошла. Через два дня войско снимается и уходит, постарайтесь до того времени сохранить здоровье!
Сергий Лобанов дождался, пока Авидия Нигрина выйдет, и принялся хрипло ругаться, самыми черными словами поминая и Рим, и Антиохию, и дырки в пространстве-времени…
В первых числах сентября римское войско покинуло Антиохию. Легионеры шли налегке, груз достался не этим двуногим мулам, а лошадям – длинная-предлинная череда подвод, запряженных конными четверками и шестерками, тащилась по степи, напоминая Лобанову караван переселенцев в прериях Дикого Запада. Самое ценное из награбленного – золото, каракуль, рабов – везли в середке каравана. По обеим сторонам повозок-каррух бодро шагали римские солдаты, на флангах рыскали конные дозоры ауксилариев.
Земли, по которым двигался караван, прилегали к Дахским горам. В будущем, когда сюда нахлынут орды кочевников, когда бесчисленные стада их выжрут траву, вытопчут хрупкую почву, места эти назовут Каракумами. А пока кони и люди двигались по красивой местности, которую парфяне называли Апаварктикеной.
Травянистые склоны гор отливали бурым, иногда в прогибах луговин курчавились фисташковые и арчевые редколесья, а по днищам долин вились ленты «лесосадов» – густейшей поросли гранатника, миндаля, колючих груш, дикого винограда.
Гай Авидий Нигрин ехал впереди, на белом коне, держа направление на далекую родину Роксолана. Сенатор и консуляр, завладев немалыми богатствами, стал осторожен и в бой не рвался. Города Апаварктику и Рагав караван обошел по большой дуге, а каждую ночь каррухи загонялись за частокол лагеря-каструма. Да и сами легионеры поистратили воинский пыл. Только и разговоров было у вечерних костров – кто чего стяжал, да куда денет награбленное.
Легионеры хвастались золотыми браслетами, сдернутыми с женщин, убитых или просто изнасилованных, золотыми статерами, выбитыми из купцов и торгашей, увесистыми кусками золотых статуй – кистями, гнутыми руками, половинками плющеных, дутых голов, – доставшихся при дележке. «Куплю землицы, – мечтал Назика, парень с огромным носом, как у Фрунзика Мкртчяна, – югеров десять! Отслужу как надо и вернусь! Пахать буду, сеять… Не! Лучше я парочку рабов сторгую, пущай они пашут! В магистраты двину, к ветеранам у нас уважение имеют…»
«А я домик куплю, – рисовал светлое будущее Лонг, длинный как жердь, – в Субуре где-нибудь или на Эсквилине, где подешевле… Или таберну! А чего? Торговлишку поведу, харчевенку налажу, женюсь… Или нет, зачем мне жена, да? Куплю себе рабыню покрасивше!»
На десятый день караван выбрался к берегу широкой реки, плавно несущей свои мутные светло-желтые воды к бескрайнему Каспию.
– Окс! – радостно воскликнул Тиндарид.
– Ранха! – вторил ему Гефестай.
– Ты что-нибудь понял? – обернулся Эдик к Лобанову.
– Так эти варвары Амударью прозывают, – объяснил Сергей.
– Ты и меня в варвары записал? – насупился Чанба. – Какая еще Амударья? Амударья в Аральское море впадает!
– Будет впадать! – весомо поправил друга Сергей. – Лет этак через тыщу. А пока, ты уж извини, вся в Каспий сливается!
Каррухи выехали на берег, заросший высоким тростником, и потянулись к западу, скрипя колесами по прибрежной гальке. Вскорости заросли опали, завиднелись мерно качавшиеся мачты кораблей, потом явились взгляду и сами суда. Это были либурны, невеликие посудины с одинаково острыми носом и кормой, движимые парусом на единственной мачте и веслами в два ряда.
«Порт-Окс» был защищен – с берега его огораживал частокол с двумя башенками на валу и ров, полный воды.
По всему каравану затрубили букцины. Горнист на башенке сыграл салют. Со скрипом распахнулись ворота, толкаемые мореходами, и каррухи прогрохотали по горбатому мостику, прячась под защиту стены. «Финиш!» – подумал Лобанов. Переход окончен, осталась переправа. Через море, к нефтяным берегам Апшерона. А там опять – труба зовет, марш-марш вперед! По долинам и по взгорьям Кавказа, к берегу шумнокипящего Понта Эвксинского, во град Питиунт. Все дальше от края Ойкумены, все ближе к Вечному Городу, к Столице Мира, к Великому Риму. Ох и долог путь…
В порту стояли три дня. Сначала ждали, когда подойдут четыре большие триремы, посланные вверх по течению Окса. Римляне искали водный путь в Индию, но ушли не дальше сотни миль – до порогов.
На третий день всю реку запрудили черные парфянские камары, одномачтовые, но с двумя парусами на каждой, – купцы подрядились перебросить войско агрессора за наличку. Удлиненные корпуса камар расширялись к корме, а носы были украшены головами баранов, резанными из дерева.
– Ничего личного, – криво усмехнулся Лобанов, – только бизнес!
Он стоял на палубе триремы «Майя», у самого борта, опираясь на оградку-релинг из стоек и крестовин.
– Как говорил мой дед Могамчери, – сказал Эдик, – «Если на том свете водятся деньжата, то душонки лавочников организуют экскурсии по кругам ада для туристов из рая!»
– Всегда мечтал поплавать под парусами! – прищурился Гефестай.
– Моряки говорят: «ходить по морю», а не плавать! – поправил друга Искандер и задрал голову: – А хороша лоханочка!
Лобанов тоже поднял взгляд. Трирема его впечатлила – это был настоящий корабль, почти сорокаметровой длины, и в ширину метров десяти. Крутой форштевень загибался как у броненосца «Аврора» – вниз и заканчивался тяжелым тараном-рострумом, выше торчал противотаран-проемболон. У триремы было три мачты – передняя и задняя несли по косому латинскому парусу, а на средней вздувалось по три прямых. Но пока что ветрила были сняты, скатаны и сунуты в чехлы – выбираться к морю следовало на веслах. Они торчали с каждого борта триремы, в три ряда. Самые верхние весла были и самыми длинными – и самыми тяжелыми. Зато ими гребли с палубы, не задыхаясь в застойном воздухе нижнего, гребного яруса, с его вечными потемками.
– На весла, живо! – прикрикнул на четверку Сангибан, кормщик триремы, по-русски – старпом, по-римски – губернатор. Это был пузатый, добродушный дядька из аланов. – Ты и ты! – Губернатор указал на Искандера и Сергея. – Гребете шестым, на пару! А вы, – обратился он к Чан-бе и Гефестаю, – садитесь за седьмое! По местам!
Лобанов спустился под навес-табулат и сел за весло, больше похожее на телеграфный столб, а лопасть была такая… Застели ее скатертью, и готов столик на четверых!
Ясно, что руками такое веслище не обхватишь, и к нему приделывали специальные скобы – за них-то гребцы его и тягали.
– Держи! – сказал, подходя, Искандер и протянул Сергею плоскую подушку, набитую конским волосом.
– Да зачем мне этот поджопник?
– Когда отобьешь задницу, – отрезал Искандер, – тогда поймешь! Никаких шансов!
Сергей покорно вздохнул и подложил подушку под седалище.
– Ты смотри, какой баланс! – восхитился Эдик, одним пальцем водя громадное весло. И тут же получил тумака от Гармахиса – прорея, «начальника носа», черного от загара египтянина.
– Брось детством заниматься, транит! – буркнул Гармахис.
Он поднял с пола толстый канат и пошел цеплять его на все весла, соединяя их веревочной тягой.
Болтая и смеясь, под табулат полезли легионеры в одних набедренных повязках, потягиваясь, разминая друг другу бицепсы.
– По местам! – закричал Гармахис. – Разобрались по парам! На весла!
По ряду, пригибаясь под навесом, помахивая плеткой, прошел гортатор, начальник над гребцами. Уселся на табурет, обнял ногами огромный барабан и грохнул в него колотушкой-портискулом.
– Взялись! – рявкнул гортатор.
Смешки стихли, гребцы-траниты ухватились за весла.
– Ты, главное, гортатора слушай, – тихо сказал Искандер, – он ритм гребли задает…
– А как тут… – заерзал Сергей.
Искандер показал, как. Лобанов уперся ногами в низенькую скамеечку, сделал вдох…
– Па-ашли-и! – махнул рукою Гармахис, и гортатор не спеша заколотил в барабан.
Сергей согнул туловище вперед и вытянул руки с веслом над согнутыми спинами впередисидящих. Поднялся с рукоятью, отводя весло для гребка, загреб и с силою бросил тело на скамью-транструм, отгибаясь книзу.
– И… раз! И… два!
«Хорошо хоть подушку подложил!» – мелькнуло у Лобанова. Это тебе не плоскодонка на Клязьме!
Гортатор отложил свою колотушку. Ему на смену пришел флейтист-авлет, пронзительными трелями поддерживая такт гребли, заданный гортатором.
На третьем гребке все мысли и переживания из головы Лобанова выдуло напрочь. Растаял образ Ширака, единственной его жертвы, о смерти которой Сергей сожалел. Остались только два упражнения – жим весла от себя и тяга. Жим и тяга. И… раз! И… два!
В открытом море весла убрали. Свежий ветер быстро остудил разгоряченное, потное тело Сергея. Ух и физзарядочка… На верхнюю палубу выбрались все – и траниты, и гребцы среднего ряда, зевгиты. В духоте и смраде трюма остались одни таламиты, которые гребли веслами в самом низу. Само собой, свободные в таламиты не шли, к веслам нижнего ряда приковывали рабов.
– Хорошо! – сощурился Эдик, подставляя лицо соланусу, ветру, дувшему с востока. Трирема шла ходко, курсом субвесперус, на запад.
– Скоро увидите, где я работал! – радостно сказал Гефестай. – Апшерон! Нефтяные Камни! А на выходные в Баку ездил! Да-а…
– Мы увидим, где ты будешь работать, – поправил Эдик кушана. – Тысячу восемьсот с чем-то лет спустя!
Улыбка Гефестая потускнела. Эдик это заметил и бодро сказал:
– Зато там вода чистая еще! И воздух! «Ночной зефир струит эфир!» Так что, дышите глубже!
Стемнело. Закат догорел до углей и сыпанул звездными искрами, столбом редкого дыма потянулся Млечный Путь. Упала ночь, смутно выбеливая паруса и серебря кильватерную струю. А рано-рано утром, на горизонте, затянутом туманцем, проявилась серо-желтая полоска земли. Триерарх, капитан корабля, кликнул боцмана-карабита, и тот послал на мачту матроса-классиария. Классиарий ловко залез на самый верх, в корзину кархесия, и крикнул оттуда, что видит остров.
– Паруса видать? – заорал Гай Нигрин, вылезший из крошечной каютки на корме.
– Один только! – отозвался классиарий. – Опередили мы остальных, сиятельный, – сказал Гармахис. – Купцы еле тащатся…
– К берегу! – решил Нигрин. – Обождем, пока все не соберутся…
Зазвучали команды, забегали классиарий, спуская паруса. Но на весла никого не сажали, обходились силою несчастных таламитов. Те малым ходом подвели трирему к подветренному берегу острова, а затем весла левого борта погребли вперед, весла правого – назад, и корабль плавно развернулся, тыкаясь в пляж кормой. Носом здешние боевые корабли никогда не приставали – таран мог увязнуть.
Пара матросов спрыгнула на берег и принялась вбивать колья-тонсиллы, с острыми концами, обитыми железом, – чтоб было за что крепить швартовы. Потом спустили сходни, и Волтацилий Пилут, пройдошистый корникулярий Нигрина – помощник то есть, и секретарь, – помог сиятельному сойти на сушу.
– Эй, гладиаторы! – подозвал Нигрин свое движимое имущество. – Что стоите зря? Мигом соорудите костер, чтоб горел долго и чадно! Понимаете меня или нет?
– Будет исполнено! – ответил со рвением Лобанов. – За мной!
Гай Авидий Нигрин проводил его настороженным взглядом – непривычно ему было видеть строптивого раба таким послушным.
– Я со здешней природой вась-вась! – уверил товарищей Гефестай. – Плавали – знаем!
Ярнаев повел всю команду на север острова. Этот клочок суши был почти плоским, покрытым где галькой, где наметами песка. И только конусы грифонов – грязевых вулканов – добавляли острову третье измерение. Иные кратеры превышали двадцать метров в поперечнике. В них вечно бурлила горячая жидкая грязь, пуская вонючие пары, надувая и лопая гигантские пузыри. Шипение, свист, утробное бульканье гуляли по острову, пугая близостью к опасным недрам. Бурые и серые потоки грязи, переливаясь через края жерл, медленными языками стекали в море, мутя прозрачную воду.
– Тут все дно такое, – рассказывал Гефестай, – неспокойное очень! Острова то появляются, то исчезают, землетрясения постоянно, извержения! И на берегу то же самое… Во, сколько дров!
Гладиаторы вышли на северную оконечность острова. Тут весь берег был завален плавником, обточенным волнами и выбеленным солнцем.
– Хазри когда дует, – объяснял Гефестай, – это ветер с севера, бакинский норд, он что угодно натащит!
Споро сложили огромный костер. Искандер достал огниво, пощелкал, запалил труху, подложил сухих водорослей, веточек, и пламя занялось, повалил в безоблачное небо столб серого дыма – далеко его видать…
Исполнив поручение, Лобанов прошелся наветренным берегом, поглядывая на гладкую зеленую поверхность спокойного моря, на пучки желтой травы, похожие на скальпы, снятые с блондинок, долго не мывших голов… «Ну и сравненьице!» – подумал Сергей и отошел к булькающему грифону. Кратер у него был с арену цирка. Сильно воняло тухлыми яйцами и гнилым болотом. Светло-коричневая грязь мокро блестела, ровную гладь ее прорывали пузыри, хлюпавшие и фыркавшие вперебой.
Солнце светило в спину, и Сергей вовремя заметил тень человека, подкрадывавшегося сзади. Тень увеличилась скачками, клацнула галька… В самый последний момент Лобанов резко присел. Тень оборотилась Мир-Арзалом. Нигриновец бросился на Сергея, вытягивая руки, чтобы столкнуть кафира в кратер, и вдруг широкой лобановской спины не стало. А инерция была сильна… Потеряв равновесие, Мир-Арзал плюхнулся в горячую грязь. Тонкий поросячий визг разнесся по всему острову. Мир-Арзал забарахтался, покрываясь грязюкой, как шоколадом, и подвывая от боли и злобы.
– Грязевые ванны принимаем? – с пониманием спросил Сергей. – Правильно, для здоровья это самое то, дюже пользительно! Да ты б разделся лучше, чего ж одетым бухаться?
– Варвар! – вздохнул подоспевший Искандер.
– Не, – сказал Гефестай со знанием дела, – тутошняя грязь хорошо очищает, прям как порошок стиральный!
– Ты осторожнее там! – озаботился Эдик. – А то, если всю грязь счистишь, от тебя ж ничего не останется!
– Почему? – возразил Гефестай. – Туника останется! И сандалики!
На визг прибежала куча народу. Легионеры Назика и Лонг подошли тоже, посмотрели на воющего Мир-Арзала, на карачках выбиравшегося из кратера, на спокойно стоявшего Лобанова, и оба сплюнули.
– Ну вас к Орку, – проворчал Назика, – разбирайтесь сами!
Мир-Арзал, глазурованный грязью, потащился к морю мыться, чиститься, стираться.
– Пошли, Гефестай, – сказал Лобанов, отворачиваясь, – подкинем дровишек, порадуем хозяина… Может, пожрать даст? Гефестай!
Сын Ярная стоял у воды в напряженной позе, будто прислушиваясь к чему-то. Он поднял руку в жесте предостережения, да так и замер.
– Ты ничего не слышишь? – спросил Гефестай.
Сергей напряг слух. С моря доносилось легкое гудение.
– Гудит чего-то… – сказал он неуверенно. – Волны, наверное…
– Это не волны, – проговорил Гефестай, – это подводный грифон! Видишь?! Во-он там!
Лобанов пригляделся. «Во-он там», где плескали зеленые глянцевые волны, вода серела, и эта голубовато-серая область быстро расходилась, занимая все большее пространство, пока не дошла до берега. И тогда Лобанов увидел, отчего померкла веселая зелень волн. На поверхности моря бурлили крупные газовые пузыри, а откуда-то снизу, то ли со дна, то ли из глубин земли, накатывал глухой рокот.
– Газовыделение пошло! – сказал Гефестай озабоченно. – Надо предупредить этих!
Грузной трусцой сын Ярная поспешил к стоянке трирем. На бережку уже вовсю горели костры, огонь лизал котлы на треногах, а коки-параскариты сыпали в кипящую воду крупу, щедро заправляя похлебку рубленой солониной.
– Эй, сиятельный! – окликнул Лобанов Гая Авидия Нигрина, развалившегося на ковре. – На море кое-что происходит!
– Что еще такое? – недовольно повернулся консуляр.
– Подводный грифон! – доложил сын Ярная. – Возможно извержение! Плавали – знаем! Триремам лучше отойти подальше в море, во избежание!
Гай Авидий Нигрин сначала лениво отмахнулся от назойливого раба, потом приподнялся, послушал глухое рокотание, идущее с моря, и подозвал жреца-фламина.
– Любезный Фурий! – сказал консуляр. – Не мешало бы умилостивить Нептуна!
Фламин с достоинством кивнул.
– Мы принесем жертву Нептуну! – произнес он торжественно. – И да пребудет с нами милость богов, и пусть минует нас гнев их!
Гай Нигрин важно покивал, а Фурий Лептин направил стопы к морю. Жертвоприношение выполнили моментом – похлебка исходила ароматным духом, сигнализируя о готовности, некогда было о божественном думать.
Легионеры притащили белого барашка из тех, коими запаслись еще в Антиохии, и спустили на воду скаф, шлюпку на римский лад. Фламин залез в скаф вместе с бараном, и двое воинов усердно погребли. Метрах в десяти от берега, где начиналась глубина, Фурий Лептин воздел руки и заговорил речитативом:
– Нептун Преблагой, Потрясатель Суши и Владыка Вод! Прими эту жертву и смилуйся над нами!
Одновременно букинатор на берегу дул изо всех сил в трубу, чтобы нельзя было услышать ничего, кроме слов произносимой молитвы.
Подтащив к борту блеющего барашка, фламин ловким движением заколол его и поднял, сливая в воду кровь. Авидия Нигрина отвернулась, кривя губы.
– Бог ты или богиня, мужчина ты или женщина, – пропел фламин, – тебе, который простирает опеку над пучинами вод, тебе, который покровительствует плавающим и путешествующим, тебе возношу молитву, тебе воздаю почести! Будь милостив и благосклонен к нам и к кораблям нашим так, как мы этого хотим и как это понимаем!
С этими словами жрец предал барашка воде и поклонился морю. Легионеры дружно налегли на весла, спеша на берег, к похлебке и вину из парфянских хумов, разлитому по мехам.
Подводный рокот резко усилился, из кратеров на острове полезла грязь, бурление грифонов стало грозным.
– Там огромное пластовое давление… – пробормотал Гефестай.
И вдруг рокот стих. Море очистилось от неприятной серости, вновь заиграло обливной зеленью, и даже грязь в кратерах перестала выдувать полусферы громадных пузырей.
Римляне замерли на мгновение и радостно заголосили.
– Нептун принял нашу жертву! – воскликнул фламин.
– Вот и славно… – проворчал Нигрин, поудобней устраиваясь у походного стола.
– Плохо дело… – тихо сказал Гефестай.
– Что? – спросил Лобанов. – Рванет, думаешь?
– Скорее всего!
До самого полудня ничего не происходило. С востока, ориентируясь на сигнальный дым, подошли либурны. Сразу после прандия зачернели камары, набирая скорость с посвежевшим ветром.
– Отправляемся! – скомандовал Нигрин, и все пришло в движение. Сворачивались ковры, убирались навесы, легионеры живо взбирались на борта трирем по приставным лестницам.
Рабам-гладиаторам досталась самая грязная работенка – мытье посуды. Надраив котел песком и ополоснув в набежавшей волне, Лобанов передал его Эдику, а сам принялся надувать опустевшие меха из-под вина.
– Как говорил мой дед Могамчери, – пропыхтел Эдик, подхватывая четыре котла зараз, – «Помогай себе сам, и боги тебе помогут!»
– Это точно…
На палубе триремы Лобанова встретили хохотом. Легионеры надрывали животики, наблюдая за рабом, увешавшим себя надутыми мехами.
– Зачем ты их надул, дубина? – простонал Назика.
– Пригодится… – буркнул Лобанов.
– Ох уж эти варвары, – снисходительно заметил фламин, – все у них не как у людей!
– Рей поднять! – скомандовал губернатор.
Классиарии под чутким руководством Гармахиса потянули снасти, и рей, несущий главный парус, толчками полез на мачту.
– Парус распустить!
Широкое полотнище хлопнуло и выдулось, наполненное ветром. Заплескали волны, колотя в борта. И тут удар чудовищной силы сотряс корабль. Волны прямо по курсу расступились, хороня впереди идущую трирему «Пистрис», а в следующее мгновение ее бросило к небесам. Люди оцепенели. Исполинский столб призрачно-белесого газа взмыл к облакам, раскалывая воздух грохотом. Тут же, надрывая пораженное воображение, от моря к небу рвануло бледное пламя. Колоссальный огненный факел забил вверх с диким ревом. Словно сам Тифон, кошмарное порождение Геи, встал из волн, захлестал руками-змеями, издавая надсадный вой и пугая все живое.
Несчастный «Пистрис», объятый пламенем, рухнул в море, переворачиваясь и ломаясь пополам. Громадная волна ударила в борт «Майи», трирема легла на бок, шлепая по воде лопнувшим парусом. Людей с палубы смело, как крошки со стола.
Отфыркиваясь, Лобанов вынырнул и осмотрелся. Неподалеку плескался Гефестай с Искандером.
– Эдик где? – прокричал Сергей, пытаясь переорать грохочущий рев огня, бьющего из глубин.
– Здесь я! – завопил Чанба, поднимая руку. Эдик отплевывался, держась за ванты подломленной мачты.
– Ловите меха!
Гладиаторы разобрали надутые меха, и жить стало легче. Ветер доносил вопли утопающих. Лобанов чудом разобрал голосок Авидии Нигрины, молящий о спасении. Он поплыл на голос, держа мех под мышкой, мощно загребая свободной рукой.
– Авидия! – проорал он, поднимаясь из воды на манер дельфина. – Где ты?!
– Я здесь! – откликнулся слабенький голосочек.
Дочь консуляра и сенатора била руками и ногами, путаясь в тунике, то и дело погружаясь с головой и снова выныривая, округляя и без того огромные глаза. В глазах этих плескался ужас и отчаяние.
– Сергий!
– Здесь я, здесь! Не бойся! Хватайся за мех! Во!
Бережно поддерживая девушку, Сергей повернул к триреме. Бедный корабль с трудом вставал на киль. Гармахис, бешено работая топором, рубил треснувшую мачту, классиарии резали такелаж. Из трюма доносились крики таламитов, и только тогда до Сергея дошло, что клокочущий рев газа уже не слышен, факел погас. Море еще бурлило, рябое от пузырей, но рокот, сотрясавший тело, стихал.
– Берегись! – крикнул гортатор.
Затрещав, упала мачта, распуская, как щупальца, обрывки штагов и вант. Трирема выпрямилась, закачалась на волне. Крен все еще сохранялся, и довольно сильный, но эти мелочи уже не пугали экипаж, чудом уберегшийся от смерти.
Лобанов подплыл к накренившемуся борту и помог Авидии взобраться на клонящуюся палубу. Мокрая туника красиво облепила бедра девушки, а когда Авидия повернулась, протягивая руку своему спасителю, Сергей жадно вперился в шары грудей, видимые под мокрой тканью, словно сквозь мутноватое стекло. Даже цвет ареол различался, а розовые соски топорщили тунику, набухшие и отвердевшие от холодной воды. У Лобанова, правда, мелькнула мыслишка о чем-то ином… Тут-то он и заметил маленький серебряный крестик, висевший у Авидии на шее и прятавшийся между грудей.
– Ты христианка? – спросил он, выкарабкиваясь на палубу.
Девушка испуганно взглянула на него.
– Д-да… – ответила она с запинкой. – Только ты не говори никому!
– Ну что ты, лапочка! – сказал Сергей ласково.
Авидия на «лапочку» не обиделась, покраснела только.
– Руку! – заорал из воды ее отец, напоминающий в этот момент худого тюленя, смеху ради одетого в тунику.
Лобанов протянул правую руку Нигрину, левой хватаясь за релинги, и потащил бегемота из болота.
– Гефестай… – позвал он задушенно.
Подскочил сын Ярная, и они вдвоем выволокли на палубу своего хозяина. Конечно, про себя они это слово брали в кавычки, но реальность в кавычки не возьмешь…
– Что стоим?! – рявкнул Нигрин, бледный от пережитых страхов. – Воду за вас я буду откачивать?!
– Отец! – прозвенел голос Авидии. – Сергий меня спас!
Гай Нигрин тяжело засопел.
– Все в трюм, – сказал он тоном ниже, – к сентинакуле…[70]
Сотни человек так и недосчитались – видать, Нептун не удовлетворился барашком… Еще человек десять утопших таламитов Лобанов с Гефестаем повытаскивали из трюма, пока Эдик с Искандером качали скрипучую сентинакулу. «Пистрис» выгорел до самого киля, и свинцовые листы, набитые на обшивку, утянули останки корабля на беспокойное каспийское дно. Подобрав убавленный экипаж «Пистриса», триремы потихоньку двинулись к северу. «Майя» шла под косыми парусами на двух мачтах и отставала от более ходких судов. Пришлось садиться на весла, подгонять корабль.
Париться гранитам пришлось недолго. Вскоре мутный горизонт прорезался темной полоской – это завиднелся полуостров Апшерон. Весь флот – и триремы, и либурны, и камары – сбились в кучу и подались в бухту, которую через века назовут Бакинской.
А пока что никакого Баку не было и в проекте. На берегу, примерно там, где в будущем воздвигнут Девичью башню, пластался римский поселочек Романа – большой лагерь, обнесенный частоколом и застроенный бараками. С давних пор в лагере стояли две-три когорты Двенадцатого Молниеносного легиона, а в бухте болталась эскадра либурнов и трирем – играть на нервах парфян.
За последние двести лет лагерь оброс канабом – поселком, где жили гражданские. Жались к лагерю местные албанцы и пришлые саки. Захаживали сюда и армянские купцы, спускались с гор аланы, прибредали даже сарматы. Ибериец Бакур сын Аникета завел в Романе лавку-таберну, армянин Вараздат держал харчевню, а сакская мадам Зарина открыла лупанарий.
Прибытие легионов Гая Нигрина взбаламутило сонное полубытие заброшенного гарнизона, пустая и тусклая жизнь вдруг заиграла красками, на прямых, грязных улочках канаба стало людно, в харчевне у Вараздата стояли очереди, а девочки мадам Зарины ишачили в три смены. Но тонус Романе подняли ненадолго. Гай Авидий Нигрин спешил в Рим, его ждали великие дела. И неделю спустя легионы покинули Роману. Путь их лежал на запад, к столице Албании Хабале, и дальше – по долине Куры, по Алазани, в земли царя Иберийского Фарасмана Квели, что означало «доблестный».
Все разношерстное население Романы собралось проводить войско – топталось на окраине опустевшего, затихшего поселка, глядело вслед топавшим легионерам и слушало походную песню:
И все когорты грянули припев:
Пока легионы пробирались горами и долами Северной Колхиды, Гай Авидий Нигрин успел притомиться. И не столько телом, сколько душой. Он извелся весь в думах об упущенном венце императора, все нервы себе повымотал бесконечными сожалениями да рефлексиями.
На дорогах Иберии (хотя какие это дороги? Тропы!) к каравану прибился туземный князек, Радамист сын Фарнабаза. Местная знать прозывалась и вовсе непроизносимо – царчинебулни, и Радамист был как раз из этих, которые на «цар»… Младшим питиахши числился сын Фарнабаза. Правил он какой-то зачуханной долиной и склоном какой-то зачуханной горы, где спокон веку стояла какая-то зачуханная деревушка. Только вот случилось поветрие, и вся тамошняя чернь – цврили эри – переселилась на кладбище. Некому стало кормить Радамиста, а у царька Фарасмана и своих питиахши девать было некуда. Вот и вознамерился Радамист приискать себе нового патрона. И Нигрин пригрел младшего питиахши, как когда-то Мир-Арзала с его головорезами.
Это была давняя и проверенная практика. Вот кто сторожит родовой дом Нигринов в Риме? Германец Малфой по кличке Киклоп. Киклоп верен, как пес, он придушит любого, на кого укажет хозяин, а на Авидию чуть ли не молится. А почему? А потому, что помнит добро! Правда, Киклоп честен, а Мир-Арзал подл, как хорек… Вот и пусть всю эту шушеру строит и школит Радамист! На кого будет зуб точить Мир-Арзал? На Радамиста! А у кого станет справедливости искать? Верно, у хозяина! Вот вам и баланс…
…Солнце еще не встало над горами, скалистые вершины на востоке чернели, а снега отливали розовым, в долинах стаивал туман.
Легионы перевалили горушку и спустились в мрачное ущелье, сырое и узкое. Тропа была набита давно, еще отрядами Гнея Помпея. Ущелье раздвинулось и вывело в самшитник. С веток деревьев, обвитых лианами, свисал мох-бородач, похожий на водоросли, и доставал до самой воды, журчащей в каменном ложе ручейка.
А потом римляне зашагали по настоящему храму природы – вокруг вздымались громадные тисы и буки, забираясь кронами куда выше десятого этажа. В лесу царил особый зеленоватый полумрак, а под деревьями уживались только папоротники и зеленчук.
– И все равно, – сказала Авидия Нигрина, покачиваясь рядом с отцом, в дорогом седле, – я рада, что ты взял меня в поход! Я столько всего увидела!
Нигрин хмыкнул только. Попробовал бы он не взять… Консуляр поморщился. Как же его измучила эта дорога! Подъемы, спуски, подъемы, спуски… Бесконечной чередой. С сырого донышка долин на солнечные склоны. По каменному крошеву осыпи – в «пьяный лес». Деревья, пробыв зиму под тяжестью привалившего их снега, так и не выпрямились, росли вкривь и вкось, гнулись дугою и утыкались в землю верхушками.
– Все! – крикнул Радамист, взявший на себя функции проводника, хотя никто его об этом и не просил. – Это последний переход!
Нигрин кивнул только. Говорить не хотелось, да и окружающий пейзаж не настраивал на праздную болтовню. Горы волнами уходили вдаль – лесистые склоны прикрывали скалистый хребет, а из-за каменистых кряжей выглядывали вечные снега. Море отсюда тоже было видно – тонкая синяя ленточка, прерывистая там, где выступали особенно высокие пики.
Лес тянулся и тянулся, взбираясь на склоны и спускаясь в долины. Широколистые вязы возносились в небо, от них не отставали высокоствольные буки, могучие тисы и клены, даже каштаны и те были в обхват.
«Возраст дает о себе знать… – подумал Нигрин и вяло рассердился: – Рано тебе еще с палочкой шаркать!»
Лес бурлил жизнью. Еще на опушке Нигрин приметил двух барсов, игравших как домашние кошки, – бивших пушистыми хвостами по пятнистым бокам, скаливших зубастые пасти и шипевших. А на берегу ручья здоровущий черный медведь ловил форель – цап рыбину когтями, и на бережок. И ну лакомиться!
Лес гремел и звенел птичьими голосами, взревывал и подвывал.
Внезапно все стрекоты и взвизги перебил громкий рыкающий звук, похожий на хриплое, харкающее «А-у-ум!».
Нигрин замер. Что за зверь? Медведь? Да какой там медведь… Впереди, на прогалине, заросшей высокой травой, замелькало гибкое тело, желто-оранжевое в черную полоску. Тигр?!
Тигр остановил свое бесшумное стекание по склону и поднял усатую морду, обнажил клыки.
– А-у-умм!
– Ки-иса… – прошептала Авидия Нигрина и нервно хихикнула. – Ки-исонька…
– Как даст такая «кисонька» лапкой, – проворчал Нигрин, – голову махом оторвет…
Но, видать, усатый-полосатый был сыт и доволен жизнью. Зверь зевнул, ощеривая пасть, тряхнул головой и потек дальше, змеясь по траве.
За прогалиной лес поредел, рос отдельными чащами, предоставляя травоядным обширные луговины. Шумно сопя и косясь круглыми коровьими глазами, прошествовала семейка зубров. Зубры окунали косматые слюнявые морды в густую траву, срывали ее пучками и громко хрупали, задумчиво глядя вдаль. Поодаль паслись олени, бдительно посматривая вокруг. Щипанут травы и вскидывают головы, вертят рогами – все чисто? Сжуют в спешке, и опять – нырь в траву. Мимо пугливых оленей, даже не глядя в их сторону, пробрел давешний тигр. А может, это другой был.
– Счастливой охоты! – шепнул Нигрин и шлепнул коня, понукая.
Богатая, нерастраченная природа этих мест подействовала на него как легкое вино. Все путем!
И вот последний склон. По правую руку, за зеленевшими макушками гор невозмутимо белела вершина Стробил,[71] а впереди во всю ширь открывалось море.
– Понт! – прошумело по рядам и шеренгам. – К Понту вышли!
– Как тут красиво! – воскликнула Авидия Нигрина.
– А воздух какой, чуешь? – с гордостью спросил Нигрин, будто он хозяин тому воздуху. Питиунтские сосны наполняли воздух дивным ароматом, и Авидия глубоко вдохнула дурманящий хвойный дух.
– Да-а… – признала она, и отец довольно хмыкнул.
Питиунт поднимался от гавани вверх, террасами по склону. Белые и желтые домики с красными черепичными крышами тонули в зеленых садах. На берегу видна была строящаяся кастелла – квадратная крепость с башнями прямоугольными и шестигранными по углам и у ворот. На валу плавно кланялись стрелы подъемных машин и суетились мураши-строители, облицовывая плитняком закругленный массивный фасад. Но одно большое каменное здание было уже «сдано в эксплуатацию» – это была претория, где разместилось центральное командование группы гарнизонов Северной Колхиды и Южной Сарматии.
– Метелл! – кликнул Нигрин. – Разместишь легионы, накормишь, потом доложишься… Кто там сейчас в командирах?
– Фавст Медуллий! – подсказал трибун.
– Вот ему… И свободен. Да! Узнаешь еще, какие корабли стоят в порту и какие ожидаются.
– Все исполню, сиятельный!
– Я буду в городе, в доме Леонтиска, что напротив фонтана Нимф!
– Я понял, сиятельный!
– Исполняй…
Леонтиск Афинянин был легионером-ветераном, прошедшим с Нигрином все Дакийские войны. И сирийцев бивший, и парфян гонявший, и германцам внушавший страх и уважение к римскому орлу. Выйдя в отставку, Леонтиск удалился в Питиунт. Прикупил домик с садиком, обжился, женился, а на следующий год собирался выдвигать свою кандидатуру в городские магистраты.
– Командир! – просиял он, выйдя на порог. – Клянусь Белой Собакой Геракла! Сам Гай Нигрин!
– Сальве, сальве, старый мошенник! – добродушно бурчал консуляр. – Эк тебя разнесло!
– Зато ты, сиятельный, никак жирком не обрастешь!
Нигрин захохотал.
– Познакомься, Леонтиск, – сказал он, – дочь моя, Авидия Нигрина! Таскалась со мной на войну, представляешь?
– Ай-ай-ай… – с укором покачал головою Леонтиск. – Война не для женских глаз и не для женского сердца… Проходи, Авидия, в гинекеум, отдохни хоть… Таис! – трубно взревел он. – Приветь гостью!
Полная эллинка выплыла из дверей, позыркала на гостей, на галлов, набранных в охрану, и подбоченилась.
– И что теперь? – спросила она прохладным голосом. – Мне кормить всю эту ораву? Может, у тебя в Афинах твоих так принято – кормить стольких проглотов, а у нас для этих делов харчевни имеются!
– Таис, успокойся! – побагровел Леонтиск. – Не позорь меня перед гостями!
Женщина даже обрадовалась, получив отпор.
– Ах, гостями… – протянула она. – А я лично никого не звала! Ты их пригласил? Вот сам и готовь для них! Убирай потом за ними! Вонь разгоняй! О, боги! Кого вы послали мне в мужья?! Чем я заслужила это наказание?! Пойдем, девочка!
Таис гордо удалилась, ведя за собою растерянную и смущенную Авидию. Авидий Нигрин едва сдерживал смех.
– Да, Леонтиск, – выговорил он, – попал ты в окружение!
– А-а! – сморщился Афинянин и сказал таинственно: – У меня в доме и другие гости… Думаю, сиятельный, ты рад будешь встрече…
– Попробовал бы он не обрадоваться! – донесся до Нигрина знакомый голос, и из вестибула шагнул темнокожий человек, покрытый татуировкой, невысокий и сухопарый, в роскошном белом хитоне, перехваченном золотым шнуром.
– Лузий?! – воскликнул Нигрин. – И ты здесь?!
– Как видишь! – ухмыльнулся темнокожий.
Да, это был Лузий Квиет, неподражаемый Квиет, вождь мавров, герой Дакийской войны, один из любимчиков императора Траяна. Великий варвар, выбившийся в сенаторы и даже добившийся консульского звания! Жестокий варвар! «Палач Кирены»! Его нумидийские эскадроны всюду сеяли смерть, а когда Траян велел примерно наказать восставших жителей Кирены, Эдессы и Селевкии, черные всадники стали карателями, и даже видавшие виды содрогнулись, став свидетелями их злодеяний.
– Это случайная встреча? – сощурился Нигрин. – Или?..
– Или! Мы ждали тебя!
– Мы?
Квиет улыбнулся так, как мог лишь он один, – зловеще.
– Со мною Пальма и Цельс! – сообщил Лузий.
– О-о! – только и смог вымолвить Нигрин. – Верно, сами боги свели нас! Как тебе наш новый принцепс?
Черное лицо Луция посерело от ненависти.
– Принцепс?! – прошипел Квиет. – Адриан первым же актом распустил мои нумидийские отряды! Лишил меня поста в Иудее! Когда он охотился в Мизии, в тамошних густых лесах, я попытался превратить его в ежа с помощью стрел, но у меня ничего не вышло… За что мы боролись, Гай?!
– За что боролись, на то и напоролись… – угрюмо проговорил Нигрин. Лицо его вдруг исказилось. – Это я, я должен быть на его месте! Я, а не этот выскочка из Иллирии!
Нигрин закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки.
– Адриана нужно убить! – четко и ясно проговорил он и пристально посмотрел на Квиета. – Ты со мной, Лузий?
Мавр протянул ему темную руку.
– До конца! – твердо сказал он. – Пойдем!
Выбравшись во внутренний дворик ауле, что открывался по центру мужской половины – андрона, они поднялись по внешней лестнице на второй этаж и попали в просторную комнату. Эллины не любили заставлять дом мебелью. Обстановка была простой и изящной – большой деревянный ларь с росписью, у окна стол на трех ножках в виде звериных лап, пара легких стульев с изогнутыми остроконечными ножками. Посреди комнаты стоял низенький переносной столик, трапедза, его окружали три ложа-клинэ. Трапедза была заставлена кувшинчиками с вином, а на клинэ возлежали Луций Цельс Публилий и Авл Корнелий Пальма Фронтониан, завоеватель Аравии.
– Хайре! – взревел Луций по эллинскому обычаю и визгливо рассмеялся – видимо уже испытав веселящее действие вина. Авл лишь улыбнулся, показав выбитый зуб, и поднял кубок.
– С приездом, Авидий! – воскликнул Луций. – Присоединяйся! Еле их уговорил остановиться у Леонтиска! Представляешь, не верили, что ты сюда заглянешь!
– Замечательно! – заулыбался Нигрин. На сердце у него потеплело. И вообще, полегчало – он теперь был не один.
– Давайте не будем ходить кругами и говорить намеками! – по-кавалерийски рубанул Лузий. – Все мы – сенаторы и консуляры! Все храбро сражались и не щадили жизней, ни своих, ни чужих! И с чем мы остались теперь?! Ни с чем! Траян всегда выделял нас, мы были лучшими его полководцами! И кто мы теперь?! Никто!
– Это все Плотина, старая подстилка! – выцедил Луций Цельс. – Это она устроила усыновление Адриана, зуб даю! Траян умер в Силене в шестой день до августовских ид.[72] На другой день было объявлено об усыновлении Адриана Траяном. Как это вдруг?! А о смерти Траяна не сообщали еще два дня!
– Никого из нас не было рядом с принцепсом,[73] вот что плохо! – подал голос Авл. – Некому было помешать случиться тому, что произошло!
– Насколько я помню, – сказал Луций, – Траян называл своим преемником Наратия Приска…
– Меня он называл своим преемником! – сердито возразил Нигрин. – Меня! При чем тут Приск?!
– Это уже неважно… – слабо отмахнулся Луций.
– Нет, важно! – рявкнул Лузий Квиет. – Нельзя терпеть! Адриана следует убить, и пусть Гай правит Римом! Я помогу ему в этом! А вы? Решайте!
Авл сел и отставил кубок.
– Я согласен! – сказал он.
– И я! – кивнул Луций.
– Отлично! – потер руки Нигрин. – Где Адриан сейчас?
– В Дакии должен быть, – сказал Квиет. – На границе стычки с сарматами и аорсами, и еще он хочет замириться с царем роксолан, Элием Распараганом.
– Ну, разумеется! – усмехнулся Авл. – Замириться, а как еще?! Не станет же он воевать во славу римского оружия! Отдать Месопотамию, Армению, Ассирию… Эх!
– Сарматы? – выговорил Нигрин. – Это хорошо… Это задержит Адриана до холодов…
– Не ждите его в Риме раньше будущей весны! – заявил Луций.
– Ручаешься? – сощурил глаза Нигрин.
– Головой!
– Короче! – рубанул Квиет. – Двигаем в Рим и собираем бойцов! Я кликну своих мавров и нумидийцев!
– А я призову арабов! – сказал Пальма.
– Нужно будет сыскать золота в достатке, – заметил Цельс, – дабы покупать и подкупать!
– В сенате у Адриана недругов хватает, – задумался Нигрин и решительно тряхнул головой: – Сделаем их нашими друзьями!
– Клянусь Юпитером! – захохотал Квиет. – Мне нравится это дело!
– Клянусь сандалиями Зевса, – послышался сдержанный голос Леонтиска от дверей, – мне тоже!
Консуляры внимательно посмотрели на эллина, переглянулись.
– Ты нам подходишь! – вынес вердикт Нигрин. – Собирайся тогда, и едем!
– Куда? – уточнил Леонтиск, расцветая на глазах.
– В Рим!
Выйдя к порту Питиунта, Лобанов понял, что его понятия об античном времени требуют поправки. В гавани, прикрытой двумя молами с башнями, стоял под погрузкой всего один корабль. Но какой! Огромный многопарусный зерновоз – ситагога, возвышался над пристанью. Метров шестьдесят в длину, прикинул Лобанов, в ширину свыше четверти того. Покойным полукругом возносилась его корма, выставляя золотой изгиб-хениск. Задирался и нос, неся с обеих сторон изображение богини Исиды.
По четырем трапам топотали рабы, сгибаясь под тяжестью амфор с зерном. Такая громада спокойно примет в трюмы тыщи две тонн! Да ну, больше!
– Ни хрена себе! – впечатлился Гефестай. – Вот это я понимаю – корыто!
– Нам не сюда, – оборвал его речь Волтацилий Пилут. – В военную гавань, быстро!
Четверо гладиаторов подхватили багаж сиятельного Гая Нигрина и понеслись в военную гавань. Там стояла декирема… Как описать ее? С виду она была похожа на обычную трирему, только вдвое больше ее. Мощный корпус вытягивался на семьдесят метров вдоль и на двадцать метров поперек. Борт возвышался над водою метра на три, по всей длине его прострачивали лючки-скалмы для двух рядов гигантских весел – каждое метров в семнадцать. Гребли им впятером, а всего гребцов требовалось семьсот человек! А три высоченные мачты?! А двенадцать баллист и катапульт?! А четыре башенки-турриты для стрелков?
– Крейсер! – оценил Искандер.
– Линкор! – поправил Эдик.
– Это декирема, – вмешался в разговор Волтацилий Пилут. – Заносите вещи! Сиятельный разместился в диаэте, это на корме, третья дверь справа! И живее давайте!
Лобанов поднялся на обширную палубу и прошел на корму. Там, возле надстройки-диаэты стояли четверо. Одного из них Сергей узнал сразу, это был Нигрин, остальных он видел впервые. А скажи ему тогда, как туго переплетутся нити судеб его и этой четверки, так не поверил бы ни за что…
Море спокойно голубело, словно умасленное. Ветерок еле задувал, и декирема шла на веслах – огромные дерева переносились по воздуху, взблескивая мокрыми лопастями, погружались в прозрачный аквамарин пологих волн и мощно загребали бурлящую, пенную воду. Изумительная равнобежность, почти музыкальная синхронность гребли завораживала.
Лобанов стоял у фальшборта и бездумно следил то за ритмическим возвратно-поступательным движением весел, то за восходяще-нисходящим кружением чаек в линялой лазури. А впереди, прямо по курсу, зеленела и синела земля. Декирема поднималась и опускалась на мелкой волнишке, и чудилось, будто сам берег колышется, попадая в размеренный такт вечной любовной игры воды и суши.
– Любуешься?
Лобанов оглянулся. Позади стоял босой Эдик в набедренной повязке и щурился на солнце.
– Загораешь? – в тон ему спросил Сергей.
– Ага!
– Надо тебе обрывком леопардовой шкуры разжиться, – присоветовал Лобанов.
– Зачем? – озадачился Эдик.
– А помнишь, в чем ты шлялся по санаторию?
– А-а…
Эдик погрустнел маленько. Подошел к борту, послушал скрипучие и плещущие рулады, издаваемые кораблем, и цвиркнул слюной в море, словно отрекаясь от прошлого.
– Прибываем, говорят, – подошел Гефестай. – И чего там, на берегу? Брундизий?
– Двойку тебе по географии! – с удовольствием вывел Эдик. – В Остию следуем!
Сын Ярная лениво отмахнулся:
– Да мне по фигу, лишь бы опять на твердую землю! Надоело мне это ваше качание хуже горькой редьки!
– Ваше! – возмутился Эдик. – А кто стонал: «Под парусами хочу, под парусами!»
– Мы не под парусами, – пробурчал Гефестай, – мы – на веслах!
– Скоро уже… – прищурился Лобанов. – Вон, забелело что-то… Остия!
– Подгребаем, значить! – удовлетворенно подытожил Гефестай.
Остия была городом-стотысячником, по размеру она уступала лишь Риму да Капуе. Еще бы! Главный порт, «уста Рима»!
Сощурившись, Лобанов огляделся. По правую руку он увидел башню остийского маяка-фаруса; ближе к городу, на холме, высился громадный храм Нептуна, отливавший белоснежным мрамором. Крышу храма попирали четыре бронзовых слона, запряженные в квадригу морского бога. Город-порт защищала мощная внешняя стена с крепкими воротами, фланкированными сигнальными башнями. Слева на рейде стояли военные триремы – в Остии была летняя база части Мизенской эскадры. С палуб трирем донеслись приветственные вопли фанфар, трубач с декиремы выдул пронзительный ответ.
– Суши весла! – раздался окрик, и гигантские лопасти зависли в воздухе, роняя струйки брызг.
Декирема прошла по каналу с перекинутыми через него мостами и вплыла в колоссальную шестиугольную акваторию гавани Траяна. Просторная набережная была переполнена множеством лавок, ларьков, навесов, к воде спускались широкие ступени с колоннами для швартовки кораблей, а в стену, ограждавшую набережную с суши, были вделаны большие железные рымы. На заднем плане тянулась аркада акведука и возвышались огромные, в несколько этажей, зерновые склады. Закрома Родины.
К Лобанову приблизился мрачный Искандер, волоча за собой длинную цепь.
– Давайте, – пробурчал он, – заковывайтесь!
– Ты записался в кружок «Юных друзей рабовладельцев»? – невинно удивился Эдик.
Тиндарид сверкнул на него глазами.
– Тебе будет лучше, – сказал он агрессивно, – если на нас кузнец железяки наденет?!
– Не ссорьтесь из-за ерунды, – посоветовал Лобанов, защелкивая на запястьях наручники.
– Да я не ссорюсь… – увял Искандер.
– Короче, – поправил дело Гефестай, – храните гордое терпение, товарищи гладиаторы! Никуда не денется ваш скорбный труд и дум высокое стремление! Плавали – знаем!
Декирема подвалила к пристани, и на причал полетели концы крепких канатов, с кормы – ретинакул, с носа – анкорале. Портовые рабочие живо окрутили швартовы вокруг мощных гранитных колонн. Матросы-классиарии забегали по палубе, их подбадривал карабит, щедро раздавая пинки неповоротливым.
Из каюты поднялся Гай Авидий Нигрин с дочерью. Авидия заметила Лобанова и улыбнулась ему. Лобанов неловко поклонился. Улыбка девушки, углядевшей цепи, несколько поблекла.
– На берег! – дернул за цепь Волтацилий Пилут.
Лобанов сжал зубы и зашагал куда сказано.
– Как идут! – послышался издевательский голос Мир-Арзала. – Как пишут!
Шавкат с Давроном загоготали, довольные своей долей – и волей.
– Дождешься ты у меня… – процедил Эдик.
– Не связывайся, – одернул его Лобанов.
В порту было людно. Слышались крики, разноязыкие голоса, смех и ругань; щелкали бичи погонщиков, ревели ослы, глухо стучали по деревянным настилам пятки рабов-грузчиков. Тут же увивались толпы кладовщиков, смотрителей доков, канатчиков, счетоводов, лодочников, мелких уличных торговцев, нищих и проституток. Подвалили деловитые таможенники-портиторы; чиновники из канцелярии квестора мелко кланялись Гаю Нигрину, заверяя, что грузы консуляра вне подозрений.
– Идем, идем! – потянул за цепь Пилут.
– Иду, иду! – ответствовал Лобанов, теряя из виду Авидию Нигрину. Свидятся ли они еще хоть раз?..
– И мы с ним! – не утерпел Эдик.
Полдесятка стражников потопали сзади, вежливо поддавая гладиаторам древками копий.
Четверку вывели на улицу Кардо Максимус, прямую и не шибко широкую, застроенную инсулами – добротными многоэтажками – с балконами, с обширными парадными, с колоннами и портиками. Нарядные толпы обтекали гладиаторов, как некую помеху на пути, как деревья или столбы, и взгляда не бросая на отверженных, влекомых на продажу. Лобанов усмехнулся – на лицах прохожих он узнавал то же выражение, по которому угадывал на московских улицах пришельцев из Люберец или Клина: мы, дескать, «центровые»! Хоть и не столица, но и не какая-нибудь там вшивая провинция…
За портиком, примыкавшим к зданию театра, Пилут свернул в деловой квартал. Там, внутри двойной колоннады были устроены «офисы» публиканов и прочих воротил, лавки менял и – конторы «оседлых» ланист.[74]
Волтацилий Пилут повертел головой и направил стопы к дверям, над которыми было выложено мозаикой изображение двух гладиаторов, дерущихся на мечах.
– Сюда!
Пилут затащил всю четверку в полутемное помещение и поднял свободную руку, здороваясь с коренастым мужиком, гладко выбритым, стриженным «под горшок», но облаченным в нестираную тогу, от которой несло потом и рыбным соусом.
– Приветствую, Веррий Флакк!
– И я тебя, уважаемый Волтацилий! – поклонился ланиста, выходя из-за стола.
– Сиятельный Гай Авидий Нигрин предлагает тебе хороший товар, – с выражением проговорил Пилут, – и просит за каждого десять тысяч денариев!
Ланиста внимательно оглядел товар, посапывая и близоруко щурясь.
– С виду хороши… – протянул он, сбивая цену. – Не больны ли? Бледные какие-то… Квелые…
– Прирожденные бойцы! – нахваливал Пилут. – Самому Марсу составят достойную компанию! Кого хошь уделают!
– Если они такие непобедимые, – усмехнулся ланиста, – чего ж они здесь оказались? Ладно, даю по тысяче денариев за каждого.
– Четыре! – быстро сказал Пилут.
– Полторы! – надбавил Веррий Флакк.
– Три!
– Две, и ни ассом больше!
– Орк с тобой, две!
Ланиста кивнул, отпер, оглядываясь, сундучок и отсчитал восемь увесистых мешочков с серебром.
– Забирай! – выложил он денежки на стол.
– Продано! – сказал с удовлетворением Волтицилий, сгребая плату, и протянул конец цепи Веррию Флакку.
– За мной! – сказал ланиста, заводя купленных гладиаторов в тесную каморку с топчанами. Переднюю стену каморе заменяла крепкая решетка. – Располагайтесь! Кормежка – в восемь часов![75]
Лобанов присел на топчан и откинулся к стене. Умом он понимал, что свершился акт купли-продажи. Продали его, Сергея Лобанова, живым весом, за две тысячи денариев. И все равно, в сознании это не умещалось. Как это так – взять и продать человека?! Как мебель, как породистую собаку…
– Как дойную корову! – фыркнул Эдик, перебивая Серегины мысли.
– О, темпора, – вздохнул Искандер, – о, морес…[76]
– Темпора как темпора, – проворчал Гефестай. – Думаешь, в нашем времени рабами не торгуют? Да только так, сплошь и рядом!
– Ладно, – махнул рукой Лобанов, – переживем и это…
Часа в два пополудни рабам-гладиаторам принесли поесть – сунули за решетку четыре миски с полбяной кашей, по хвосту жареной камбалы каждому голодающему плюс кувшинчик разбавленного виноградного сока на всех.
Ланиста обедал у себя за столом – наворачивал луканскую копченую колбасу и бледные бобы с красноватым салом. Дух витал… Божественный!
– Вот выйдете на арену, – проговорил ланиста, цыкая зубом, – покажете класс, тогда вам еще и не такая жратва достанется!
– Мы будем очень стараться, – мягко проговорил Лобанов.
Ланиста, ковыряя в зубах, посмотрел на Сергея подозрительно и кивнул:
– Правильно…
Скрипнула дверь, и в контору ланисты прошмыгнул маленького росточка человечек. Два верхних резца, острый нос и редкая седая щетина на голове делали его похожим на крысу.
– Веррий! – пропищал мужчинка, слащаво улыбаясь. – Сальве, Веррий!
– О, приветствую тебя, Севий! – залучился деланой улыбкой ланиста. – Какими ветрами?
– Попутными, Веррий, – хихикнул Севий, – попутными!
Они разговорились, пустились в воспоминания… Из отрывочных сведений Лобанов уяснил, что Севий Ника-нор Пот служит препозитом[77]в Большой императорской школе гладиаторов «Лудус Магнус», что находится в Риме, на виа Лабикана.
Друзья-партнеры раздавили полкувшинчика хиосского, цедя его по-варварски, не разбавляя водой, и скоро захорошели. Громкость беседы усилилась, жесты стали свободней и шире, препозит выудил деревянный стаканчик и загремел костяшками.
– Сыграем? – предложил он. – Ставлю двадцать денариев!
– Давай! – крикнул ланиста. – Ты первый!
Севий потряс стакан и выбросил на стол четыре продолговатые кости.
– Ха-ха-ха! – развеселился Веррий Флакк. – Все по очку! У тебя «собака», друг!
– Не везет! – вздохнул Сев, как Лобанову показалось, – притворно.
Ланиста подхватил стаканчик размашистым движением, сгреб в него костяшки, потряс и как-то хитро, с заворотом, вытряхнул.
– О! – восхитился Севий. – Один, три, четыре, шесть! Все разными очками! «Венера»!
– А то! – подбоченился ланиста. – Бросай!
Севию Никанору Поту подозрительно не везло. Он опять выбросил три единицы и двойку.
– Не везет так не везет! – сокрушался он, отсчитывая серебряные денарии.
– Ничего! – добродушно утешал его Веррий. – Повезет еще!
Игра шла долго. Веррий Флакк оказался азартным игроком, а Севий – опытным психологом. Он играл в поддавки до определенного момента, а после повел в счете. Горка серебра растаяла, Веррий запустил руку в заветный сундучок… Волосы ланисты растрепались, дыхание сбивалось, по бледному лицу стекал пот, пальцы подрагивали. Доведя игру до нужного ему проигрыша, препозит заботливо спросил:
– Может, хватит, а?
Веррий Флакк запротестовал.
– Да отыграюсь я, чего ты! – махнул он рукой, сшибая стаканчик со стола. – Сколько я тебе проиграл? Много уже?
– Как сказать… – на тонких губах препозита заиграла улыбочка. – Семь тысяч пятьсот денариев, друг мой Веррий!
Ланиста ошеломленно глянул на Севия.
– Да не может быть! – промычал он.
Севий принял оскорбленный вид и показал записи на куске пергамена.
– У меня все записано! – сказал он с обидой.
– Да я верю, верю… – Ланиста тяжело задумался. – У меня деньжат-то… Так, мелочь одна…
– Понимаю, понимаю… – покивал Севий и подсказал ланисте выход: – А ты продай что-нибудь!
Лицо Веррия Флакка просветлело.
– Слушай, друг мой Севий! – воскликнул он. – А забирай-ка ты моих гладиаторов! Погляди только, какие молодцы!
Веррий суетливо вылез из-за стола и потащил Севия к решетке. Препозит упирался не сильно.
– Посмотри! – с жаром сказал ланиста. – Опытные, зрелые бойцы! Молодые, здоровые! Сильны, как Геркулес! Красивы, как Адонис! Бери! Тебе как другу отдам… за пятнадцать тысяч денариев! Вычтем долг… За семь с половиной тыщ! А?! Бери, не пожалеешь!
Севий внимательно осмотрел Лобанова со товарищи и медленно, словно нехотя кивнул.
– Ну ладно уж, сделаю тебе послабление… – сказал он милостиво. – Так и быть! Забираю всех за четыре тысячи!
Ланиста сморщился так, будто у него заболели все зубы разом.
– Ну давай хоть за шесть! – стал он канючить.
Сторговались на пяти. Ланиста отпер решетку, и новый хозяин потянул цепь за собой.
– Ну и долго это будет продолжаться? – пробурчал Эдик. – Так и будут нас отфутболивать?
– Не разговаривать! – оборвал его Севий, выйдя на улицу.
– Молчи, крысоид! – ответил Эдик.
Севий оскалился и поманил к себе крепких, накачанных парней, отдыхавших в тени колоннады. Восемь человек в коротких туниках подошли враскачку, молча ухватились за цепь и дернули – топайте, дескать, и поменьше рот раскрывайте!
На улице, ближе к форуму, Севия ждали две повозки. На одну усадили «покупки», на другую запрыгнули качки.
– Трогай! – велел Севий рабу-вознице, и тот щелкнул бичом.
– И ждет нас длинная дорога, – пробормотал Искандер, свешивая ноги, – и казенный дом…
Было еще светло, когда в конце Портовой дороги, идущей по правому берегу Тибра, показались холмы Великого Рима, острящиеся метелками кипарисов, сплошь застроенные, словно уложенные кубиками сахара-рафинада. Gloria romanorum! Слава римская!
– Да-а… – сказал Эдик впечатленно. – Наконец-то хоть что-то похожее на город!
Повозки остановились возле моста Проба, и Севий сделал жест: слазьте!
– Что, все? – осведомился Эдик недовольно. – А дальше?
– А дальше – ножками! – улыбнулся Севий Никанор Пот.
Он подозвал местное «такси» – восьмерых крепких рабов-лектикариев. Те подбежали трусцой, таща на плечах лектику, носилки-паланкин. Севий удобно устроился на подушках и распорядился:
– Доставите в школу и сдадите субпрокуратору!
Восьмеро качков молча и одновременно поклонились.
– Тебя как звать? – спросил Эдик у одного из них, стриженного ежиком.
– Цецилий, – удивился тот и добавил: – Статий.
– Скажи мне, Цецилий Статий… – подбоченился Эдик, подыскивая рифму. – С какой это стати я должен переться через весь город пешкодралом? А?
Цецилий Статий сделал удивленное лицо – пошла перезагрузка. Тогда его коллега, ушастый и круглоголовый парень, решил просветить дремучего варвара.
– В Рим запрещено въезжать на повозках после солнечного восхода и до заката, – сказал он, надуваясь гордостью за родной город.
– А почему? – не отставал Эдик.
Круглоголовый тоже «завис».
– Толкучка у них, стояли бы те телеги в постоянных пробках, – объяснил Лобанов. – Тут ведь миллион человек прописан!
– Миллион! – фыркнул Эдик с великолепным пренебрежением. – Шибко большая деревня, однако!
Цецилия Статия эти слова задели.
– Можно подумать, варвар, – пробурчал он, – ты видел города поболе Рима!
– Пф-ф! Дерёвня! Я в самой Москве жил, сечешь? Знаешь, сколько в Москве народу? Пятнадцать мильёнов! Двенадцать своих да еще миллиона три варваров – они в Москву на заработки ездят…
– Врешь! – неуверенно сказал круглоголовый.
– Клянусь Юпитером! – воскликнул Эдик. – Сергий, подтверди!
– Я тоже из Москвы, – улыбнулся Лобанов.
– И где это такая? – прищурился Цецилий.
– Далеко-далеко на севере, – затянул Эдик голосом сказочника, – за Венедскими горами,[78] за Данубием и Борисфеном, в стране россов!
– Не знаю таковских, – покачал головой круглоголовый и насупился. – Заговорили вы меня совсем! Пошли!
Лобанов взошел на крепкий каменный мост, обходя неторопливых римлян, толкавших ручные тележки с дарами полей. Внизу, обтекая быки, шумел мутный Тибр. Сергей поднял голову и увидел странное – мужчина в замызганной тунике, шедший навстречу, тащил визжащего младенца. Дите орало на все лады, дергалось и извивалось. Мужчина морщился.
Не обращая ни на кого внимания, он подошел к перилам и швырнул ребенка в воду.
– Ты что делаешь, зараза?! – воскликнул Эдик и бросился на мужика с кулаками. Цепь потащила всех, да никто из гладиаторов и не сопротивлялся особо, каждому хотелось приложить детоубийцу «как учили».
– Спасите! – заголосил мужик, отлетая с кулаков Эдика на кулаки Сергея. – Помогите! Стража!
– Вы чего?! – орал Цецилий, натягивая цепь. – Прекратить!
Круглоголовый попытался оттащить Лобанова и сам заработал хорошего тумака.
– Брось, Серый! – орал Искандер. – Он же своего топил!
– Это ж не щенок! – бушевал Эдик.
– Да поймите вы! – надсаживался Искандер. – Римлянин имеет полное право убить своего ребенка! И ничего ему за это не будет! Никаких шансов!
– Вигилы! – крикнул Цецилий. – Ходу!
Растерянный Лобанов оглянулся. К мосту бежала местная полиция – сплошь негры, красноречиво помахивая дубинками.
– Быстро отсюда! – рявкнул круглоголовый.
Рванули все разом – и гладиаторы, и конвоиры. Бегом они поднялись на скалистый Авентинский холм.
Почти весь Авентин был застроен многоэтажными домами-инсулами. Переходами, галереями, лестницами эти «хрущобы» вязались в единый жилой массив, убогий и обшарпанный. Речкой в каньоне вилась по нему викус Лорети Майор, улица Большого Лаврового леса, замусоренная и загаженная.
Беглецы, вольные и невольные, моментально затерялись на ней, окунаясь в ужасную сутолоку и страшный шум миллионного города. Народ пер по всем направлениям, истово занятый шопингом. Порогов домов не видать – все буквально забаррикадировано лавчонками и ларьками. Ни пройти ни проехать. Здесь, перед портиком, продавец тканей раскинул свою будочку, обтянутую полотном, там, в самой гуще толпы, брадобрей орудовал бритвой, измазав подбородок клиента смесью сала и золы. Закопченные, дымящиеся жаровни занимали всю ширину улицы, а на косяке таверны висело на цепочке изображение бородатого раба с амфорой – стандартное указание на питейное заведение. Четверо солидных римлян в тогах остановились перед альбумсом – длинной узкой доской, покрытой слоем белой штукатурки и прикрепленной к пьедесталам трех конных статуй. На альбумсе черной и красной краской были писаны постановления претора, объявления об аукционах и прочий официоз. Лобанов задержался на лишнюю секунду и ухватил глазом любопытную афишу:
«20 пар гладиаторов Децима Лукреция Сатрия Валента, бессменного фламина, будут сражаться за 6, 5, 4, 3 дня и накануне октябрьских ид, а также будет травля по всем правилам и навес. Написал Эмилий Целер, один при лунном свете».
Скоро и о нас станут писать, подумалось Лобанову. Н-да.
– Берегись!
Над ухом Сергея заржала лошадь, и его резко дернули с «проезжей части». Мимо прогрохотали дроги, доверху груженные напиленными брусьями. Брус опасно раскачивался. Упадет – «скорую помощь» не тревожь…
– А эти почему разъезжают?! – возмутился Эдик. – Ты ж говорил – запрещено!
– Этим можно, – прокричал Цецилий Статий, – они стройматериал возят!
Лобанов поморщился. Когда к нему в Москву приезжали Искандер с Гефестаем, они жаловались на шум. Да разве то был шум? Так, шумок! Вот где децибелы прут! Городской грохот! Дети орут, гоняясь друг за дружкой и прячась за колоннами, менялы, зазывая клиентов, непрерывно стучат монетами по своим переносным столикам. Шарканье, топот, тысячеголосый галдеж!
– Пирожки! Горячие пирожки!
– О, Рома Дэа!
– Сабейский ладан, недорого! Притирание «Метопий» из Египта!
– Гадаю по руке, по полету птиц, по внутренностям…
– А ты почему не в школе?! Вот я тебе задам!
– Сыр! Свежий сыр!
– Винца не желаете? Водички холодненькой?
– Гу-уси! Гу-уси!
– Дорогу квинквенналу!
– Па-асторонись!
Голые кирпичные и каменные фасады еще больше усиливали шум, а от наплыва запахов кружилась голова. Исключительно шерстяная одежда воняла потом, неисчислимые харчевни струили дым и ароматы, смердело навозом, из общественных туалетов-латрин накатывало аммиаком. И все-таки… И все-таки Лобанов шагал по Великому Городу! Давненько он не задирал голову, чтобы осмотреть здание целиком! А в Риме дворцы и храмы именно высились, мощно поднимая на чащах колонн далекие крыши, уставленные статуями. Гладиаторов провели мимо Большого Цирка на двести с лишним тысяч зрителей, мимо амфитеатра Флавиев – всего лишь на восемьдесят тысяч посетителей, мимо великолепных дворцов на Палатинском холме, мимо сотен и сотен роскошных особняков и семиэтажных инсул, храмов, арок, терм, акведуков, театров…
Все здорово устали, пока, наконец, не добрались до виа Лабикана, где велением Домициана заложили Большую императорскую школу.
– Это школа? – с сомнением сказал Эдик, задирая голову перед мощной каменной оградой, в высоту никак не меньше метров десяти-двенадцати.
– Для особо трудных подростков! – фыркнул Искандер.
– Колония строгого режима… – вставил свое мнение Сергей и получил увесистый тычок в спину.
– Заходь давай… – проворчал Цецилий Статий.
Сергей вошел в маленькую калитку, миновал караулку и оказался в обширном дворе «Лудус Магнус». Сощурившись, он огляделся. Двор замыкали двухэтажные казармы. Покатую черепичную крышу держал строй колонн из дешевого мрамора, а к первому этажу примыкал портик, в него-то и выходили двери каморок без окон – «дортуары» тутошних ученичков. На втором этаже двери камор открывались в галерею.
К новоприбывшим подошли стражники – шестеро громил самого зверского вида – и сняли с гладиаторов цепи – тут не убежишь! Зона!
Двор был почти пуст, только на той его половине, что изображала арену, окруженную колоннадой, тренировалась группа «школьников», отрабатывая удары мечом на столбах.
– Первая позиция! – орал учитель фехтования. – Вторая позиция! Третья позиция! Раз! Еще! Четвертая позиция!
– За мной, – буркнул круглоголовый.
Он поднялся по узкой наружной лестнице на второй этаж и провел всю четверку в парадную комнату, расписанную изображениями гладиаторского оружия и выходящую во двор.
– Ждите здесь, – предупредил качок. Посопев, он скрылся за дверями.
Гефестай, пользуясь случаем, расселся на скамье у стены и вытянул натруженные ноги. Искандер походил-походил и устроился рядом.
– Сидай, Серега, – похлопал он по скамье.
Лобанов мотнул головой: не сидится… Помаявшись, он подошел к перилам. Отсюда весь двор был как на ладони. Занятия шли полным ходом, и «школьников» явно прибавилось – человек пятьдесят или больше махали деревянными мечами, выполняя команды.
– В третью позицию!
– Выше щит! Бей мечом!
– Смотри мне в глаза! В глаза!
– Побыстрее давай! Что ты как мертвый?!
– Шаг вперед! Вторая позиция!
– Быстро!
– Коли в голову! Р-раз!
– Отводи удар!
– Полкруга мечом направо!
– Прыжок назад!
– Вперед!
– В первую позицию!
– Бей!
И точно, казармы… Учебка.
Кто-то задышал Лобанову в спину. Сергей напрягся, но голос Цецилия произнес добродушно:
– Созерцаешь виды?
– Какие мы слова знаем… – пробормотал Сергей и спросил: – Скажи мне, Цецилий Статий, а ты-то в каких тут чинах?
– В школе? – уточнил Цецилий.
Лобанов кивнул.
– Гладиаторы мы, – простодушно ответил Цецилий, – и я, и Азиний Поллион, и Виндекс, и Феликс, и Публиций…
– Как? – не поверил Лобанов. – И вас спокойно отпускают отсюда?!
– А почему нет? – удивился Цецилий, потом до него дошло. – А-а… Вот ты о чем… Мы ж вольные, варвар! Мы – римские граждане!
– И вы, свободные граждане, пошли в гладиаторы?! – изумился Лобанов. – Зачем?! Чтобы сдохнуть на арене, увеселяя чернь?! Не понимаю! Гладиаторов же за людей не считают!
– Ветерок![79] – отмахнулся Цецилий. – Сдохнуть… Можно и сдохнуть, если не повезет. Так это смотря какой жребий выпадет! Ты лучше глянь во-он на того старикана! Вон, что гоняет молодь у двойного столба! Видишь?
Лобанов кивнул, подтверждая, что усмотрел плешивого, но крепкого мужика в возрасте.
– Это Гоар, он из сарматов. Гоар сын Багатара из рода Сахири. Я еще не родился, когда Гоар впервые вышел на арену. И живой же! Пятьдесят семь боев выдержал, завел четырех сыновей, а сейчас сговаривается с одной вдовою… А вон, туда глянь! Там фракиец Целад. Знаешь, как его называют? «Suspirium puellarum… puellarum decus»! А напротив – Кресцент, «puparru domnus; puparum nocturnarum… medicus»![80] Так-то! О нас мечтают девицы и женщины всех сословий, и мы исполняем их желания! Понял, варвар?
– Кстати, меня зовут Сергий.
– Буду знать!
Заскрипела дверь, впуская Севия Никанора Пота. Севий вошел и поклонился входящему следом высокому, дородному мужчине с брыластым лицом, закутанному в тогу с узкой алой каймой, отличительным знаком всадника-эквита.
– Это кто? – спросил Лобанов Цецилия.
– Субпрокуратор школы, – тихо ответил Статий. – Фанний Валерий Мессала! Кланяйся!
Сергей сдержанно поклонился.
– Мое последнее приобретение, – доложил препозит Севий, – отличные экземпляры!
Субпрокуратор слушал «крысоида» невнимательно. Взгляд его маленьких блестящих глаз, расположенных близко к мясистому крючковатому носу, вперился в Эдика, перешел с него на Гефестая, на Искандера и остановился на Сергее.
– Сможешь меня убить? – неожиданно спросил Фанний Мессала. – Прямо сейчас?
– Легко, – ответил Лобанов. – Приступать?
– Попридержи язык… – проворчал субпрокуратор. – Чем владеешь?
– Руками, ногами, головой, – стал перечислять Лобанов. – Еще мечом, кнутом, ножом и арбалетом, копьем похуже, луком – так себе…
Фанний Мессала кивнул, не дослушивая, и бросил Севию:
– Запиши всех, рассели… Проследишь, чтобы диспенсатор[81] вписал их во все ведомости. Одеяла выдашь, миски, чашки… Этого, – он ткнул пальцем в Сергея, – определишь в отряд секуторов. Пусть с ним Кресцент позанимается… Этих, – субпрокуратор кивнул на Искандера с Гефестаем, – к фракийцам! А его, – двойной подбородок указал на Эдика, – в ретиарии! Я смотрю, проворен он…
Эдик скромно потупился.
– Все сделаем в лучшем виде! – прогнулся Севий.
Субпрокуратор кивнул и неспешно удалился.
– Так… – нервно потер ладони Севий. – Начнем с тебя, – он ткнул пальцем в грудь Сергею. Тот стерпел. – Звать как?
– Сергий Роксолан.
– Се-ерги-ий… – старательно вывел препозит на пергамене. – Роксо… Роксалан или роксолан? Как правильно?
– Через «о».
– Ага… А ты у нас кто? – дошла очередь до Искандера.
– Александрос Тиндарид. Звать Искандером.
– Эллин, значит? Так и запишем – Грэкус…
– Я – Искандер! – возмутился сын Тиндара.
– Ладно, ладно, Орк с тобой… И-искан-дер… А тебя как?
– Гефестай сын Ярная сына Кадфиза из Пурушапуры!
Севий попытался произнести, но язык его не послушался.
– А по-другому никак?
Гефестай задумался и сказал с хулиганской улыбкой:
– Портос!
– Подходяще!
Эдик не стал дожидаться вопроса, назвался сам:
– Эдик! В смысле – Эдуардус. Сарматы мы.
– Эдуа-арду-ус… Пойдемте, покажу ваши опочивальни!
«Опочивален» было две, каждая площадью с совмещенный санузел. Простые кирпичные полы, грубо оштукатуренные стены, пара лежаков с натянутой ременной сеткой. Одну каморку заняли Сергий с Эдуардусом, другую, рядом, Искандер и Портос.
– Утром перекусите – и на занятия! – распорядился Севий.
– Вот тебе и весь сказ… – вздохнул Эдик.
Кливус Викториа, или, по-русски, взвоз Победы тянул в гору не круче московской Тверской, зато был широк по римским понятиям – метров до восьми поперек, и гладок. Простираясь от Велабра, взвоз огибал Палатинский холм и поднимался на него с севера. Здесь-то, напротив скромного храма Изиды, и раскинулись владения Гая Нигрина, сенатора и консуляра.
Его огромный домина в два этажа не был виден с улицы – высокий каменный забор ограждал немаленький участок, а кованые ворота открывали лишь самое начало извилистого подъезда, зигзагом проложенного сквозь чащу запущенного парка. Ни голоса, ни звука не доносилось из-за ограды, а если кто любопытный чересчур близко подходил к воротам, из-за старых, раскидистых платанов тут же показывался раб-привратник, германец по кличке Киклоп, – высоченный человечище, одноглазый, с перебитым, вечно сипящим носом и весьма дурным характером.
Говорили, что у себя, в лесах за Альбусом,[82] был он храбрым вождем, водил ватагу себе подобных бойцов, ходил в набеги на земли римлян в Белгике[83] и возвращался со знатной добычей. Но однажды не пофартило Киклопу, тогда еще звавшемуся Малфоем. Попал Малфой в засаду, истребили его бравых ребятушек завистники-тевтоны, побили всех до единого, а самого вождя искалечили. Гай Авидий Нигрин в ту пору командовал Восьмым Августовым легионом. Неизвестно, что шевельнулось в забронзовевшей душе Гая Авидия, а только подобрал он полумертвого германца и выходил. И не было с тех пор у Нигрина более преданного и верного слуги – банальный закон сохранения добра.
Киклоп сильно сутулился, словно горбился под тягостью своих непомерных мышц, надбровные дуги его выдавались вперед настолько, что бросали тени на пустую глазницу и единственный глаз, горящий зловещим красным огоньком. Киклоп никогда не ругался и не смеялся, мычал только, булькал горлом или – в периоды хорошего настроения – издавал глухое урчание. Днем и ночью кружил Киклоп по парку, бдительно охраняя семью Нигринов. Германец крался совершенно бесшумно, горбатой тенью скользя меж деревьев. Чаще один, иногда с парой леопардов на поводу. Громадные пятнистые кошки шипели и рявкали на прохожих, щерили клыкастые пасти… и ластились к Киклопу, терлись об его ноги.
Бывали случаи, когда в парк проникал чужой, в протоколах это называется «несанкционированное проникновение с целью ограбления». Что ж, одним дураком становилось меньше. С улицы только и слышно было короткое вяканье – хруст сворачиваемых шейных позвонков не доносился. Соседи пугали детей Киклопом, а дети, подрастая, добавляли к портрету стража живописные подробности – как германец тащил трупы «нарушителей границы» к большой плахе, что в глухом углу парка, рубил тела на куски и скармливал своим леопардам. Бывало, шептали впечатлительные отроки, замирая и ежась, что и Сам-Знаете-Кто причащался человечинкой…
Гай Авидий Нигрин хихикал над этими слухами, но не опровергал их, хранил многозначительное молчание. Больше страху – надежнее защита. Ремесло Нигрина – война, дело опасное и нездоровое, и кто в его отсутствие охранит горячо любимую «дочечку» от злого мира? А Киклоп был нежно привязан к Авидий Нигрине, девушка была единственным живым существом, которое вызывало на роже великана-германца улыбку умиления и восторга. В детстве он баюкал беззубую Авидию, бережно держа ее тельце на ладонях, агукая и пуская слюни. Когда кормилица, грудастая рабыня Сервилия, увидала эту одноглазую «мадонну с младенцем» впервые, ее долго приводили в чувство. А когда Сервилия наконец очухалась, то не сразу поверила, что зверочеловек не пожрал малютку. Потом она привыкла, вздрагивала только, когда видела рядом со своей «красавицей» это «чудовище». А вот маленькую Авидию нисколько не пугала внешность Киклопа, девочка с радостным визгом мутузила своего «няня», играла с ним в жмурки и громко негодовала, когда тот подглядывал…
Девочка росла, росла, поднялась и расцвела, беспокоя и нервируя отца: сохранит ли Киклоп свое трогательное отношение к его дочери? Не обидит ли, не потянется ли своими лапами сорвать цветок удовольствия? Беспокоился папаша зря – Киклоп даже не заметил переходов от милого ребенка к голенастой отрочице, от зажатого подростка – к девушке в цвету. Для него Авидия оставалась все тем же лепечущим дитем, умещавшимся на мозолистой ладони…
– Киклопик! – позвала Авидия. – Ты где?
За ее спиной вырос германец, без шума, словно дым всклубился над чадившим костром.
– Здеся я… – проворчал Киклоп.
– Вечно ты подкрадываешься! – вздрогнула Авидия. – Напугал!
Киклоп понурился, каясь за прегрешение.
– Ну ладно, – сказала Авидия ласково, – не переживай так! Мне самой надо быть внимательней, а то все витаю где-то… Диакон Сергиол дал тебе крестик?
Киклоп засопел и полез лапой за отворот туники, сгреб маленький самшитовый крестик, висевший у него на могучей шее, и гордо показал Авидии.
– Вот хорошо-то! – обрадовалась девушка и тут же нахмурила бровки: – А освятил?
Киклоп молча кивнул и залучился. Это для Авидии Нигрины крещение стало очередным шажком на пути, приобщая ее к жизни христианской общины, а для него это было настоящим событием, перевернувшим душу. Он познал Истину, он увидел Свет! Не сияние солнца, заливавшего горы и долы живительными лучами, а всего лишь жалкий огонек свечного огарка, трепетавший во тьме катакомб. Но эта свечечка мерцала от дыхания его братьев и сестер! Киклоп испытывал серафический жар, молясь со всеми Господу, в его могучей груди теснился восторг, его душила благодарность и полнила любовь к ближнему – к папе Сиксту Первому, величественному, говорящему очень красиво и непонятно, к ласковому и кроткому пресвитеру Нигидию Цинциннату, к диаконисе Авидии Нигрине.
Раньше его существование приносило пользу, теперь в жизни Киклопа появился великий смысл.
– Ах, крестить бы еще и папу… – вздохнула Авидия.
Киклоп тоже погрустнел. Да, было бы славно… Его хозяин и повелитель – человек… разный. То он добрый, то вдруг делается жестоким и злобным, не угадаешь. Авидию отец любит и никогда не обидит, а вот иных… Как тогда, в Дакии. Приказал вырезать всю деревню и сам в том поучаствовал, насаживая на копье убегавших детей и женщин. Отказалась когорта Децима Валерия творить такое зло, и Гай Нигрин объявил легионерам децимацию – казнил каждого десятого…
– Скажи, Киклопик, – спросила вдруг Авидия, – а ты видишь сны?
– Всякий видит… – сказал страж, улыбаясь девичей нелогичности.
Авидия вздохнула, ее глаза затуманила поволока воспоминаний.
– Мне сегодня приснился… знаешь кто? Помнишь, я тебе рассказывала… тот человек из Парфии… Только он не парфянин, он из роксоланов…
– Видали мы роксоланов, – проворчал Киклоп, – они кочуют в степях за Данубием… Хорошие воины, никого не боятся. Сарматов больше, а роксоланы их побивают…
– Вот и Сергий такой… – запечалилась Авидия.
Киклоп нахмурился.
– Не понимаю тебя, – нахмурился он. – Ты же сама говорила – Сергий в Риме!
– И что? – не поняла Авидия.
– Найди его и отдайся ему!
– Да ну тебя! – рассердилась Авидия и заалела щеками. – Говоришь всякую ерунду!
– Ничего не ерунду! – убежденно сказал Киклоп. – Ты ведь женщина, значит, тебе нужен мужчина!
– Я девушка!
– Тем более! Тебе уже осьмнадцать зим, а ты все в девах!
– Как тебе не стыдно! – рассердилась Авидия.
– Чего ж тут стыдного? – удивился Киклоп. – Все мы – люди, все мы – человеки! Мария из Магдалы нашла Иисуса, ты нашла Сергия, так чего ж вы порознь?
– Мария Магдалина женой стала Христу! – гневно возразила Авидия. – А Сергий – гладиатор! Как же я… с ним? Ладно, – вздохнула она, угасая, – оставим этот разговор… Пойдем кушать, время уже…
– Может, помолимся сначала? – робко спросил Киклоп.
– И правда…
Красавица и чудовище стали на колени и вознесли молитву Творцу и Вседержителю.
Рано утром по галерее прошелся дневальный, молотком колотя по бронзовой доске и рыкая:
– Па-адъем! Встаем! Жрать подано! Па-адъем!
Сергий нащупал в темноте легионерские штаны-браки, влез в них, натянул через голову короткую тунику, здорово смахивавшую на распашонку, пальцами ног подцепил сандалии.
– Эдуард Тагирович! – пропел он. – Пинка дать, али сами встанете?
– О-ох! – застонал Чанба. – Как я понимаю Спартака!
– Вставай давай, спартаковец, юный боец…
– А умыться?
– Удобства внизу.
Солнце еще не встало, лишь розовоперстая Эос осветляла восток, запаливая костер на полнеба. Но и не сентябрило – воздух был тепел и духовит. По двору шлялось человек двадцать «школьников» всякого разбору – рабов и свободных, преступников, осужденных на долю гладиатора, и глупых юношей, обманутых коварными ланистами, описавшими блеск жизни на арене, но забывшими упомянуть ма-аленькую деталь, – весь этот блеск, как и самая жизнь, – до срока…
– Где, ты говорил, вода, босс? – заоглядывался встрепанный Эдик.
– Опять? Где-то тут… А, вон, где Искандер!
За смутной тенью колоннады темнел проем в латрину, а рядом, стекая по каменному желобу, журчала чистая вода – римляне понастроили великолепных акведуков, а вот кранами обзавестись так и не додумались.
– Доброе утро, секутор! – воскликнул Искандер. – Как жизнь?
– Спасибо, хреново, – ответил Сергей, набирая полные ладони прохладной воды и омывая лицо. – М-м-м!
– Как спалось, ретиарий? – прицепился Искандер к Эдику.
– Кому спалось, – буркнул Чанба, – а кому и ворочалось…
– Е-мое! Что-то вы сегодня ролями поменялись! – заметил Гефестай, выйдя из латрины и подтягивая браки. – Я привык, что это Эдик зубы скалит!
Сергей утерся подолом «распашонки» и сказал:
– Пошли-ка лучше в столовку, пока нас пайки не лишили!
Все четверо приосанились, развернули плечи и направили стопы в триклиний: нас не задевай!
Триклиний ничем особым не отличался от обычной столовки в энской военчасти: длинный зал с потолком как в базилике – средняя часть крыши приподнята на стойках, пропуская свет и выводя смрад. Поперек зала стояли длинные, тяжелые столы – плиты полированного мрамора, обколотого по краям, на каменных тумбах-постаментах. Монументальная мебель. Лавки, слава богу, были деревянные.
– Куда сядем? – поинтересовался Эдик, осматриваясь. Триклиний был полон наполовину, гладиаторы галдели, орали, ругались, выясняли отношения или сидели наособицу, хмурые и скучные. На новичков никто не обращал ровно никакого внимания.
– Вон там вроде свободно, – показал Гефестай.
– Айда!
Четверка подошла к облюбованному столу. За ним уже сидели двое, уминая хлеб с сыром. Пятеро других почему-то стояли, переминаясь и переглядываясь. Враскачку подошел тип уголовной наружности. Подсел к парочке. Сергей устроился напротив и протянул руку за хлебом и сыром.
– Куда?! – заорал «уголовник». – Сначала Ланион[84] пожрет, понял?!
– И кто тут Ланион? – осведомился Лобанов, накладывая сыр на хлеб.
– Это я! – глумливо усмехнулся один из сидевших, здоровый малый с квадратным лицом и тяжелой челюстью. Его короткие, сучковатые пальцы мяли хлеб, сжимаясь в кулаки. Костяшки были сбиты. – А ну встать! – рявкнул Ланион, разом наливаясь кровью.
Сергей откусил от бутерброда и повернулся к Гефестаю, делая вид, будто Ланиона и прочих криминальных элементов не существует в природе. По правилу: как себя поставишь, так и жить будешь.
– А ничего, – оценил он завтрак, – сытно!
– Чайку бы ишшо! – вздохнул Эдик, вступая в игру.
– А вон, – поднялся Гефестай, – чего-то в кувшин налито!
Он протянул руку за кувшином, и ее тут же перехватил Ланион. Сын Ярная очень удивился.
– Это еще что за жопа с ручкой? – спросил он.
– Это Ланион, – объяснил Сергей, – самая крутая плесень на здешней помойке!
– А-а… – протянул Гефестай. Ухватившись за большой палец Ланиона, он отжал его, вынуждая хозяина пальца плюхнуться на скамью. – Не протягивай руки, – проговорил сын Ярная назидательно, – а то ноги протянешь! Развели тут «дедовщину»…
Плеснув в чашку из кувшина, Гефестай понюхал, потом попробовал.
– Сок! – определил он. – Виноградный! Свежеразбавленный!
– Плесни мне, – протянул Искандер свою чашку.
Гефестай плеснул не жалея.
– А эти чего стоят? – спросил Эдик, уплетая сыр, и показал на стоящих гладиаторов.
– Наверное, тутошние чмошники, – ответил Сергей.
К столу лениво приблизился огромный, широкий человек с редкой для здешней моды бородой и усами и пышной шевелюрой не хуже львиной гривы.
– Они – тироны, – прогудел пышногривый, – и вы – тироны![85] А Ланион – ветератор, и у него первый ранг! Дошло, тирон? За ним тридцать с чем-то побед! Ты сначала доживи хотя бы до третьего ранга, а потом уже будешь хвост поднимать!
– Ты-то кто есть? – спокойно поинтересовался Сергей.
– Я – Кресцент!
– Да ну?! – обрадовался Лобанов. – Сальве тогда! А меня к тебе направили! В секуторы!
Кресцент оглядел Лобанова и усмехнулся.
– Ну, наглости в тебе на двоих секуторов, – проговорил он. – Еще и останется! А где у меча острие, а где рукоять, не путаешь?
– На понт берет… – пробормотал Эдик для Сергея.
– Кресцент, – улыбнулся Лобанов, – вот тебя я уважаю. Не корчишь что-то из себя, не орешь как потерпевший… Только учти, Кресцент: язычок иногда полезно прикусывать! А то вколочу его в глотку вместе с зубами!
Кресцент не разозлился и, тем более, не испугался. Он выпучил глаза и загоготал. Его хохот подхватили многие в триклинии.
– Ты?! – выдавил Кресцент, скисая от смеха. – Мне?!
– Ага! – подтвердил Сергей. Он проглотил последний кусок, запил его соком и поднялся из-за стола.
– Сначала я! – вызверился Ланион, вспрыгивая на столешницу. – Тебе!
У него в руке блеснул металл. Нож? Кастет? Лобанову некогда было думать. Он махнул рукой, подбивая Ланиону ноги и роняя того на копчик. Правым кулаком – в кадык, костяшками левой руки – под нос, правой ладонью – в подбородок. Ланион проехал задницей по скользкому мрамору и сверзился на скамейку. Нож зазвякал по каменным плитам пола.
Тироны, повинуясь знаку «уголовника», бросились на Лобанова, но отлетели, натолкнувшись на стену по имени Гефестай.
– Прекратить! – заорали ворвавшиеся в триклиний стражники, раздавая налево и направо пинки и зуботычины. – Р-разойтись!
Мордатый рыжий легионер подскочил к Сергею и махнул кулаком со свинчаткой, метя Лобанову в скулу. Роксолан увернулся, не оказывая сопротивления «представителю закона». Ну их… Легионер решил не повторяться и тут увидел оброненный Ланионом нож.
– Ах, так ты у нас с железкой! – ласково протянул он. – Полинейк! Пиннас! Ко мне! Взять этого!
Здоровенные амбалы в панцирях и шлемах, «в дружинах римских поседелые», подошли и молча указали Сергею направление движения. Лобанов покорился. Их много, он один. Драку устроить можно, да как бы не устроили ему похороны… Оправдываться он тоже не стал – одно дело набить Ланиону морду и совсем другое – сдать его этим вертухаям. Не по понятиям сие!
Легионеры отвели Сергея в карцер и усадили на колодку. Это был тяжелый деревянный брус с набитой на него железной полосой. В нее торчком вставлялись кольца на стержнях. Легионер, поглядывая на Сергея, уложил его ноги между колец, продел сквозь все кольца железную штангу и нацепил на нее замки.
– Отдыхай, – бросил он.
Щелястая дверь захлопнулась, цедя плоские лучики с вихрящейся в них пылью.
– Ур-роды… – пробормотал Сергей и поерзал.
Сидеть было неудобно, но занять иное положение не позволяла идиотская колодка. Через час Сергею стало понятней слово «мучение». У него ломило все тело, боль растекалась от пояса по позвоночнику, терзая и ноги, и шею, и плечи.
– С-суки… – прохрипел Сергей. – Гестаповцы вшивые… Чтоб вам всем…
«Сидение по мукам» длилось еще долгих-предолгих три часа. Лобанов совершенно окостенел, боль жила в нем, пульсируя и расходясь с каждым ударом сердца. Вошедшего легионера он заметил не сразу. Стражник расцепил замки и вынул штангу из колец, без особых церемоний толкая Сергея в плечо. Зарычав, Лобанов упал. С трудом встал на карачки. Распрямиться удалось не сразу, а уж встать на ноги и вовсе было подобно подвигу.
– Марш на занятия, – буркнул стражник. – Живо!
Сергей, ни слова не говоря, прошкандыбал во двор. Боль уходила из него по капле, освобождая место для жгучего желания причинить ее другим. Этому паршивому «деду» – первому! Сука поганая! Первый ранг у него! Я те еще устрою…
Двор был полон. Гладиаторы, разбившись по отрядам, занимались. Группа фракийцев – Сергей узнал их по спинам Гефестая и Искандера – упражнялась под зычные команды Целада. Кучка ретиариев, в которой затерялся Эдик, училась набрасывать сеть. Надо было сложить ее в руке особым образом, чтобы грузила расправили сетку на манер сачка, накинуть, а потом дернуть за шнур, спутывая мурмиллона.[86]
– Тут главное, – объяснял наставник, – не дать ему порвать сеть вот этим!
Он показал что-то вроде решетчатого конуса, пустого внутри, с торчащим из него крюком-ножом.
– Фламма, бросай! – отдал тренер отрывистую команду.
Фламма, щуплый парень с клеймом на левом плече, ловко накинул сеть, опутав ею наставника, но тот живо освободился, полоснув по ячеям крюком-ножом и пронырнув в отверстие.
– Поняли? Эдикус, повтори!
Сергей поискал глазами Кресцента и легко нашел его – группа секуторов разучивала свои экзерсисы не на плитах двора, а на песке арены – привыкай, тирон! Кресцент встретил Сергея улыбкой.
– Становись, – проворчал он добродушно и повысил голос: – А теперь – вторая позиция! Делай как я! И – раз! И…
Сергей стал в строй и принялся повторять за Кресцентом отточенные па танца смерти.
– А ты не говнецо, – тихо проговорил его сосед, – не проболтался, чей ножик!
Сергей с удивлением узнал «уголовника». Под глазом криминального элемента лиловел свежий фингал.
– Своих не закладываю! – усмехнулся Лобанов.
– Я – Максим, – протянул руку «уголовник».
– Сергий.
– Эй! – заорал Кресцент. – Разговорчики в строю! Быстро разобрали мечи!
Сергей взял в руку деревянный меч и встал во вторую позицию.
И потянулись долгие дни и короткие ночи. Утром, чуть свет, играли подъем. Светильники в темной галерее зажигались затемно, но давали больше копоти и чада, чем света. Утренний туалет был прост: сунуть ноги в сандалии, вымыть лицо и руки, прополоскать рот и сходить до ветру. Щелканье сандалий после подъема напоминало выступление сводного ансамбля кастаньетчиков – гладиаторы сбредались в столовую. Завтрак не полнил и готовился по такому рецепту: истолочь и растереть кусок сухого соленого сыру, чесноку, острых трав, добавить оливкового масла с уксусом. Называлось это блюдо моретум. Его намазывали на хлеб и ели. Иногда кусок хлеба смачивали вином. После завтрака гладиаторов разводили на занятия. Всею толпой бойцы-смертники бегали, прыгали, тягали тяжести, бились на мечах. До полудня. После наступало время прандия, второго завтрака. На длинные столы в трапезной ставили все тот же хлеб, добавляя к нему лук, бобы и мелкую соленую рыбешку. По великим праздникам гладиаторам перепадали маслины, сыр и сухой инжир. Отдыхали с часок – и снова в бой. До вечера. И – обед. Яйца и соленая рыба на закуску, каша с мясом, полбяная или бобовая, фрукты, дешевое сабинское вино с медом. И – баиньки…
«Унылая пора» на италийской земле не навевала светлой печали, как-то незаметно было, чтобы природа увядала. Может, где и проглядывал багрец с золотом, но осенние тона терялись в темной вечной зелени.
Отпел свое сентябрь, отшелестел октябрь. Каждый божий день Сергий Роксолан, Искандер, Портос и Эдуардус занимались в Большом дворе «Лудус Магнус», разучивая приемы боя, преумножая умение владеть телом и оружием. В ноябре Рим праздновал Плебейские игры, на них погиб ретиарий Фламма. И сеть он успел набросить на мурмиллона, и трезубцем его пырнул, а «рыбка» все одно достала «рыбака», всадила во Фламму меч и провернула… Мурмиллон пережил ретиария всего на полчаса, и все эти полчаса он мычал и хрипел от страшной боли в ранах, оставленных трезубцем. Мурмиллоном был Цецилий Статий.
Месяцем позже римский эдил устроил недельную гулянку в честь Сатурна. На Сатурналии эдил «давал гладиаторов» и несколько проредил спецконтингент «Лудус Магнус», но Лобанова и иже с ним пока не трогали. Наступил новый, 118 год – наступил тихо и незаметно, совсем не празднично, без мандаринов и елки, без боя курантов и бокалов шампанского.
Зимой Лобанов убедился в правоте покойного Цецилия Статия – девушки из знатных семей тайком посещали казармы, отпирая калитку золотыми ауреями. Юлия Корнелия выбрала Сергия Роксолана. Уж чем-то юной патрицианке приглянулся этот варвар с холодными серо-голубыми глазами… Каждую среду и пятницу, весь январь и февраль Сергей встречался с Юлией Корнелией, занимался с нею любовью, томился по ее гладкому, гибкому телу, и всякий раз, где-то на горизонте сознания мелькал образ Авидии Нигрины, далекой и недоступной…
Но кончилась короткая зима, и вновь открылся сезон игр. В середине марта отметили Квинкватрии, празднества во славу богини Минервы. В начале апреля неделю пили за здоровье Кибелы, потом начались Цереалии, Па-лилии, Флоралии… Тридцать восьмой свой бой гладиатор первого ранга Ланион проиграл – метко пущенное копье прободало ему живот. «Уголовника» Максима растерзали голодные львы… Зыбкими были привязанности у «идущих на смерть»! Только познакомишься с человеком, подружишься… а его уже в мертвецкую волокут.
Лобанов с друзьями хорошо посидели на тризне по убиенным, залили горе. Потом прикинули – мало. Раскупорили кувшинчик на четверых и спрыснули радость, отметили годовщину пребывания в прошлом. А в 5-й день до майских ид римский квестор затеял Марсовы игры. В список участников занесли Роксолана, Искандера, Портоса и Эдуардуса.
– Е-мое, хоть поедим по-человечески… – проворчал Гефестай, плотоядно оглядывая богатые столы.
– Ага! – хмыкнул Эдик. – Помянем себя загодя!
– Типун тебе на язык!
Накануне игр гладиаторам устроили пир, прозываемый кена либера, то бишь «свободная трапеза». Столы в триклинии ломились от мяса и дичи, превосходного копченого сала из Галлии, омаров с горной спаржей, тушеных мурен из Сицилийского пролива, устриц, собранных у Лукринских скал, «белоснежной каши» из полбы с колбасками – расстарались устроители. Не было недостатка и в винах – дешевом сабинском, кислом ватиканском, терпком тронтском, сладком албанском, слабом рецийском, тускульском, цекубском, хиосском, александрийском, в кратерах[87]размешивали даже «бессмертный фалерн».
– А ничего так… – оценил фалернское Лобанов. – Вкусненькое!
– Тоже мне, знаток! – фыркнул Искандер. – Чуешь, запах какой?! А послевкусие?
– Дегустатор нашелся… Я только «дотоговкусие» различаю!
– Не чокаемся! – строго сказал Эдик и поднял кубок. – Ну, земля нам пухом!
– Дай ему по шее, Серый, – попросил Гефестай, – ты ближе!
Но Лобанов не исполнил просьбу друга. Он недобрым взглядом провожал городских обывателей, заглянувших в «Лудус Магнус».
– Явились! – прошипел Искандер. – С-созерцатели!
«Свободная трапеза» не проходила при закрытых дверях – любой римлянин мог присутствовать на ней, подсаживаться поближе к смертникам, разглядывать их, щупать даже. Иным было любопытно: кому из возлежащих сегодня за столом завтра перережут глотку? А кое-кто лично хотел глянуть на гладиаторов и прикинуть – на кого из них ставить?
Лобанов так и не освоил дурацкую привычку есть полулежа и за столом сидел, как «все нормальные люди». Искандер, Эдик и Гефестай примостились напротив. Хмурый Кресцент, вылакавший полный кувшин, с трудом оторвался от ложа, наполнил чашу по новой, поглядел на Сергея, с трудом фокусируя взгляд, и промычал:
– На добро тебе!
– Будь здоров! – вскричали остальные, поднимая кубки. – Ио! Ио!
Сергей улыбнулся и осушил свой сосуд до дна.
– Закусывать надо! – присоветовал Эдик.
Сергей поискал по столу чего-нибудь этакого и сжевал шматик велабрского копченого козьего сыра. Все, больше в него не лезет. Он отвалился на спинку биселлы – кресла с двумя сиденьями, и его вниманием завладели гладиаторы. О чем они думают сегодня, зная прекрасно, что завтра половина из них отправится в рай или в ад, по грехам и по вере их? Кресцент и Приск набивают себе брюхо, по ним не скажешь, что тонкие душевные переживания – обычный их удел. А Публиция рвало. Гай Аппулий Диокл трапезничал расчетливо – ел лишь то, что поддержит его тело на завтрашнем представлении. Веселому Батону вино развязало язык, он орал, пел и хвастался, а нумидийцу Орцилу страх сдавливал горло – ничего в него не шло.
– О, боги! – закатывал истерику Виндекс, рыдая и хлюпая носом. – За что?! Что я сделал не так? Чем не угодил небу?! Я! Не! Хо! Чу! О-о-о!
Феликс, из свободных, прощался с плачущей женой и утешал хмурых друзей, делал «козу» маленькой дочурке. Христиане, отданные в «Лудус Магнус» за драку с митраистами, собрались кучкой и молились в уголку. А вокруг бродила кровожаждущая чернь, словно стая гиен, радуясь собственному жалкому благополучию и упиваясь чужими страданиями, выставленными напоказ.
– Вот кому бы я морду набил! – мрачно признался Эдик.
– Да и я не прочь, – усмехнулся Лобанов.
– Слушайте, – сказал Гефестай задумчиво, – может, нам восстание поднять?
Искандер вздохнул и покачал головой.
– Нет, Портос, – сказал он с сожалением, – никаких шансов! А вот игры… Можно же и выиграть!
– Завтра будет видно! – подвел черту Лобанов. – Пошли спать! Ну их всех к воронам…
От Большой императорской школы до амфитеатра Флавиев было рукой подать, но «идущим на смерть» оказывали почет – доставляли к месту боев на элегантных повозках, разукрашенных флажочками, ленточками, веточками лавра. Даже спицы огромных колес, крутившихся выше шлемов гладиаторов, рассевшихся на деревянных сиденьях, были точеными и крытыми лаком. Ухоженные лошади, чьи шкуры блестели пуще атласа, позванивали колокольчиками, подвешенными к посеребренной сбруе, встряхивали головами, словно хвастаясь вплетенными в гривы золотыми нитями.
Да и сами «выпускники» Большой школы напоминали Лобанову расфуфыренных кукол. Сергей скривился, оглядывая мускулистых, шрамами меченных, суровых рубак, прифрантившихся к празднику смерти. Широкие спины покрыты пурпурными накидками. Шлемы прекрасной работы переливаются самоцветами, над гребнями покачиваются страусиные и павлиньи перья. Калиги на волосатых ногах, и те усыпаны блестяшками янтаря… Мечи и копья тоже сверкали и переливались, но годилось такое оружие разве что для местной «Зарницы» или детской игры в «войнушку» – и клинки были из дерева, и наконечники копий. Противно!
Но публике нравилось – толпа поклонников и зевак запрудила неширокую виа Лабикана, по которой гладиаторов водили как того слона. Общество собралось разношерстное: мальчики из знатных семейств, облаченные в «тоги взрослых»; рабы в коротких туниках без пояса, в обутках, плетенных из веревок; матроны в длинных столах, подпоясанных под грудью и ниже талии, с шалями-паллами, накинутыми на плечи; беднота в одеждах из грубой коричневой шерсти; «средний класс», замотанный в ткани алые, лиловые, зеленые… По обе стороны кортежа размеренно шагал почетный эскорт – конвой из бывших легионеров.
Народ орал, свистел, пел, притопывал, встречая своих любимцев, махал флажками с именами прославленных гладиаторов, тутошних «суперзвезд», а юные девы бросали цветочки и пламенные взгляды.
– Нас тут любят! – осклабился Эдик, выхватывая из воздуха соцветие белого олеандра и посылая воздушный поцелуй прелестнице.
– Обожают просто! – буркнул Сергей. – Освежеванных и разделанных!
– Прорвемся! – легкомысленно отмахнулся Чанба. – Как говорил мой дед Могамчери… Гляди, гляди!
– Так прямо и сказал? – усмехнулся Лобанов.
– Колизей!
Сергей взглянул и покрепче вцепился в хилый бортик колесницы. Над богатыми домами в два-три этажа, с портиками и колоннадами, поднимался амфитеатр Флавиев – Колизеем его окрестят лишь через тысячу лет. Возносясь на четыре яруса, сверкая полированным серым травертином, выставляя сотни статуй в арках, амфитеатр поневоле будил восхищение мастерством искусников римских. И великую досаду на христианских невежд, разобравших по камешку такую-то красотищу.
– Лепота! – сказал Эдик.
Лобанов промолчал: волнение, нехорошие предчувствия, страхи холодили душу.
А вот сосед его справа, волосатый галл Вортрикс, ничем таким не интересовался. Галл сидел с закрытыми глазами, словно клюя носом в дремоте, покачивая низко опущенной головой. Шлем свой он держал на коленях. Внезапно галл приоткрыл хитрый глаз… и махом сунул голову между спиц тележного колеса! Лобанов схватил Вортрикса за плечи, чтобы оттащить придурка, но галл отбрыкивался, сопротивляясь, пока поворот колеса не сломал ему шею.
– Вот идиот! – сказал Эдик потрясенно.
Луципор, сидевший сзади, фыркнул.
– Это ты дурак! – сказал он с завизгом. – Тебя не на прогулку везут! На казнь! А этот – все, отмучился!
Кортеж остановился. Вспотевший Севий с бранью потащил Вортрикса из повозки. Молчаливые стражники подхватили тело и унесли. Повозки тронулись, заскрипели колеса. Толпа, вдоволь поглазев на суицид, заново принялась кидать цветы и махать флажками. «Шоу должно продолжаться…»
А Колизей все рос и рос, наваливался склоном громадного кратера, жерлом вулкана низких страстей, изливавшего не лаву, а кровь людскую.
Колесницы втянулись под арку темного прохода и загрохотали звучней и громче. Но даже стук колес и цокот копыт не перекрывал рев толпы.
– Сходим, сходим! – забегали императорские ланисты в серых туниках. – Строимся! Живо, живо!
Лобанов подтянул к себе Искандера и Гефестая.
– Вместе пошагаем!
– А у них что, – сказал сын Ярная, пригашивая ухмылкой тревожный блеск в глазах, – повод есть для праздника?
– Марса вроде чествуют… – неохотно ответил Лобанов.
– Между прочим, – усмехнулся Искандер, – девятое мая сегодня! День Победы!
– А ведь точно! – воскликнул Эдик.
– Стройся! – гаркнул субпрокуратор «Лудус Магнус».
С арены, что скрывалась за створками бронзовых ворот, донесся зычный голос распорядителя игр:
– Сенат и народ римский! Устроитель сегодняшних игр квестор Сервий Квинтилий, сообразуясь с волей богов, объявляет о начале представления!
«Представление!» – резануло Сергея.
Полязгивая и побрякивая, гладиаторы, построенные в колонну по двое, пошагали на арену, усыпанную просеянным нильским песком, блестящим на ярком солнце. Служитель амфитеатра, одетый в костюм этрусского бога смерти Харуна – черный плащ с перепончатыми крыльями за спиной, воздел увесистый молот и грохнул им по здоровенному гонгу. Глубокий набатный звон наполнил арену до краев, объявляя о начале шествия-помпы.
Почтенная публика взревела, заголосила на все лады, барабаны забили, флейты и трубы заверещали медью, и началось извержение восторга: женщины бросали на песок букетики и лавровые веточки, «богатенькие буратинки» швыряли золотые монеты, а из фонтанов, устроенных на арене, высоко били струи воды с примешанными к ней благовониями.
Лобанов шагал в общем строю, пытаясь не вертеть головой на манер деревенщины, заехавшего к городским.
Музыка и шум толпы оглушали, а торжественная процессия гладиаторов напоминала Лобанову шествие сборной по дорожке олимпийского стадиона. Сверху над Колизеем торчали мачты, на которые моряки мизенского флота натянули огромный шелковый веларий. По беломраморным скамьям елозили пестрые пятна солнечных лучей, пробивавших разноцветный навес.
– Как на первомайской демонстрации трудящихся! – болтал Эдик. – Щас диктор скажет: «А вот на площадь выходят андабаты в белых туниках! За ними следуют ретиарии в голубых…»
– Заткнулся бы, а? – вежливо попросил Искандер. – И без тебя тошно…
Шли мурмиллоны, ретиарии, эсседарии, бестиарии, венаторы, сагиттарии, круппеларии, лаквеаторы, димахеры, тавроценты, катерварии – элитные бойцовские породы носителей разума.
– А мы с цезарем здороваться не будем, что ли? – спросил за спиною Лобанова Гефестай.
– А где ты видишь цезаря? – пробурчал Искандер. – Адриан в служебной командировке…
– Ну-у… – разочарованно прогудел кушан. – Так неинтересно!
– И не говори! – подхватил Эдик. – Так готовились, репетировали столько… «Аве, Кейсар! Моритури те салютант!» А?! Звучит!
Лобанов улыбнулся: как старается! Как изворачивается Чанба, поднимая товарищам дух и укрепляя волю! Повезло ж ему с друзьями…
– Тихо, вы! – сердито цыкнул на Эдика фракиец Целад.
– Топай, топай! – присоветовал ему Сергей. – А то оступишься еще, навернешься, пёрья полетят…
Целад засопел и погрозил могучим кулаком.
Процессия гладиаторов дошагала до особой почетной ложи с южной стороны амфитеатра, как раз напротив пустующей ложи императора. Арену окружал подий – широкая терраса с лучшими местами в четырнадцать рядов, что-то вроде партера в театре. Императорскую ложу помещали в лучшем месте подия. Пока Адриан находился в «служебной командировке» и проводил «активную внешнюю политику», его место под пурпурным балдахином пустовало, а вот почетная ложа была полна, ее занимали префекты города и магистраты. У самых перил восседали на креслах двое – квестор с жирным лицом евнуха и сухопарый старикан с отвислыми, тщательно выбритыми щеками, опиравшийся на трость, – сам префект претория Публий Ацилий Аттиан,[88] блюститель короны и второе лицо в государстве.
Правые руки гладиаторов взлетели в жесте приветствия. «Сейчас как рявкнут: „Хайль Гитлер!"» – мелькнуло у Сергея, привыкшего видеть латинский салют в кадрах из «Семнадцати мгновений весны». Но нет, луженые глотки дружно грохнули:
– Сальве!
Аттиан, мучимый подагрой, поморщился и нетерпеливо махнул рукой. Дескать, и вам того же по тому же месту.
Гладиаторы сделали «нале-во!» и «шагом… марш!» – под трибуны, снимать побрякушки. Парад-алле закончился, пора было переходить к цирковым номерам…
Гладиаторов развели по тесным каморам куникула с тяжелыми, нависшими над головой сводами. Сергея, Гефестая, Искандера и Эдика загнали в полуподвал. Скрипучая решетка закрылась за ними, засов лязгнул коротко и категорично. За бронзовыми прутьями темнел извилистый коридор куникула, по кирпичной кладке стен метался рваный свет факелов, глухими и невнятными отголосками доносились резкие крики команд.
– Скорбите о грехах ваших! – долетело смутное эхо. – Ибо настал час, и ад разверзся! Горе вам, мужи! Молитесь! Молитесь истово, ибо не оставит Господь излюбленных чад своих, что страдали за веру!
– Христиане небось? – прислушался Эдик.
– Они… – кивнул Лобанов.
Наружную стену, выходящую на арену, прорезало узкое оконце, похожее на бойницу. Открывалось оно совсем низко, в полуметре от разровненного граблями песка, пропуская запыленный луч. Под лучом блестела лысина Гоара сына Багатара из рода Сахири. Старый рудиарий сидел на стопке щитов и жевал пирожок с требухой.
– Явилишш, тироны? – спросил он невнятно и сам себе покивал: явились…
– Что ж делать… – пробурчал Гефестай.
– Побеждать, – пожал плечами Гоар.
– Ладно, – резко сказал Лобанов, – готовимся!
Сергей облачился в форму секутора – голубую тунику и короткие трусы, прихваченные толстым кожаным поясом с бронзовыми полосами, этаким фартуком, целиком закрывавшим живот и верхнюю часть бедер. Прикрепил понож к левому бедру, на правую ногу нацепил наголенник, обмотал толстым кожаным ремнем правую руку. Отложил в сторону большой щит в форме полуцилиндра, короткий меч и шлем с белыми перьями. Готов выполнить любое задание партии и правительства…
Искандер с Гефестаем выступали в роли фракийцев – им полагались короткие ярко-красные туники, шлемы с парой черных перьев, поножи на обе ноги, наручни на правые руки, маленькие круглые щиты и серповидные мечи. А Эдику досталось незавидное амплуа ретиария, его выпустят на арену голым: на Эдикусе ничего не будет, кроме широкого кожаного пояса, защищающего живот, и наплечника, который закроет левое плечо, руку почти до локтя и поднимется над плечом так, чтобы им можно было слегка прикрыть голову. Вот и вся экипировка…
– Давно ты здесь? – спросил Гоара Сергей.
– С утра! – беззубо улыбнулся рудиарий.
– Кому кровь пускали? – поинтересовался Эдик, потуже заматывая набедренную повязку.
– О-о! – загорелся рудиарий. – Квестор не пожадничал! Игры удались! – Он поерзал и начал: – Сперва разбойников вывели, к столбам привязали и голодных львов выпустили. Уж те постарались! Такие куски выдирали! Что ты! Как даст лапой, так и голова долой! А одного храмового вора медведь задрал! Тоже ничего, так… Да, был еще отцеубийца, его приодели – и тунику дорогую напялили, золотом шитую, и накидку пурпурную… Все это – хе-хе! – маслом каменным пропитали и подожгли. Как же он катался по песку, как орал!
Лобанов поморщился.
– А еще парнишку запустили полетать, – продолжал Гоар увлеченно, – Икара изображал! Так грохнулся, что цезарскую ложу забрызгал!
– «Шоу должно продолжаться!» – сказал Эдик, криво усмехаясь.
Сергей приблизился к окошку.
– Да там пока ничего интересного, – сказал Гоар, – Граник с Миципсой дерутся…
По арене скакал лузорий с деревянным мечом, атакуя пегниария, отбивавшегося кнутом и палкой. Оба были искусны в бою, но выпустили их для разогрева публики – пусть побегают, покривляются на манер коверных, поднимут градус нетерпения. А публика, жаждущая боев с настоящим оружием, все громче выражала недовольство, топоча и шаркая ногами. Распорядитель игр уловил сигнал и выбежал на арену.
– Проба оружия! – громко возвестил он, вскидывая десницу. Десятки тысяч зрителей шумно выразили одобрение. Распорядитель вынес меч в ножнах на расстегнутой перевязи. Поднявшись по ступеням к «элитной» ложе, он протянул оружие квестору, устроителю игр. Толпа попритихла. Квестор, кряхтя, выбрался из кресла, опасливо потрогал подушечкой большого пальца лезвие меча и поспешно вскинул обе руки, сжимая в одной из них блестящий клинок.
– Оружие острое! – проверещал он, наливаясь венозной кровью.
Трибуны взорвались торжествующим ревом, разорвали воздух шеститактные цезарские фанфары. Представление начинается!
Первыми на арену выбежали андабаты. Ровно четыре пары – в длинных кольчугах на парфянский манер, с мечами, но без щитов. Главная же фишка заключалась в шлемах андабатов. С виду – шлемы как шлемы. Похожие на ведерки, они полностью прикрывали голову, вот только дырки для обзора были просверлены где угодно, но только не против глаз – под носом, у щеки, у лба. Получалось так, что андабаты, неплохо защищенные доспехом, отправлялись в слепой полет. Нелепо перекашивая головы, они пытались хоть что-то увидать через отверстия, где попало проделанные, замирали, пробуя услышать противника, тыкали во все стороны мечами, спотыкались и падали, веселя неприхотливую публику.
– Надо им посоветовать освоить новую технику, – проговорил Эдик, – торты по морде размазывать! Смеху будет…
Двое андабатов столкнулись и отскочили, как током дернутые, замахали мечами, кроя воздух.
– Справа! – кричали болельщики. – В бочину ему!
– Бей, не стой!
– Эй, кривоногий! Сзади!
Андабат с ногами, гнутыми колесом, развернулся кругом и полоснул мечом другого гладиатора, длинного как жердь.
– Попал! – взревели трибуны.
– Есть!
– Коли его!
– Руби!
Кривоногий бешено заработал мечом, протянул руку, чтобы ухватиться за длинного, но тот, махнув гладием наобум, отсек противнику кисть.
– А-а-а! – зашлись зрители от восторга. – О-о-о!
Кривоногий, вертясь от боли, ударил наискосок и пропорол длинному кольчугу. Поняв, что нащупал слабину, он навалился, вгоняя меч в прореху. Длинный упал на колени и ударил гладием снизу вверх, под доспех, словно на кол сажая противника. Покачался, отпустив застрявший меч, и упал – прямо под струи крови и мочи, хлеставшие из тела кривоногого. Тот поник, отходя в мир иной, и рухнул навзничь, «валетом». Толпа рукоплескала…
Лорарии забегали, тыкая прутьями красного накалу в тех андабатов, которые ленились угодить публике своей «прекрасной смертью». Гладиаторы запрыгали, шарахаясь, тогда лорарии взялись их бичами полосовать. Нечего простаивать!
– Так их, без-здельников!
– Огоньку им!
Самый прыткий из андабатов, малорослый, но широкий в плечах, запнулся об окочурившегося длинного, упал и рукою нашарил меч, торчавший из тела. Нащупав рукоять, широкий выдернул меч левой рукой и махнул крест-накрест обоими клинками, своим и заемным. Не подходи! И пошел по кругу, по кругу, выискивая живых, чтобы предать их смерти. И выискал-таки, задел толстого андабата, едва уместившегося в кольчуге. Широкий тут же перешел в наступление, обрушивая по два рубящих удара подряд или направляя пару колящих, и чудом угодил под шлем толстому, вонзая правый меч в мозг. Толстый дернулся и опал, сложился втрое. Вытянулся, откидывая руку с бесполезным мечом.
– Молодец Феликс! – восхитился Гоар. – Как он его, а?! Молодец, ничего не скажешь!
Феликс еще порыскал, помахал мечами, но никого не обнаружил – уцелевшие андабаты дунули от него, как мыши от кота.
– Будет им сегодня! – рассмеялся Гоар. – Всыпят плетей, да так, что неделю садиться не смогут!
– Зато не лягут навсегда, – резонно заметил Искандер.
– Тоже верно…
А на арене уже меняли декорации. Рабы быстро расставили высокие решетки, сцепили их замками и слиняли «за кулисы» – глухой рев и вой давно не кормленных зверей подгоняли не хуже лорариев. Начиналась травля. Толпа оживилась.
С глухим рокотом поднялись толстые щиты, оббитые золотыми накладками, и на песок арены вылетела стая кантабрийских волков. Поджарые звери – мышцы желваками бугрятся под гладкой шерстью, глаза горят, пасти оскалены – забегали по кругу, выискивая любую добычу. Злые от голода, они выли и щерились. Против них выпустили гельветов с дротиками и балеарцев, вооруженных пращами. Обезумевшие животные набросились на людей всем скопом. Один балеарец замешкался, и его порвали сразу, обступили, топчась и подвывая, отхватывая куски человечины и заглатывая торопливо, жадно, давясь и харкая.
Пращники отомстили – отбежав, они раскрутили свои кожаные ремни и метнули по волкам круглые камни и свинцовые шарики. Вожак, терзавший труп, обернулся и ляскнул окровавленной пастью. И тут же заработал шариком в лоб.
Пронзительно крича, на волков накинулись гельветы. Забросав «санитаров леса» дротиками издали, они подступили ближе, выхватили широкие пастушеские ножи и мигом почикали осатаневших зверюг. Зрители были в восторге.
– О! – оживился Гоар. – Сейчас должны фессалийскую охоту показать!
С громким мычанием, больше похожим на рев, из ворот вынеслась тройка громадных быков, пятнистых и остророгих. Гремя копытами, они промчались по арене, взбрыкивая и мотая мясистыми загривками. Следом за крупным рогатым скотом выскочил, задорно гикая, плотный волосатый ибериец-венатор[89] верхом на коне. Конь был укрыт многослойной попоной, а вот на иберийце не было ничего, кроме набедренной повязки. Зато он весь просто лопался от мускулов, неимоверная физическая сила пучила и раздувала его. Умащенный маслом, ибериец переливался на солнце.
– Во дает! – восхитился Эдик. – Шварценеггеру до него еще расти и расти!
Ибериец поскакал за самым громадным буйволом, догнал его, схватил за рог… Вспухли чудовищные мышцы спины, и ибериец свернул быку шею!
Амфитеатр взревел на все голоса, а силач, подняв обе руки, совершил полкруга почета и ринулся за вторым быком. Долго он его гонял, круга три сделал бычара, притомился, и тут-то венатор вскочил на седло и перепрыгнул на спину быку. Бык оступился, попытался встать на дыбы, но человек, ухватившись за рога, навалился всем весом на бычью голову и повалил тушу на землю. Зрители вскочили и запрыгали от восторга. Ибериец прогнал с арены последнего, зашуганного быка и скрылся, провожаемый криками восхищения.
– Ух, молодец! – выдохнул Гоар.
– Только непонятно, – задумчиво сказал Эдик, – кто из этих двоих был быком?
Гоар хихикнул, а Лобанов поморщился. Он и раньше терпеть не мог коррид и собачьих боев, а уж избивать четвероногих тварей на потребу тварям двуногим… Варварство. И непотребство. А травля только набирала обороты! Ливийцы-сагетарии перебили стрелами из луков полдесятка изящных леопардов и пантер. Нубийцы с дротиками и сетями истребили пару здоровенных львов. Бестиарий Сигифрид сразился с каледонским медведем, орудуя рогатиной, и замочил мишку, отделавшись четырьмя глубокими бороздами от когтей поперек широченной груди. Полдесятка преступников, переодетых в доспехи времен Александра Македонского, закололи гигантскими копьями-сариссами индийского боевого слона. Тот только и успел, что рассечь двоих чудовищным хоботным тесаком, другую парочку насадить на заточенные острия, удлинявшие бивни на метр, а еще одного затоптать…
– Все, – сказал Гоар, – звери кончились, теперь люди в расход пойдут!
– Фракийцы! Секуторы! – заорали в коридоре, словно в подтверждение слов рудиария. – На арену!
Лобанов похолодел – пришел его черед продолжать шоу. Ланиста споро отворил решетку и быстро раздал ЦУ:
– Будут биться четыре полудесятка, секуторы против фракийцев! Роксолан, ты в пятерке Кресцента! Искандер с Портосом – в пятерке Целада!
– Друг с другом мы биться не будем! – сразу предупредил Лобанов.
– Я помню! – раздраженно отмахнулся ланиста. – Целад бьется с Батоном, а Кресцент – с Приском! Вперед!
Зрители заорали, затопали, засвистели, когда на арену промаршировали сразу двадцать бойцов, десяток – в доспехах секуторов, остальные экипированы как фракийцы. Разобрались по командам и разошлись по фокусам овального амфитеатра. Болельщики разделились надвое. Приверженцы фракийцев, «малые щиты», переругивались с поклонниками секуторов, «большими щитами», бросаясь объедками, и все дружно делали ставки, пуская по рядам навощенные таблички с именами гладиаторов и суммами закладов.
– Здорово, Роксолан! – прогудел огромный, широкий Кресцент. Лица его, скрытого под решетчатым забралом, видно не было, но в голосе угадывалась улыбка. Лобанов кивнул шлемом, похожим на стальную ковбойскую шляпу с пышным белым султаном.
– А кто еще? – спросил он. – Онация я узнал…
– Гальба и Орцил! – пробасил Кресцент. – Ну что? Всыпем фракийцам?
– А кто на нас? – допытывался Сергей. – Приска мне назвали, а еще кто?
– А вот этого тебе лучше не знать… – ворчливо проговорил нумидиец Орцил.
Сергей подумал и кивнул. Кто его «враги» в красных туниках? Вроде вон та парочка – галлы-двойняшки, Брезовир и Элиал… А еще двое? Они помахивают кривыми мечами, они грозят тебе мучительной смертью, а еще утром делили с тобой хлеб и вино… И правда, лучше не знать!
Лобанов обвел взглядом плещущий и орущий амфитеатр. С-суки… Вас бы сюда!
– Беритесь за дело! – неслось с трибун.
– Режь, бей, жги! – визжали нежные весталки.
– Что стоите?! Замерзли? – кричали сенаторы с почетных четырнадцати рядов.
– А ну, дайте-ка им огонька! – поддерживали их нищеброды с самой высокой террасы.
Мастигофоры защелкали бичами, лорарии затыкали раскаленными железными прутьями, подгоняя бойцов. «Заградотряд». Пропели трубы, и бой начался.
– Бей фракийцев! – взревел Кресцент и первым бросился в атаку.
Прикрываясь тяжелым щитом, Лобанов шагнул навстречу орущему фракийцу, кроившему воздух мечом-серпом. Рубанул обоюдоострым гладием, пробуя оборону противника. Фракиец отскочил, ударив в Сергеев щит, резко присел и махнул клинком, как косой, Лобанову по ногам. Сергий Роксолан резко опустил щит и обрушил меч, целясь фракийцу в шею.
– Дай ему! – гремела толпа. – Врежь хорошенько!
– Бей его!
– Нападай давай!
– Эх, промазал!
Сергей не стал церемониться, ударом ноги вышиб у фракийца щит и тут же сделал молниеносный выпад, протыкая вражине горло мечом.
– Habet! – взревела толпа. – Попал!
– Есть!
– Отлично!
Мельком глянув на убитого – это оказался выходец из Фракии, нареченный Артаком, – Лобанов обрушился на второго из пятерки Приска, одолевшего Орцила. Голова нумидийца почти отделилась от тела, пропитывая песок кровавым ручейком. Сергей махнул мечом, отвлекая внимание, и обрушил на фракийца свой щит. Удар был так силен, что у гладиатора ноги подкосились и выпал меч из рук. Благородничать Сергей не стал, добил фракийца, проколов тому сердце.
– Прикончи эту свинью! – бесновались зрители.
– Есть! Еще раз есть!
– Позор! Почему он так робко бежит на клинок?!
– Давай! Давай!
– Пятьсот сестерциев на Приска!
– Пятьсот на Кресцента!
– Клянусь Геркулесом, тысячу!
– Две тысячи!
Онаций и Гальба, стоя спина к спине, отбивались от двух фракийцев-близнецов, а Кресцент, ухая и хэкая, наседал на Приска. Ну, не будем мешать экстремалам… Лобанов зашел в спину то ли Брезовиру, то ли Элиалу и проткнул ее мечом. Насквозь, так, что мокрое лезвие вылезло из живота на ладонь, дымясь горячей кровушкой. Онаций с Гальбой взревели и мигом уделали оставшегося в живых. Ступай к братцу!
Лобанов обернулся, приглядываясь к десятке Целада и Батона. Нет, уже… раз, два, три… к шестерке. Вон тот, здоровый, это Гефестай. А Искандер? Черта с два разглядишь, дырчатое забрало мешает…
– Крес-цент! Крес-цент! – скандировали зрители.
– Добей его!
– Убей!
– Безмозглый секутор!
– Такой удар пропустить!
Тяжело раненный Кресцент качался, едва удерживая голову, но Приску еще больше досталось. Приск совершенно обескровел. Он упал на колени, последним усилием отбросил щит и меч и опрокинулся на спину. Поднял дрожащую левую руку и вытянул указательный палец. Приск молил о пощаде. Трибуны загудели, трибуны раскололись. Одни поднимали большой палец, махали платками, выкрикивая: «Пусть бежит!» Другие, поставившие на Приска и проигравшие, требовали смерти.
Ацилий Аттиан поднялся со своего места и внимательно оглядел трибуны. Рев толпы стих в ожидании вердикта. Префект вытянул правую руку и указал большим пальцем вниз: pollice verso!
Трибуны зашумели с одобрением, хороня ропот меньшинства.
Кресцент, шатаясь как пьяный, наклонился над Приском и коротким ударом меча перерубил тому шею. Готов!
Распорядитель подошел поближе, осмотрел раны павших и кивнул лорариям: ваша очередь! Те приблизились и прутьями, светящимися тусклой краснотой, коснулись по разу ноги и руки каждого, кто лежал без движения.
Распорядитель выпрямился, прокричав: «Погибли!»
Кресценту и Целаду как победителям вручили по пальмовой ветви. Качаясь, парочка поплелась вокруг арены. Виктория…
Служители в масках зацепили трупы крюками, поднатужились, поволокли их в «Ворота смерти», ведшие в украшенную венками мертвецкую. Последний путь… Негритята, пугливо ворочая белками, загребали граблями песок. Представление окончено.
Лобанов подошел к понурым фракийцам-победителям. Гефестай?!
– Жив, скотинка! – сказал Сергей.
– Обласкал… – выдавил улыбку Портос.
– Чуть лапу не отрубили! – вымученно улыбнулся хромавший Искандер.
Лобанов с нежностью хлопнул обоих по гулким спинам и проводил с арены.
– Роксолан! – стегнул его голос распорядителя. – Ты остаешься!
– С чего это вдруг? – набычился Лобанов.
– А с того! – прикрикнул распорядитель, отдуваясь. – Гилас ногу подвернул, побери его Орк! Ты будешь вместо него! Да не волнуйся, жребий указал на ретиария-новичка! Прибьешь легко! Стой здесь…
Распорядитель игр выбежал на середину арены и громко объявил:
– А сейчас, почтенная публика, перед вами выступят знаменитый и непревзойденный секутор Сергий Роксолан и непобедимый ретиарий Эдуардус, краса и гордость Сарматии!
Лобанов похолодел.
– Мы же договаривались!.. – крикнул он осипшим голосом, но бой барабанов, резкие звуки рожков, визг, свист и трели флейт похоронили его протест.
На арену выбежал ретиарий Эдуардус – в одной набедренной повязке, с трезубцем и сетью в руках. Толпа встретила Чанбу громкими криками. Эдик качнул сетью, встряхивая грузилами – свинцовыми шариками, и запел, хоть и с акцентом, зато громко:
И только тут он заметил, какую «рыбу» собрался ловить. Эдик остановился и опустил трезубец. Широкая улыбка его поблекла и увяла, исчезая с лица. Кровожадная толпа притихла, инстинктом чуя драму.
Лобанов набрал воздуху в грудь и проорал в глаза – распорядителю, квестору, префекту, всей этой швали на трибунах, неважно, в тогах она или без:
– Я не буду драться с Эдикусом! Он мой друг!
Толпа замерла на какой-то миг и буквально взорвалась криком:
– Трус!
– Баба трусливая!
– А ну дерись!
Лобанов отбросил щит и меч и показал «Сенату и народу римскому» неприличный жест. Накося! Префект Ацилий Аттиан, бледный от гнева, приподнялся с кресла и крикнул, отдавая гладиатору-наглецу приказ биться.
Лобанов повторил жест и проорал префекту напутствие, тщательно переведя на латынь одно из отборных русских выражений. Толпа неистовствовала.
Бледный распорядитель подбежал к почетной ложе и выслушал отданное приказание. Лицо его искривила хитренькая усмешечка.
Лобанов ждал. Он был готов ко всему. Наверное, его станут убивать. Придумают что-нибудь этакое… Ну, его не так просто убить. А если и прикончат… Хм. Не хотелось бы, конечно… Лобанов примерился. Если подбежать и сигануть на «элитарную» ложу, можно будет взять префекта в заложники… Знакомы ли римляне с такой практикой, интересно? Ну, если нет, то пусть приучаются…
– Сергий Роксолан не будет расстрелян из луков, – прокричал распорядитель игр, – и его не зарубит стража! Он не желает биться с ретиарием Эдуардусом? Мы уважим его желание! – Он сделал знак, и растерянного Чанбу увели. – Но бой состоится! Только… – Распорядитель подождал, когда стихнет рев трибун, и договорил: – Только биться Сергий Роксолан будет без щита, без меча и без шлема!
Лобанов молча снял шлем и отшвырнул под ноги служителям. Нате, подавитесь…
Глухой ропот взбудораженной толпы повитал над амфитеатром и стих. Нежданное молчание полста тысяч человек ударило Лобанова неслышным громом, а секунду спустя тишину развалил бешеный стук копыт и рокот колес. Британская колесница-эсседа, запряженная парой крепких рысаков, вынеслась на арену и заложила вираж. Колесницей правил возница в короткой тунике, одной рукой он сжимал поводья, в другой держал кнут. За его согнутой спиной корячился гладиатор-эсседарий, вооруженный метательными копьями-савниями с большими наконечниками, – целый пучок охватывала его длиннопалая рука. Рядом, на бортике колесницы висел волосяной аркан, а в кожаном чехле была припасена дубина.
– И-и-ий-я-а-а! – заверещал возница, бросая колесницу в атаку. Эсседарий тут же с силою метнул дротик-савний. Лобанов поймал его на лету, отбил древком второй, потом третий. В эти секунды он не думал. Все решалось на уровне рефлексов. В кувырке подобрав все отбитые савнии, Сергей бросился эсседе наперерез. Возница пучил на него глаза, наяривая коней, а Лобанов, постанывая от напряжения, метнулся и сунул пучок дротиков в колесо. Тонкие спицы не выдержали – раздался дробный треск дерева, и колеса не стало. Обод слетел, крутясь по арене, а ступица прочертила борозду, хлеща мелким нильским песком. Долго ехать на одном колесе эсседа не смогла. Ось хрустнула, упряжь лопнула, колесница завалилась и встала на передок. Возницу снесло, он кувырком полетел на дышло. Не удержался, сорвался под копыта испуганно ржавших коней. Эсседарий тоже выпал, растеряв свои дротики, но не воинские умения. Перекатившись к опрокинутой колеснице, он вскочил, как на пружинках, и выхватил припасенную дубину.
Лобанов сгоряча подхватил пару савниев, но вовремя передумал. Если по фехтованию он и вытягивал на твердую «четверку», то в метании копий не поднимался выше «неуд». Взяв по дротику, Сергей воткнул их с размаху в песок длинными остриями кверху и пошел на эсседария с голыми руками, приседая и заходя тому за спину. Эсседарий поддался кружению. Он поглядывал на Лобанова исподлобья, скаля мелкие зубы и перебрасывая палицу с ладони на ладонь.
Толпа, ошеломленная поначалу, стала подавать реплики:
– Хватит в гляделки играть!
– Бей же его! Чего стоять?!
– Шваркни его дубиной!
Неизвестно, поддался ли эсседарий уговорам толпы, или сам был того же мнения, а только кинулся воинственный бритт на роксолана, занося дубину и издавая боевой клич. И открыл весь левый бок. А Сергей, хоть и не «таёр» был, но кой-чего в панкратионе понимал. Он подпрыгнул и провел удар ногой. Дубина у эсседария просвистела по воздуху, не достав Сергея, распластанного в подскоке, а вот Сергеева пятка угодила эсседарию в грудь. Бритт хэкнул, отлетая, и напоролся на один из дротиков, вогнанных в песок. Задергался, как жук на булавке, и съехал по древку на арену. Habet.
Толпа зашумела, заегозила – какое смачное зрелище! – и стала ждать продолжения.
– Ну?! – закричал Лобанов, обращаясь к сидевшим в почетной ложе. – Довольны, псы смердящие?!
Ярость бушевала в нем, застя здравый смысл и элементарную осторожность. А префект был недоволен. Он что-то неслышное и гневное проговорил распорядителю игр, тот закивал угодливо и спустил указания.
На арену выбежали рабы, но Лобанов напрягался зря – это были «рабочие сцены», и готовили они финальный акт затянувшейся трагикомедии. Мальчик-конюх увел храпящих лошадей, служители в масках Харуна унесли трупы и подобрали все оружие, даже переломанные дротики. Толпа ждала.
И вот загрохотали шестерни и цепи под ареной – заработала лебедка. Отворился большой квадратный люк, осыпая струи песка. В проеме показалась клетка. За прутьями метался голодом моренный тигр, прижимая уши и злобно харкая. Зверя кольнули копьем, чтоб не засиживался. Тигр заметался, заревел, сотрясая воздух. Обнаружив дверцу открытой, он обнюхал ее и вышел, нервно дергая хвостом. Тут-то усатый-полосатый и заприметил Лобанова. Тигр нагнул голову, сморщил морду, топорща усы и издавая горловое рычание. Мягко ступая, суперкошка двинулась на двуногого врага. На жертву. На еду.
Лобанов заозирался. Колесницу, побывавшую в ДТП, не утащили, но аркан унесли. И дубину, и дротики. А потом Сергей увидел кнут возницы. Видимо, бич не сочли за оружие. Лобанов подскочил к эсседе, схватил кнут, левой рукой срывая с себя плащ.
– Ну, давай, киса, – проговорил он подрагивавшим голосом, – давай…
Тигр дал. Он заструился оранжево-черной молнией, оттолкнулся и прыгнул. Но двуногого не оказалось на месте, некого было ломать и рвать. Тигр развернулся, припадая на лапы.
Лобанов махнул кнутом и хлестнул, молясь всем здешним богам. Плеть оглушительно щелкнула, и тигр окривел. Хищник поднял рев и вой, замотал круглой башкой, и Сергей выстегнул животному второй глаз, зоркое, медово-желтое око. Полосатый зашипел от боли, вздергивая голову, а Лобанов собрал последние силы, подпрыгнул с разбегу и обрушился тигру на спину, закаленным локтем перешибая хребет под бархатистой шкурой. В горле у тигра заклекотало, тяжелая голова бухнулась в песок. Ноздри сделали последний выдох.
Лобанов в этот момент ничего не чувствовал. Силы покинули тело. Толпа бушевала, люди ревели, потрясая вскинутыми руками, вопили и свистели, но до Сергея шум плохо доходил. Он на четвереньках подполз к тигриной башке, погладил ее, потрепал за уши.
– Прости, зверь, – глухо вымолвил Лобанов. – Мы с тобой одной крови…
Подбежал распорядитель игр, он кричал что-то на ухо Сергею, а тот кивал только, заранее со всем соглашаясь. Распорядитель поволок Лобанова к почетной ложе, втащил наверх через узкую калитку в решетке и поставил перед префектом претория. Ацилий Аттиан был стар, но дряхлым не выглядел. Недаром ходили слухи о пристрастии префекта к юным танцовщицам…
Лобанов постарался выпрямиться и держаться твердо. Взгляд его холодных серо-голубых глаз пересекся с черными зеницами Аттиана, цепкими и внимательными.
– Не уморил я тебя… – усмехнулся префект. – Слышал, чего народ требует?
– Недосуг было, – наметил улыбку Сергей, – мы с тигром заняты были очень…
– Они с тигром! – хохотнул Аттиан и повелительно щелкнул пальцами. Раб с поклоном поднес префекту тонкий деревянный меч-рудис.
– Вручаю тебе сей меч, – проговорил Аттиан, – за храбрость, явленную римлянам, а паче того – за верность товарищу! Это в наши подлые времена – редкость!
Толпа, желание которой исполнил префект, завыла и заголосила в тысячи глоток. В Лобанове даже ворохнулась слабая тень признательности к «Сенату и народу римскому».
– Эрго,[90] – медленно проговорил Лобанов, – я отпущен на волю?
Аттиан усмехнулся одними губами.
– Рудис освобождает от боев на арене, – пояснил префект, – и только. А воля… Волю надо заслужить, рудиарий. Ступай!
Потрясенный и измочаленный, Сергей спустился и пошагал через арену, провожаемый свистом и клекотом перевозбужденной толпы. Навстречу ему выбежали Гефестай, Искандер и Эдик. Морды их сияли. Друзья орали приветы, а Лобанов отмахивался, советуя не тратить времени на пустяки.
– Лучше, вон, золотые соберите, – посоветовал он, – пригодятся в хозяйстве…
Сергей до того вымотался, что даже обед не осилил. Все равно ложку ко рту не поднести, до того рука тряслась… Вечерком друзья набились в каморку к Лобанову, поздравляли, кое-как накормили его сыром, хлебом и вином – спиртосодержащую жидкость Сергий тянул через соломинку.
Лобанов думал, что долго не сможет уснуть. Но минут пять поворочался, перебирая в памяти картинки дня, и очнулся с рассветом, бодрый и выспавшийся. Усталость в теле еще жила, но была она приятной, не наливала руки-ноги свинцом, не полнила голову туманом безразличия равно к жизни и к смерти.
Сергей с приятностью потянулся, полюбовался рудисом. Свербило, правда, на душе: он-то свободен, а друзья как? В середине июля пройдут игры в честь Аполлона, а двумя неделями раньше начнется Форс Фортуна. И все ли уцелеют? Или он один доживет до конца лета?
Повернув голову, Сергей обнаружил, что лежак Эдика пуст. Ну и ему не пристало вылеживаться… Поднявшись, с удовольствием покряхтев, размяв затекшие члены, он выбрался в галерею. Неожиданная свобода нарушила четкое течение его жизни, Сергей выпал из общего строя и не знал, куда себя девать и как собой распорядиться. Обычно рудиарии в наставники идут, готовить молодое пополнение…
Прошмурыгав в парадную комнату, он выглянул во двор. Никого… Только Гоар Багатарыч слоняется одиноко вдоль высоченного каменного забора. Наверное, все в трапезной, решил Лобанов и услышал необычный шум. Дверь караулки с треском распахнулась, во двор повалили легионеры в полном боевом. Э, нет… Это не простая солдатня! Золоченые кирасы с выдавленными орлами, лиловые плащи… Преторианцы! Ого! Лобанов покачал головой. Если сравнивать преторию с веком двадцатым, то изыщешь лишь одно соответствие – с Германией. С войсками СС. Эсэсовцы тоже были привилегированными. Тогда, усмехнулся Сергей, Публий Ацилий Аттиан – тип навроде Гиммлера!
Преторианцы заняли портик, блокировали переходы в оружейные мастерские, в арсенал, в триклиний, в соседние казармы. По широкой лестнице, ведущей на второй этаж, в помещения ланист, скатился Севий Никанор Пот и грянулся на четыре кости. Двое преторианцев подхватили его и поставили на ноги. Сергей, от греха подальше, укрылся за обшарпанной колонной. На минуту все затихло, а потом во двор неторопливо прошествовал сам префект претория. Он о чем-то тихо спросил препозита. Севий затараторил объяснения, путая их с оправданиями. Префект послушал, кивнул и двинулся к лестнице. Двое преторианцев шатнулись было за ним, но Аттиан остановил их. «Так… – подумал Сергей. – Это становится интересным…»
Из темной галереи донеслись шаги неторопливо ступавшего префекта, забелела худая фигура.
– Сальве, рудиарии, – спокойно поздоровался Аттиан.
– Сальве, – ответил Сергей.
– Я человек занятой… – неспешно заговорил Аттиан, оглянулся, обнаружил скамью и присел, со вздохом облегчения вытягивая больную ногу. – Долго болтать мне недосуг, – продолжил он и улыбнулся, вспомнив вчерашний разговор в цезарской ложе. – Как тебе нравится наш новый император? – спросил префект неожиданно.
Лобанов пожал плечами, гадая что к чему.
– Ну, я не девушка, чтобы он мне нравился, – ответил Сергей, заметил поджимание губ своего визави и, усмехнувшись, договорил: – Но мужик вроде нормальный. Остановить войну – ого! – это надо уметь! За одно это императора можно уважать, а если он и дальше будет… хм… за мир во всем мире, то – слава императору!
Аттиан кивнул вполне удоволетворенно.
– Только я Адриану не завидую, – добавил Сергей. – Это ж сколько врагов он уже нажил и скольких еще наживет! Уйму! Воякам война выгодна, а он их в казармы!
– О! – просиял Аттиан. – В том-то и дело! Потому-то я и здесь! Те, что пыжатся во дворце, – сказал он с легким пренебрежением, – еще не претория. Это все сынки нобилей, они только и годны, что во дворцах службу нести, толку от них не добьешься. А теперь слушай, Сергий Роксолан, и помни: все, что я тебе скажу, – тайна. Раскроешь ее кому – схлопочешь стрелу в затылок.
– Не пугай, префект, – усмехнулся Сергей, – пуганы мы.
Аттиан только хмыкнул.
– Тогда слушай, – посерьезнел он. – Есть в претории кентурия особого назначения… Ее бойцы выполняют поручения самого щекотливого свойства и миссии, которые считаются невыполнимыми. Служат в той кентурии и свободные, и рабы, и вольноотпущенники. Больше всего туда набрано гладиаторов – лучших из лучших! Набираю бойцов я лично и предлагаю послужить в ней и тебе, Сергий Роксолан.
Сердце Лобанова дало перебой и затарахтело как сумасшедшее.
– И… что я буду иметь? – поинтересовался он, чтобы не сразу орать «согласен!». Несолидно как-то…
– Платить тебе станут, как и всем преторианцам, – не торопясь ответил префект, – а они получают втрое больше легионеров… Тыщи три денариев в год. А сослужишь императору хорошую службу, и он одарит тебя волей. А то и виллой. Согласен?
– Согласен, – твердо сказал Сергей, – если только…
– Если что? – нахмурился префект.
– Если вы и моих друзей пристроите со мною вместе! Ребята отличные, не хуже меня, всю жизнь их знаю! Проверены!
– Ну, раз проверены… – Префект ухмыльнулся, покачал головой, не выдержал и рассмеялся. – Согласен!
Отцепив от пояса тяжеленький кошель-кремену с золотыми денариями, он протянул его Сергею и отдал первый приказ:
– Сегодня вы покинете «Лудус Магнус». С прокуратором школы я поговорю. Наймете жилье, приоденетесь, купите хорошие мечи и явитесь в кастра преториа через три дня. Vale![91]
С лязгом захлопнулась калитка «Лудус Магнус», и четверо гладиаторов остались одни. Перед ними тянулась виа Лабикана, за их спинами высилась мрачная стена школы, единственная, возле которой не громоздились лавки, ларьки, лотки, не бросали тень навесы портиков, подпертые колоннами или аркадой. Ни единого зеленого кустика нигде видно не было, но густой жасминный дух витал над улицей, побуждая высматривать хорошенькие личики девушек. Римляне шли толпами – прогуливались, тащили товар на продажу, возвращались с покупками, вели на поводу осликов, груженных парой амфор или двумя высокими коническими корзинами. Сапожник примерял сапоги курчавому юноше, медник паял котелок, предприимчивый старикан сидел под стеною дома в обнимку с самоваром и угощал желающих кислой кальдой – горячим вином с водой. На веревках, перекинутых через улицу, сушилось белье, а выше беломраморных фасадов и красных черепичных крыш невинно голубело небо.
– На свободу с чистой совестью! – сказал Гефестай с чувством. – Е-мое! Серый, и что бы мы без тебя делали?!
– Нашли бы чем заняться! – хмыкнул Сергей.
– Парни… – начал Искандер и задохнулся. – Представляете?! Мы в Риме!
– Ну наконец-то до него дошло! – тут же откликнулся Эдик.
– А, ну тебя! – отмахнулся Тиндарид. – Вы вдумайтесь только – этот огромный город никто, кроме нас, не видел! Я имею в виду – никто из нашего времени! Христиане все порушат – разнесут храмы, развалят акведуки, десятки тысяч статуй раскокают кувалдами и пережгут в известь! А нам все тутошние чудеса доступны!
– И еще как доступны… – задумчиво протянул Лобанов, почесывая шрам на руке. – Ой, да ну!
– Из нашего времени! – передразнил Искандера Эдик. – Это из какого нашего? Ты же здесь родился!
– Да какая разница? Вырос-то я у вас! Я закончил мединститут, я купил с рук «уазик», я выходил в Интернет!
– Интернет – это да! – констатировал Гефестай.
– Особенно порносайты! – дополнил Эдик.
– Время, время… – вздохнул Лобанов.
Он понюхал свою тунику и поморщился.
– Где ты, моя стиральная машина? – печально спросил Сергей.
– Где ты, о порошок «Ариель»! – подхватил Гефестай. – Где ты, вода, льющаяся из крана с красной нашлепкой?!
Искандер фыркнул негодующе.
– Между прочим, в Риме тысяча бань! – сказал он. – Термы, по-здешнему…
– Ты что, бывал здесь? – осведомился Лобанов.
– Нет, конечно!
– Откуда ж ты все знаешь?
– Историю надо было учить! – назидательно сказал Искандер.
– А мы такого не проходили! – вставил Эдик.
– Книжки читать надо было!
– Читывали мы книженции, читывали, – сказал Лобанов. – Да, наверное, не те…
– Веди нас, о, сын Тиндара! – картинно отставив ногу, продекламировал Эдик. – Веди в самые лучшие термы, ибо тела наши вопият… или вопиют? В общем, они грязны и требуют срочного омовения!
– Интересно, – задумчиво сказал Гефестай, – а в термах пивком торгуют?
– Артемис Агротера! – воскликнул Искандер с возмущением. – Кому что, а Гефестаю пиво!
– Не, – сказал сын Ярная серьезно, – я еще пожрать люблю…
– И по бабам… – вполголоса молвил Эдик.
– Это да-а! – расплылся в улыбке Гефестай. – А чего мы, собственно, стоим? На помывку шагом марш!
И четверо гладиаторов пошагали на помывку. Толпы прохожих, гвалт и сутолока уже не раздражали Лобанова. Пусть он и не был до конца свободным, но его и не вели, закованного в цепи, он шел сам, и туда, куда хотел.
– Вон они! – показал Искандер на громадные купола, выглядывавшие из-за крыш трех-четырехэтажных домов. – Это термы Траяна! Только, наверное, рано еще, термы открываются в полтретьего. Сейчас там женщины моются… Часика два можно еще погулять!
– И поесть! – добавил Гефестай.
– Он не кушан! – сделал открытие Эдик. – Он жрун!
– Пошли уж… – проворчал Искандер. – Утроба ненасытная!
Харчевню долго искать не пришлось, заведение общепита само выглядывало на улицу. Глухая стена дома напротив, обращенного во внутренний двор, прорезалась аркой с прилавком. Прилавок был сложен из камней и облицован мрамором. В него были вделаны горшки, подогреваемые медленным огнем, в горшках что-то аппетитно булькало и шкворчало. Слева от прилавка к стене примыкали три каменные полки уступами, заставленные мисками и расписными глечиками. Сверху арку прикрывал кожаный навес, а прямо на стене было написано: «Меркурий здесь обещает прибыль, Аполлон – здоровье, Агатон – пристанище и закуску. Выпивка стоит асс. За два асса ты лучшего выпьешь а за четыре уже будешь фалернское пить!»
– Эй, Агатон! – крикнул Искандер.
Из низенькой двери в глубине харчевни выскочил мужичок с красным, распаренным лицом. Он вытирал руки холщовой тряпкой и угодливо кланялся.
– Чего изволите? – задал он извечный вопрос ресторатора.
– Про фалернское – это правда? – строго спросил Тиндарид.
Агатон приложил пятерню к груди, всем своим видом изображая клятвенное уверение.
– Ну-ну… – протянул Искандер. – Что ж, налей-ка нам пару секстариев[92] фалерна и закуски сообрази… Что у тебя есть кроме хлеба?
– Ветчинка имеется, колбаска кровяная, – зажурчал Агатон, – рыбка жареная и соленая, яйца, огурчики… Рекомендую превосходное копченое сальце, только что из Галлии!
– Тащи все! – велел Гефестай.
– Сей момент!
Агатон обмахнул тряпкой крепкий дубовый стол и усадил клиентов. Весьма оперативно, кланяясь низкой притолоке, из кухни вышел дородный товарищ в изгвазданной тунике. В руках у него был деревянный поднос, заставленный яствами.
Эдик взял с подноса румяный пирожок с творогом, надкусил и понюхал.
– М-м-м… – закатил он глаза в нарочитом восторге. – Пахнет-то как! А ты знатный пекарь, умеешь делать вкусняшку!
Искандер лягнул Чанбу ногой под столом, но было поздно. Дородный побледнел и навалился на стол, попирая доски внушительными кулаками.
– Я тебе не раб, варвар, – прорычал он, – чтоб пирожки печь!
– Ты чего?! – изумился Эдик.
Искандер вскочил из-за стола.
– Не обращай внимания, уважаемый! – затараторил он. – Это варвар из далекой Сарматии, он не знает римских обычаев, ты уж извини его!
Дородный посопел, гневно зыркая на Эдика, и вернулся на кухню, бурча: «Понаехало этих варваров… Ходют тут в штанах…»
– Что за дела?! – спросил Эдик, закипая. – И чего было пинаться?
– Того! – сердито сказал Искандер. – Ты оскорбил римлянина!
– Да я ж его похвалил!
– Вот именно! А для истинного гражданина Рима всякое ремесло – занятие низменное, достойное только рабов! Понял?
– Понял… – буркнул Эдик. – Ну и порядочки…
– А ты думал! – хмыкнул Лобанов.
Поданное вино действительно было фалернским, хотя и разбавленным чуток.
– Ну, поехали! – сказал тост Гефестай и выглотал хорошую порцию.
Товарищи его поддержали. Выпили, закусили.
– Не знаю, как вам, – объявил сын Ярная, сыто жмурясь, – а мне здесь нравится!
– Здесь или сейчас? – уточнил Эдик.
– А мне все нравится! И время, и пространство! Рим мне по душе, красиво тут, и вообще…
– Чисто в этом времени, – вздохнул Искандер, – не загадили его еще, природа почти что нетронута… Видали, как ночью светло, даже если луны нет? Звезды светят, и все видно! Знаете, почему? Воздух тут очень чистый!
– Это все фон, товарищи гладиаторы! – лениво проговорил Сергей. – Думаете, зря я в преторию подался? Ты, Искандер, врач, мы с Эдиком – механики, Портос у нас химик и геолог. И кто мы были в том времени? Рядовые спецы! А здесь мы можем добиться… господи, да чего угодно! Станем хоть кем! Это же империя, парни, им-пе-рия!
– Для начала надо воли добиться, – трезво заметил Искандер, – а потом уже…
– Мелко мыслишь, Тиндарид! – перебил его Эдик. – Лично я мечтаю… Хм. Что же я там лелею? Ну хоть префектом заделаться, что ли!
– Хоть! – с негодованием воскликнул Искандер. – Префектами всадники становятся, а ты кто?! Гладиатор! Так что сиди и не рыпайся!
– Буду рыпаться! Всадник… Ха! Да я до сенатора дорыпаюсь, понял?! Как говорил мой дед Могамчери: «Мечтай, внучек, не о том, чего добиться можно, а о несбыточном! Не скромничай в желаниях!»
– Поддерживаю! – поднял руку Гефестай.
– Мне кажется, уже три… – заметил Лобанов, поглядывая на солнце.
Искандер кивнул и позвал:
– Хозяин! Сосчитаемся!
Агатон явился сей момент, как дух медиуму.
– У тебя было два секстария вина, – забубнил он, чиркая стилом по навощенной дощечке, – и хлеба на два асса…
– Так.
– Закуски на шесть…
– Так.
– С тебя четыре сестерция и один асс!
– А асс за что? – нахмурился Искандер.
– За обслуживание!
Ворча, Тиндарид отсчитал семнадцать ассов.
– Пошли! – сказал он сердито. – Сплошное разорение!
– Ученый человек, – смиренно сказал Эдик, – не просветишь ли темного варвара, чего ты такого насчитал? Сестерции, ассы…
– Темнота! – ухмыльнулся Искандер. – Внимай, сармат! – Брякнув золотишком, он заговорил менторским тоном: – Префект претория выдал Сергею золотые денарии, их называют ауреями…
– И мы еще сколько-то там подобрали, – дополнил Гефестай, – тогда еще, с арены…
– Да, – нахмурился Искандер, не любивший, когда его перебивали. – В одном золотом денарии, или ауре, содержится двадцать пять серебряных денариев. Один серебряный денарий равен четырем бронзовым сестерциям. В одном бронзовом сестерции – два бронзовых дупондия или четыре медных асса, а в одном ассе – два семиса или четыре квадранта. Понял?
– Ни фига! – радостно заявил Эдик. – Но уже что-то такое проясняется!
– Варвар! – вздохнул Искандер. – Потопали!
– Е-мое, – ровным голосом сказал Гефестай, – преторианцы! Быстро – морду кирпичиком, глаза – пуговками!
Лобанов скосил взгляд – к четверке гладиаторов приближалась пятерка преторианцев и, как видно, не рядовых, уж больно роскошны были их пурпурные плащи, а высокие алые гребни на блестящих шлемах торчали как перья вождей краснокожих. Одного из преторианцев, худого и узкоплечего, с бледным острым лицом, Сергей узнал – тот сопровождал Аттиана в «Лудус Магнус». Он-то и заговорил первым, обращаясь к товарищу, толстомясому, с мрачным, брыластым лицом разоренного лавочника:
– Посмотри, Клодий, кто затесался в ряды славной претории, – «говорящие орудия»!
– Прибить их, и всего делов! – вынес вердикт Клодий.
– Чья тухлая водица разбавит нашу кровь! – продолжал остролицый, глумливо усмехаясь.
Остальные преторианцы в разговор не вступали – стояли себе в сторонке, надменно топорща гребни и задирая носы. Эдик, сжимая кулаки, рванулся, но Лобанов притормозил его, крепко ухватив за плечо.
– Ты кто такой, петух дойный? – ласково поинтересовался Сергей у остролицего.
Тот сразу бросил руку к мечу, но сдержался.
– Ты видишь перед собой преторианского кентуриона Децима Юния! – процедил он. – Я…
– Помолчи, «якало», – остановил его Лобанов, – и послушай, что я скажу. Во-первых, мы такие же преторианцы, как и ты. Префект Аттиан лично пригласил нас на службу, и послезавтра мы явимся в лагерь. Во-вторых… – Сергей покосился на троих преторианцев, проверяя, дошла ли до них информация. Те переглядывались. Дошла, значит. – Да, мы невольники, – продолжил он. – Ты назвал нас «говорящими орудиями»? Ладно… Только ты учти, Децим, мы орудия непростые, мы орудия убийства! Усвоил?
– Ты мне еще угрожать будешь, раб?! – прошипел Децим Юний и рявкнул: – Взять их!
Преторианская троица кинулась на гладиаторов, выхватывая мечи. Толпа зевак шарахнулась, расширяя круг.
– Бьем не до смерти! – быстро скомандовал Лобанов.
Шлепнув ладонями по голоменям – плоским сторонам меча, Сергей резко крутанул захваченный клинок и выдернул его. Перехватив трофей за рукоять, он левой рукой сцапал обезоруженного преторианца за десницу и сунул его мордой в пыль виа Лабикана.
Гефестай своего уже положил – сидел на нем сверху и мягко журил: «А вот не надо к взрослым дядям приставать! Дядя тебя по попке а-та-та, и будет вава!»
Эдик докручивал руку последнему из троицы, красномордому, с белесыми бровками, на порося похожему, а Искандер схватился с Клодием на мечах. Поворот, удар, мечи скрещиваются в высоком блоке.
– Хватай их! – неожиданно заревел чей-то зычный голос. – Херман! Ульфганг! Адольф!
Лобанов резко обернулся. Виа Лабикана пересекала целая банда свирепых вонючих мужиков в широких кожаных штанах и в кожаных нагрудниках на голое тело. Их рыжие гривы уминались рогатыми шлемами, а густые бороды были заплетены в сальные косички.
– Это батавы! – протараторил над ухом запыхавшийся Искандер. – Германская гвардия! Противовес преторианцам!
– Ясно! – ухмыльнулся Эдик. – Гвардейцы кардинала!
– Значить, сделаем им недовес… – изрек Гефестай, вставая с преторианца, злобно плевавшегося пылью.
– Порядок нарушаем?! – рявкнул батав в расшитой бисером жилетке. Он осклабился, перекинул меч из правой руки в левую… Но не поймал – нога Лобанова была быстрее. Подбив клинок, Сергей отпасовал его обезоруженному преторианцу, и тот поймал, причем за рукоять. Батав округлил глаза и приоткрыл рот от изумления. «Истинный ариец, – подумал Сергей, – характер нордический».
– У тебя изо рта воняет, – сказал Лобанов. Съездив германцу по яйцам, он ухватил «белокурую бестию» за лохмы и приложил к колену, превращая потный нос в кровавую клецку. Habet.
Сергей бросил взгляд, оценивая картину стычки. Четыре германца справа, пятеро слева. Минус тот, которого он оприходовал… Итого восемь рыл. Децим Юний храбро бился с рыжим детиной, густо заросшим и давно не мытым. Децим пятился, отступая. Эдик рубился сразу с двумя. Гефестай, заколов одного «гвардейца», доканывал второго. Искандер отбивался от пары хэкающих и рыкающих батавов, но за этого можно не волноваться, Тиндарид в бою холоден и расчетлив. Мечами, как веерами, обмахивается… Клодия ранили, и еще одного преторианца задели, а двое в шлемах с гребнями дерутся спина к спине. Молодцы, однако…
– Куда прешь, вонь рейтузная?! – ревел Гефестай.
– Свинья волосатая… – пыхтел Клодий.
– Ах ты, колбасник вшивый… – хрипел Децим.
Прочие участники баталии выражались не менее энергично, пользуясь хотя и банальными сравнениями, но в оригинальной трактовке.
Лобанов бросился Эдику на подмогу. Батавы махали мечами без фантазии, словно дрова рубили. Сергей подскочил к Адольфу – так вроде его называл главарь – и полоснул батава по ноге трофейным гладиусом. Тот обернулся, щеря желтозубую пасть, и заработал укол. Налитые кровью глаза закатились, и Адольф рухнул на каменную мостовую с таким звуком, будто уронили хорошую вязанку дров.
– Гитлер – капут! – осклабился Эдик, уделывая своего противника – нос сапожком, рыжая борода мочалкой.
Батавы дрогнули. Ввязавшись в драку, они увязли в бою.
– Мотайте отсюда! – крикнул Лобанов.
Огрызаясь, призывая своих богов, «гвардейцы» отступили, унося убитых. Ходячие раненые убрались сами. Vae victis![93]
Децим Юний пребывал в замешательстве. Врожденная спесь и нажитые комплексы мешали ему просто подойти к Лобанову и пожать руку. Но и дальше выпендриваться было бы глупо и недостойно.
Первый шаг сделал Лобанов. Он протянул меч тому преторианцу, у которого «занял» орудие убийства. Преторианец принял клинок без улыбки, но и без смущения. Вложив гладий в ножны, он протянул руку и спокойно сказал:
– Я Луций Мединий. Благодарю за помощь… преторианец.
Лобанов молча поклонился.
Сопящий Клодий тоже поручкался. Децим Юний потоптался и бросил:
– Vale!
Проводив глазами удалявшихся преторианцев, Искандер довольно сказал:
– Ну вот, хоть на мечах сэкономили! Тут один клинок сто двадцать пять сестерциев стоит, всего пятьсот… Пять ауреев сберегли!
– Я свой отдал, – напомнил Лобанов.
– А у меня лишний есть! – сказал Искандер и протянул Сергею новенький гладий.
– Мотаем отсюда, – проговорил Эдик, озираясь, – пока фрицы с дружками не явились!
– И правда, – поддержал Искандер. – У них тут лагерь рядом, на Целии… На помывку!
– А здорово мы им всыпали! – расплылся в улыбке Гефестай.
– Да-а… – зажмурился Эдик. – Я теперь точно знаю, что лелеять! Видали, какие плащи были у Клодия с Луцием? Я тоже хочу себе такой!
– И я! – сказал Лобанов. – Это будет нашей целью номер два!
– А номер один что тогда?
– Воля!
За створами главного входа храма Изиды и Сераписа высились шестиметровые статуи божеств, плавающие в тумане воскурений. Уровень делений на большой храмовой клепсидре показывал три часа пополудни.
– Уже можно! – сказал Искандер.
Обогнув храм, гладиаторы вышли к термам, выстроенным неброско и просто, – гладкие стены из коричнево-серого травертина держали низкие купола. Вокруг терм были разбиты аллеи, колоннады замыкали в себе просторные квадратные дворы, по которым прогуливались степенно беседовавшие римляне. В палестрах играли в мяч-гарпастум, а на поле стадиона изощрялись гимнасты. И все это были термы! Не баня, а настоящий Дворец Водных Процедур!
По аллее, обсаженной кипарисами, Лобанов прошел к дверям парадного входа, отделанным бронзой и заключенным в мраморную раму.
На ступенях он обернулся. С лестницы открывался вид на Колизей – амфитеатр расплывался совсем рядом, за склоном Оппия. На что они променяли арену? Спецслужба в любые времена была антонимом слову «покой». Ну и что? Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна, зато бойцы невидимого фронта не мрут на потеху толпе! И никто не принуждает их убивать своих товарищей и друзей! А это главное…
– Ты чего там застрял? – окликнул Сергея Эдик.
– Не мешай ему, – сказал Гефестай, – не видишь, что ли? Человек нежно прощается с любимой ареной…
– Сволочи! – ухмыльнулся Лобанов и в два прыжка догнал друзей.
Заплатив служителю по квадранту с носа – сущие копейки! – друзья прошли в первый зал, в аподитерий. По-русски говоря, это была раздевалка. Зал имел три стены, а вместо четвертой – проем, за которым плескался бассейн, площадью равный небольшому озеру. Крыша над ним отсутствовала, а стены были расписаны деревьями и кустами, сплетенными в густую чащу, в которой порхали птицы, а из ваз в форме цветочных чашечек били фонтаны.
– Это фригидарий! – просветил товарищей Искандер.
– А крыша где? – поинтересовался Гефестай.
– А римляне думают, что купаться в проточной воде под крышей вредно для здоровья!
Друзья разделись, передали одежду с оружием капсарию, рабу-сторожу, и бросились в бассейн.
– Ух, хорошо! – орал Гефестай, сопя и отфыркиваясь, как кит.
Лобанов переплыл бассейн и прошлепал по широкой мраморной лестнице в главный зал. Да-а… Восьмиэтажный дом легко бы уместился под этими сводами, украшенными лепниной, – тут и купидоны с луками, и амурчики на дельфинчиках, львы в квадратах, в ромбах, в кругах – по фиолетовому, белому, светло-голубому фону. В бронзовые переплеты огромных полукруглых окон были вставлены толстые мутные стекла, на солнце они светились, как морская волна, и заливали зал зеленоватым светом. Стены из полированного мрамора возносились вверх и словно растворялись в светящейся дымке, не достигая гигантского купола. Теплый пол был дивно изукрашен мозаикой, а в нишах стен белели прекрасные статуи, раскрашенные по эллинскому обычаю. Лобанов узнал только одну, изображавшую Лаокоона с сыновьями.
– О, Митра Многопастбищный! – воскликнул Гефестай потрясенио. – И это баня?!
Искандер засмеялся и повел друзей за собой. Узким изогнутым проходом они вышли в кальдарий, своего рода парную. Это был зал, круглый в плане, повторяющий форму бассейна с горячей водой. Вокруг этой колоссальной лохани, как лепестки цветка, стояли полные ванны, вода в них парила. Симметрию продолжали мраморные ложа с приступками в нишах стен.
Половина скамей была занята голыми римлянами, стенающими и вякающими под руками рабов-массажистов. Было жарко, но горячий воздух оставался сухим – пар уходил через круглое отверстие в центре купола.
– Мойте руки перед едой! – сказал Гефестай и ухнул в ванну. – Нормальненько!
Через пару секунд все четверо расселись по ваннам и яростно заскребли себя шершавыми александрийскими губками, щедро поливаясь густыми травяными настоями. Они словно стирали с тел всю ту грязь, что пристала к ним за год, всю кровь, «весь липкий страх и прах надежд разбитых». Мыла, правда, не было – римляне мылись уратом – отстоявшейся мочой. Такое моющее средство друзьям как-то не глянулось. Пришлось подзывать толстого парфянского купца в одном тюрбане и покупать у него пару комков мыльной глины кил.
Лобанов отмылся первым. Сполоснувшись в бассейне, он прошлепал в комнату для отдыха, украшенную барельефами, а выше – фресками.
– Не желаете ли новую тунику? – подкатился торговец готовым платьем. – Большой выбор!
– Одна шерсть небось? – спросил Лобанов.
За минувший год суконные одежды ему опроклятели – чуть взопреешь, и все, вони полный дом. И кожа зудит постоянно…
– Отчего же?! – оскорбился торговец. – Есть одежды из тончайшего египетского виссона, есть шелк, есть лен…
– Лен?! – обрадовался Лобанов. – А ну-ка, покажь!
– Не уверен, правда, что тебе подойдет фасон… – засомневался торговец.
– Тащи!
Торговец смотался на улицу и принес длинную тунику приятного оранжевого цвета. Похоже на женскую… Да какая разница? Подол укоротим, и все…
– Почем? – спросил Лобанов, пробуя ткань пальцами.
– Один денарий!
Лобанов сунул торговцу серебряную монету, и тот малость выпучил глаза – наверное, не ожидал такой суммы. Поскорее, пока Лобанов не передумал, торговец удалился, кланяясь и расточая улыбки.
– Займемся кройкой и шитьем, – бодро сказал Лобанов.
Он аккуратно оторвал низ, укоротив обновку до середины бедра. И натянул на себя. Прелесть!
Благодушествуя, Сергей вышел на свежий воздух. Пахло жасмином и олеандром. Просторный прямоугольный двор, окруженный колоннадой, был порезан на газоны и клумбы. По мощеным дорожкам прогуливались полуголые римляне, и все как один пялились на Сергея.
Странные взгляды мужчин он игнорировал. Смешки подавлял в зародыше – зыркал на любителей хиханек так, что у тех язык к нёбу присыхал. Но все равно непонятно… Остановившись у фонтана, Сергей почесал мокрую голову. Что он делает не так? Все вокруг щеголяют в туниках! Что же их смешит тогда? Выбор ткани? Или то, что он босиком? Лобанов украдкой оглянулся. Да нет, половина выходящих из терм необута…
– Ты что ж это творишь, подлец?! – возгремел за его спиной гневный голос.
Лобанов обернулся и предстал перед матроной в столе, подпоясанной под могучей грудью и ниже неразличимой талии. Волосы матроны были распущены, и вились, аки змейки Медузы Горгоны.
– Как тебе только не стыдно?! – поддержала товарку ее подруга со сложной прической на голове. Она аж заикалась от негодования.
– Да что на него слова тратить?! – закричала третья.
– Наглость какая! – завопила четвертая, согнутая старостью в три погибели, и огрела Лобанова палкой.
Первая матрона завизжала басом и вцепилась Лобанову в волосы, мотыляя его голову туда и сюда, а прочие накинулись, и давай мутузить гладиатора – кулаками, палками, полотняными вифинскими зонтиками, ногами…
– Да вы что, сдурели?! – заорал Лобанов, теряясь и отмахиваясь от озверелого бабья.
– Это мы-то?! – рассвирепела первая матрона. – Это ты сдурел! Похабная твоя морда!
Треснула, разрываясь, оранжевая туника. Пригибаясь и закрывая голову, Лобанов дал деру. Вслед ему полетели палки и проклятия.
Влетев в термы, Лобанов остановился и содрал с себя остатки туники. Что за хрень?!
– Ты чего?! – спросил вышедший подышать Искандер.
– Да тетки здешние взбесились! – сердито ответил Лобанов. – Накинулись ни с того ни с сего, порвали тунику… Черт, пять минут всего и поносил! Вот же ж…
– Вот эту?! – выпучил глаза Искандер.
– Ну! – подтвердил Лобанов.
Тиндарид захохотал, сгибаясь в поясе и колотя кулаком по колену.
– Это… – выдавил Искандер между приступами неудержимого хохота. – Это ж оранжевый цвет, балда… Цвет брачного покрывала невесты! Понял? И ношение его мужчиной есть кощунственная издевка над чистотой и строгостью древних обычаев! Ох, я не могу!
Искандер упал на колени и продолжил хохотать.
– Да я-то откуда знал?! – рассердился Лобанов.
– Похабник… – пробулькал Искандер в изнеможении. – Кощун…
Лобанов не выдержал и тоже загоготал.
– Гладиатор, блин! – жизнерадостно орал Сергей. – Меня вот такая бабка-ёжка, полтора метра в прыжке, кэ-эк огреет клюкой! А тетки кэ-эк набросятся! А я не понимаю ничего! Сдурели вы, говорю, что ли?!
Искандер поднялся с полу, размазывая слезы по щекам, и простонал:
– Пойдем, жертва традиций!
Одевшись и поделив поровну золотые денарии, четверо гладиаторов покинули термы.
– Альта Семита – это далеко? – спросил Гефестай.
– В принципе, да, – ответил Искандер. – А тебе зачем? Это улица такая, на Квиринале…
– Да я знаю, – отмахнулся сын Ярная. – Вот, тут объявление! – Он подошел к альбумсу между мраморных полуколонн-пилястров и прочел вслух: «Доходный дом Гнея Аллея Нигидия Мая, что в середине по Альта Семита, между харчевней Септумана и домусом Квинта Гортензия, по правой стороне. Сдаются, начиная с календ апселя, лавки, конюшни и квартиры. Предоставляются бани и всевозможные удобства. Арендатор пусть договорится с Примом, рабом Гнея Аллея Нигидия Мая».
– Район подходящий… – протянул Искандер. – И до Кастра Преториа близко!
– Пошли! – решил Лобанов. – Не ночевать же на улице!
И они пошли.
Название улицы – Альта Семита – ничего общего с семитами не имело и означало всего-навсего «Высокая тропа» – улица проходила по гребню холма Квиринал.
Дом Гая Аллея Нигидия Мая оказался громадной пятиэтажной инсулой, четырехугольником замыкавшей квадратный двор. Но это была не «хрущоба» для босяков-пролетариев, требующих хлеба и зрелищ, а весьма добротный многоквартирник для людей среднего достатка. Инсула имела балконы, огражденные решетками и засаженные зеленью. Зелено было и во дворе, там стояла пара статуй и журчал фонтан, а обширный вход украшали полуколонны из кирпича.
Хромой раб Прим, «управдом», показал гладиаторам «самую лучшую» квартиру на втором этаже. Вход был со двора, по каменной лестнице. Дверь с хитроумным замком открывалась в прихожую – темный сводчатый коридор, куда выходили двери двух спален-кубикул, тесного триклиния и «раздельного санузла» – ванной-лаватрины и латрины-уборной с мраморными удобствами, в которых всегда журчала спускаемая вода. До верхних этажей вода не поднималась, приходилось набирать ее в фонтане, а если приспичит, бегать в общественный туалет.
Стены кубикул покрывали фрески, в свинцовые рамы окон были вставлены пластинки слюды, но самое главное удобство таилось по углам – фигурные керамические раструбы хипокауста. Когда в зимние холода те, кто прописан на третьем этаже и выше, будут греть озябшие руки над жаровнями, хипокауст разольет по кубикулам теплый воздух, нагретый в подвальной топке.
Но за всю эту благодать Прим стребовал две тысячи сестерциев в год! Две тыщи сестерциев, – считал Эдик упавшим голосом, – пятьсот денариев, двадцать ауреев… «Да на пятнадцать сестерциев можно спокойно целый месяц жрать!» – возмущался Гефестай. «Тебе на еду придется тратить по двадцать…» – уточнил Эдик. «Надо же, все как в Москве! – усмехнулся Лобанов. – Цены на жилье дикие, и фиг их одомашнишь! Плати, Искандер…» Искандер закряхтел и отсчитал двадцать золотых.
И стали они жить-поживать да добра наживать.
Мир-Арзал стоял в роскошном перистиле хозяйского домуса и завидовал. Всему. Роскошным рядам колонн из зеленого мрамора, голубой водице хауза-имплювия, пышным клумбам, засаженным мягким аканфом, алоэ, тамариском, маргаритками, красным маком, нарциссами, мозаичным дорожкам, – ходишь по ним, будто полотна Рубенса топчешь…
Мир-Арзал вздохнул и поплелся в атриум – скоро разнарядка, господа заговорщики посовещались и готовы загрузить слуг своих поручениями.
Атриум повторял перистиль, только колонны были другие – из желтоватого нумидийского мрамора. В углу, у прохода в кабинет-таблинум, стоял тяжелый мраморный стол-картибул. Его столешница-плита была заставлена бронзовыми безделушками, статуэтками, канделябрами. В галерее, сбоку от двери в экседру, малую гостиную, стоял другой стол – моноподия. У него была всего одна толстая ножка и столешница из цитруса, чудовищно дорогого и редкого дерева, красновато-коричневого, с длинными «тигровыми» полосками. Рабыня Адэлла галлиянка, уверяла, что моноподия обошлась Гаю Авидию Нигрину в триста тысяч сестерциев! Просто в голове не укладывается!
У стенки рядом с монополией звала присесть субселлия, затейливо изукрашенная скамейка, покрытая тирским пурпуром с фиалковым оттенком. С жиру сиятельный бесится… Мир-Арзал медленно подошел к двери в кубикулу Авидии Нигрины, остановился, с усилием сделал еще один шажок, неизвестно зачем погладил дверной косяк, облицованный пластинками из черепашьего панциря. Судорожно вдохнул и толкнул дверь. Спальня дочери консуляра странно контрастировала с показной роскошью домуса. Ничего особенного: бронзовая кровать, круглый трехногий столик у изголовья, на нем маленький светильник, невысокий канделябр, чашка, свиток. Матрас, правда, набит превосходной левконской шерстью, а подушка – пухом германских гусей, но это, скорее, привычка к удобству, а не стремление хвалиться богатством.
Авидия Нигрина сидела на табуретке перед этрусским зеркалом и расчесывала волосы. Она еще была не одета, и Мир-Арзал застал ее в тунике из тонкого шелка, полупрозрачной и до того легкой, что девушка казалась голой. Ткань струилась золотистым туманом, подчеркивая крепкие груди, высокие, большие, как половинки ананаса, обволакивая тугую попку, похожую на перевернутое сердечко… Мир-Арзал облизнул пересохшие губы.
– Сальве… – хрипло выговорил он.
Авидия Нигрина удивленно обернулась, ее бровки нахмурились.
– Что ты здесь делаешь? – холодно спросила девушка.
Она спокойно укладывала волосы и перевязывала их ленточкой, даже попытки не делая опустить поднятые Руки, прикрыть ими груди, столь откровенно и дерзко Распирающие тунику. Мир-Арзал все видел отчетливо – розовые малинки сосков, темные кружки ареол, пупок, все впадинки и потаенные складочки! По лбу на нос ему скатилась капля едкого пота.
– Будь моей, Авидия! – выпалил Джуманиязов. – Аллах свидетель, никого я так не желал, как тебя! О, цветник души моей! – сказал он с жаром. – Все сделаю, как ты велишь! Любого отправлю в ад, только укажи! Что хочешь, добуду, только дай испить сока услады из родника твоей прелести!
Авидия Нигрина слегка растерялась под напором восточного темперамента. Но очень скоро кровь прилила к ее лицу, в глазах замерцали огонечки, а губы изломились в неласковой усмешке.
– Еще ни один мужчина не касался меня, – вымолвила девушка ровным голосом, – но такие, как ты, смогут овладеть мною лишь силой!
– Разве я обидел тебя хоть чем-нибудь?! – горячо заговорил Мир-Арзал, но девушка сделала отстраняющий жест.
– Не знаю и знать не хочу, – отрезала Авидия, – какими темными делишками вы занимаетесь с отцом, но ваше дыхание отравляет божий мир! Вы все мне противны – и ты, и твои дружки, и друзья моего отца! Ты хорош, но прибереги свою красу для лупанария! Если я и отдамся мужчине, то это будет тот роксолан… Сергий… Он достойный человек, и хорошего рода – его отец был воином, и не простым, а в чине легата, он оборонял границы своей страны от таких варваров, как ты! Уходи!
Мир-Арзал, бледный от ярости и унижения, выскочил из кубикулы. И вовремя. Из таблина как раз выходил Гай Авидий Нигрин.
Сенатор и консуляр выглядел усталым, но в то же время его переполняла жизненная сила и бодрость, хотя и слегка нервическая. Глаза Гая Нигрина были красными от постоянного недосыпания, однако блестели молодо, он шаркал сандалиями по полу, едва отрывая ноги, но держался прямо и сохранял выправку военного. Увидев Мир-Арзала, сиятельный сказал, властно и глухо:
– В триклиний!
Мир-Арзал молча повиновался, прошмыгнув в здешнюю трапезную, – продолговатый обширный зал, разделенный на две части шестью колоннами тиволийского мрамора. На полу из драгоценной мозаики сплетались в группен-сексе нимфы и фавны. В глубине зала за колоннадой стоял круглый стол из мрамора, а вокруг него разместились высокие ложа, аккуратно уложенные пуховыми подушками в пурпурных наволочках.
Лампы из алебастра и позолоченной коринфской бронзы были потушены, но запах ароматного нарда еще витал в воздухе.
Шавкат, Тураб, Исмат и Даврон топтались у колонн, перед ними с важным видом, сложа руки за спиной, прохаживался Радамист. Леонтиск, под утро прискакавший из Могонтиака,[94] дремал в деревянном кресле, свесив голову на грудь. Притомился.
Четверо консуляров строем вошли в триклиний, и Леонтиск живо поднялся, наскоро протирая глаза.
– Как съездил, Афинянин? – спросил Гай Нигрин с неожиданной мягкостью.
– Второй Августов легион не пойдет за нами, – ответил Леонтиск.
– Это плохо… – нахмурился Цельс. – А я так рассчитывал на Луцилия!
– В том-то и вопрос! – сказал Леонтиск весомо. – Сняли Луцилия! Адриан снял, еще зимой, и поставил своего!
– Орк его дери… – проворчал Нигрин.
– Но! – Леонтиск поднял палец. – Когда я проезжал через Лугдун, то остановился в одной харчевне и встретил… Лукия Геллия Попликоллу!
– Старину Лукия?! – обрадовался Пальма.
– Его!
– Ну-ну! – заерзал Нигрин. Лузий Квиет за его спиной оскалился.
– Доверили ему кастру, где-то севернее Толозы,[95] семь когорт. Ну вот… Стал я ему намекать, а он сразу: «Авл в деле?» Я киваю, и он так, осторожненько: «Ждите говорит, писем!» Пришлю, мол, свое согласие, а вы тогда и отпишите, куда мне, когда, кого и как!
– Надо попробовать этот вариант! – решительно сказал Нигрин.
– Обязательно! – кивнул Пальма.
– Все, Леонтиск, свободен! – сказал Нигрин. – Иди отсыпайся…
– Да я… – вякнул эллин.
– Ступай! – повторил Нигрин командирским голосом.
Леонтиск улыбнулся и отправился исполнять приказ.
– Та-ак… – сказал Лузий Квиет. – Продолжим наш разговор. Радамист!
– Я! – гаркнул младший питиахши.
– Отправишься сегодня же в Вителлию, это за Альбанской горой, по Тускульской дороге, потом свернешь на Лабикскую. В Вителлин стоит вилла сенатора и консула Гая Уммидия Квадрата. Передашь ему вот это, – Квиет протянул Радамисту две вощеные церы, сложенные вместе и скрепленные печатью. – Все понял?
– Абсолютно! – горячо заверил его Радамист.
Корнелий Пальма подошел к Мир-Арзалу.
– Это правда, – спросил он, – что ты знаешь арабский?
– Правда, сиятельный, – ответил Джуманиязов с поклоном.
– Тогда так… – Пальма снял с себя цепочку, на которой висел серебряный полумесяц. – Знаешь, что это такое?
– Символ ислама, сиятельный.
– Чего-чего? – удивился Пальма. – Нет, это символ бога Луны Аль-Иляха. Теперь слушай. Отправишься в Капую. Мои арабские алы помаленьку прибывают из Александрии, сейчас они все в капуанской школе гладиаторов…
– А гладиаторов куда? – удивился Мир-Арзал.
– Гладиаторов там уже нет, – тут же вмешался Радамист, показывая свою осведомленность, – они выступают в Пренесте, в Байях, в Медиолане!
– Да, – нетерпеливо сказал Пальма. – Скажешь пароль – «Заид Аллахи!» – и найдешь в школе Нахара ибн-Унфуву по прозвищу Раххаль, он там главный, он – шериф. Покажешь ему вот это, – консуляр мотнул полумесяцем, – и передашь на словах: «Желтое и белое за красное!»[96]Назовешь срок – когда дважды народится молодая луна. Спросишь у Раххаля, сколько мечей собрал он, и пообещаешь ему столько же седел. Запомнил?
– Так точно, сиятельный! Когда мне отправляться?
– Сейчас же! – сказал Корнелий Пальма, протягивая Мир-Арзалу медальон. – И возьми с собой товарища!
– Я возьму Даврона, – решил Джуманиязов.
– Нет! – тут же высказался Радамист, ревниво зыркавший на Мир-Арзала. – Даврон мне нужен здесь, возьми Тураба!
– Хорошо, младший питиахши! – усмехнулся Джуманиязов. – Как скажешь!
Сборы были недолги. Часа не прошло, а Мир-Арзал и Тураб уже выезжали через Аппиевы ворота. Мирзаев был на диво молчалив, и это вполне устраивало Мир-Арзала, ему было о чем подумать.
Гладкая мощеная дорога стелилась перед ними до самой Капуи. Иногда деревья бросали на виа свою тень, а чаще яркое солнце грело камни. В мансионах[97] Мир-Арзал и Тураб меняли лошадей и мчались дальше на юг, минуя Бовиллы, Арицию, Ланувий, Таррацину… И вдоль всей виа Аппиа тянулись бесконечной чередой памятники на могилах, придвинутые зачем-то к самой дороге, богатые виллы, роскошные храмы, тучные поля, оливковые рощи, виноградники, пастбища… Селения нанизывались на дорогу, как бусины на нить, одно к другому, и чудилось Мир-Арзалу, что он и не покидал стены Рима, а все едет и едет длиннющей улицей великого Города.
Джуманиязов и Мирзаев проехали под сводами Флувиальских ворот и выбрались на Албанскую улицу, «центральный проспект» Капуи. Свернули на улицу Сепласия, углубились в переулки и вышли на окраину, где, примыкая к крепостной стене, расположилась школа гладиаторов, – десятка два облупленных домишек, замкнутых в периметре высоченной стены уж никак не ниже четырех этажей. Когда-то именно отсюда Спартак начал свою войну, но у Джуманиязова имя это ассоциировалось лишь с футбольной командой. Отыскав в стене Фортунатские ворота, Мир-Арзал стал к ним спиной и затарабанил по доскам ногою.
– Спят, что ли… – проворчал он. – Не, проснулись!
Тураб промолчал, косясь в сторону.
Лязгнул ржавый засов, отпирая калитку, и наружу выглянул мрачного облика человек с голым загорелым торсом, в синих шелковых шароварах, спадающих на расшитые сапоги. В руках мрачный товарищ держал кривой кинжал джамбию и недвусмысленно поигрывал им.
– Заид Аллахи! – сказал Мир-Арзал.
Мрачный чуть посветлел и сделал приглашающий жест. Во дворе школы было людно, повсюду бродили лица арабской национальности. Они сходились парами, рассыпались, кружили, орали, пели, молились, мочились на стенку, соревнуясь, кто выше разведет мокроту.
– Мне нужен Нахар ибн-Унфува! – четко выговорил Джуманиязов.
– Это я! – сказал мрачный неожиданно тонким голосом. – Клянусь ночью темной и волком смелым, ты назвал мое имя!
– Я верю тебе! – торжественно вымолвил Мир-Арзал.
– Зови меня Раххаль!
– А я – Мир-Арзал!
– Тураб! – обронил Мирзаев.
Вокруг Раххаля и прибывшей парочки быстро собралась толпа. Мир-Арзал достал из загашника медальон с полумесяцем и протянул Раххалю.
– Тебе просили передать следующее: «Желтое и белое за красное!»
– Когда?! – жадно спросил Раххаль.
– Когда дважды народится луна!
– Клянусь дочерьми Аль-Иляха, – вскричал Раххаль, – всемогущей Аль-Уззой, милостивой Манат и благословенной Аль-Лат! Это хорошая весть!
И вдруг Тураб проревел, скаля зубы:
– Не касайся имени Милостивого своим поганым языком, сын свиньи и внук шакала! Аллах – не бог луны! Нет бога, кроме Аллаха!
Мир-Арзал обалдел. Ему никогда даже в голову не приходило, что в душе грубого и ленивого Тураба живет защитник веры.
– Успокойся, слышишь?! – зашипел Джуманиязов, пихая Тураба. – Нашел время для богословия, придурок!
– Не трогай меня! – окрысился Тураб и выхватил меч. – Нечестивцы! Язычники! Аллах свидетель, сколько я терпел! Но поганить имя Великого, Милосердного не позволю!
Толпа грозно зароптала, потащила из ножен кривые мечи.
– Клянусь темной ночью, черным волком и горным козлом, – кривя губы, процедил Раххаль, – твой друг или храбр, или глуп!
– Да дурак он! – закричал Мир-Арзал. – Не обращай внимания, Раххаль! Просто нервы сдали у человека! Клянусь самумом жарким и верблюдом безумным, кровь его недостойна окрасить меч твой!
– Идолопоклонники! – вопил Тураб, щерясь и вертясь на месте. Его меч резал воздух, словно вписывая в него вязь священных сур. – И ты, Мир-Арзал, такой же, как они все! Нет, ты хуже, ибо ты предал веру!
– Вашхия, Шаран, Мухакким! – отрывисто скомандовал шериф Раххаль. – Не позволяйте воинам дотянуться до презренного! Он мой!
Нахар ибн-Унфува выхватил зазубренный клинок и пошел на Тураба.
– Ты, извечно не сытый, – цедил он, щуря черные глаза, – ты, пятнистый, короткошерстный, вонючий! Во имя Аз-шераха и Ду ш-Шара![98]
Клинки скрестились. Прямой меч и кривой меч. Но куда было Турабу до Раххаля, вояки с дошкольного возраста! Мелькнуло на мгновение изогнутое лезвие, вспарывая Мирзаеву живот, и захлюпала кровь, щедро брызжа в дворовую пыль. Единственный правоверный, один на всю вселенную, пал на колени и прохрипел:
– Аллах акбар…
Свистнул меч Раххаля, снося Турабу голову, и мертвое тело шлепнулось оземь. Воздух, выбитый из легких, коротко сипнул, надувая красные пузыри на обрубке шеи. Толпа одобрительно заворчала.
– Что еще передавал почтенный Пальма? – спросил Раххаль, тщательно обтирая клинок о тунику Тураба.
Мир-Арзал, оцепенело наблюдавший за исполнением наказания, выдавил:
– Пальма сказал… Он сказал, что даст тебе столько седел, сколько ты собрал мечей…
Раххаль довольно зажмурился.
– Это хорошо! – проговорил он. – Передашь почтенному, что у Раххаля шесть сотен мечей, он верен слову, и он дождется второго восхода молодой луны! Шаран! – рявкнул шериф. – Икрима! Уберите!
Подскочили двое молодцев, потащили труп Мирзаева прочь. То ли Шаран, то ли Икрима ухватил за волосы мертвую голову и понес, отводя руку, чтобы не измазаться.
– Халид! – подозвал Раххаль толстопузого араба. – Проводи почтенного гонца!
Мир-Арзал оглядел двор. Смотреть больше было не на что, и арабы разбрелись по двору. До ноздрей Джуманиязова доплыл аромат свежемолотого кофе.
– Пойдемте, почтенный, – молвил Халид.
Мир-Арзал кивнул и пошел. В голове у него вертелся пример из арифметики: «Пять минус один равно четырем… Пять минус один равно четырем… Пять минус один…»
Домус Нигринов встретил его тишиной. Только свора рабов была на месте, всех этих номенклаторов, вестиариев, кубикулариев, лектикариев… Подосеквы сопровождают хозяина на обед или в гости и стоят рядом, пока тот насыщается. Сферист подает мяч, когда хозяева изволят играть. Велариус раздвигает занавеси по утрам. Полторы сотни бездельников! У одного паразита в обязанности входило напоминать хозяину имена гостей, другой специально обучен красиво, под музыку, с песнями и плясками, разрезать тушку жареного гуся, у третьего только и забот, что пройтись вечером по дому да зажечь все светильни! Полторы сотни рыл! Называется – фамилия. И что таким свобода? Дай им волю, так они ж тут же обратно припрутся и сами на себя ошейники наденут, лишь бы хозяин накормил и обогрел! Зла на них не хватает…
Мир-Арзал здорово устал – третьи сутки на ногах! – но свербящее чувство неудовлетворенности подкидывало его, едва он надумывал сесть. Убийство Тураба не слишком потрясло Джуманиязова. Кто ему Мирзаев? Да никто! Просто на душе осталось мерзкое ощущение плевка – Раххаль Турабу голову сносил, а он рядом стоял и даже слова против не сказал! В принципе, Нахар ибн-Унфува был прав – нельзя терпеть, когда тебя с дерьмом мешают! Но ему-то как себя вести надо было? По каким понятиям?
– Салам! – послышался голос Даврона. – Как съездил?
– Нормально, – усмехнулся Мир-Арзал. – Все передал. А Турабу сделали секир-башка!
– Да ну? – ничуть не удивился Даврон. – Сам напросился? Стоп, дай угадаю! Наверное, язычников критиковал?
– А ты откуда знаешь?!
Даврон засмеялся, довольный своей проницательностью:
– Да он уже всех достал, фундаменталист хренов! Главное, свинину жрет и винишком запивает, а помянет кто не того бога, с нарезки срывается!
– Все, – усмехнулся Мир-Арзал, – скрутили ему гайку!
– И черт с ним…
Даврон вдруг оживился.
– Слышь, Джуманиязов, – заговорил он с хитрым выражением на опухшем лице, – ты помнишь, как мы героин таскали по Высокой тропе?
– И что? – нахмурился Мир-Арзал.
– А то! В Риме тоже есть своя Высокая тропа, Альта Семита по-ихнему! Мы там были вчера, одного типа искали… Так вот, стоит там нехилый домишко, типа наших пятиэтажек, и, знаешь, кто в том теремочке живет? Кафиры! Все четверо! Прикинь?!
– Ну?! – выдохнул Мир-Арзал. Шестеренки в его голове, до этого вяло крутившиеся, вдруг завращались с бешеной скоростью, рождая планы, один другого коварнее. Джуманиязов прикрыл глаза. Так-так-так… А ведь можно и дуплетом пальнуть! Да так, что и Сергия этого, долбаного, завалишь, и в Авидию Нигрину угодишь рикошетом!
– А ты точно адрес знаешь? – спросил Мир-Арзал, взбодрившись.
– Все точно! Как в аптеке!
– Бонус эст![99]
Мир-Арзал сбегал в таблинум и взял с полки вощеные дощечки. Подумал-подумал и нацарапал бронзовым стилом любовную записку:
«Милый Сергий! Я ошибалась, полагая, что забуду о тебе, окунувшись в обычные свои дела и заботы. У меня не получается тебя забыть! Засыпаю и томлюсь, надеюсь, грежу, зову! Приходи сегодня вечером, моя рабыня проводит тебя. Мечтаю о встрече! Твоя Авидия Нигрина».
Мир-Арзал прочитал написанное и хищно улыбнулся. Я вам устрою свидание! А какую выволочку устроит папаша горячо любимой дочурке!
– Адэлла! – позвал Джуманиязов. – Иди сюда!
Галлиянка явилась как штык. Она была вестипликой – помогала Авидии Нигрине одеваться по утрам.
– Помнится, тебе вчера досталось от домны?[100] – спросил он, зондируя почву.
Кукольное личико Адэллы исказилось, обрело недоброе выражение.
– Ничего… – проговорила она. – Я ей еще отомщу! Подумаешь, порылась в вещах! А она за эту малость – по щекам!
– Слушай, Адэлла, а зачем ждать подходящего момента? Авидия и меня достала, давай ее проучим вместе?
– Охотно! – воскликнула Адэлла и спросила, осторожничая: – А что надо делать?
– Сходить кой-куда, позвать кой-кого и провести сюда. Остальное – моя задача!
– Я согласна! – сказала галлиянка.
Когда стемнело, Адэлла закуталась в паллу и прошла к воротам. Там ее ждал Мир-Арзал.
– Пойдем вместе, – сказал он, – я провожу тебя туда, а он – обратно…
– А кто – он? – полюбопытствовала Адэлла.
– Гладиатор!
– Фу-у! – скривилась галлиянка. – И Авидия… с ним?!
– Не уверен, – ухмыльнулся Мир-Арзал. – Но ты организуй ей свидание, а я организую им встречу с папочкой!
Помычав от восторга, Адэлла захлопала в ладоши.
Римские улицы по вечерам не тонули в темноте, у входа в каждый дом горела светильня, а вдоль центральных улиц мерцали бронзовые фонари. Римлянам не спалось, они шлялись компаниями и поодиночке, пуская впереди себя рабов с коптящими факелами – освещать дорогу, а то можно было и в яму загреметь, и в навозе изгваздаться.
Многие уже отправлялись на боковую, но хорошо спалось одним богатым, за высокими заборами, в глубине парков и садов, – они не слышали безумолчного грохота телег, всю ночь подвозивших дрова и мраморные блоки, кожаные мешки с пуццоланой, заменявшей римским бетонщикам цемент, амфоры с вином и зерном, тюки с шерстью, мясные туши, завернутые в грубую ткань, корзины с овощами…
Гремели повозки, цокали по каменным плитам копыта лошадей, орали возницы… А с восходом солнца бедняку пора была вставать – голова чугунная, в глаза хоть спички вставляй.
Дом Гая Аллея Нигидия Мая Джуманиязов сыскал без труда. Остановившись возле арки входа, он сказал:
– Действуй, Адэлла! Сегодня мы отменно повеселимся!
Лобанов помылся перед сном, почистил зубы и уже набрал воздуху в грудь, чтобы задуть свечу, когда услышал робкий стук в дверь.
– Кого это несет? – заворчал Эдик, поднимаясь.
– Я открою, – сказал Сергей.
Прихватив меч, он шагнул в коридор и подошел к двери.
– Кто там?
– Мне нужен Сергий Роксолан! – ответил высокий женский голос.
Сергей очень удивился и отпер дверь. В коридор проскользнула молодая женщина в простой тунике, одной рукой она придерживала паллу, накинутую на плечи.
– Меня послали к тебе, – сказала она заговорщицким тоном, – и передали вот это…
Лобанов принял две сложенные дощечки, ногтем содрал восковую печать и разложил письмо. Первые же слова резко подняли ему давление. Сердце бухнуло, подливая крови к щекам, и затарахтело, как моторчик. «Томлюсь, надеюсь, зову, мечтаю!» Господи, сбылось! «Моя Авидия!» – сладко заныли все жилочки Сергеева организма.
– Пошли! – сказал он решительно.
– Ага!
– Ты куда? – догнал Сергея удивленный голос Эдика.
– Я скоро!
Лобанов бережно положил на столик письмо Авидии опоясался мечом и торопливо переобулся.
– Меня не ждите! – бросил он на ходу, предвкушая ночь любви…
Луна высветила улицы, но и набросила непроглядные тени, каждую ямку превращая в бездонный провал. Неумолчно гремели цикады.
– Сюда! – сказала Адэлла, сворачивая в переулок между домусом Нигринов и каким-то храмом.
– Тут вход в подвалы, – сказала Адэлла. – Сюда с виллы привозят вино и масло… Ну и проводят кое-кого тайком…
Женщина хихикнула. Сергей натужно улыбнулся. Честно говоря, ему было страшно. Бот что ему делать, если его поймают? Ведь убить Гая Авидия Нигрина он не в состоянии, даже побить консуляра – как? Обида, причиненная отцу, рикошетом ударит по дочери! И бумерангом вернется к нему…
Адэлла на цыпочках прошла в атриум и провела Сергея за собой. По всему атриуму были расставлены светильники с восемью и двенадцатью огнями. Лампы были сделаны из алебастра и прикрыты александрийским стеклом или прозрачными индийскими тканями, красными, голубыми, желтыми, – весь атриум переливался разноцветными сполохами.
– Вот кубикула домны… – прошептала она.
Дверь в кубикулу была приоткрыта. Адэлла приникла к щелочке, потом смелее заглянула внутрь.
– Домны пока нет, – сообщила она, – заходи и подожди ее, она скоро придет!
Сергей кивнул. С трепетом он перешагнул порог будуара, втянул ноздрями тонкий запах ладана. Да, так пахли волосы Авидии!
Сверху, надо полагать, со второго этажа, донесся звук размеренных шагов. В окно, открытое в парк, долетели слова:
– …Будет лучше всего, если мы прирежем Адриана на Капитолии, в момент жертвоприношения…
Сергей обратился в слух, даже о прелестях Авидии Нигрины подзабыв.
– Правильно! – сказал Гай Авидии Нигрин – его голос был еще памятен Лобанову. – И тут же выдадим толпе убийцу мнимого, пусть потерзают, как собака хозяйские сокки![101]
Несколько человек хохотнули.
– Что за император такой, – проворчал неизвестный, – целый год не показываться в Риме! Правду ты говорил, Цельс! Адриан проторчал в Мезии до самых холодов, а зимовал в Никомедии! А по теплу опять вернулся туда же – с сарматами мириться!
– Ну, Авл, зато сколько мы успели!
– Это верно… Лузий, как успехи?
– С фрументариями?[102] Никак. Пару раз я заезжал в лагерь, купил кое-кого, посулил еще больше… Плохо то, что фрументарии близки к Аттиану, а тому сам Адриан кинжал префекта вручил…
– Хуже! Ацилий Аттиан был опекуном Адриана! Понимаете или нет?
– Тем более…
– А батавы?
– Полный успех! Эти германские свиньи служат тому, кто сует больше!
– Ты уже платил им, Квиет?
– Нет еще.
– И правильно… А то растратят до поры и опять плати! Г-гвардия…
– Да что батавы! Преторианцы – вот где заноза!
– Ничего… Бросим на них моих арабов! Раххаль привел с собой две алы мечей! Его молодцы выкосят преторию, как острый серп колосья!
– Квиет, а твои где?
– Пять сотен нумидийцев уже на Сицилии, а мои мавры просачиваются мелкими отрядами из Испании в Аквитанию.
– Отлично! Пальма?
– В сенате разброд и шатание, но Катилий Север и Гай Уммидий – с нами.
– Отлично… Мои люди передали весточку из Мезии – Адриан тронется в путь к концу июня. Следовательно, прибудет в Брундизий где-то к июльским календам…
– Да раньше!
– Может, там его и кокнуть? В Брундизий? Или по дороге…
– Нет-нет! Адриан должен быть убит в Риме! Понимаете или нет?!
– Скорей бы…
Наверху задвигались, загремели, передвигая кресла. «Заговор! – толкнуло Сергея. – Переворот затеяли! Вот это я попал…»
– Кто здесь?! – испуганно вскрикнула Авидия Нигрина.
Лобанов обернулся – сердце его погнало кровь, колотясь как ненормальное.
– Это я, Авидия… – вымолвил Сергей.
– Ты?! – изумилась девушка и подняла свечу повыше. – Что ты делаешь в моей комнате? Зачем ты здесь?!
– Но… – Сергей похолодел, чуя неладное. – Ты же сама… В письме…
– Да в каком письме?! Сергий!
– Здесь он, сиятельный, здесь! – заорал в атриуме Мир-Арзал.
Дверь в кубикулу махом распахнулась, и порог перешагнул хозяин дома. С Гая Нигрина можно было хоть сейчас ваять статую «Разгневанный отец». За спиной разгневанного отца маячила торжествующая морда Мир-Арзала и трое в тогах.
– Ты?! – заревел Нигрин.
– Отец! – закричала Авидия. – Это ошибка! Сергия обманули!
– Молчи! – загремел консуляр. – С гладиатором спуталась?! Flava coma![103]
Девушка охнула и закрыла лицо руками.
– Не говорите ерунды, сиятельный, – сказал Лобанов. – Меня подставили!
Темнокожий в тоге протиснулся в комнату, не обращая внимания на Сергеев меч, и прошел к окну.
– А отсюда, должно быть, хорошо слышно, – со значением сказал он. – Соляриум[104] как раз над кубикулой! Этого, – темнокожий показал на Лобанова, – надо убить.
– Не волнуйся, Квиет! – прорычал Гай Нигрин. – Я его и так убью!
– Отец! – взмолилась Авидия.
Гай Нигрин, даже не взглянув на дочь, заорал:
– Киклоп! Ко мне!
За окном послышалось невнятное ворчание, протопали тяжелые шаги по атриуму, и в кубикулу пролез косматый одноглазый великан с горящим факелом в могучей лапище. Двое в тогах вошли следом с мечами в руках. Лузий Квиет тоже покачивал длинным узким клинком.
– Киклоп, – произнес Гай Нигрин сдавленным голосом, – хватай этого ублюдка и скорми своим зверям!
– Нет! – закричала Авидия. – Не надо!
Образина-великан сморщился, словно от зубной боли глянул на хозяина и склонил буйну голову. «Как Герасим, – подумал Сергей, – послушает барыню и утопит Муму…»
Лобанов демонстративно отвел руку и выпустил меч из пальцев.
– Давайте кончать эту дурацкую комедию! – сказал он.
Киклоп согласно заклекотал, ухватил одной лапой обе руки Лобанова и повел жертву на заклание. Квиет с Цель-сом вышли за ним. Мир-Арзал и Даврон живо расступились.
– Привет леопардам! – игриво сказал Джуманиязов, но Сергей его не слушал, он слышал лишь горький плач Авидии и страдал.
Киклоп, урча и булькая, вывел Лобанова в парк, потащил по расчищенной аллее, выложенной каменными плитками. Вокруг, разбегаясь по полянкам и сбегаясь в купы, росли кипарисы и мирты, дубы, оливы, пинии. Белели статуи, распускали бутоны розовые кусты, орошаемые водяной пылью фонтанов.
– В яму его или в клетку? – осведомился Киклоп угрюмо.
– В яму! – твердо сказал Квиет.
Киклоп засопел и поднял факел повыше. Деревья парка расступились, открывая искусственный грот. Из темноты донесся рык. Великан провел Лобанова мимо, подтащил к краю глубокой ямы-цистерны, куда собиралась дождевая вода. Стенки цистерны были облицованы плитками мрамора, а до дна свет факелов не доставал.
– Прыгай! – скомандовал Киклоп. Квиет и Цельс одинаково повели мечами, словно указывая траекторию. «Налево пойдешь – на меч попадешь, – мелькнуло у Сергея в голове, – направо пойдешь – другого меча не минуешь… Шагай прямо, добрый молодец!» Лобанов прыгнул и приземлился по всем правилам, четырьмя метрами ниже, на холодном каменном дне, засыпанном лежалой листвой. Видать, забросили цистерну.
– Давай своих зверяток! – хохотнул Квиет.
Киклоп пробурчал что-то в ответ и удалился.
– Зара! Бара! – донесся его повелительный рев. – Ко мне!
– Пошли, Лузий, – сказал Цельс нетерпеливо, – времени жаль!
– Пошли, – согласился Квиет, – все равно ничего не видно…
Консуляры ушли, и стало темно. И тихо. Сергей поднял глаза к звездному небу и вдруг заметил шевеление на краю цистерны. Две пары зеленых фосфорических глаз засветились в темноте. Леопарды!
Лобанов опустился на колени, сложил руки и закрыл глаза. Есть один прием в богатом арсенале панкратиона, как раз для таких случаев… «Отражение крокодила». Если уж на рептилий действует, то на млекопитающих точно должен повлиять!
Главное, не думать ни о чем. Не испытывать никаких чувств, особенно страха. Даже промелька боязни не должно быть!
Сергей отрешался от земного, входя в то состояние, когда душа отделяется от тела. Он закаменел, забывая все о себе и мире, даже имя свое. Концентрированный поток мысли, ничем не замутненный, кружил в голове, питая ауру, – она чуть светилась надо лбом Сергея, похожая на оселок.
Зара и Бара мягко спрыгнули в цистерну и взревели дуэтом, кидаясь в атаку. И тогда Сергей открыл глаза. Леопарды, скаля страшные зубастые пасти, затормозили всеми лапами, скуля и фыркая, – на них тяжело и упорно смотрел Черный Зверь, чудовищный и могучий. Зверь сидел спокойно, раскованно, удобно. Он не угрожал, но глаза его светились грозным огнем Силы и Власти. И леопарды покорились. Хищные кошки, одним ударом лапы проламывавшие череп лошади, подползли к Сергею на брюхе и принялись лизать его руки горячими шершавыми языками. Лобанов милостиво позволил им это.
Краешком сознания он увидел на краю цистерны Киклопа, широко разинувшего рот и пучившего единственный глаз. Потом света прибавилось. Подбежала Авидия и ее рабы – Юст, Бланд, Мурран, Венуст, Эпафра, Мутат Коммун, Фирм, Филокал. Все они держали факелы, ярко освещая яму, и стенали: «Чудо! Чудо!»
Киклоп живенько спустил в цистерну бревно с набитыми перекладинами. Лобанов погладил леопардов по бархатистым загривкам, медленно встал и ступил на шаткую лестницу. Мышцы его были скованны и плохо слушались, он настолько перевоплотился в Черного Зверя, что хотелось выпустить когти и подергать кончиком хвоста.
Сергей вылез и сел на землю. Образ покидал его, возвращалась память, стали доходить звуки и цвета. А вот сил не было. Лобанов столько энергии затратил на «отражение крокодила», что сам себе казался бездыханным мертвяком. Авидия кинулась к нему, плача и шепча: «Чудо! Он свят!» – но Сергей оставался безучастен. Обритый наголо раб стал на колени и опустил руку в цистерну – видать, сомневался в хищности леопардов. Зара или Бара тотчас же развеяла его сомнения – леопардиха сиганула вверх и ляскнула зубами в сантиметре от опущенной руки. Раб с криком отдернул конечность, упал и перекатился на спину.
– Верую, верую! – промычал Киклоп, тараща глаз на Сергея.
– Уходить надо! – деловито сказал один из рабов, кажется, Коммун.
– Расскажем братьям о чуде явленном! – горячо одобрили и поддержали предложение товарища Коммуна другие рабы и сама Авидия Нигрина.
– Идемте, – сказал Киклоп и повел всех за собой, в грот. За входом, оплетенным виноградными лозами, тянулся узкий коридор.
Пройдя его, вся компания вышла в продолговатый зал, доверху забитый всяким хламом, – расколотыми изваяниями, ломаной мебелью, тряпьем, железяками. А в глубине грота блестели прутья решетки. Пахло кошками.
Лобанов шагал со всеми нетвердой походкой пьяного или смертельно уставшего человека. Его догнала Авидия, за ней горбатой тенью скользил Киклоп.
– Сергий! – воскликнула Авидия.
Она порывисто бросилась к Лобанову, замерла и вот, отбросив все сомнения, кинулась ему на шею, крепко обнимая и целуя, неумело, но жарко.
– Авидия…
– Свят, свят… – бормотала она, задыхаясь. – Ты что, ты сбежал из школы?
– Что ты! – слабо улыбнулся Сергей. – Я уже рудиарий. Я теперь служу у префекта претории Аттиана…
– Ой, как хорошо… – простонала Авидия, и неясно было, что же девушке понравилось – то ли новое место службы Лобанова, то ли святость его. То ли вкус поцелуя…
Киклоп одобрительно заворчал и сказал:
– Долго здесь оставаться нельзя, надо скорее уходить в гипогеи![105]
– Да, да… – томно сказала Авидия и встряхнулась. – Пошли! Киклопик!
– Я уже… – проворчал великан.
Авидия прошла в пустую клетку, и Киклоп руками расчистил пол, усыпанный толстым слоем соломы. Под соломою показался квадратный люк. Великан поднял его за вделанное кольцо и сделал приглашающий жест.
– Я первый! – сказал Лобанов.
Он взял факел, переданный Киклопом, и стал спускаться вниз по крутым ступеням, погружаясь в затхлый воздух катакомб, пристанище мертвых и христианский схрон.
Наклонный сход уводил под землю метров на десять, в темноту и подвальный холод. Блики от трещащих факелов метались по черноватому, зернистому туфу. Потом был поворот под арку, на первый ярус галерей. Стало повеселее, светлее даже – стены, беленные известкой, не приглушали яркость огня. Лобанов шагал впереди, Авидия шла рядом с ним, держась за руку, следом беззвучно ступал Киклоп, а рабы шумною толпой топотали сзади.
– Это гробница брата Калеподия, – сказала Авидия Нигрина, – вот и могила его! – Она притронулась к плите, замуровывавшей локулу, прямоугольную нишу в стене. – Он позволил общине хоронить здесь призывающих имя божье,[106] и братья углубились на пять ярусов! Отсюда до самой нижней капеллы… примерно полсотни локтей.[107]
– А вас тут не шугают? – поинтересовался Сергей.
– Что ты! Община наша… она как погребальное общество, и нас охраняет закон! Ну а то, что мы тут собираемся на трапезы в день Господень,[108] молимся, слушаем мудрых… Это уже наше дело!
Сергей присмотрелся – он шел по кладбищу. Могилы христиан находили себе место повсюду – в стенных локулах, в ямах в полу – они назывались «формы», были и ниши с ямами, и отдельные склепы-крипты.
«Эгип, ты будешь жить вечно!» – обещала надпись на могильной плите. «Виктория, покойся с миром и Христом», – скорбно увещевала другая. «Пусть Господь укрепит твой дух», – желала третья. «Твоя жизнь в Боге» – утверждала четвертая. И сколько их тут было… Ой, да ну!
Неровные стены расписывались любительскими фресками, перенасыщенными богатой символикой: буквами альфа и омега для обозначения начала и конца, иксом, обозначающим крест, трезубцем – видимо символом троицы, ягненком, дельфином и рыбой, знаменующими Христа, голубкой как пометой души. Хлебы изображали причастительную трапезу, пчела – непорочное зачатие. И еще, и еще – якорь, феникс, павлин, петух, агнец, лев, оливковая ветвь, лилия, лоза виноградная…
– А кто у вас главный? – полюбопытствовал Сергей.
– Папа Сикст! – пробасил Киклоп.
– Папа?! – удивился Лобанов. – В смысле – папа римский?
– Ну да, – неохотно заговорила Авидия. – Все епископы Рима выбрали его примасом, епископом епископов.
– А я думал, что община сама выбирает священников! Пресвитеров, там, диаконов…
– Так было, – вздохнула Авидия. – Пресвитеры собирали нас на агапэ,[109] освящали хлеб наш… Епископы только хозяйством заведовали, деньги общинные хранили… Мы все были равны, мы были одно – и женщины, и мужчины… Конечно, мы много спорили и сейчас спорим! Бывало, так разругаемся, что врагами смотрим друг на друга… Но это же понятно, мы же все разные и не можем думать одинаково! Но лет пятьдесят тому назад пришел апостол Петр и все сделал по-своему! Епископов он сделал первыми и поставил их над нами, а женщин лишил священства! Я, наверное, последняя диакониса в общине нашей…
– Интересно… – протянул Сергей.
– Нет, сестра Авидия, – подал голос кто-то из рабов ее, – ты неправа! Все ж таки Петр с самим Спасителем знался…
– И что?! – сказала Авидия строптиво. – Даже если это правда, что Учитель выбрал Симона Петра и руку ему на голову возложил, какое Петр право имел свои порядки устанавливать?! Вот не верю я, что Петр любимым был у Иошуа![110] Не верю! Мириам из Магдалы любил он, Мириам была для него первой, и самой верной, не такой, как Петр, трижды предавший!
– Да-а… – протянул Сергей. – Чувствую, и впрямь у вас разлады бурные случаются!
Киклоп длинно и тоскливо вздохнул.
Миновав целую анфиладу арок, они вышли к обширной капелле. В сводчатом потолке подземного зала имелись луминарии – световые колодцы, но стояла ночь, и капеллу освещали лампы, заправленные дешевым маслом. Их тусклый свет выделял множество фигур молящихся, неразличимо серых, закутанных в плащи. Голоса то наплывали, то стихали, теряясь в гулких галереях:
– Слава в вышних Богу…
– Смилуйся над нами, Господи, и ниспошли благодать Свою…
– Нет на мне грехов тяжких, а мелкие прости мне…
– Чист я душою, Господи, и всем сердцем припадаю к светлому образу Твоему…
Тут рабы Авидии ворвались в капеллу, обтекая глыбу Киклопа, и заголосили:
– Чудо! Нам было явлено чудо!
– Этого человека сбросили в яму к хищникам-людоедам, но страшные звери не растерзали его!
– Они ластились к нему!
– Он свят!
– Я узрел нимб над главой его!
– И я! И я!
– Святой Сергий! Святой Сергий!
– Помолимся, помолимся, братие!
Толпа христиан взбурлила страстями, все бросились к Сергею, пытаясь дотянуться рукой до нового святого, повторившего подвиг Даниила, брошенного в ров ко львам. Люди кричали, плакали, смеялись, молились, падали на колени и воздевали руки – так сильна была жажда чуда. Сомнения тонули в горячей волне энтузиазма, растворялись в ней, как крупинки соли в кипятке.
Не зная что и делать, Сергей протянул верующим руки, чем вызвал новый взрыв восторга. Головы бритые и лохматые, мытые и не очень, со сложными прическами и стриженные под горшок, обнажились перед ним.
– Возложи руки! – крикнула ему на ухо Авидия, смеясь и плача.
«Святой Сергий» послушно возложил длани, чувствуя себя полным дураком.
Атмосфера, накаленная мистическим жаром, остывала медленно. Не менее часа прошло, пока христиане более-менее угомонились, только оборачивались часто, с обожанием взглядывая на Лобанова, как поклонники на поп-звезду.
Авидия Нигрина прислонилась к Сергею, и он бережно обнял ее за плечи.
– Какое счастье, – прошептала она, – что Бог услышал мои молитвы и явил чудо!
Сергей не стал разубеждать Авидию. Блажен, кто верует!
– Тяжко мне, ох, тяжко… – прошептала девушка, меняя настроение с точностью до наоборот. – Что делать? Как быть? Не знаю… Но сегодня я домой не вернусь. Я просто не смогу! И завтра…
– Это Мир-Арзал такую подлянку устроил… – процедил Сергей, но Авидия ласково закрыла его губы пальчиками.
– Ты тут ни при чем, – сказала она. – Просто… Господи, о таком не то что говорить, думать не хочется! Убить императора… Ах, не дело затеял отец! Нет, я прекрасно понимаю и его, и дядю Корнелия, и дядю Публия… Мой отец был личным другом и наперсником принцепса Траяна! Когда принцепс затеял войну с даками, то половиной легионов командовал он сам, а другой половиной – мой отец. А дядю Корнелия все считали лучшим полководцем! И как им быть теперь?! Входить в ближний круг императора и пасть! Представляю, какое унижение они все испытывают, какую обиду!
– А ты представляешь, что будет, если твоему отцу удастся задуманное? – тихо спросил Сергей.
– Ох, война будет… – вздохнула девушка.
– То-то и оно! И не одна война, а войны! С Парфией, с сарматами и роксоланами, с германцами! Бунтуют в Иудее, в Мавритании, Британии! Да никаких легионов не хватит, чтобы усмирить окраины! Знаю, проходили уже! – сжал губы Сергей. – Моя страна дважды становилась империей, и оба раза ее разваливали крикуны и брехуны! И начиналась разруха, и полный беспредел, и брат шел на брата… Вспоминать тошно! И я должен, понимаешь, должен остановить эту «банду четырех»! Прости…
– За что же? – кротко ответила Авидия. – Ты прав… Я только не хочу, чтобы папу убили, я люблю его… У меня же никого-никого нет больше, только папа, Киклопик… и ты.
– Спасибо, – улыбнулся Сергей.
Тут толпа христиан сдержанно загудела. На возвышение поднялся благообразный старик в белой тунике и воздел худые жилистые руки.
– Возлюбленные мои братья во Христе! – начал он глубоким, хорошо поставленным голосом. – Все мы страждали, все испытали гонения и нужду, все искали во тьмах Путь к Свету! Соблазны диавольские прельщали нас, роскошью и похотью смущали тела земные, но дух наш превозмог низменные позывы плоти, и сиянье веры истинной умастило сердца наши, аки елей, коим мажут главы царей добролюбезных! Но откуда изливается сей свет божественный? – вопрошают сыны человеческие. Откуда проистекает благодать? Внемлите мне! Церковь Святая – вот источник благодати! Вот фонарь лучезарный, чей неугасимый огонь раздувается верою нашей! Церковь, братья мои возлюбленные, это башня образа прекрасного и величия небесного, кою ангелы строят из камней, а камни те – народ верующий!
– Это и есть Сикст? – тихонько спросил Сергей.
– Он! – коротко сказала Авидия, совершая крестное знамение – рукой касаясь лба и глаз, «чтобы отвратить того, кто хочет погубить душу».
– Но! – возвысил голос Сикст Первый. – Бытуют камни квадратные, подобные Христу, камню краеугольному, а есть камни круглые, таковые ангелы откладывают в сторону, ибо не выложишь из них башни великой и несокрушимой! Кругляши суть те братья наши, кои не крепки в вере и слушают лжепророков! Гоните лжецов, братья! Не внимайте словесам их, яда и кривды преисполненным! Пусть свет расточит тьму! Внемлите, верные! Пресвятая Дева Мария зачала беспорочно и дала миру Спасителя, Иисуса, Сына Божия! Много чудес и знаков дивных явил Христос, но предали Его и распяли, и принял Он смерть за все грехи наши! Но воскрес Иисус, – голос Сикста наполнился неподдельным ликованием, – и вознесся на небо, и воссел одесную Отца Своего!
Толпа христиан зашумела, радостные восклицания мешались с ропотом несогласия, а когда вернулась тишина прозвучал ироничный голос Лобанова:
– Бред сумасшедшего!
Собравшиеся оживились, стали оборачиваться, а на лице Сикста появилось злое выражение.
– Что посмел сказать твой язык?! – загремел епископ епископов.
– Мой язык сказал, – ответил Сергей в том же тоне, – что реченное тобой есть брехня!
Лобанов, успокаивающе улыбнувшись Авидии, влез на возвышенное место.
– Вы мне лучше внемлите! – сказал он. – Ты, Сикст, и подобные тебе опорочили Иисуса! Бог един, Он – Творец и Вседержитель, Он отец Иисусу, равно как и нам всем, все мы – дети Его, и Он любит нас! А вы обожествили Иисуса, как язычники обожествляют своих цезарей! Вы превратили его в идола, в кумир нечеловечный, коему зовете поклоняться! Вы поместили бедного Иисуса в церковь свою, как птицу вольную в клетку! А кто властен над Церковью? Вы, епископы, алчущие присвоить и благодать, и отпущение грехов, и богатства, в общину притекающие, и саму общину! Так дайте мне защитить Иошуа Ноцри, коего вы зовете Иисусом Христом!
Иошуа был нормальным здоровым ребенком, и родился он от любви Иосифа и Мириам, и его любили, и он любил – и мать с отцом почитал, и братьев своих младших, и сестер тетешкал и защищал! А пришла пора, и выбрал Иошуа девушку, Мириам из Магдалы, и женился на ней! А вы его в Господа обращаете. И до вас не доходит даже, что тем самым вы унижаете Иисуса, извращаете учение его, а все чудеса, им явленные, сводите к ничтожному значению! Ну, сами подумайте, если Иисус – божество, то чего стоило ему превратить камни в хлебы, а воду в вино? Да ничего не стоило! Это для бога пустяк! Тогда и воскресение не чудо вовсе! Ну взяло божество да и воскресло! И что тут чудесного? Для божества это дело обычное, как для нас сон ночной! И какой же тогда пример мы можем взять с божества?! Мы-то обычные смертные, богам не ровня!
Сергей перевел дух. Закоренелый атеист стал пророком! Но кто же заступится за Егошуа Назорея, если не «Святой Сергий»?
– Иошуа был великий врач и великий Учитель, – продолжил Лобанов, – и нашел он себе учеников – Шимона Цефу, Иоанна сына Заведея, Фому Дидима, Матфия Левита, прочих и многих, но первой среди них была Мириам! Зависть человеческая, ненависть и невежество сгубили Иошуа! Распяли его, но воскрес он, и Бог взял его к себе! Но не потому Иошуа вознесен был, что жертву принял за всех нас, грешных, а потому, что нес людям добро и любовь! Единственный из сынов человеческих, Иошуа был добр ко всем и любил всех! Таково было великомочие души его!
Толпа загомонила, поддерживая речение «святого».
– Ересь! – вопил Сикст. – Горе тебе, антихрист! Разверзлась пред тобою бездна, грехи твои тяжкие клонят тебя к могиле вечной! Грядет суд страшный, и вострубят ангелы небесные, но зов не пробудит труп твой, ибо ты умрешь навеки, и в спасеньи тебе отказано Господом! Ибо переполнилась твоя мера, и час твой близок!
Толпа зароптала в гневе и замешательстве. Кому верить? Святому или Сиксту?
– Красиво глаголешь! – крикнул Лобанов. – И опять врешь! Ничего передо мною не разверзлось! И за Господа ты не расписывайся, он как-нибудь и без тебя разберется с мерами и часами!
Абсолютная тишина зазвенела в капелле. И прорвалась истошными криками:
– Аллилуйя! Аллилуйя![111]
– Господи, помилуй! Господи, помилуй!
– Верую в Отца, и в Сына, и в Святаго Духа!
– Не в то веруешь, собака!
– Иисус – сын человеческий!
– Молчи, паскуда!
«Возлюбленные братья во Христе» сцепились, ладони сжались в кулаки, и пошла драка! Крики стоявших за божественную природу Христа мешались с воплями приверженцев человечности Иисуса, а доказательствами правоты с обеих сторон служили хук справа, прямой слева, пинки и тумаки.
Сергей приблизил губы к ушку Авидии и громко сказал:
– Пойдем отсюда! Ну их всех!
Он обнял Авидию за плечи и повел. Восторженная Авидия вцепилась в него обеими руками, а Киклоп прикрывал их отступление.
Вся троица спустилась галереей ниже, прошла чередой капелл и крипт, пока не забрела в тихий закуток, где у стен с пустыми локулами стояли лежаки, застеленные овчинами.
– Ты, наверное, устал, – предположила Авидия.
– Есть немного…
Лобанов тяжело опустился на лежак.
Авидия Нигрина присела рядом, и мысли Сергея мигом поменяли течение. Посмотрев на парочку, Киклоп потоптался и забурчал:
– Схожу до дому, пожалуй… Гляну, что там и как…
– Ой, Киклопик! – оживилась Авидия. – А ты еще придешь?
– Так мне возвращаться? – взбодрился великан.
– Конечно! – расширила глаза девушка.
Киклоп, счастливо улыбаясь, ушел, утягивая за собой тени. Стало темнее – одна полуоплывшая свеча не разгоняла мрак. Авидия томно вздохнула.
Лобанов протянул руку и погладил девушку по волосам, коснулся плеча, провел пальцами по стройной шее, ущипнул за нежную мочку ушка.
– Сергий… – прошептала Авидия.
В потемках зашелестела туника, и Сергей почувствовал вдруг теплое дыхание девушки на своей щеке.
– Авидия…
Он повел рукой, прикасаясь к плоскому девичьему животику, всею ладонью приподнял круглую, упругую грудь, вмял пальцы, нащупывая отвердевший сосок. Руки Авидии слепо шарили по его телу, потом отстранились. Зашуршала туника. Лобанов поспешно содрал с себя свою и осторожно подал руки, натыкаясь на гладкое, горячее, шелковистое.
И именно в момент близости с Авидией Нигриной, патрицианкой, дочерью сенатора и консуляра, Лобанов сложился, сочетался с миром этого времени, миром диким и необузданным, надменным и покорным, мудрым и наивным. Сергей перестал прибавлять почти двадцать веков разницы, он вычел их и вывел за скобки.
– Тебе не больно, ocelle mi?[112]– прошептал Лобанов.
– Мне хорошо… – выдохнула Авидия.
Они лежали рядом, голые и довольные. Девушка, положив Сергею голову на плечо, обнимала его. Завозившись, она погладила Сергеевы неровные ноги своею ножкой и закинула бедро ему на живот. Лобанов тут же положил ладонь сверху, с наслаждением ощущая молодое, тугое, налитое…
– Наверное, я согрешила… – пробормотала Авидия.
– Самый тяжкий грех, – глубокомысленно изрек Сергей, – это не грешить вовсе…
– Ага…
Девушка потянулась, дотягиваясь до Сергеевых губ чмокнула и прижалась теснее.
В галерее замелькал свет факела, но шагов слышно не было.
– Это Киклопик, – сказала Авидия, – он один так ходит, бесшумно, как привидение…
Сергей осторожно освободился от гладких рук и ног возлюбленной и сел. Натянул свои галльские штаны, Авидия лениво прикрылась туникой. В проеме появился Киклоп, волоча два пухлых тюка. Заметив голые ноги Авидии, германец довольно оскалился.
– Я тут прихватил кой-чего… – проворчал он, опуская ручную кладь, и поманил Сергея пальцем: выйдем, мол.
Сергей, быстро затянув ремешки мягких полусапожек, встал и вышел. В галерее сохранялась тишина, только издалека, откуда-то из глубин гипогея, долетало эхо молитвы.
– Что еще не слава богу? – спросил Лобанов.
– Да вот… – буркнул Киклоп и шумно вздохнул. – Я там прошелся туда-сюда, покормил Зару и Бару, лошадям корма задал, короче, помелькал. А все там – и черный этот, и Пальма, и хозяин… Народу… Стража повсюду, злые все, орут… Еле отбрехался! Показал им череп вора позавчерашнего, поверили вроде, что твой… Во-от… И тут – гонец! Откуда-то из Аквитании, от Попликоллы, старого знакомца всей братии. Попликолла одно только слово и прислал – «Согласен!» Ну, все зашумели, хозяин сел ответ писать, а Квиет кликнул Радамиста. Короче, послали они этого иберийца с письмом, чтобы Попликолла знал, когда и куда двигать свои когорты…
– Та-ак… – тяжело сказал Лобанов. Подумав, он добавил: – Гонца надо обязательно перехватить! Ч-черт… Я-то думал сегодня обо всем доложить Аттиану, и пусть у него голова болит, но… Сколько времени хоть?
– Рано еще. Часа три до рассвета…
– Сделаем так, – решил Лобанов. – Я к своим, и мы догоняем гонца. А ты… Слушай, Киклоп, будь другом, сходи с утра в Кастра Преториа, разыщи там префекта и доложи ему обо всем! Сможешь?
– А чего ж… – проворчал великан. – Доложим… Может, и мне с вами махнуть? Места те мне знакомые…
– А с кем я Авидию оставлю? Нет, Киклоп, ты здесь нужен.
– Ладно… Пойдем, у меня там кони привязаны…
– Ну, вообще хорошо! Секундочку…
Сергей вернулся в крипту. Авидия спала, тихонько посапывая и улыбаясь во сне. Лобанов наклонился и поцеловал ее. Девушка вздохнула, пробормотала что-то невнятное. На цыпочках покинув крипту, Сергей вышел в галерею.
Вдвоем они пробрались по галерее, спустились ярусом ниже, покружили, поднялись и вышли в широкий коридор. Потянуло свежим воздухом. Киклоп вывел Сергея в вестибул и на улочку. Отсюда вход в гипогей казался чем-то средним между спуском в подвал и парадным подъездом – низкая дверь вела под холмик, но была обрамлена парой колонн и маленьким фронтоном.
– Сюда! – глухо сказал Киклоп, сворачивая к маленькой рощице. За деревьями тихо заржала лошадь. – Соскучились!
К деревьям были привязаны две лошади, Киклоп отвязал чалого и подвел:
– Залезай!
Сергей вскочил в седло и поднял руку, прощаясь с Киклопом. Он терпеть не мог спешки, когда все на бегу, все второпях, а что делать? Жизнь такая!
– Ну, пока, Киклоп! Береги Авидию!
– Vale!
Глухая ночь окутала Рим, но город спал плохо – ворочался, возжигал огни на холмах своих, посматривал на всадников черными провалами незастекленных окон.
С трудом размотав клубок перепутанных улочек, Лобанов выехал на Альта Семита, к своей инсуле.
Привязав лошадь к решетке ворот, он поднялся на тер. расу второго этажа и постучал в дверь. Открыли чуть ли не сразу. В щель просунулась голова Эдика, взлохмаченная, с перьями в волосах.
– Привет! – сонно сказала голова.
– Почему не интересуешься, кто пришел? – строго сказал Лобанов.
– Ха! Будто я твой стук не отличу! Чего стоишь? Проходи, шлюндра!
Красться Сергей не стал, заглянул в кубикулу с Гефестаем и Искандером и громко сказал:
– Подъем!
Гефестай поднялся медведем, потянулся, сипя от натуги, и выдохнул.
– Чего так рано? – спросил сердито Искандер.
Сжато изложив события последнего дня, Лобанов скомандовал:
– По коням!
Одолжив у Прима на конюшне трех свежих лошадей, двух гнедых и одну чалую, Эдик, Искандер и Гефестай присоединились к Сергею.
…Был тот час, когда колеса телег, ошиненные бронзовыми накладками, уже отгремели свое, унялись выпивохи, и весь остаток ночи город спал крепким, похожим на обморок, сном. Подковы звонко грюкали по каменным плитам мостовой, множественное эхо гуляло дробным стаккато. Свежий ветерок поддувал с моря, сгоняя с улиц миазмы от миллионов выдохов, испарений Большой клоаки,[113] запаха перегара, горелого масла, пропотевших тог.
Небо на востоке серело помаленьку, смутно очерчивая гребень Альбанской горы. Звезды меркли, уступая место желтому карлику по имени Солнце.
Половину ночи Сикст сын Пастора, епископ епископов, провел в молитвах. Он был очень зол и растерян и не знал, как ему быть. Этот святой… Братья должны не понять, не доказать себе истинность или ложность жития Спасителя, а вплавить в сердце, в печень, в кровь веру в него! Иисус – это божественный символ, и паства должна веровать, веровать слепо и нерассуждающе, и так, как указывает он, Сикст! Ибо он прав, и его символ веры единственно правильный и праведный! Да и разве он для себя старается? Ему надо так мало от жизни! Все его умения, все силы отдаются на устроение Святой Церкви, на преумножение славы ея, на возвышение ея и распространение по Ойкумене! Ибо множество душ заблудших не восприяли Благую Весть и не ведают, как им спастись, как выйти из тьмы на свет!
И этот варвар в штанах, что клеймил его… Его! Сикст замычал от сдерживаемых чувств. Убить! Убить лжепророка! Но как? Чьими руками очистить Церковь от разрушительных бед, кои предвещаются сомнениями?
Сикст огладил белую тунику. Нечистая кровь убиенного «святого» не должна запятнать эти покровы…
Тихий стук прервал размышления. Сикст проворно засеменил к двери и отпер ее.
– Можно, рабби?[114] – робко спросил гигант Киклоп.
– Входи, сын мой! – ласково сказал Сикст. – Что привело тебя ко мне в такой час?
– Хочу исповедаться, – пробубнил Киклоп.
– Садись, садись! – засуетился Сикст.
Киклоп неловко присел на лежак. Лежак жалобно заскрипел.
– А все, что скажу, останется тайной? – робко осведомился великан.
– А как же! – мягко проворковал Сикст. – Тайна исповеди неразглашаема! Все, что будет сказано тобой, навеки канет в сердце мое!
Успокоенный Киклоп кивнул и заговорил:
– Я много лет служу у Гая Авидия Нигрина и был верен ему. Я обязан жизнью ему и отдаю долг… Долг мне не в тягость, я живу в достатке и покое. Но… – германец замялся. – Хозяин затеял недоброе дело… В общем… Эх, не о том я! Просто… хм… хозяин послал гонца в Аквитанию, по тому самому делу нехорошему… А я рассказал об этом Сергию! И вот святой погнался за гонцом… А я, выходит, предал Авидия? Вот, что мучит меня и не дает покоя!
Сикст постарался скрыть свою радость и сказал прочувствованно:
– То не грех, сын мой, если дело недоброе, затеянное Авидием, грозит гибелью хоть одному человеку!
– Грозит, грозит! – закивал лохматой башкой Киклоп. – И не одному!
– Тогда ты правильно исполнил долг свой! Ибо предательство во имя спасения есть предупреждение беды и убережение от смерти! Я снимаю грехи с души твоей. Ступай с миром!
Киклоп расцвел.
– Спасибо, рабби! – облегченно выдохнул он и удалился, кланяясь.
«Безгрешная душа! – подумал Сикст, провожая Киклопа. – Безгрешная и неумная!»
Он живо накинул на плечи химатий, взял в руки большую свечу и заторопился вон.
Идти было недалече. Покинув вестибул около платановой рощицы, Сикст внимательно осмотрелся и двинулся к взвозу Победы. Стучать молотком в калитку дома Нигринов ему не пришлось – хозяин дома стоял на улице и провожал друзей, занимавших места в лектиках. Мускулистые лектикарии подняли носилки на плечи и понесли.
Воровато оглянувшись, Сикст подкатился к Авидию.
– Сальве, сиятельный! – залучился он.
– Чего тебе? – нетерпеливо и устало произнес Нигрин.
– Вы посылали этой ночью гонца в Аквитанию? – вопросил Сикст придушенным голосом.
Утомление мгновенно спало с Авидия.
– Откуда знаешь?! – резко спросил он.
– Не могу сказать, – захихикал Сикст, – но мне стало известно, что некий Сергий из племени роксолан пустился в погоню за вашим гонцом!
– Что-о?! Этот гад жив?!
– Жив, жив! И еще как!
Нигрин задумался. Мысли, бродившие у него в голове, вызывали то слабую улыбку на лице, то гримасу бешенства.
– Что ж, благодарю тебя за известия… Как твое имя?
– Я Сикст, сиятельный!
– Благодарю тебя, Сикст! Я приму меры!
С этим словами Авидий вынул из кремены несколько денариев и подал их епископу епископов. «Уж не тридцать ли сребреников я получаю?» – мелькнула у Сикста поганенькая мыслишка, но он живо отогнал ее. Выдать тайну исповеди – великий грех, но не себя ради грешил он, а во имя Святой Церкви и во благо ея! Господь простит его…
Киклоп аккуратно притворил за собой тяжелую дверь на входе в гипогей и быстрым шагом прошествовал в рощицу. Ренус, коняка-тяжеловоз, радостно заржал, узнав хозяина.
– Что, застоялся? – ласково заговорил Киклоп и скормил Ренусу соленый сухарик. Конь схрумкал угощение.
Затянув подпругу, Киклоп взгромоздился в седло шлепнул коня по крупу. Тот тряхнул челкой и порысил куда сказано.
По улице Патрициев, никуда не сворачивая, Киклоп добрался до Кастра Преториа. Лагерь преторианцев занимал самое высокое место в городе, отсюда был виден весь Рим. Высокая, в два человеческих роста стена, укрепленная башнями, замыкала в квадрат обширный двор. Стража у ворот заступила Киклопу дорогу.
– Не положено! – сипло сказал преторианец с перебитым носом.
– Мне надо к префекту! – набычился Киклоп.
– Нечего тебе делать у префекта!
– Мне лучше знать!
Из караулки вышел худой офицер с острым лицом, держа шлем под мышкой.
– В чем дело? – спросил он.
– Да вот, – просипел ему стражник, – лезет какой-то варвар!
Остролицый вздернул голову.
– Что ты здесь потерял, варвар?
– Мне нужно к Аттиану! – прорычал Киклоп, еле сдерживаясь. – Сергием Роксоланом я послан, он должен был зайти сюда сам, но не сможет!
– И тут этот Сергий! – взбеленился остролицый. – Гони прочь!
Он повернулся, чтобы уйти, но не тут-то было. Киклоп протянул руку и сграбастал остролицего за тунику. Поднял его, орущего благим матом, и швырнул на стражника. Сразу двое бросились на германца, на ходу вытягивая мечи. Киклоп выпростал руки и стукнул преторианцев головами – глухо брякнули шлемы. Но тут подбежали пятеро, грозя копьями, и Киклоп отступил, уводя коня.
– П-петухи! – презрительно выговорил он, как выплюнул.
Объехав каструм и завернув за угол, Киклоп оглянулся – чисто – и подвел Ренуса к самой стене.
– Потерпи! – закряхтел великан, влезая на седло ногами.
Опираясь на кладку, чтобы сохранить равновесие, Киклоп дотянулся до верха стены и вбил кулак в выбоину. Подтянулся и вбил второй кулак. Постанывая от напряжения, переместился… Перевалив зубцы, Киклоп шумно выдохнул. Отсюда путь вниз был несложен. Изнутри к стенам каструма лепился ряд одинаковых домиков, соединенных боками. Каждый домик – на один контуберний,[115] как палатка в легионерском лагере.
Киклоп опустился на черепичную крышу, прошел по западине между скатов и спрыгнул… заваливая остролицего.
– Стой! – заорал преторианец. – Держи его!
Не досмотрев, как остролицый поднимается, трясясь от злости, Киклоп громадными скачками помчался к принципарию[116] – тяжеловесному зданию, придавившему плац двумя этажами из кирпича.
Слыша крики погони, Киклоп свернул за угол и замедлил бег.
– Мне нужен префект Ацилий Аттиан! – обратился он к дежурному опциону,[117] скучавшему у входа в принципарий. Опцион оглядел великана и ехидничать поостерегся.
– По какому вопросу? – спросил он.
– По государственному! – отрезал Киклоп.
Опцион не удивился.
– За мной!
Префект обнаружился на втором этаже. Он занимал громадный кабинет, обставленный по периметру колоннами белого пентелийского мрамора. С южной и восточной стороны простенки меж колонн прорезались узкими стрельчатыми окнами, заделанными пластинками гипса.
Префект претории восседал на возвышении, за огромным столом, заваленным папирусами, церами и пергаменами. Согнувшись, Аттиан быстро водил тростинкой по свитку, часто макая ее в золотую чернильницу.
– Досточтимый, – с придыханием сказал опцион, – этот человек – к вам.
Аттиан неодобрительно глянул на Киклопа и кивнул, возвращаясь к своей писанине.
– Гладиаторы еще не появились? – спросил он, не поднимая головы.
– Нет, досточтимый…
– А я как раз по этому вопросу! – громко сказал Киклоп.
Аттиан, удивленный и заинтересованный, поднял голову:
– Говори!
Киклоп кашлянул, красноречиво поглядывая на опциона.
– Наедине бы… – проворчал он.
Опцион вспыхнул.
– Подожди в коридоре, Онаций, – сказал Аттиан. – Я слушаю.
В коридоре послышались крики, дверь распахнулась, и в кабинет просунулся остролицый. Физиономию преторианца перекашивала дикая ярость.
– В чем дело, Децим? – резко спросил префект.
– Досточтимый! – провопил Децим Юний. – Этот варвар…
– Этот варвар разговаривает со мной! – оборвал кентуриона Аттиан.
Киклоп подождал, пока дверь закроется, и заговорил:
– Дело вот какое… Сергий с друзьями с ночи самой преследуют тайного гонца и просили, чтобы я предупредил тебя, префект… э-э… досточтимый.
Аттиан нетерпеливо отмахнулся:
– О чем предупредил?
– О заговоре!
Аттиан подался вперед:
– Говори!
– Гай Авидий Нигрин, Лузий Квиет, Луций Цельс Публилий и Авл Корнелий Пальма Фронтиниан, – продолжил Киклоп, – сговорились сжить со свету принцепса Адриана. Они решили убить его, когда тот прибудет в Рим, а новым принцепсом объявить Авидия!
Аттиан, морщась, поднялся из-за стола и оперся о столешницу.
– Убить вчетвером? – глухо проговорил он.
– Да кто ж на такое дело вчетвером ходит! – сказал Киклоп с укоризною. – Пальма две арабские алы держит в Капуе, Квиет собрал чуть ли не тыщу нумидийцев своих и мавров, Цельс договорился с магистром Мизенской эскадры, заручился поддержкой целой своры сенаторов и публиканов. Даже префекта Рима Бебия Макра купил Луций!
– А гонец куда послан? – выцедил Аттиан.
– В Аквитанию, к Лукию Попликолле. Тот тоже согласный на Рим идти!
– В последний раз спрашиваю, – проговорил Аттиан, – все, сказанное тобой, правда?
– Истинная правда!
Префект отер лицо, постоял, подумал и двинулся к выходу. Киклоп направил стопы туда же. Децим Юний поджидал его в коридоре, но смолчал, только молнии метнул из глаз.
Идти пришлось долго. Префект претории шагал небыстро, припадая на больную ногу.
– Может, понести тебя? – прогудел Киклоп. – Я смогу!
– Верю, – усмехнулся Аттиан, – но если я перестану ходить, меня тут же догонят болезни!
– А мы куда?
– В конюшню!
Префект провел Киклопа к стойлам и показал шестерку прекрасных вороных коней, крепких, очень подвижных, широколобых.
– Красавцы какие! – ахнул Киклоп.
– Еще бы! – с гордостью сказал префект. – Это ж альпы! Еле у роксолан выторговал! За каждого по шестьдесят ауреев плачено! Зато какие стати! Эти кони могут мчать весь день без устали! А теперь слушай. Возьмешь четырех альпов и гони за гладиаторами! Отдашь им этих красавцев! И еще…
Префект выудил из-за пояса четыре небольших кожаных квадратика с проставленной печатью императора на каждой.
– Передашь им это! Седлай коней, возьми на каждого по мешку ячменя и подъезжай к принципарию! Денег выдам… Только давай быстро!
Киклоп не спорил. Цокая языком от восхищения, он оседлал вороных, на одного сел верхом, а троих повел в поводу.
Мешочки с золотыми и серебряными монетами не слишком загрузили коней. Клепсидра не пролила еще и десятой доли воды, а Киклоп уже выезжал из ворот Кастра Преториа, провожаемый хмурыми взглядами часовых.
Добравшись до Широкой улицы, он выехал по ней на Фламиниеву дорогу, за Мульвийским мостом свернул на дорогу Кассия и поскакал.
Киклоп гнал коней до самого полудня, останавливаясь только для того, чтобы пересесть на другого скакуна. Кони неслись так, что чудилось, у них крылья повырастали, как у Пегаса.
И ровно в полдень Киклоп догнал-таки гладиаторов.
– Э-ге-гей! – заорал он. – Остановитесь!
Первым оглянулся Сергий. Он сделал знак друзьям, и все четверо осадили коней.
Киклоп подлетел и с трудом задержал бег вороных. Сделав круг, остужая животных, он крикнул:
– А я к вам! С подарками! Меня префект послал! Пересаживайтесь, это кони для вас!
– Ха-арошие животинки! – восхитился Эдик, ловко перепрыгивая из седла в седло. Альп заартачился, но Чанба был убедителен.
– Держите… – Киклоп вытащил грамотки и раздал гладиаторам.
– Это что? – пригляделся Сергий.
– Тут печать императора!
– Аусвайс! – ухмыльнулся Эдик.
Сергий кивнул:
– Пригодится в хозяйстве!
– И вот еще…
Киклоп передал увесистые мешочки.
– Тоже неплохо, – оценил Сергий. – Сильно ругался Аттиан?
– Да нет… Хороший вроде дядька!
– Как там Авидия?
– Жива-здорова, не волнуйся, я присмотрю!
– Спасибо, Киклоп! Ну, до скорого!
– Пока! – крикнули Искандер и Гефестай.
– Поезжайте с богом! – серьезно пожелал Киклоп и поворотил парочку гнедых, парочку чалых к столице.
Цизальпинскую Галлию проскакали, ничего толком не разглядев. Да и на что было смотреть? Справа море, слева горы, посередке узкая полоса гальки или перебранного волнами песка. Пышная флора скатывалась зелеными лавинами со склонов, на уступах живописно громоздились деревушки. Генуя, столица Лигурии, и та сбрасывала кварталы каскадом, с террасы на террасу. Вада Сабатиа, Альбиум Ингонум, Порт-Монокки, Никея, Антиполис… Лазурный берег! Мечта пресыщенных туристов! Но ни суперотелей «пять звезд», ни казино в этом времени не держали. Даже пальмы тут пока не росли. Бесконечные пляжи были пустынны, а под пиниями, пятнавшими сенью Геркулесову дорогу, не валялось ни единой банки из-под пива. Ни обертки «Сникерса», ни смятой пачки «Голуаз»… Девственная чистота и первозданный порядок.
– Бедные кони… – вздохнул Искандер, похлопав по шее вороного.
– Да что им сделается? – проворчал Гефестай. – Бедные всадники!
– Точно! – застенал Эдик. – Все, «ноги вместе» – этого я уже не смогу! Так и буду раскорякой ходить…
– Ничего, – утешил его Сергей, – вправим!
– Кажись, к городу подгребаем! – оживился Гефестай, привставая на стременах.
Искандер, въехав на пригорок, приложил ладонь ко лбу.
– Арелат! – сообщил он.
Сергей, не спавший вторые сутки, интересоваться населенным пунктом не стал. Хорошо уже то, что тот попался на дороге и можно покинуть седло, отряхнуть пыль, напиться вдоволь… Альп, судя по всему, был того же мнения – конь встрепенулся, навострил уши и порысил. Аль-па манила поилка.
Лобанов плеснул из фляги на ладонь, омыл лицо, смочил ноздри, чтобы улучшить обоняние. Пахло лавандой, чабрецом и шалфеем – цветочные поля распахивались на севере и юге. Их расчленяли сырые овраги с ручьями, завивавшими мутную воду в жидкие косы. С обширных болот тянуло запахом тины, одинокие кипарисы торчали темными, зализанными кистями, а вот старым оливам везло меньше – неистовый мистраль[119]превращал их стволы в закрученные спиралью остовы. На белых от пыли придорожных вязах стрекотали тысячи цикад, в лаванде плакал кулик.
Арелат был самым крупным городишкой после Пизы и Генуи. Его белые домики под красными зонтиками черепичных крыш сбегали с горы вниз, спадая к Родану,[120] редко где поднимая зеленые знамена садов. Широкий, быстрый Родан у подошвы холма делал крутой изгиб и попадал под нож – быки каменного моста полосовали воду, пуская белую пену. Река шумела и шипела, но ниже по течению раны затягивались.
– Стоянка – двадцать минут! – объявил Лобанов, и даже у Эдика не нашлось энергии для полслова в ответ.
Четыре всадника придержали вороных и миновали ворота степенным шагом. Стражники, дремлющие в тени, даже не глянули на гостей города. Сиеста.
Улицы были безлюдны, жара согнала население в тень атриумов, поближе к брызгам фонтанов и охлажденному вину. Здешние викусы и кливусы, проложенные по склону холма, были более чем извилисты – сворачивали через каждые десять шагов, защищая жителей от мистраля.
Четверка спешилась на маленькой круглой площади, у фонтана. Вороной квартет опустил головы в мраморную чашу и жадно накачивался прохладной водой. Всадники, отряхнув пыль, последовали хорошему примеру – напились и наполнили фляги.
– Уф-ф! – отвалился Эдик.
– Не садись! – тревожно предупредил его Гефестай.
– А… чего? – не понял Чанба.
– А то из ушей польется! – пояснил коварный кушан.
Эдик фыркнул негодующе, лихорадочно подыскивая достойный ответ.
– Зато тебе это не грозит! – пробурчал он. – Пока там вода в голову просочится, пока усохшие мозги набухнут, как лапша «Доширак»…
– Утопить его, что ли? – задумчиво сказал Гефестай.
Лобанов хотел было поддержать разговор в стиле легкого трепа, когда вдруг заметил прохожего в желтой тунике, подпоясанной красным кушаком. Так облачались нумидийцы. И точно – короткие рукава обнажали темные руки, будто сажей перемазанные. Шпион? Или арелатец, вышедший по нужде? Сворачивая за угол, прохожий бросил взгляд на четверку гладиаторов и скрылся.
– Верным путем идем, товарищи! – усмехнулся Лобанов.
Искандер, проводивший нумидийца прищуренными глазами, понятливо кивнул.
– Заметили! – сказал он. – И решили провериться!
– Тогда нечего стоять! – постановил Сергей. – Все напились? Вперед!
Напоенные вороные взбодрились и легкой трусцой доставили четверку на берег Родана. Перенесли через мост и пошли наматывать мили. Одинокий всадник в желтой тунике гнал свою лошадь впереди, бешено работая плетью.
– Догнать и перегнать! – кликнул Эдик, бросая девиз в массы.
«Желтый», часто оборачиваясь, все стегал и стегал бедное животное, изо всех силенок своих несущее седока. Дорога плавно завернула за дубовый лесок… Обычно строители римских виа не подчинялись велениям рельефа и гордо прямили путь, разрывая холмы, пробивая туннели, засыпая овраги или перекидывая через них мосты. Но перед богами они склонялись. За леском Сергей увидал большую поляну, бэкграундом[121] служили пушистые сосны на взлобке, а на передний план выступал старый-престарый храм Фортуны. Бронзовая черепица на кровле его зеленела не хуже малахита, по щербатым колоннам вился дикий виноград и расползался мох.
Пыль над дорогой еще висела, а вот «желтый» куда-то исчез. Сергей сделал знак остановиться – цокот копыт по каменным плитам виа разносился далеко… Но было тихо. Подозрительно тихо. А над соснами кружила пара орланов. Неужто птичкам вздумалось полетать в такую-то жару? Скорее уж кто-то вспугнул их…
– Это засада, – спокойно констатировал Гефестай.
Сергей кивнул и пятками подбодрил коня.
– Будьте наготове, – бросил он. И вовремя.
Пять или шесть арбалетчиков вынырнули из виноградной поросли, из-за колонн, и выпустили по тяжелой, густооперенной стреле. Одну стрелу Сергей взял в воздухе, погашая инерцию пятерней, Искандер пригнулся, пропуская «горячий привет» над собою, Гефестай отбил болт мечом.
– Ошую! – крикнул Эдик, поднимая коня на дыбы.
С левой стороны дороги, где над муравой путалась черная колоннада дубравы, с гиканьем вылетело пятеро всадников в шлемах с перьями, в безрукавках из львиных шкур, с золотыми кольцами в ушах.
– Мавры! – крикнул Гефестай, выхватывая меч.
– Ты и ты! – скомандовал Лобанов, тыча пальцем в Искандера и Эдика. – Заходите справа!
Махнув рукой сыну Ярная, он позвал его за собой, в атаку с левого фланга.
Мавры потрясали бамбуковыми копьями, кроили горячий воздух кривыми мечами, узкими и длинными. Лица их, цвета седельной кожи, были посечены татуировкой и дышали свирепостью. Первого мавра Сергей уделал быстро – тот сунулся с копьем, Лобанов на скаку отрубил наконечник, вернул клинок по дуге и отсек африканцу голову вместе со шлемом. Голова поскакала в одну сторону, моргая глазами и шевеля губами, всадник без головы – в другую, оседая и валясь с коня.
Гефестай со своим тоже не цацкался – вскрыл мавру гнилое нутро.
– Отелло… – пропыхтел сын Ярная, вонзая меч, и договорил, выпуская кишки: – …Недоделанное!
Мавр, пуча глаза, подхватил руками вывалившееся сизое кубло, да так и слетел с седла, в обнимку со своими внутренностями.
Искандер почикал двух, а Эдику достался тот самый «желтый».
– Сзади! – крикнул Гефестай, бросая коня вбок.
Сергей развернул вороного на месте, бросил его в галоп и лишь после разглядел противника. Стрелки перешли в наступление. Их было четверо. Выпустив по стреле, они отбросили арбалеты и выхватили ножи. Ловкие, гибкие, быстрые, арбалетчики кинулись, приседая, готовясь пропороть животы вороных. Черные на черных.
Лобанов направил коня на лупатого арбалетчика, тот ощерился, выставляя нож. Сергей тут же дернул поводья, бросая коня в сторону. Правая рука сжимала удила, левая замахивалась мечом. И тут Сергей попал в перекрест – к его коню кинулись сразу двое черных – лупатый слева, курчавый справа. Никогда еще он не фехтовал так быстро. Бросая поводья, Сергей махнул мечом налево, отрубая лупатому руку и вонзая лезвие в бочину. Выдернув клинок, он перебросил его в правую ладонь, ухватился и от души полоснул по спине курчавого, уже отводившего в замах руку с ножом. Черная, блестящая от пота спина развалилась, сверкая розовой костью.
– Эдик! – раздался крик Искандера. – Не убивай пока!
Лобанов оглянулся, сбрасывая напряжение. Ф-фу… Кажется, всех положили!
– Арбалетики подберу! – осклабился Гефестай, спрыгивая с коня. Наклоняясь, он крикнул: – О, да тут и стрел полно! Нормальненько…
– Мечи у них хороши! – громко сказал Искандер. – Давно я о таких мечтал…
Тиндарид поднял два мавританских меча, похожих на самурайские катаны, секанул ими крест-накрест.
– То что надо! – крикнул он и повесил на спину сразу двое ножен, затянув перевязи на груди. Два узких клинка, свистнув, опустились, подрожали кончиками и со сдвоенным шорохом ушли в ножны.
– Ты как эта, – ухмыльнулся Гефестай, – как Глюкоза в клипе!
– Глюкозел! – поправил Эдик.
Руки Искандера направились к рукояткам мечей, торчащим у него за плечами.
– Молчу, молчу… – смиренно сказал Чанба.
– Жив «язык»? – спросил Тиндарид ворчливо.
– Да дышит вроде…
Сергей спрыгнул с коня и повел его в поводу. Искандер не церемонился. Ногой повернув голову «желтого» лицом вверх, он коротко спросил:
– Имя?
Пленник, морщась и облизывая губы, прохрипел:
– Бокх…
– Мавр?
– Да…
– Гонца охраняете?
Мавр смолк, с трудом переводя дыхание. Искандер плавно нажал ступней ему на горло.
– Д-да! – просипел Бокх.
– У гонца имя есть?
– Радамист… Он из Иберии…
– Ишь как разговорился, – удовлетворенно заметил Искандер и продолжил допрос: – Его кто послал? Квиет? Нигрин? Отвечай!
– Ни-и… – хрипнул Бокх, и в то же мгновение тяжелая арбалетная стрела вошла ему в ухо. Эдик развернулся пружиной, подкидывая в руке увесистый галльский кинжал. Пятый, незамеченный арбалетчик вскочил и порскнул в заросли. Нож догнал его и вошел в спину по рукоять, выбивая пыль из безрукавки. Habet. Арбалетчик слепо налетел на дерево и упал на муравейник бездыханым.
– Вот теперь баланс сошелся! – сказал Гефестай удовлетворенно, подбивая кровавую бухгалтерию войны.
Жара не спадала. Насколько хватал глаз, среди низкорослых дубков, под палящим матово-серебряным солнцем, заполнившим все небо, пылилась белая раскаленная дорога. По обочинам рос испанский тростник, стройный, негнущийся, с длинными лентовидными листьями. Стояла духота, а все движение воздуха сводилось к непрерывному слепящему трепетанию, размывавшему виды.
– Мистраль, мистраль… – бурчал Гефестай, отирая лоб. – Вот когда надо, хрен дунет!
Зато как стрекотали цикады! Оглушительно, на разрыв, полня все вокруг неумолчным звоном! Словно все будильники мира устроили слет и торжественно звонили, спуская пружины. Хотя какие сейчас будильники…
– Немаус! – сказал Искандер тоном Зулькарнайна,[122] приведшего фаланги под стены Вавилона.
Четыре коня поменяли масть из-за пыли, стали скорее саврасыми, чем вороными. Четырех всадников будто загримировали или осыпали мукой, а тонкий налет праха на утомленных лицах расчерчивали по вертикали струйки пота. Шагом они миновали ворота Немауса, стандартного поселения в завоеванной Галлии, – это была квадратная крепость, прочерченная, как римский лагерь, двумя главными улицами – Декуманус и Кардо, и застроенная по четкому плану. Стражники не придирались, и «аусвайс» тыкать им в нос не пришлось.
Миновав квадратный храм, гладиаторы проплелись на форум. Там, в тени двухэтажной базилики, струилась вода, стекающая из акведука в длинный бассейн. Дряхлый старикашка сидел рядом и собирал ассы за водоснабжение.
Солнце настолько пропекло гладиаторов, что они рады были сунуть деду и серебряный денарий. Дед принял плату, опасливо посматривая на мечи в ножнах и арбалеты за спинами.
– Дай отряхну! – сказал Гефестай и так отряхнул пыль с Лобанова, что синяки оставил на спине.
– Лучше сразу убей! – вырвался Сергей. – Чего зря мучать? Подставляй спину!
Гулкие хлопки наполнили Немаус белой пылью от растертого песка. Лобанов зачерпнул воды в ладони и с наслаждением омыл лицо, растворяя пыльную корку, замешанную на поте.
– Ух, хорошо! – выдохнул Эдик. – Как говорил мой дед Могамчери: «Вкус воды узнаешь в жару!»
Сергей хмыкнул и обратился к старику:
– Почтенный, не проезжал ли тут один тип с охраной из черных?
Старик закивал лохматой башкой.
– Проезжали, проезжали! – заговорил он дребезжащим голосом. – Еще за воду платить отказались! Набрали полные фляги и поскакали! А этот, который белый, по виду – сириец или армянин, с вигилами нашими калякал…
– А давно это было?
Старик показал на большую клепсидру, цедящую время под навесом базилики.
– Да вон, клепса еще не откапала!
– Порядок…
– Босс! – сказал Эдик. – Я в лавку сбегаю, куплю чего-нибудь пожевать!
– Бери тогда на всех!
Эдик убежал, ведя своего коня под уздцы, а Лобанов медленно прошелся под стенкой базилики, по тенечку, наблюдая за житием провинциального местечка. В принципе, вид был тот же, что открывался из окон их квартиры на Альта Семита. Двое пацанов лет восьми-девяти, загорелые как нубийцы, бегали голышом, но в сандалиях – каменные мостовые обжигали ступни. За мальчишами снисходительно наблюдала девчонка-ровесница, но в тунике, «как большая». Пацаны играли в гладиаторов: тот, что помельче, изображал ретиария и размахивал обрывком рыбацкой сети, а парнишка постарше отмахивался деревянным мечиком.
Набросив на голову паллий, прошествовала дебелая патрона. За нею поспешала молоденькая рабыня в тунике и веревочных туфлях, сгибаясь под тяжестью корзины. Важного господина в тоге сопровождали сразу пять рабов – один торжественно шагал впереди, выбрасывая мосластые лапы, другой держал зонтик над головою хозяина, а трое плелись позади – для пущей важности.
Гулкий звон разнесся по форуму, и большая клепсидра на храме перевернулась, начиная капель по новой.
– А где Эдик? – лениво спросил Искандер.
Лобанова кольнула тревога.
– В лавку пошел, – ответил разомлевший Гефестай.
– Он что, в Арелат двинул?
– За мной! – решительно сказал Сергей.
Окатив вороного из ведра – конь затряс головой, выражая одобрение, – Лобанов повел его за собой. Следом двинулись Гефестай и Искандер, таща своих скакунов.
– Ищем альпа! – надумал Искандер.
– Особая примета! – хмыкнул Гефестай, но чувствовалась в его словах и капелька нервозности.
Долго им искать не пришлось. Вороной Эдика стоял, привязанный к коновязи у большого серого дома с колоннами. Курия.[123] В узкую тень у дверей жался страж порядка – вигил. Снаряжен он был как легионер, в короткую тунику, на поясе меч, только ни щита, ни панциря ему не полагалось.
– Что-то там дедуся говорил про Радамиста… – протянул Сергей.
– Типа, тот с вигилами балакал? – уточнил Гефестай.
– Типа…
Сергей привязал своего коня и сунул постовому денарий.
– Посторожи, служивый! – бросил он властно, и растерявшийся вигил принял монету.
Лобанов прошагал прохладным коридором курии и выбрался во внутренний двор. В тени галерей толклись вигилы числом до контуберния. Двери в темный таблин, занятый префектом Немауса, были открыты. Префект восседал за столом и что-то торопливо строчил пером на папирусе. У одной стенки выстроились шесть ликторов[124] в пропотевших туниках, а в стене напротив имелась бронзовая решетка, за которой стоял бледный от злости Эдик Чанба и выкрикивал нецензурщину.
– Что здесь происходит? – резко спросил Лобанов, входя в таблин.
Префект глянул исподлобья. Потянулся, отвалился в резном кресле, усмехнулся.
– Все пожаловали? – спросил он и перевел взгляд на Эдика: – Ты сказал правду, варвар! Они все пришли! Стража!
– В чем его обвиняют? – спросил Лобанов, сдерживаясь.
– Этот варвар, – затянул официальным голосом префект, – украл коня ценной породы у самого префекта претории Публия Ацилия Аттиана!
– Что ты несешь, канцелярская крыса! – заорал Эдик.
Лобанов сделал ему знак молчать.
– Вот мое удостоверение! – сказал он и сунул под нос префекту клочок кожи с императорской печатью. – Мы посланы сюда по приказу префекта претории, и если всякие хорьки в тогах будут нам мешать, у нас будут все основания полагать, что данные хорьки суть враги народа и повинны в преступлении против Рима и Августа! В таком случае эти самые хорьки будут вывернуты наизнанку! Понял?!
– Стража! – заблеял префект.
Ликторы заметались, но под прицелом арбалета Гефестая замерли в аллегорических позах. В дверь вломились вигилы, ширкая мечами.
– Взять их! – скомандовал префект окрепшим голосом.
Лобанов перешел от слов к делу. Он перепрыгнул через стол и, ухватив префекта двумя пальцами за нос, приставил меч к его горлу.
– Всем стоять! – гаркнул он. – Бросить оружие!
Вигилы замешкались, тогда Лобанов надавил лезвием. Горло префекта защекотала струйка крови.
– Бдоссте одужье! – прогнусавил префект.
Хмурые вигилы пошвыряли мечи.
– Гефестай!
Кушан подошел вразвалочку к решетке и спокойно сказал Эдику:
– Отойди в сторонку…
Повернувшись боком, Гефестай нанес ногой сокрушительный удар. Решетку вынесло, как тараном, и Эдик вышел, отряхивая пыль.
– Меч где? – по-прежнему спокойно спросил его Гефестай.
– Вот! – Эдик присел и вытащил из-под стола свой меч.
– Уходим! – приказал Лобанов. – Ты с нами!
Префект затрепыхался, тогда Сергей передал его Гефестаю. Кушан молча взвалил выборное должностное лицо на могутное плечо и потащил к выходу.
– Ничего с вашим префектом не сделается! – успокоил вигилов Сергей. – Прогуляется за город и вернется полный сил!
Курию четверка покинула бегом. Префекта, взятого в заложники, кинули поперек седла. Постовой вигил дернулся за мечом, но Гефестай с таким укором посмотрел на него, что тот быстро передумал.
– Ходу! – рявкнул Лобанов.
Вороных понукать нужды не было. Таким конякам только волю дай, сорвутся как ветер! С дробным топотом высекая искры из каменных плит, кони понесли гладиаторов к западным воротам. Стражники не успели как следует глаза выпучить, а четыре вороных пролетели мимо будто баллистой пущенные.
Промчавшись с милю, гладиаторы придержали коней и отпустили префекта. Ослабев, тот сел на жирный афедрон.
А воссоединившаяся четверка свернула на чистую, словно подметенную виа Домициа и поскакала к Нарбо Мартиусу.
Подул ветерок с моря, и природе полегчало. Дорога шла склоном холма, поросшим тимьяном, ракитником и куманикой. Выше шумели сосны, ниже вразброс росли серо-зеленые дикие маслины, вдали тонкой полосой синело море.
Нарбо Мартиус открылся сразу – стандартная фортеция, но победней арелатской. Только базилика пламенела черепицей, прочие сооружения были покрыты тростником.
Проехав под арку ворот, Лобанов впервые увидел вместо каменных стен деревянные срубы.
– Чем дальше в лес, – глубокомысленно заметил Гефестай, – тем больше дров!
От очагов тянуло горящим конским навозом, Лобанов принюхался и скомандовал:
– Перерыв на обед!
– Рады стараться! – козырнул Гефестай.
– Ищем заведение побольше и почище! – ввернул Искандер.
– А оно тут одно! – Эдик показал на вывеску постоялого двора.
Заведение называлось «У орла» и выглядело солидно – выстроено из добротного камня, крыто черепицей, поставлено буквой «Г». Платная конюшня превращала «Г» в «П», а высокий забор с воротами замыкал двор в четырехугольник.
Въехав в ворота, гладиаторы первым делом устроили коней. Конюхи – два розовощеких молодчика в истрепанных туниках – с поклонами приняли вороных.
– Держи!
Лобанов кинул серебряный денарий. Молодчик поймал монетку.
– Накормить коней отборным зерном, – велел Сергей, – потереть, почистить, напоить! Сделаете все как надо, будет вам еще один денарий!
– Сделаем!
Гладиаторы прошли в триклиний. Правда, никто из посетителей не вкушал лежа – трапезничали, сидя за длинными дощатыми столами, выскобленными дожелта. Видать, именно в Нарбо Мартиусе проходила невидимая линия фронтира, разделяющая освоенную территорию и Дикий Запад империи. Здесь же, в трапезной, Лобанов впервые увидал настоящих галлов – не рабов, а туземных жителей, бывших хозяев этих мест, которых римляне попросили подвинуться. Галлы выглядели по-разному. Были среди них высокие блондины и брюнеты росту среднего. Длинные волосы свои галлы мазали каким-то раствором и зачесывали назад. Знатные брили щеки, оставляя усы, свисавшие кошачьими хвостами и закрывавшие рот.
Галлом был и хозяин постоялого двора, звали его Акко сын Каваринта. Обряжен он был в подобие блузы и широкие штаны до колен. На поясной цепи, куда иные вешали меч, Акко держал объемистый кошель из потертой кожи.
– Милости просим! – засиял Акко. – Есть жареная оленина, бобы с подливкой…
– Тащи! – велел Гефестай.
– Что пить будете?
– А что у тебя есть? – вопросом ответил голодный сын Ярная.
– Могу предложить молодого вина урожая прошлого года или корму.
– Корма? А это что еще такое?
– Пиво! – заулыбался Акко.
– Пиво?! Ведро кормы!
Галлиянка-пышечка живо накрыла на стол, подав на больших деревянных блюдах жареное мясо, расставила миски с тушеными бобами. Хозяин приволок два запотевших кувшина с пивом.
– Угощайтесь, гости дорогие!
Радостный Гефестай щедро разлил корму по чашам. Лобанов свою прикрыл ладонью.
– Мне не надо.
– А чего? – огорчился Гефестай. – Хорошее вроде пивко!
– Да не пью я его, не привык.
– И правильно! – поддержал его Эдик. – Не пей! Нам больше достанется! Ну, поехали!
Одолев по чаше кормы, трое гладиаторов навалились на мясо. Лобанов только закусывал. Оленина была свежайшей, мягкой, сочной – ел бы и ел!
А друзей его порядком развезло – Гефестай, после третьей чаши, сонно помаргивал, время от времени икая басом. Эдик уронил голову на локоть и кемарил. Искандер все елозил ногами под столом, изыскивая упор, не нашел и свалился на лавку.
– Уже нажрались! – нахмурился Лобанов. – Эй!
Гефестай, изо всех сил пытаясь открыть слипавшиеся глаза, глянул на Лобанова и пробормотал заплетавшимся языком:
– Перебрал – ик! – чуток…
Его голова со стуком опустилась на стол. Искандер, свесив с лавки руки и ногу, сдавленно храпел, постанывая и подергивая рукой. Лобанов потормошил его – бесполезно, Тиндарид не реагировал на внешние воздействия. Или он был пьян в стельку… Да не может такого быть! Из-за пары чаш пива?! …Или в корму подмешали сонное зелье.
– Та-ак… – протянул Лобанов, поднимаясь. Ну, Акко, ну, погоди!
Трапезная опустела – галлы поели и ушли, а древнего деда в замызганной куртке, обсасывавшего разваренные мослы в уголке, можно было не считать.
Протяжно заскрипела лестница, и со второго этажа в трапезную спустились двое нумидийцев. Усмотрев бодрого Лобанова, они переглянулись. Тот, что стоял ступенькой выше, выговорил что-то гортанное и выхватил меч. «Драка в салуне!» – мелькнуло у Лобанова. Ладно…
Он вскочил на лавку, перепрыгнул на стол. Нумидиец, тот, что выше стоял, лихо перескочил через перила и бросился на Сергея. Дружок его поспевал следом.
– Что, ниггер, – крикнул Сергей, – давно по морде не получал? Хочешь, чтобы я тебе освежил впечатления? Это мы мигом…
Поддев ногой поднос, он швырнул его в нумидийца. Тот ловко увернулся, и поднос ударился о черное лицо его дружка.
– Получи!
Спрыгнув на пол, Лобанов выхватил меч и скрестил его с узким клинком африканца, только сейчас заметив, что у бравого жителя Нумидии отсутствует одно Ухо.
– Это кто тебе ушко отчикал? – поинтересовался Сергей, отбиваясь от яростных наскоков одноухого. – Давай я тебе и второе, для симметрии?
Сбоку сунулся второй, тыкая своим мечом и только мешая старшему товарищу. Воспользовавшись моментом Лобанов врезал одноухому между ног и, пока тот выл, зарубил его приятеля.
На верхней площадке лестницы объявился третий нумидиец, вскидывавший арбалет. Мощным ударом выбив меч из руки одноухого, Лобанов схватил африканца и развернул. Тренькнувшая стрела пробила нумидийцу грудь. Отпустив труп одноухого, Сергей вонзил меч в земляной пол и стянул со спины арбалет. Стрелок на лестнице спешно взводил свой – стрела, пущенная Лобановым, перебила тетиву и вошла нумидийцу между ребер. Арбалет заскакал вниз по ступенькам, а нумидиец развалил хлипкие перила и грохнулся вниз, с треском ломая посередине длинный стол и до смерти напугав деда, объедавшего хрящики.
– Миципса! – долетел сверху глухой голос. – Гиемпсал! Вниз! Убить!
Двое нумидийцев ссыпались по лестнице, подняв мечи. За ними на площадку выскочил типичный кавказец. «Радамист!» – угадал Лобанов, кидаясь навстречу воющим нумидийцам. Радамист быстро-быстро спустился вниз, пропуская двоих черных перед собой. Еще парочка меченосцев прикрывала тыл гонца.
– Ну, суки!
Лобанов упал спиной на столешницу, перекатился и ногой опрокинул стол. Нумидийцы, смешно задирая ноги, перепрыгнули уроненную мебель. Бегущий слева споткнулся о скамью, взмахнул рукой, сохраняя равновесие, но не уберег жизнь – Лобанов всадил в него гладий.
Тот, кто нападал справа, едва не снес Сергею голову. В самый последний момент Лобанов пригнулся и пяткой перешиб тощую черную ногу. Нумидиец взвыл, пошатнулся, хватаясь за стол рукой, в которой сжимал меч, – и получил свое.
Лобанов, бурно дыша, оглянулся на товарищей – те дрыхли по-прежнему.
Отпуская матерки, Лобанов вывалился во двор и увидел, как Радамист с четверкой черных вылетают на конях за ворота.
Чуя недоброе, Лобанов рванул в конюшню. Нет, вороные были целы и невредимы. А вот конюхи пострадали – одного молодчика разрубили от шеи до пупка, другого только ранили.
– Мы не дали им ваших лошадей… – прохрипел раненый, зажимая кровоточащую рану в боку. – Мы их вилами…
– Молодцы, – искренне сказал Лобанов и отсчитал три аурея. – Держи! Заработал!
Конюх вытаращил глаза. Наверное, за всю жизнь не видел столько золота сразу. И не где-нибудь, а в своей руке!
Лобанов вернулся в трапезную. Гефестай подавал признаки жизни – мычал и тряс головой. Искандер и Эдик были в отключке.
– Где эта тварь?! – зарычал Лобанов и бросился искать хозяина.
На кухне он обнаружил пышечку. Пышечка завизжала.
– А ну, заткнулась! – вежливо попросил даму Лобанов. – Где Акко?!
Пышечка, не имея сил выговорить, показала, где. Сергей кинулся в указанные двери, ударом меча срывая занавеску. Акко был здесь. Он торопливо рыскал по ларям и сундукам, собирая заначки.
– Привет, паскуда! – поздоровался Лобанов.
Галл извернулся ужом и отшатнулся, прилипая к стене.
– Невиноватый я! – заверещал Акко.
– Сколько тебе заплатил Радамист?! – рявкнул Лобанов, ощущая горение холодной ярости. Острие гладия уткнулось галлу в шею.
– Я верну! – вылупил глаза Акко.
Гладий с хрустом прорезал горло и колупнул штукатурку. Кровь забила фонтанчиком, заливая лезвие.
Лобанов брезгливо выдернул меч и обтер клинок о рубаху галла.
– Quid me fugis, galle?[125]– пробормотал он строку из песенки ретиария и быстро вышел вон.
В трапезной все было по-прежнему – Гефестай мычал, остальных не добудишься. Пышечка, ойкая и ахая, бродила по залу, всплескивая руками и перешагивая через трупы.
– Быстро неси воды! – скомандовал Сергей. – Надо их поскорее привести в чувство!
Пышечку сдуло. Очень скоро она вернулась в сопровождении старой рабыни, обе несли кувшины с ледяной водой из погреба. Сергей цацкаться не стал – вылил водичку на головы друзей, равномерно распределяя полив. Подействовало вроде… Гладиаторы зашевелились, издавая звуки, очень далекие от человеческой речи. Нет, бесполезно.
Поминая черными словами судьбу, заговорщиков и все на свете, Сергей сел за стол и сложил руки.
Из кухни выглянула пышечка.
– Звать как? – буркнул Сергей.
– Октавия… – пропищала пышечка.
– Там, у Акко, золотишко завалялось с серебришком, – промолвил Сергей, – возьми его себе…
– Спасибо! – пискнула Октавия.
– Не за что… – усмехнулся Лобанов.
Битый час минул, пока Эдик, Искандер и Гефестай не пришли в себя, выплыв из полусна-полуобморока.
– Ух, как башка трещит… – простонал сын Ярная.
Искандер отлепил от лавки щеку и проговорил:
– Во рту будто кошки насрали…
Эдик ничего не сказал. Приняв более-менее вертикальное положение, он потряс головой, сморщился и огляделся.
– Эт-то хто? – выговорил он, кивая подбородком на трупы черных.
– Эт-то нумидийцы, – мрачно ответил Лобанов. – Опоили вас, подмешали дряни снотворной, а я тут один развлекался…
Искандер сделал попытку встать.
– Сиди уж!
– Мы не виноваты… – промямлил Эдик.
– А я вас и не виню! Только уже час прошел, как Радамист смылся! Да больше уже… Октавия! Заверни нам чего-нибудь на дорожку! Мясца, там, сырку, хлебца… Вино я сам возьму!
Кувшинчик с вином Сергей выбрал самый пыльный, с замшелым бочком. Пышечка набила съестным целый короб – то ли благодарила за нежданное наследство, то ли рада была избавиться от опасных посетителей.
Молодчик-конюх все еще сидел на пороге, опираясь о рогатину с липкими остриями. Щека у него здорово припухла, небось использовал ее в качестве сейфа.
Кряхтя и охая, Гефестай, Искандер и Эдик залезли на коней. Сергей оседлал своего вороного последним и повел кавалькаду шагом. Мысли о погоне следовало пока оставить – какие уж тут скачки, ежели три четверти личного состава не держатся в седлах?
– «Чрезмерное употребление пива вредно для здоровья!» – пробубнил Эдик.
– Чтоб я… – застонал Искандер. – Еще хоть раз…
– Молчи! – страдающим голосом сказал Гефестай.
– «Трезвость – норма жизни!» – бубнил Эдик. – «Пьянству – бой!»
Гефестая передернуло, и он резко склонился с седла, не справляясь с рвотным позывом…
Радамиста с компанией было не видать и не слыхать. Полтора часа форы! И последующие часы дистанция между догоняемыми и преследователями только увеличивалась – на свежем воздухе Эдик, Искандер и Гефестай малость очухались, но никакой, даже самый жестокосердый тренер не допустил бы эту троицу с бледно-зелеными физиономиями до участия в скачках. И плелись вороные, плелись, порываясь сорваться с места и понести. Их осаживали.
За Каркасо троица любителей пива осмелела, взбодрилась, пустила коней рысью. Хебромагус проскакали галопом, а за Элузио открылась полноводная Гарумна, вьющая серые петли по широкой долине, сплошь засаженной виноградом. На юге проступал синий гребень Пиренеев, впереди краснели крыши Толозы.
В Толозе скрещивались две крепости – квадратная римская кастелла, застроенная домами из кирпича удивительного розового оттенка, сочеталась с галльской крепостцой – оппидумом. Четкая планировка римской части сменялась хаосом оппидума, где дома стояли вразброс и как попало, а те промежутки между ними, которые с большой натяжкой можно было именовать улицами, немощеными и грязными, бестолково кружили или вовсе заводили в тупик.
В оппидум вели любопытные ворота – стены крепости загибались внутрь и тянулись узким коридором метров тридцать, пока не открывались на площадь, где соседствовали два храма, многоугольный и круглый, с внешними галереями.
– Задерживаться не будем, – сухо сказал Лобанов.
– Нет, значить нет, – кротко отозвался Гефестай.
– Пока светло, надо гнать, – вздохнул Искандер.
– Надо! – поддакнул Эдик.
Сергей направил коня на римскую половину и выехал на толозский рынок. Солнце двигалось к закату, базарный день кончался. Торгаши громко переговаривались, собирая непроданный товар и закрывая лавки на ночь. Внимание Лобанова привлек деревянный помост, на котором сидело с десяток мужиков с ногами, беленными мелом.
– Строители, что ль? – озадачился Эдик.
– Гастарбайтеры… – буркнул Гефестай.
– Это невольники в розницу, – внес ясность Искандер. – Может, купим? У мушкетеров слуги были, а у нас пусть будут рабы!
– Пригодятся в хозяйстве! – согласился Эдик.
Лобанов промолчал, оглядывая людей на продажу. Кряжистый мужик с въевшейся в поры угольной пылью и красным лицом. То ли железо варит, то ли кузнечным делом промышляет. Ценный товар… Бледный подросток в тряпье, радость педераста… Парочка с сытыми мордами и угодливыми взглядами – истинные рабы, хамы и быдло. Отдельно ото всех сидели четверо в одинаковых штанах и рубахах до колен. Один чернявый и крепкий, виду мрачного, в карих глазах горит ожесточенность, волосы перехвачены кожаным ремешком с сердоликовыми бусами. Другой смуглый, костлявый и худой, с острыми плечами и блестящей лысой головой. Третий – белокурый, статный, голубоглазый, с недоброй усмешкой на разбитых губах. Четвертый – русый, широкоплечий, очень спокойный. Но и лысую голову, и кудри покрывали лавровые венки.
– А эти чего венчаны? – поинтересовался Лобанов.
– Это значит, – объяснил Искандер, – что они взяты в плен на поле боя с оружием в руках.
– Подходяще! – кивнул Лобанов. – Нам холопы ни к чему!
– Эти могут быть опасны, – предупредил Искандер.
– Это мы – опасны! – усмехнулся Сергей. – Ну что, парни? Отоваримся?
Гефестай кивнул, прогудев:
– Подмога, она нелишняя.
– Восемь рук – хорошо, – рассудил Эдик, – а шестнадцать лучше!
– Эй, любезный! – кликнул Искандер продавца, толстого киликийца с плеткой за поясом. – Почем эти четверо?
Киликиец подскочил мячиком и зажурчал:
– Пятьсот денариев за каждого, и то себе в убыток!
Лобанов посмотрел каждому рабу в глаза и отсчитал шестнадцать ауреев.
– Четыреста за всех! Искандер, потолкуй с торгашом, а я пока политинформацию проведу…
Искандер отвел киликийца в сторонку, и они принялись с азартом торговаться. Сергей поставил ногу на помост, оперся локтем об колено.
– Значит, так, – сказал он. – Мы пока что и сами несвободные, но это временно… Нам нужны слуги. Согласны вы?
– Ты спрашиваешь нас?! – комически изумился лысый.
– Я же вас покупаю, а не кого-нибудь! Учтите, мы все ребята бойкие, так что, если бежать надумаете, поосторожнее будьте. Не дай бог раните кого из нас! Догоним и распнем! Если просто так деру дадите, так и Орк с вами…
– Зачем ты это говоришь? – спросил белокурый.
– Затем, что работа у нас сложная, и нам нужны помощники, на которых можно положиться! Понятно? Вы можете стать для нас товарищами, а можете остаться рабами! Это уж вы сами решайте! Ну как?
– Лично я согласен, – сказал лысый.
– Послужим! – коротко отозвался белокурый.
– Все лучше, чем по рынкам таскаться, – пожал плечами чернявый.
– Я как все! – ухмыльнулся русый.
Лобанов кивнул и обернулся к Искандеру.
– Он согласен! – сказал Тиндарид, отдуваясь.
Киликиец, с видом обалдевшим и подрастерянным, протянул руку. Лобанов отсчитал шестнадцать звонких кружочков маслянистого золота.
Торгаш тут же передал ему веревку, связывавшую всех четверых в венках. Вытащив нож, Сергей разрезал путы.
– Так, – сказал он, – теперь пошли, коней прикупим…
Рабы, разминая запястья, потопали, недоуменно переглядываясь и пожимая плечами.
У барышника сторговали четырех молодых, норовистых жеребцов, наверняка пойманных на болотах Камарга. Туда, в устье Родана, сбредались лошади, потерявшие хозяина или потерявшиеся, сбредались еще со времен Ганнибала. Эти европейские мустанги особой статью не отличались, но были выносливы.
– Все на сегодня! – решил Лобанов, расплатившись за коней и седла. – Едем!
– Теперь нас полный контуберний! – ухмыльнулся Эдик.
Заночевать решили в лесу. Деревья по обе стороны от дороги были срублены на расстояние полета копья, а уже за этой обочиной вставали дебри, настоящая южная тайга. Сосны, буки, клены в два-три обхвата высились, уходя к небесам метров на сорок-пятьдесят. Все прогалы между деревьями-великанами были забаррикадированы порослью шиповника и подлеском. Восемь коней не шли, а продирались, протискивались, чуть ли не просачивались. И неожиданно вышли на полянку, этаким колодцем-атриумом открытую к закатному небу.
– То что надо! – определил Гефестай. – Так, тебя как звать?
Русый назвался Акуном сыном Олимара, из племени венедов.[126]
– Натягивай веревку, Акун, и вяжи к ней лошадей! А я их расседлаю пока…
Чернявый вызвался наломать дровишек. Его паспортные данные были просты: зовут Регебал Дадесид, то бишь из рода Дадеса, по национальности – дак.[127] Смотав с тела припрятанный гетский пояс с бляшками, изображавшими рыбу, собаку, солнце, луну, барана, ворона, змею и дерево, Регебал затянул его поверх рубахи.
А лысый оказался египтянином, звали его Уахенеб, и был он мореходом, чем-то сильно не угодившим топарху, властителю области.
– Бывает… – кивнул Эдик и обратился к белокурому: – А тебя как звать-величать, покупка?
Белокурый окрысился:
– Я не покупка! Мое имя – Кадмар сын Каста, и я избран вергобретом[128] на этот год!
– Да хоть винегретом! – повысил голос Эдик. – Чего орать-то? Я тоже продан и перепродан, и что? Как говорил мой дед Могамчери: «Не тот раб, кто в рабство попал, а тот, кто соглашается холопом быть!» Я вот не согласен! Ты тоже против? Отлично! Да только, если уж ты такой супер-пупер, чего ж тебя на продажу выставили? Так что молчи в тряпочку! Заплачено за тебя? Заплачено! Значит, ты – покупка! Не нравится? А ты докажи, что стоишь больше, чем четыре золотых! Уважение, знаешь ли, еще заслужить надо! А я пока что не вижу, за что мне тебя уважать!
– А мне не за что уважать тебя! – задиристо выпалил Кадмар.
– Узнаю галльских петухов! – ухмыльнулся Гефестам. – Прокукарекал!
– Не за что ему уважать… – проворчал Эдик, подсаживаясь к костру. – Вот как-то жил же я до сих пор без твоего уважения, и ничего!
– Не обижайся на него, – сказал Уахенеб, – Кадмар молод и горяч. Ему обидно было попасть в плен в первом же бою…
– Уахенеб! – прошипел Кадмар с угрозой.
– Хватит шипеть! – рявкнул Лобанов, доставая короб с едой. – Садись и ешь!
– Обойдусь! – буркнул Кадмар, гордо вздергивая подбородок.
– Кадмар, – мягко проговорил Лобанов, – или ты делаешь то, что я тебе велю, или… видишь во-он тот муравейник? Уложу тебя на него, голого, связанного, и чуток кровь пущу. Муравьишки будут лакомиться тобой до самого утра!
– Лучше не надо, – зевнул Гефестай. – Он же орать будет, выспаться не даст!
– Пожалуй… – согласился Лобанов. – Ладно, муравьиная пожива, садись ужинать!
Надутый Кадмар перечить не стал, сел к костру и получил целую миску оленины с бобами. Судорожно сглотнув, он принялся есть, торопливо и жадно, не дожидаясь деревянной ложки, хватая мясо пальцами. Долгие минуты только и слышно было, что чавканье под аккомпанемент трещащего костра. Изредка пофыркивали лошади. Первым насытился Эдик. Удобно отвалившись на снятое седло, он спросил Акуна:
– А ты сам из каких мест?
Венед, тщательно вылизав миску, сказал добродушно:
– Это далеко отсюда. Надо плыть за три моря, и последним будет Понт Эвксинский. А потом зайти следует в устье Борисфена и четыре недели плыть на веслах вверх по течению, на середине пути одолевая пороги. Вот тогда и приплывешь к моим родным местам… Там есть городок один, Самбатом зовется. Его сарматы поставили, чтобы с нами торговать. Они нам сыр, мясо, шкуры, мы им меха янтарь, железяки… Вот в том городе я и живу. Жил… Эх по дурости я здесь! Взбрело мне в голову самому с римлянами поторговать. Набил я за зиму соболей, два ха-ароших тючка получилось, и добрался до вала Траянова. Там и продал весь товар…
– Так ты охотник? – перебил Акуна Эдик.
– Зимой, – усмехнулся венед. – Весной я – пахарь, под осень – жнец…
– Ну, продал ты меха, а дальше?
– Дальше? А что дальше… Дальше как раз даки войной пошли на римлян, Траяновы легионы бить. И закрутила меня та война, выкрутила и вот, аж досюда добросила…
– Мы с Акуном вместе были, – продолжил Регебал. – Десять лет уже… По горам прятались, в холода через Данубий по льду ходили, римлян резать. Вызнали прошлой осенью, что новый император на наши земли пожаловал, и решили в гости сходить, ножичками побаловаться… Великий Замолксис![129]Десять зим нам везло, а вот на одиннадцатую судьба отвернулась от нас…
– А ты, Уахенеб? – поинтересовался Лобанов.
Египтянин аккуратно вытер пальцы холстиной и заговорил негромко:
– Два года я был мастером паруса,[130] водил корабли из Александрии в страну арабов за миро и ладаном, ходил и в Индию… А той весной мне посулили большие деньги, и подрядился я возить оружие парфянам, добирался по Евфрату до самого Ктесифона. Там-то меня и прижали легионеры. Продали по дешевке иудею-работорговцу, тот перепродал меня в Сиракузах Трифону, а Трифон довез до Толозы…
Воцарилось молчание.
– А я восстание поднял… – негромко промолвил Кадмар и глянул исподлобья: все ли серьезны? Но никому смешно не стало.
– Против Рима? – поднял бровь Лобанов.
Кадмар кивнул.
– Грабят народ, – сказал он, – душат налогами… Я и побил квестора в Лугдуне, расписки долговые спалил, а деньги раздал тем, кому детей кормить не на что было. Зиму по лесу пробегал, а в апреле меня поймали…
– Да-а… – протянул Эдик и оживился: – Слушайте теперь, что я вам расскажу!
Лобанов вздохнул и поднялся.
– Ты куда? – подхватился Эдик.
– Коней гляну… Да ты ври, не стесняйся!
– Ха! Чего б я врал?! – возмущенно фыркнул Эдуардус.
И стал рассказывать о подвигах Сергия Роксолана на арене Колизея. Лобанов прошелся, похлопывая коней по теплым мордам, проверил узлы. Травы животинам хватало, а в бочажке отражала первые звезды чистая дождевая вода.
– …И тут они выпускают тигра! – с воодушевлением повествовал Эдик. – Громадного! Клыки – во! Когти – во!
Судя по уханью рабов, рассказ Чанбы имел успех.
– Закругляйся! – сказал Лобанов. – Спать пора! Завтра рано подниму, а тебя первого!
– А чего сразу я?! – возмутился Эдик, но не очень сильно и не слишком серьезно.
– Ладно, тогда ты дежуришь первым! Вторым будишь Гефестая, третьим дежурит Искандер! Меня растолкаете на рассвете! Отбой!
Лобанов завернулся в одеяло, меч положил справа, арбалет слева. Закрыл глаза – и провалился в черную дыру сна.
Проснулся он на рассвете. Было нехолодно, но воздух бодрил. Деревья вокруг поляны стояли черные и неподвижные, а небо пламенело всеми переливами розового.
Сергей протер глаза. Наконец-то он выспался! Проведя ладонями по траве, он умылся росой и проснулся окончательно. Друзья его спали, изображая коконы чудовищных бабочек. Лобанов пересчитал их. Шесть. Никто, значит, не смылся. Ну-ну… А где седьмой? Костер давно потух, а дежуривший Искандер бессовестно дрых. «Разбужу пинками, – коварно подумал Лобанов, – и спрошу, по-отечески эдак: «Дисциплинку нарушаем?..»
Он посмотрел на коней… Коней не было.
– Подъем! – заорал Лобанов, вскакивая. – Тревога!
Лагерь зашевелился, забарахтался. Подбежав к Искандеру, Сергей понял, что с дисциплинарными взысканиями придется повременить. Искандер лежал бледный и еле дышал. Лобанов стряс ему на лицо росы, похлопал по щекам.
– А где кони?! – возопил Эдик.
Искандер застонал и открыл глаза. И тут же сморщился, зашипел, заведя руку за голову. Поднес ладонь к глазам. Рука была в крови.
– Ударили по голове, – поставил диагноз Уахенеб. – Ну-ка…
С помощью воды, лечебной травки, сорванной Кадмаром, и относительно чистой холстины Искандера привели в божеский вид.
– Не помню ни черта! – выговорил Тиндарид. – Сидел, зевал… Кони зафыркали, помню, словно почуяли кого… Я подбросил веток, чтоб светлее стало, тут-то меня и скопытили…
– Эгей! – крикнул Гефестай. – Смотрите! Мы думали, тут чаща, а тут хоть слона води!
Лобанов посмотрел. За монументальными стволами прятался широкий проход.
– Гадство! – ругнулся Лобанов. – Не проверили все подходы, вот же ж…
– Что, и никто не слышал ничего?! – шумел Эдик.
– А что тут услышишь?! – осерчал Гефестай. – Вся земля хвоей усыпана, ходишь как по ковру!
– Ладно, хватит болтать! – оборвал его Лобанов. – Быстро собираемся! Акун! Глянь, следы есть? Куда эти гады двинулись?
Венед внимательно оглядел поляну, прошелся взад-вперед.
– Двое приходили, – сообщил он.
– Веди! Мы за тобой! Седла с собой берем!
Акун без шума скользнул за деревья. Лобанов двинулся следом. Гефестай шел последним.
Лес поредел, оставляя большие прогалы – хоть гуляй! Лобанова даже в жар бросило. «Позорники! – подумал он. – Перли, как бульдозеры, а тут аллеи целые!»
Следы вывели весь «контуберний» на дорогу.
– Совсем недавно прошли! – оживился Акун.
– Откуда знаешь? – спросил Эдик.
– А вона! – Венед показал на лужу. – Они тут шагали, и муть в луже не осела еще!
– Бегом марш! – скомандовал Лобанов.
– Погодите! – поднял руку Искандер. – Слышите?
Издалека доносилось тарахтение тележных колес и лошадиный топот. План в голове Лобанова не то что созрел, а оформился моментально, вспыхнул вдруг, как сигнальная лампочка.
– Искандер, Гефестай, Акун – на ту сторону! – скомандовал он. – Выпрягаем коней! Но чтоб без мокрых дел!
Трое метнулись через дорогу и скрылись за кустами ежевики. Лобанов поднял руку, требуя тишины. Громко сопящий Кадмар закрыл нос ладонью.
Из-за поворота выкатилась телега, запряженная шестеркой лошадей. На козлах сидела парочка легионеров – один правил лошадьми, другой бдил, держа руку на рукоятке меча.
– Щас мы их… – прошептал Эдик.
– Цыц! – сказал Лобанов.
Следом за первой показалась вторая телега.
– Эдик, Уахенеб, Регебал! – прошептал Сергей. – Снимаете вояк на задней телеге! Только без летальных исходов! Нам нужны кони римлян, а не их жизни! Кадмар, ты со мной!
Галл кивнул – понимаю, мол, серьезность момента.
Лобанов снял с себя арбалет и меч и бросился скачками к проезжающей телеге. Легионеры не замечали нападающих до самого последнего момента.
Колеса скрипели на все лады, а вояк мотало из стороны в сторону – то ли выпили изрядно, то ли кемарили.
Лобанов зашагал рядом с охранником. Положив тому руку на локоть, он спокойно спросил:
– Закурить не найдется?
Легионер подпрыгнул, вертя головой. Сергей сдернул его с облучка и врезал по шее, опуская в пыль обмякшее тело. Кадмар, возникнув за спиной возницы, уложил его, ловко опутав руки вожжами.
– Эгей! – крикнул Гефестай. – Готово!
– Распрягайте, хлопцы, коней! – отдал команду Лобанов. – Берите вы четырех, и мы!
– Не имеете права! – захрипел возница, с ненавистью глядя на Сергея. – Это лошади Девятого Аквитанского легиона!
Лобанов сунул ему под нос «удостоверение».
– Имею! – веско сказал он. – Девятый Аквитанский… Легатом у вас не Попликолла случайно?
– Поп-пликолла… – пролепетал растерянный возница, узревший печать самого принцепса.
– Далеко лагерь?
– Да как сказать… На берегу Дурания[131]лагерь, рядом с Биолиндумом…
– Ага… – сказал Лобанов. – Ну ладно, догоняйте!
– Вот и седла пригодились! – радостно воскликнул Эдик.
– Живо седлаем!
Удивленные лошади безропотно дали себя выпрячь и оседлать. Кадмар сбегал за арбалетом и мечом Лобанова, и Сергей крикнул:
– По коням!
– Догнать и перегнать! – заорал Эдик.
– Даю поправку: догнать и перебить!
Обозные лошади были не чета вороным скакунам, но рысили, старались. А вот Радамист допустил ошибку – ехал не спеша, полагая, что пешком конника не догнать. Ехал младший питиахши, любовался видами, совершенно не учитывая фактор находчивости. И фактор внезапности.
В последнюю секунду жизни он нюхал сорванный листочек, растертый в пальцах, а миг спустя падал с седла, слепо хватая пальцами окровавленный наконечник стрелы, торчащий из груди.
Четверо нумидийцев полегли разом – арбалеты выстрелили залпом. Испуганные вороные закрутились, но быстро опомнились, признав хозяев.
– Хороший мой, хороший! – ворковал Лобанов, гладя альпа. Конь хватал его за руку теплыми губами.
– Письмо! – крикнул Искандер, склоняясь над трупом Радамиста.
Он бережно вынул кисту – кожаную трубочку-футлярчик с оловянной печатью на черной бечевке. Аккуратно вскрыв кисту, Искандер достал скрученный папирус и развернул его.
– «Легату Лукию Геллию Попликолле от Гая Авидия Нигрина, – громко зачитал Искандер. – Сальве! Послужить благому делу ты можешь, выдвинув вверенные тебе когорты к Риму. В канун июньских ид триремы Мизенского флота будут ждать тебя и твоих воинов в бухте Пана, что против Нарбо Мартиуса. По прибытии разместитесь в Лаврентском лесу».
– Во как! – прокомментировал Гефестай.
– Канцелярские принадлежности с собой? – деловито спросил Лобанов.
– Всегда!
– Пиши!
– Диктуй!
– Текст тот же, только дату смени. Не «в канун июньских ид», а «в июльские календы»![132]
– Понял!
Прилежно выводя буквы, подделываясь под руку Нигрина, Искандер написал письмо, скрутил и сунул в кисту.
– Готово!
– Моя очередь, – сказал Эдик и занялся печатью. С помощью иглы он сковырнул оловянный кружочек, обвязал кисту по новой, вдел шнурок в печать и обжал ее, пристукивая камнем через кожу.
– Как тут и была!
– Вперед!
Оставив обозных лошадей пастись рядом с дорогой, команда Лобанова вскочила на своих и помчала на север, к Дуранию.
Дорога вильнула, стелясь подле края утеса, и сквозь чахлые, кривые сосенки Лобанов разглядел мутный Дураний, подобно коричневой змее петлявший по зеленой долине. На том берегу, среди лесистых холмов, четко очерчивал углы военный лагерь. И стены, и башни были рублены из дуба, а правильные линии стриг и хемистриг застраивались деревянными бараками. С двух сторон к каструму примыкал канаб – городишко Биолиндум.
– Сделаем так, – решил Лобанов. – Акун, Кадмар, Уахенеб и Регебал останутся за стенами. Мы проходим в лагерь, а вы ждите в канабе.
Рабы кивнули.
Контуберний «спецназначения» перешел через мост и углубился в лабиринт канаба. Похоже было на заброшенный колхоз, не одолевший рыночных отношений после идиотской перестройки, – те же скособоченные избы, поваленные заборы, волосатые мужики на ступеньках крылечек…
Створка ворот, ведущих в каструм, была открыта. Рядом, оперевшись на копье, дремал страж. На верху башни, смахивая на вертухая, топтался еще один легионер.
Приближение Лобанова, его друзей и рабов пробудило стража ворот. Хмурый воин осведомился:
– Куда прешь?
Лобанов поднял над собой кисту с письмом.
– Письмо для Лукия Геллия Попликоллы! – громко оповестил он.
Страж свистнул, часовой на башне дунул в трубу. Из-за ворот показался более чем упитанный кентурион. Дыша ртом, он оглядел прибывших и скомандовал:
– Проходите! Без оружия!
Лобановцы сняли перевязи и передали рабам. Акун и Кадмар взяли под уздцы по паре вороных и повели прочь. Уахенеб с Регебалом повлекли мустангов из Камарга.
– Пошли! – обронил Лобанов.
– Прямо в логово врага! – восхитился Эдик, но Сергей уловил нотку неуверенности в его голосе.
Они дошагали до претория, застроенного добротными двухэтажными домами из дикого камня и бревен. Кентурион подвел «спецназовцев» к дому легата и притормозил.
– Ты входишь, – ткнул он пальцем в Лобанова, – а вы ждете здесь!
Сергей открыл дверь и прошел темным коридорчиком в светлую комнату. Передняя стена ее была завешена огромной медвежьей шкурой. Напротив двери располагался крепкий, тяжелый стол. За крепким, тяжелым креслом торчали штандарты – имаго и аквила. Под столом хоронился сундучок.
Лукия Геллия Попликоллу Лобанов разглядел не сразу. Легат неподвижно стоял возле узкого окна и дышал свежим воздухом. Рама, заделанная промасленным полотном, была открыта по случаю жаркой погоды.
– Сальве! – грянул Лобанов.
Попликолла оглянулся и протянул руку. Сергей подошел строевым шагом и вручил письмо. Наступал самый ответственный момент… Попликолла пробежал письмо глазами, кивая и оттопыривая губу.
– Благодарю… – промычал он. – Как тебя?
– Радамист! – гаркнул Лобанов.
– Благодарю, Радамист. Я ждал этих вестей. Задержись, я составлю ответ…
С этими словами легат вышел, а Сергей перевел дух. Кажется, проносит…
Вновь в коридоре загрюкали шаги, и в комнату ввалились Мир-Арзал и Даврон. Лобанов похолодел и отступил к стене. С улицы донеслись крики, он узнал голоса Эдика и Гефестая. Потемнело – в оба окна просунулись галлы-ауксиларии, натягивавшие луки.
– Ты попал! – сияя, сообщил Мир-Арзал.
Шавкат с Исматом вошли в комнату, целясь в Сергея из арбалетов. Дюжие легионеры, топавшие следом, отодвинули их в сторону и окружили Сергея.
– Сопротивление бесполезно! – отчеканил один из них.
Сергей глубоко вдохнул и медленно выдохнул – натура звала на бой. Натура, однако, дура. Допустим, пятерых-шестерых он замочит, но справиться с Девятым Аквитанским легионом… Без пользы делу.
Легионеры крепко ухватили его за руки и повели. Друзья проиграли вместе с ним. Эдика, Гефестая и Искандера держали по двое за ноги, по двое за руки, а другие, тоже разбившись по парам, прилаживали к их шеям колодки-патибулумы.
– Сесть! – скомандовал дюжий легионер со шрамом через все лицо.
Сергей сел. Две половинки патибулума зажали его шею, бронзовые шпильки скрепили конструкцию.
– Руки!
«Интересно, – подумал Сергей, – прибьют или привяжут?»
Кисти прижали к патибулуму, и длинные железные гвозди, продрав углубления на запястьях, вогнались молотком в дерево. Бедный Иисус… Больно-то как!
– Поднимайся!
Сергей с трудом поднялся.
– Вперед!
«Крестный ход…» – мелькнуло у Лобанова. Вот так вот, сгибаясь под тяжестью колодки, шествовал Иошуа Ноцри по улицам Ершалаима. А в колодке полста кило… Вот и сам крест. Дожил…
На плацу были аккуратно вкопаны четыре столба-крукса. Лобановцев подвели к ним, дружными усилиями подняли патибулумы на верха столбов и укрепили подпорками. Сильные жестокие руки скрестили Лобанову ноги и вогнали гвозди в подъемы стоп. «Бож-же мой, до чего ж я хочу поверить в тебя…»
Лобанов оглядел довольные морды легионеров, откровенно счастливых Мир-Арзала и Даврона. Поднял глаза к небу. «Святой Сергий…»
Его тело оседало, вес переносился на ноги. Жгучая, режущая боль закусила пальцы, руки запылали огнем – проклятые гвозди давили на срединные нервы.
Лобанов подтянулся на руках…
Прошел первый час пытки. Руки, задранные кверху, ослабели, мышцы рвало жестокими судорогами, пропуская в мозг непрерывную пульсирующую боль. А потом настал момент, когда Сергею недостало сил подтянуться. Мышцы груди будто парализовало – он часто и мелко вдыхал, а выдохнуть не мог. И новая боль! Она раздирала грудь – сдавленное сердце редкими, тяжелыми толчками гнало густеющую кровь, а истерзанные легкие содрогались в тщетных попытках ухватить хоть глоточек воздуху.
– Хорошо висим! – прохрипел Эдик.
«Отче! Не прощай им, ибо знали, что делали!»
Смертный мрак, обиталище ужаса, накрыл Сергея.
«Совершилось?..»
Патибулум вдруг съехал вниз. Тело скрючило болью, зато изголодавшимся легким удалось добыть глоток воздуха.
Лобанов выплыл из загробного мрака в темноту ночи, теплой галльской ночи.
– Стоп! – сказал пьяный голос и прочистил ноздри. – Харэ! Щас я…
Левая нога повисла – гвоздь выдернули. Продрало болью ногу правую. Лобанов мелкими вдохами питал организм кислородом. Какое это счастье – делать вдох!
– Все! Опускай!
Зашуршала веревка, и ноги Сергеевы коснулись земли. Он тут же повалился, бурно дыша. В глазах прояснилось, и Сергей разглядел своего спасителя. Это был Шавкат, пьяный, слюнявый, мерзкий. Он шатался и кривил лицо, словно проговаривая некие слова, неслышные посторонним.
– Кык… – выдохнул Шавкат. – К-каждому – свое! По-ал? Щас ты… это… плясать будешь! По-ал? Я так хочу, по-ал?! Ну, чего разва… разлегся тута?! Быстро вскочил! Слышь, ты? Танцор диско?
Последнее выражение показалось Шавкату блестящим образчиком искрометного юмора, и он сложился, повизгивая от смеха и качая головой.
Сильно шатаясь, подошел Исмат.
– А где танцы-шманцы? – игриво удивился он. – Обжиманцы?
Исмат прыснул, и уже оба веселых и находчивых зареготали в голос. Лобанов совершил усилие и сел. Опираясь на ребра ступней, поднялся на ноги. Так было больней, зато заразы меньше попадет в раны. Почему-то вопросы санитарии и гигиены очень беспокоили его в тот момент.
Ноги дрожали, патибулум гнул к земле. Но глаза ожили, рассмотрели костры неподалеку, размашисто жестикулировавшие силуэты. До ушей доносился пьяный смех и девичьи взвизги. «Никакой военной дисциплины у Попликоллы…»
– Станцевать тебе? – просипел Лобанов, срывая корочку, запекшуюся на искусанных губах.
– Просим, просим! – заорал Исмат, валясь на задницу.
Лобанов шагнул и, как только мог резко, ударил Шавката концом патибулума. Тяжелая перекладина распятия смяла Шавкатов череп. Исмат захныкал, быстро-быстро пятясь задом.
– С-суки!..
Из темноты выскочили двое легионеров. Лобанов нанес тому, кто подскочил ближе, удар ногой, но не достал – патибулум откачнул его в другую сторону.
– Это я! – сдавленно крикнул легионер. – Кадмар!
– Ты?! – прохрипел Лобанов.
– Я, я! Мы все здесь! О, боги! Регебал! Срочно клещи!
– Щас!
Мелькнула тень в тунике легионера.
– Ребят, ребят снимите… – простонал Лобанов.
– Сейчас, сейчас…
Сергея подхватили и отнесли в темноту. Рядом уложили клекочущего и свистящего Гефестая. Примчался Регебал с огромными кузнечными клещами, рыча, вцепился ими в широкие шляпки гвоздей и выдрал их, освобождая Лобанову руки. Вынул шпильки, разъял патибулум. Сергей сел, роняя дрожащие руки, скрюченные болью. Руки-крюки…
У разведенных костров зашумели, там замелькали тени, донесся звук бегущих ног.
– Скорее! – выдохнул Лобанов. – Уходим! Коня!
Из темноты выпрыгнул Акун, он вел под уздцы вороного.
– Ай, что делали! – болезненно сморщился венед. – Дай, подсажу!
– Я сам!
– Руки размозжишь!
Поддерживая Лобанова за пятку, Акун почти забросил Сергея в седло.
– Тревога! – заревел знакомый голос, и из темноты выбежал Попликолла в одной тунике, облитой вином. Не различая лиц, он скомандовал Акуну и Регебалу:
– Взять их!
Регебал ощерился. Выхватив меч, он от души рубанул. Легат распался до пояса.
– Эдик! Гефестай! Искандер! – крикнул Лобанов.
– Здесь мы…
– Уахенеб где?
– На воротах он!
– Уходим!
Лобанов намотал поводья на предплечья, и коленями сжал теплые бока коня. Где-то сзади метались почти неразличимые фигуры легионеров, гремели щиты, звякало оружие. Провыла и захлебнулась букцина.
– Быстрее! Быстрее!
Скачками приблизились ворота. Костер у привратной башни осветил Уахенеба в римской форме. Египтянин махал рукою, торопя своих, потом вскочил на камаргского жеребца и поспешил замыкающим. Шум, звон и топот стали отдаляться.
– За мной! – крикнул Кадмар, поворачивая на выезде из Биолиндума не к мосту, а в холмы.
Лобанов перечить не стал. Кадмар – местный, ему лучше знать, куды бечь…
Яркая луна серебрила дорогу, глубокой синью выделяя возвышенности, чернилами заливая низины. Великанские сосны застили небесный свет, но Кадмар направлял коня почти на ощупь, еловые лапы гладили Лобанова по голове, обмахивая лицо наросшим мхом.
– Спасибо, что пришли… – раздался слабый голос Искандера.
– Да ладно… – смутился Акун. – Мы час прождали, другой… Думаем, что-то не то! Ну и в лупанарий двинули! Там же наверняка кто-нибудь из каструма резвится! И точно! Надавали мы тем воякам по кумполу, нацепили на себя ихние панцири со шлемами, и вперед!
– И пароли вызнали! – захохотал Кадмар. – Подскакали к воротам, нам орут: «Пароль!» Мы им: «Оптимус! Отзыв!» Те сразу: «Максимус! Проходи!» Ха-ха-ха!
– Сергий… – негромко сказал Акун. – Можно тебя так называть?
– Конечно…
– Хоть теперь объяснишь, в какую заваруху мы влезли?
Лобанов помолчал.
– Заговорщики хотят убить принцепса, – сказал он, – а мы им не даем.
– А что он вам – отец родной?
– Нам он никто, но принцепс хочет мира, и это хорошо для всех. Если бы вместо Траяна был Адриан, Дакийской войны не случилось бы! И ты с Регебалом не стоял бы с побеленными лапами…
– Может, и так… – пожал плечами Акун. – Мир… Хм.
– Приехали! – сказал Кадмар.
Он спешился и повел коня за собой. Остальные поехали шагом, ориентируясь на звук и отблески лунного света на доспехах Кадмара.
Лобанов напрягся и разглядел высокий частокол, украшенный черепами – коровьими, медвежьими, человечьими. Кадмар нащупал калитку и затарабанил по толстым доскам. Минуту спустя старческий голос спросил:
– Кого там нелегкая принесла?
– Это я, дед! – отвечал Кадмар.
– Дня тебе мало?
Калитка со скрипом отворилась, и зыбкий луч высветил старика во всем белом, с длинными седыми волосами и бородой.
– Кадмар…
– Дед!
Старик крепко обнял внука и сказал со вздохом:
– Заходите, коль уж пришли!
– Раненые с нами, дед, помочь им надо!
– Где ранили-то?
– Римляне распяли!
– Ах, римляне… Заносите!
Акун с Регебалом и Уахенеб с Кадмаром перенесли своих хозяев в большую круглую избу, выстроенную из вертикально вкопанных бревен. Внутри горел огонь, в очаге из камней, сложенном в центре. Редкий дым уходил в круглое отверстие в крыше.
Лобанова уложили на топчан, застеленный овчинами в несколько слоев, и дед Кадмара осмотрел раны.
Ворча неразборчиво, он прошаркал к дальней стене. Звякнул котел.
Дед пошел вокруг, снимая со стен букетики трав, мешочки какие-то, горшочки. К одним зельям он принюхивался, другие сыпал в котел не глядя. Подлил воды и поставил на огонь.
– Всем молчать! – грозно предупредил старик. – Никто чтоб не касался металла!
– Он у тебя друид? – шепотом спросил у Кадмара Лобанов.
– Да! – шепнул галл. – Он эвбаг![133]
– Ти-хо! – каркнул дед.
Он достал поварешку из человеческой кости и принялся размешивать варево, водя над ним рукою, похожей на куриную лапку, и ворожа.
– Не смертной силы прошу у богов, – глухо проговаривал друид, – а соку жизни! Не яд варю, а зелье благое! О выдохе едином твоем молю тебя, Таранис![134] Слезу малую выдави из очей сухих! Даруй мощь здравую, Беленос[135]… Заклинаю духов лесных, владычицу реки, хозяина поля дикого! Поделитесь со мной! Заденьте краем одежд! Отсыпьте, чего у вас много, а нам не дано!
Долго колдовал старик. По круглой хижине потянуло странным запахом – и травы угадывались, и горелым пованивало. Сняв котел с огня остывать, друид промыл раны Лобанову, Искандеру, Гефестаю и Эдику, шепотом читая заговоры. Потом черпал из котла теплую, густую массу, намазывал ее на сквозные ранения, как масло на хлеб, мхом болотным обкладывал, тряпицею чистой заматывал. Снадобье зверски щипалось и жгло, но Лобанов рад был и такой «скорой помощи».
– Пей! – приказал друид, поднося к губам Лобанова чашу.
Сергей послушно выцедил терпкую жидкость, похожую на хвойный отвар. Его потянуло в сон. Это было тихое блаженство – уходила боль, забывались недавние муки, накатывала нега, подступала к глазам дремота… Неясные шорохи проникали из мира в сон, змеиное шипение касалось слуха, стрекот сверчка, треск догорающего полена, бой часов и далекий, очень далекий девичий смех…
– …Мир – это страшный хаос, явившийся из ужасающей бездны, – услышал Лобанов изо сна говорок друида-эвбага. – Потому и люди от рождения злы и порочны… Нужно пройти долгий путь праведности и добродетели, чтобы очиститься…
– А как же быть воину? – донесся голос Эдика.
– Ты думаешь, что тропа войны – это путь зла? Нет, это путь справедливости! Причинение смерти праведно, если умертвие тождественно воздаянию!
– А если кто мечом добывает славу и золото?
– Золото добывает грабитель, а слава достается герою…
Лобанов разлепил глаза и огляделся. В избе друида было полутемно, через дымогон проливался мягкий предзакатный свет. Старик сидел на топчане, в ногах у Эдика, и вертел в руках омелу, похожую на пышный венок. Рабов видно не было.
– Это омела? – спросил Эдик.
– Да, это «целитель всех скорбей»… – ответил эвбаг охотно. – В шестую ночь после полнолуния я одеваюсь в белое и срезаю омелу золотым ножом с вершины дуба…
– И в моем племени дуб считают священным деревом, – неожиданно для себя самого высказался Лобанов.
– А какого ты племени? – с интересом спросил друид.
– Вообще-то я росс, но меня называют роксоланом…
– Это один народ, – сказал друид. – Вы роднитесь с венедами, с савирами, со скифами и сарматами, с готами… Это путь любви, он даст внукам ваших внуков великое могущество ума, а женщины будут славиться красотою.
– Скажи мне, кудесник, любимец богов, – промолвил Лобанов, – что станется в жизни со мною?
Друид не удивился вопросу. Он отломил пару ростков от омелы и бросил их в огонь.
– Тебе предстоит сложный путь, – молвил он. – Тяжелый, трудный, опасный… Ты будешь терять дорогое и находить ценное. Но путь твой прям, он ведет тебя к славе и величию… – Помолчав, друид добавил: – Большего я не открою тебе… Нельзя человеку, идущему дорогой видеть все повороты и конечную остановку… Ну-ка, посмотрим…
Друид пересел к Лобанову и осторожно смотал с ног бинты.
– Пальцами пошевели, – велел эвбаг.
Сергей пошевелил, ожидая всплеска боли. Ан нет – рана заныла, но не сильно, так, словно уже две недели минуло, и пробитые гвоздями дыры поджили.
– Хорошо, – кивнул друид. – Еще денек полежишь, и все…
– Денек? – недоверчиво спросил Лобанов. Он сел, упираясь ранеными руками, и только потом, когда утвердился, отдернул их. – Забыл совсем… – пробормотал Сергей.
Старик смотал бинты с его запястий, и Лобанов, не веря глазам своим, уставился на пятнышки розовой кожи, затянувшие дырки в плоти.
– Уже?! – изумился он. – Сколько же я спал?!
– Одну ночь, – улыбнулся друид, – и один день.
– Ничего себе…
Из-за стены послышались голоса, заржали кони. Со скрипом отворилась дверь, и в избу ввалились веселые Акун и Кадмар, раскрасневшиеся, с блестящими глазами.
– Ух! – воскликнул Кадмар. – Охота была, что надо! Вепря завалили!
– Старого небось взял, – проворчал друид, – мясо как дерево…
– Молодого секача, дедуль!
За дверями ударил топор, разделывая тушу. Уахенеб, напевая заунывную мелодию, втащил в дом полный таз свеженины.
– Дай я! – закряхтел Эдик. – Угощу вас шашлычком!
– Дайте ему! – прогудел Гефестай. – У него вкусно получается! Плавали – знаем!
Лобанов привалился к стене, испытывая прелесть выздоровления и драгоценное чувство товарищества.
Двумя днями позже эвбаг, звавшийся, кстати, Кианом сыном Ниаду, съездил в Биолиндум и вернулся с тюком одежд. Лобанову достались прочные штаны с вышивкой по лампасам, мягкие полусапожки, рубаха, тканная изо льна, и куртка с бахромой по швам – это чтобы кожа быстрее высыхала после дождя.
На прощальном пиру гладиаторы, рабы их и старый Киан хорошо угостились дичью, изрядно хлебнули хмельного меду и отправились в обратный путь. Друид вывел весь «контуберний» в священную дубовую рощу. Дубы тут стояли огромные, как баобабы, кряжистые, оплывшие, самому молодому дереву было лет триста, а гигантский дуб-патриарх был ровесником Омира, то бишь Гомера.
– Отсюда ступайте между восходом и югом, – напутствовал друид. – Если тропа упрется в чащу, пробирайтесь от камня к камню, на коих выбит крест. Камни выведут вас на новую тропу… Ступайте!
Лобанов прижал пятерню к сердцу и низко поклонился старцу, увенчанному дубовым венком.
– Спасибо тебе! – сказал он с чувством.
– Боги на вашей стороне, – усмехнулся друид, – мои Руки лишь исполняли их желание…
Сергей взобрался на вороного, Эдик, Искандер и Гефестай последовали примеру командира. Четверо рабов вскочили на своих мустангов. Кавалькада шагом спустилась с холма, где росла священная роща, и углубилась в лес. На опушке Лобанов обернулся – сухонькая белая фигура друида, опиравшегося на посох, стояла под сенью Дубовых ветвей, как статуя Прощания и Одиночества…
Мост через Данувий, выстроенный Апполодором из Дамаска, поражал и роксолан, и сарматов, и самих римлян. Казалось невозможным укротить могучую реку, шумнокипящую, словно море, и тем не менее, вот он, мост! Ровно двадцать отвесных башен-быков дыбились со дна Данувия, поднимая каменные пролеты на высоту седьмого этажа. Речная вода ревела и пенилась, обтекая опоры, но те стояли нерушимо – мост строили на века.
Дотягиваясь до левого, дакийского берега, это чудо света продолжалось предмостными укреплениями – четыре квадратных башни-кастеллы, всего лишь этажей пяти в вышину, соединялись вместе толстою стеной. Дорога с моста выходила из узких ворот, а справа вытягивалась тридцатишаговая наблюдательная башня.
Свой пурпурный шатер Император Цезарь Траян Адриан Август приказал поставить на правом берегу, против входа на мост.
Принцепс гулял по обширному шатру, оттягивая время. Выйдешь наружу – и тебя подхватит река по имени Текучка, закружит в бешеной своей стремнине, накроет волной неотложных дел… Он стал как та мышка, виденная им в жаркой Иудее, – сидит, дура, у песчаной стенки и роет себе норку. А песок сыпется сверху, сыпется… И чем энергичнее работала лапками эта дура ушастая, тем больше приваливало песка. Так и тянуло задавить ее, чтоб не мучалась, не расходовала силы и время на бесполезный труд…
Адриан подошел к большому круглому зеркалу, висящему на опорном столбе, оглядел себя. Нормально сохранился, принцепс… Лобастая голова с курчавым волосом, темно-русая борода с кудрецом скрывает шрам, полученный на охоте. Глаза смотрят пристально и зорко. Адриану стукнуло всего сорок два, он был полон сил и энергии. Родись он недалеким и туповатым, то был бы счастлив теперь, заняв трон великой империи. На беду, Адриан отличался умом и сообразительностью. Недоверчивый, дотошный педант – вот каким он парнем был. И понимал прекрасно, что власть императора – это огромнейшая ответственность, когда ежедневно приходится решать проблему выбора, играть с судьбой и обстоятельствами в шахматы, где каждая пожертвованная фигура – тысячи жизней подданных. Ах, если бы не этот тяжкий груз!
Адриан покосился на клепсидру и сморщился. Пора! На тунику из тирского пурпура он накинул белую тогу с багряным подбоем в ладонь шириной, перехватил ее на плече перламутровой фибулой. Подцепил пальцами ног шитые золотом сандалии. Начнем рабочий день!
Адриан придал лицу выражение спокойного величия и вышел из шатра.
Торжественно протрубили фанфары. Манипулы почетного эскорта, выстроенные в полукаре, подняли копья, перевитые красной материей. Конные турмы салютовали, вскинув клинки.
– Аве, Император! – грянули сотни глоток.
Небрежно раздвинув строй преторианцев в золоченых панцирях, прошел Гай Светоний Транквилл, друг и личный секретарь.
– Не кажется ли величайшему, – заулыбался он, – что мой титул давно пора утвердить официально?
– Какой еще титул? – поинтересовался Адриан, чуя подвох.
– Как?! – комически изумился Светоний. – Друг Императора!
– Ты неисправим! – улыбнулся Адриан. – Пойдем, я буду принимать посла от роксолан…
– Слушаюсь, величайший… Осмелюсь напомнить – императорская трирема уже подана к причалу.
– Вот и отлично! Распрощаемся с этими кочевниками и в Рим! Устал я уже смотреть на этих варваров!
– А я – нюхать!
Рассмеявшись, Адриан прошествовал на мост. У величественной арки моста императора поджидал Марций Турбон, суровый, коренастый малый, назначенный наместником в Дакии и Паннонии. Для придания авторитету Адриан удостоил Турбона повязок префекта Египта.
– Величайший… – поклонился Турбон. – Посол роксолан Фратанч ждет на мосту.
– И как ему наш мостик? – не удержался Светоний.
– Посол находится под сильным впечатлением, – усмехнулся Турбон.
– То-то! – важно сказал Светоний с таким видом, будто сам только что выстроил мост через Данувий.
Адриан, шлепая сандалиями, прошел на мост. Данувий бесновался далеко внизу. Тело поневоле ждало качания, но не дожидалось. Даже легкой дрожи от свирепого набега воды не передавалось ногам. Крепко строил Аполлодор!
Посол от роксолан оказался мужчиной в самом расцвете сил. Его длинные черные волосы были собраны в два пучка, их придерживал широкий обруч вокруг головы. В рубахе из тонко выделанной кожи, расшитой бисером, и в таких же кожаных штанах, Фратанч сидел верхом на белом коне, недвижим и бесстрастен. Сбрую коня украшали скальпы, снятые с врагов.
– Да будут крепки копыта ваших коней и здоровы все ваши дети! – поприветствовал императора роксолан, ловко покидая седло.
– И твои тоже! – ответствовал император.
– Распараган от наших родов, – торжественно заговорил посол, – Спадин от аорсов и Сатрак от сарматов шлют тебе привет, император, и подтверждают данное слово!
– Я рад, – просто сказал Адриан. – Передай Распарагану, Спадину и Сатраку, что сенат и народ римский верны данным обещаниям! Мир!
– Мир! – провозгласил Фратанч.
Низко поклонившись, роксолан выпрямился, храня достоинство, и взлетел в седло. Буйногривый конь встал на дыбки, разворачиваясь. Грохнул копытами по каменным плитам, заржал, рванул на левый берег.
Адриан пошагал на берег правый.
– Ты веришь, величайший, слову, данному варварами? – осторожно спросил Светоний.
Марций Турбон хмыкнул пренебрежительно.
– Я верю, – сказал император, – что некоторое время на границе будет спокойно и орды кочевников не будут штурмовать Траянов вал!
Под аркой моста нарисовался молодой преторианец. Его золоченый панцирь покрывала пыль, а лицо сияло. Как же, он видит самого принцепса!
– Аве, Император! – воскликнул преторианец и протянул Адриану кисту с болтавшейся печатью.
– От кого? – спросил император, раскупоривая кисту.
– От префекта претории Публия Ацилия Аттиана! – отрапортовал гонец.
Адриан вытащил папирус, раскрутил свиток и углубился в чтение. На лбу императора прорезалась глубокая морщина.
– Плохие известия, величайший? – тихо поинтересовался Светоний.
– Да, – хладнокровно сказал Адриан и повернулся к преторианцу: – Ступай помойся и пообедай. Пока не отдохнешь, ответа все равно не получишь.
– Да, мой Император! – сказал преторианец восторженно и поспешил исполнить приказ.
– Аттиан сообщает о заговоре, – по-прежнему хладнокровно поделился Адриан.
– Кто? – вздернул голову Турбон.
– Все те же! – усмехнулся Адриан. – Нигрин, Квиет, Пальма, Цельс!
– Всех убить! – высказался Светоний, словно подбрасывая императору идею.
– Есть одна закавыка, Светоний, – усмехнулся Адриан. – Все заговорщики – сенаторы и консуляры, и их ни казнить, ни даже арестовать нельзя без решения сената.
– Хорошо устроились!
– Да уж… Вот что, Светоний. Отпиши Аттиану следующее… Все четверо опасны не сами по себе, угроза кроется в тех кентуриях и алах, которые заговорщики наверняка уже подтягивают к Риму…
– И в золоте! – подсказал Светоний.
– Да! Пусть Аттиан тайно, без шума, расточит наемников Нигрина и Квиета и перекроет золотые ручейки, питающие заговор! Беззубый лев, изнуренный голодом, неопасен.
– Бегу, величайший! – сказал Гай Светоний Транквилл и поскакал к шатру, щелкая сандалиями.
– Никакого величия… – проворчал Турбон.
– Мальчишка! – улыбнулся Адриан.
Ацилий Аттиан сам открыл дверь входящему. Это был Волкаций Тулл, кентурион фрументариев, разведчиков и тайных агентов.
– Сальве, достопочтенный! – тихо проговорил Волкаций и прошмыгнул в кабинет.
– Ну?! – нетерпеливо сказал префект.
Волкаций Тулл, среднего росту и неприметной внешности, одетый в цивильное платье, легко терялся в любой толпе, но в кабинете Аттиана он мог позволить себе быть, а не казаться.
– Операция «Квадрига» идет полным ходом, – доложил кентурион. – Мы подкупили Децимиана, раба, что служит лампадарием в доме Нигринов, и он шепнул мне пару слов… Так вот, те две алы арабских конников, что собрались в Капуе, трогать не надо…
– То есть? – нахмурился Аттиан. – У меня все готово…
– Арабов собираются этой ночью перевести ближе к Риму, – перебил достопочтенного Волкаций, – и разместить на вилле Клодия, что на южном склоне Альбанской горы, между рощей Дианы и Ферентинской рощей!
– Ага… – протянул префект. – Да, это меняет дело! Ты предлагаешь встретить их по дороге?
– По дороге? – механически повторил Волкаций. – Нет, многие разбегутся, и лови их потом… Лучше накрыть всех прямо на вилле!
– Правильно мыслишь, – кивнул Аттиан. – Сделаем так… Ты расставишь своих людей по всем дорогам – по Тибуртинской, Номентской, Латинской и Лабикской, по обеим Ардейским, по Лаврентской… Короче говоря, по всем! Путь не перекрывать, просто следить, кто и куда движется. Всякие подозрительные группы негласно сопровождать! Особенно если встретятся темнокожие…
– Да, достопочтенный…
– И еще. Пусть твои люди займут посты по городу – на форуме, на Палатине, везде. Дома Нигрина, Пальмы, Цельса взять под наблюдение, засылайте агентов, подкупайте рабов и слуг!
– Да, достопочтенный. Я могу идти?
– Ступай, Волкаций… Я надеюсь на тебя.
– Я не подведу, достопочтенный…
Аттиан проводил Тула и подошел к окну. Внизу маялся Децим Юний.
– Децим! – окликнул его префект. – Срочно найди мне кентурионов Публия Цервия, Веттия Хилона, Невия Турпиона и Авла Веленция! Мухой!
– Будет исполнено!
Децим почесал в расположение, а обратно примчались пятеро. Аттиан построил кентурионов и дал вводную:
– Сегодня ночью займете виллу Клодия. Всех, кто будет на месте, арестовать и спрятать до утра в эргастул.[136] Ночью туда прибудут две алы конников-арабов… Ваша задача – всех впускать и никого не выпускать! Все арабы до единого, должны быть уничтожены!
– Ночь будет лунная… – осмелился вставить слово Авл Веленций. – Но все равно темновато…
– Вкопаете в землю десятка два амфор из-под зерна и наполните маслом на две ладони! Расставите в нужных местах светильни на треножниках и тоже заправите! Когда арабы войдут, по сигналу зажгите огонь! И вот еще что… Никто не должен видеть и слышать, что происходит на вилле Клодия. Проберетесь туда пешком, всем бойцам выдайте черные плащи. Публий Цервий! Набери до полусотни верных вигилов, пусть постоят на страже, не подпускают любопытных к вилле. Исполняйте!
Кентурионы выбросили руки, отдавая честь.
Стояла глубокая ночь, но яркая луна заливала холмы и долы, выбеливая храмы, углубляя черноту рощ и садов. Хвала Аль-Иляху!
Нахар ибн-Унфува таращил в темноту зоркие, круглые как у совы глаза. Позади него мерно топотали конные сотни. Проводник, молчаливый эллин с клеймом на плече и на лбу, ехал рядом с Раххалем, но не обращал на шерифа внимания. Презирал? Раххаль усмехнулся. Пусть только до места доведет, там разберемся…
Алы шли полями и лугами, в удалении от дорог, обходя поселки и виллы.
– Долго еще? – спросил шериф.
Эллин мотнул головой.
– Кориолы мы уже миновали, – сказал он глухо, – сейчас проедем меж двух озер, оставляя слева Арицию… Еще миль шесть.
– Один фарсах![137]– успокоенно кивнул Раххаль.
Склон Альбанской горы, заросший кустарником и редкими чащами, был пологим и движение конницы не задержал. Вскоре конь Раххаля выбрался на обширную террасу, поросшую высокой травою, блестящей в лунном свете, как гибкие клинки. Нагромождением темной зелени предстала вилла Клодия.
– Пришли! – сообщил эллин и показал рукой: – Ворота с той и с этой стороны!
– Ал-Ала ибн ал-Хидрими! – негромко проговорил Раххаль. – Шаран ибн-Мурара! Ваши сотни заходят в передние ворота! Вашхия ибн-Харб! Икрима ибн-Абу-Джахль! Заводите своих в правые!
Конная лава разделилась на два потока и устремилась к высоким решетчатым воротам в каменной стене, ограждавшей парк и сад виллы Клодия. Не глядя, Раххаль вытащил кинжал и ударил без замаха, по рукоять всаживая лезвие под сердце эллину, не проявившему к Нахару ибн-Унфуве должного почтения.
Арабы разошлись по аллеям парка, их кони топтали клумбы, поднимая хвосты, валили навоз на мраморные плиты.
– Закрывайте ворота! – приказал Раххаль.
Смазанные петли не скрипнули, замкнули кованые створки с негромким лязгом. Заухал филин… И тут же десятки ярких огней занялись по всей вилле, поднялись, заплясали столбы яркого пламени, высвечивая каждую аллейку, каждую полянку с торчащей посередке статуей или брызжущим фонтаном. Завыли сотни черных демонов ночи, появляясь ниоткуда, и сотни клинков обрушились на арабов, сотни стрел прилетели из тьмы, обрывая жизни сынов пустыни. Кони испуганно визжали и ржали, орали всадники, стучали копыта, и лязгала сталь. Эхо загуляло по парку, отражаясь от стен виллы и затухая среди деревьев.
– Мечи вон! – заорал Раххаль. – Бей! Бей!
Стрела пронзила ему руку. Еще одна пригвоздила ногу к луке седла. Нахар зарычал, перебрасывая меч в левую ладонь, и тут справа возник человек в черном плаще. Молча и деловито он проткнул Раххалю бок длинной спатой, прорезая печень и останавливая сердце…
Рассвет, проливший на виллу призрачное сияние раннего утра, неразличимо смешал зарю с туманом и белесым чадом погасших светилен. В сером сумраке бродили зловещие фигуры в черном, словно слуги Плутона, собиравшие души грешные.
– Публий! – глухо сказал один из черных. – Телеги полны!
– Уводите их! – ответил другой, закутанный в плащ до бровей. – Трупы сбросите в каменоломню! Невий знает, где это! Рабов заставьте черпать воду и смывать кровь с плит!
– Все сделаю в точности!
– Веленций! Скажи своим, пусть соберут оружие!
Прогрохотали телеги, увозя страшный груз-200. Испуганно фыркая, ускакали лошади, направляемые пастухами. Вигилы, расставленные вокруг поместья, зевали, заученно отвечая ранним пташкам – молочницам и хлебопекам из соседних вилл:
– Ничего особенного не случилось. Загорелось сено на вилле Клодия, пожар ликвидировали, никто не погиб…
Слухи о пожаре малость оживили сонную деревенскую тишь, дали повод многочисленной бездельной челяди посудачить, да и затухли к прандию.
Обратный путь прошел без особых приключений. За Антиполисом – будущим Антибом – четверо гладиаторов и их рабы съехали с дороги к морю и хорошенько выкупались. А то что же это получается? Два раза проехали по Ривьере и ни разу не окунулись?!
По виа Латералис добрались до Фреген и свернули к Риму. У самой черты города, там, где дорогу пересекала новенькая аркада акведука Августа Траяна, лобановцев остановили двое торговцев, тут же, на обочине, выпекавших пирожки и подкармливавших ими прохожих да проезжих. Старший из торгашей, благообразного вида, бедно, но опрятно одетый, поднял руку и обратился к Лобанову:
– Не ты ли тот рудиарий, кого называют Сергием Роксоланом?
– Ты обратился по адресу, – ответил несколько удивленный Сергей. – Слушаю тебя.
– А… такие маленькие квадратики из кожи, с печатью… сами-знаете-кого… – вкрадчиво заговорил торгаш.
Сергей достал «аусвайс» и сунул пирожнику под нос.
– Ага! – удовлетворился тот и протянул Лобанову сложенные вощеные дощечки, добавив значительно: – От префекта!
– Ты – фрументарий? – прямо спросил Искандер.
Лжепирожник покосился на дака, египтянина, венеда и галла, скромно державшихся в сторонке.
– Это наши рабы! – добродушно прогудел Гефестай. Акун и Кадмар оскалились.
– Я – кентурион фрументариев Волкаций Тулл, – представился торговец.
– Тутошняя ЧеКа, – блеснул знаниями Искандер. – Никаких шансов!
– Нам приказано похитить наси Гиора бар-Акива, иудея-процентщика, богатенького буратинку, – сказал Сергей, стирая написанное. – Он спонсирует консуляров. Перекроем им кислород…
– Помощь нужна? – деловито спросил Волкаций. – Учтите, все подходы к дому бар-Акивы охраняются батавами…
– Это хорошо! – довольно кивнул Гефестай. – Будет хоть кому по лбу настучать!
– Адрес тут указан… – проговорил, соображая, Сергей. – Можете достать восемь одинаковых туник и лек-тику?
– Не вопрос! – быстро ответил «чекист».
– Тогда мы в игре!
Улицу Аргилет не зря прозвали «Кипящим Аргилетом». Это была крупнейшая торговая артерия Рима, здесь с утра до вечера толклась масса продавцов и покупателей, переходя от торговцев учеными книгами до «девушек не очень доброй славы».
Начинался Аргилет на Проходном форуме и поднимался в Субуру, долину между Оппием и южным склоном Виминала, «Крикливую» Субуру, где торговали дичью, курами, козлятиной, капустой, опавшими маслинами, готовым платьем, притираниями и прочими продуктами и промтоварами. Под именем Субурского взвоза Аргилет продолжался между Оппием и Цестием до Эсквилинских ворот. Тут-то и был прописан наси Гиор бар-Акива, пройдошливый аргентарий,[138] сколотивший огромное состояние на меняльном и ростовщическом бизнесе.
Отделения конторы бар-Акивы были открыты в Александрии и Антиохии, Пергаме, Коринфе и Афинах, Массилии, Генуе, Карфагене. Купцы более не таскали с собой тяжелый и опасный груз золотых монет. Куда безопасней было сдать их в римском или александрийском отделении, получить кожаный учетный вексель конторы с оловянной печатью и предъявить пергамен в другом филиале той же конторы, карфагенском или массилийском. И меняла выкладывал ваши кровные – с вычетом платы за услуги.
Сотнями миллионов сестерциев ворочал наси Гиор, а жил в настоящей халупе, хоть и отдельно стоящей.
Ранним утром к дому бар-Акивы торжественно прошествовали восемь лектикариев, несущих на плечах крытые носилки.
Волосатые германцы, подпиравшие каменный забор, даже взглядом не удостоили жалких рабов.
Лектикарии миновали ворота и прошли во двор богатея. Двор был пыльным, с клочками травки, изображавшей газон. Тень давала старая олива, кривой кипарис и многоярусный акведук, доставлявший воду к термам Траяна.
Лектикарии остановили свое шествие и опустили носилки на землю. Поспешавшая мимо рабыня равнодушно посмотрела на лектикариев и посеменила дальше. Охота пришла старому скупердяю проехаться на плечах этих Дюжих молодцев? Счастливого пути!
– Ждите, – промолвил лектикарии, шагавший впереди. – Гефестай, за мной.
Лобанов (а кто ж еще?) неторопливо прошествовал в Дом, заглянул в одну комнату, в другую и в третьей обнаружил хозяина. Гиор бар-Акива сидел за прочным дубовым столом, скручивая и раскручивая свитки папируса, крутя колесики механических счетов, и скреб стилом по цере, подбивая баланс. Выглядел наси как и все скупердяи – сухонький, сгорбленный, с редкими седыми прядями на розовом черепе и крючковатым носом.
– Доброе утро, наси! – весело сказал Лобанов. – Такси на Дубровку заказывали?
– Что-о? – очень удивился наси.
Гефестай сделал незаметное движение, нажав две точки на шее бар-Акивы, и погрузил финансиста в крепкий сон.
– Ну-ка…
Лобанов подхватил наси слева, Гефестай понес его, удерживая справа. В коридор выглянул раб с кухни.
– Конечно, наси, – проговорил Лобанов почтительно, – доставим, куда прикажете!
– Занесем и вынесем! – добавил Гефестай.
Раб быстро поклонился хозяину и нырнул обратно к чадящим сковородкам и булькавшим кастрюлям.
Лобанов с Гефестаем вытащили наси на улицу и бережно усадили в лектику. Акун быстренько связал иудею руки, а Уахенеб заткнул беззубый рот кляпом. Сергей опустил расшитые занавески, проверил, чтобы не было щелей, и занял место в строю.
– Вперед!
Лектикарии совершили торжественный вынос и пошагали к Эсквилинским воротам. За городскими стенами находился настоящий паркинг, где своих хозяев ждали разнообразные повозки и в ряд стояли длинные здания платных конюшен. Целая толпа извозчиков кучковалась у фонтана, где поили лошадей. Лобанов взял напрокат удобную повозку-карпентарию с откидным кожаным верхом, запряженную парой лошадей. Наси небрежно перевалили на деревянное сиденье и подняли верх. Уахенеб сел на козлы, щелкнул бичом.
– Подожди нас! – крикнул Лобанов.
Фальшивые лектикарии сбегали в конюшню и вывели своих скакунов. Акун держал под уздцы двух камаргских жеребцов – своего и купленного для Уахенеба.
– Выдвигаемся!
Кавалькада неспешно двинулась по Тибурской дороге, мимо шумного рынка Ливии, мимо Паллантовых садов, мимо виллы Нерона, под акведук Девы, прямо к берегу речки Анио, где, слева от моста, на живописном пригорке, утопал в зелени милый особнячок, снятый префектом претория для тайных дел. Хозяева давненько сюда не наезжали, тишина в комнатах стояла гулкая, нежилая, только с дороги доносился иногда рокот повозок или стук копыт. Голоса гасли, запутывались в ветвях пушистых пиний.
Гоара бар-Акиву затащили в перистиль с пересохшим имплювием. Дальше перистиль должен был продолжаться еще одним помещением – экусом, но проем между полуколонн был неаккуратно заделан травертинским камнем.
Наси усадили в кресло, освободили от веревок и кляпа. Акун пролил ему на лицо струйку холодной воды. Наси вздрогнул и проснулся, хапая воздух ртом. Его выпученные глаза еще сильнее округлились при виде целой банды здоровенных красавцев вот с такими кулаками.
– М-миллион сестерциев! – промычал он.
– Успокойся, уважаемый… – начал Лобанов.
– Три миллиона! – с сердечной болью выкрикнул наси.
– Цыц! – сказал Лобанов, теряя терпение. – Мы не грабители, ясно тебе?
– Пожалейте моих деточек! – простонал наси.
– Сам жалей! – рявкнул Лобанов. – А теперь слушай, что я тебе скажу! Будешь перебивать – заткну рот кляпом! Я ясно выразился?
Наси испуганно закивал.
– Так вот, уважаемый, – холодно заговорил Сергей, – ты вляпался в самое вонючее дерьмо за всю свою жизнь! Ты ссужал деньгами господ Нигрина, Квиета, Пальму, Цельса?
Гиор кивнул, завороженно глядя на Лобанова.
– А тебе известно, что вышеуказанные господа замышляют убийство императора?!
Бар-Акива затряс головой.
– Я не знал! – каркнул он. – Клянусь! Я всегда любил принцепсов! И Траяна! И Нерву! Даже Тита Веспасиана![139] И Адриана я люблю!
– От тебя, уважаемый, потребуется не любовь, а помощь следствию! Тьфу, что я болтаю…
– Я заплачу! – с готовностью сказал бар-Акива.
– Надо будет как раз не платить! – втолковывал старику Лобанов. – Понимаешь? Не тратить деньги, а не давать их заговорщикам! Напиши письма всем своим служащим с четким указанием – векселя от консуляров не обналичивать!
– Понимаю! – взбодрился наси.
– А мне дай взаймы… ну, миллионов десять.
– Понимаю… – увял наси.
– Не кисни, уважаемый, я их верну!
– Я верю… – страдальчески улыбнулся бар-Акива.
– Тогда выписывай вексель!
Отойдя, Лобанов присел на мраморное ограждение имплювия. Тиндарид опустился рядом.
– Что ты задумал? – негромко спросил Искандер.
Лобанов постучал пальцем по церам.
– Тут неполный список тех, – сказал он, – кто помогает консулярам деньгами. Публиканы, аргентарии, купцы, латифундисты… С ними-то как быть? Всех ведь не изолируешь!
– Никаких шансов!
– Ну вот… Я и подумал: а чего бы мне не соорудить финансовую пирамиду?
– Типа МММ?!
– Ну да! Только не с народа драть, а с богатеньких! Принимать взносы… ну, как минимум, тысяч в сто. Причем только с тех, кто в списке, а остальным, незапачканным, отказывать!
– Хм. Интересно… Только вот, в Риме до акций пока не додумались…
– Да какая нам разница! Акции, не акции… Обойдемся долговыми обязательствами! Тут главное – реклама! Надо нашу затею как следует пропиарить! Этим пусть фрументарии займутся, они повсюду вхожи… Я что предлагаю – надо слух распустить насчет богатейших приисков где-нибудь в Африке! Так, мол, и так, золотой песок навалом лежит, хоть лопатой его греби, о самородки просто спотыкаешься! Надо только дорогу пробить к морю, причал отгрохать, охрану выставить, бараки сколотить для рабов, что золотишко станут на верблюдов грузить, да и самих верблюдов прикупить надобно… Зато какой гешефт! Приходит к нам, скажем, публикан,[140] а мы вешаем ему на уши макаронные изделия – вот дашь нам сто тысяч сестерциев – через неделю можешь забирать полтораста! Через две недели вернем двести, а через месяц – полмиллиона!
– Думаешь, клюнут? – с сомнением спросил Искандер.
– Ха! Наши ж тогда клюнули! Помнишь, как Мавроди лохов разводил? Да я сам пару акций МММ купил, позор на мои будущие седины! Думаешь, римляне менее падки на халяву?
Искандер ухмыльнулся.
– Не, лохов и халявщиков хватало во все времена! Давай попробуем!
Пробовать решили на форуме Траяна – финансовом и торговом центре империи, Уолл-стрите и Сити Великого Рима. Лобанов и Тиндарид облачились в тоги, взяли с собой четверку рабов для авторитету, а Волкаций Тулл командировал своих спецов – писцов, счетоводов, менял.
Следуя во главе целой процессии, Сергей с Искандером обогнули бесконечный эллиптический фасад Колоссея и прошли под гигантской аркой Тита Флавия высотой с пятиэтажку, облицованной кипенно-белым пентелийским мрамором. «Божественному Титу, сыну божественного Веспасиана» – гласила глубоко врезанная надпись над аркой. И все эти мраморные негабариты громоздились лишь для того, чтобы вознести бронзового Тита на бронзовой колеснице, правящего четверкой бронзовых коней.
– Во, кто-то прогнулся! – сказал Искандер, задирая голову. – Узнаю соцреализм!
– Все вожди любят монументальное… – пожал плечами Лобанов.
– А ты? – прищурился Искандер. – Заметил хоть, что стал у нас командиром?
– Заметил… – усмехнулся Лобанов. – А что делать? Надо ж кому-то координировать и направлять вашу энергию в мирных целях! А кому? Нашему юмористу-сатирику? Так Эдик существо легкомысленное! Хвастуну Гефестаю? Уж больно ленив! Зануде Искандеру?
– А по сопатке? – агрессивно поинтересовался Тиндарид.
– Никаких шансов! – рассмеялся Лобанов. – Ты глянь лучше! Форум!
Форум романум начинался сразу за аркой Тита. Не слишком обширная площадь была заставлена статуями, а на свободных местах росли вековые священные деревья. Форум был окружен храмами, поднятыми на массивных стилобатах. Храмы Сатурна, Конкордии, Юпитера словно реяли над землей, вознося колонны к самому небу. А в промежутках между культовыми зданиями возвышались базилики неменьших размеров. Но выше всех, как символ порядка и закона, поднимался Табулярий, колоссальное хранилище государственного архива.
По южной стороне форума тянулись непрерывной чередой сводчатые Старые лавки, напротив теснились лавки Новые. Час был ранний, народ на форуме не толпился, но торгаши уже сняли щиты, закрывавшие на ночь проемы лавок.
– Нам не сюда! – крикнул Искандер.
Завернув за форум Цезаря, он провел всю делегацию к форуму Траяна, «единственному сооружению на земле, перед которым даже боги не могли не прийти в изумление».
Вход на форум был решен очень интересно – архитектор Аполлодор, тот самый, что строил мост через Данувий, возвел стену высотой этажей в семь из фиолетово-серого туфа и вделал в нее беломраморную арку. Лобанов прошел ее средним пролетом и вышел на огромную площадь, мощенную хитро и замысловато, – чудилось, что стоишь не на краю беломраморной плоскости, а у подножия пирамиды. Посреди площади, на постаменте полированного гранита пламенела позолоченная статуя – Траян на коне.
Площадь обрамляли две колоннады, застившие мощные полукружия пятиэтажных зданий из кирпича – то был рынок Траяна, крупнейший в мире торг. Замыкала площадь базилика Ульпия, облицованная желтым и фиолетовым мрамором. На ее крыше, выстеленной листами золоченой бронзы, выстроились шеренги статуй, а переплеты окон блестели пластинами стекла неистребимого зеленоватого оттенка.
– Туда! – сказал Искандер.
– Веди, Вергилий…
Зал базилики Ульпия был воистину гигантским. Ряды величественных колонн из красного египетского гранита разделяли его, поддерживая балки потолка из самых высоких кедров Ливана.
Шум в базилике держался сдержанный и гулкий, словно в зале ожидания роскошного сверхвокзала, – внизу была вотчина судей, а на галереях совершались торговые сделки.
– Снимем здесь таберну, – болтал Искандер, – и репутация сразу к небу рэкетирует! Спросят нас – куда обращаться? А мы им – в базилику Ульпия! Все сразу – у-у! Тут же самые воротилы заправляют, олигархи местные! Кстати, сплошь вольноотпущенники! Римляне брезгуют бизнесом!
– Ничего, мы не брезгливые…
На галерее было светло, а огромный объем базилики распахивался в стороны и вниз. Судьи, важно восседающие за столиками, выглядели с высоты членистоногой мелочью.
– Что вас привело сюда? – послышался слащавый голос.
Лобанов спокойно обернулся. Перед ним стоял человек восточного типа, но в тоге.
– А ты… э-э… любезный, кем тут будешь? – задал вопрос Лобанов.
– Препозит я, – поклонился восточный тип.
– Нам нужно снять таберну, – сказал Сергей.
– Здесь? – уточнил тип.
– Именно.
– Это вам будет стоить… – Тип назвал заоблачную цену.
– Хорошо, – согласился Сергей. – Покажи где!
Обладатель слащавого голоса и вовсе растаял, как карамелька на солнце. Он провел друзей в чистенькую комнатку с высоким потолком. Бронзовая рама окна в задней стене была распахнута, открывая вид на Колонну Траяна. Обстановка была подчеркнуто деловой: стол и два стула. Полукруглые ниши в стене служили полками для папирусов.
– Нам это подходит, – кивнул Сергей. – Оформляй!
– Позвольте узнать, – поинтересовался препозит, – вы открываете меняльную контору или… по торговой части?
– У нас золотые рудники в Африке, – небрежно сказал Искандер. – Вот, хотим предложить римлянам долю!
– Это как? – навострил уши препозит.
– Очень просто! Вы вкладываете деньги в наше предприятие, мы на них расширяем рудник, а потом отдаем вам золотом!
– Потом – это когда?
Услыхав заветное слово «золото», проходивший мимо мужик, толстомордый и брыластый, резко затормозил и прислушался. Фрументарий Гней Анфидий Орест прошептал на ухо Лобанову:
– Этот, который уши торчком, публикан Марк Тремеллий Скрофа! У него на откупе серебряные рудники в Испании! Это от Скрофы поступила предоплата для нумидийцев и мавров Квиета!
– Ясно, – сказал Лобанов, не кивая, и сделал знак Искандеру: прибавь громкость!
– О, золота очень-очень много! – воодушевился Тиндарид. – Наши рабы, работающие на руднике, едят из золотых мисок! В принципе, мы можем вернуть ваш вклад хоть через десять дней! С процентами!
– И велик процент? – вмешался Скрофа.
– Вложишь миллион сестерциев, – равнодушно проговорил Лобанов, – мы тебе выдадим вексель, и декаду спустя получишь по нему все полтора.
– Не верится даже! – выдохнул препозит.
– А ты проверь, – пожал плечами Лобанов. – Сделай вклад и убедишься… Только учти, суммы меньше ста тысяч мы не принимаем! Некогда, знаешь, с мелочевкой возиться…
Тип подхватил вирус «золотой лихорадки», и Сергей решил его доконать.
– Кстати, – сказал он, – мне бы получить миллиончиков пять-десять наличкой…
Лобанов достал вексель, выписанный наси Гоаром бар-Акивой. Тип был сражен наповал…
– Мой друг Публий Корнелий Лентул Сура, – бархатным голосом проговорил Скрофа, – все сделает в лучшем виде! Его меняльная контора через две таберны от твоей…
– Отлично, – кивнул Лобанов, припоминая – «Публий Корнелий… и так далее тоже числился в „черном списке"». – Акун! Кадмар! Поможете мне…
Вексель обналичили на счет «раз». Рабы поволокли тяжелые мешочки с ауреями, а Лобанов распорядился заносить обстановку в таберну. Толпа миллионщиков у дверей синхронно выдыхала, когда рабы втащили ценнейший стол-моноподию из цитрусового дерева красивого «леопардового» окраса – волокна завивались вихорьками и спутками. Уахенеб, с тяжелой золотой пекторалью на шее, занес в таберну роскошное кресло из черного дерева, инкрустированное слоновой костью и лазуритом. Миллионщики зашептались. И застонали, когда Регебал – все пальцы в перстнях – водрузил на стол драгоценную мурринскую вазу, выточенную из агата. Такой сосуд стоил триста тысяч сестерциев – двадцать пудов серебра!
– Я вижу, – проговорил Скрофа, – дела у вас действительно идут неплохо!
– Не жалуемся, – усмехнулся Лобанов и обернулся к Оресту: – Ты векселя подготовил?
Фрументарий услужливо поклонился.
– На какую сумму?
– На сто двадцать миллионов сестерциев, доминус.
– Ну и хватит пока… – успокоенно кивнул Лобанов. – Больше нам в этом году не потребуется…
– А город, доминус? – подсказал Орест, хорошо выучивший роль.
– Заложим в следующем году!
Публиканы, аргентарии и прочие акулы бизнеса переглянулись.
– Я бы, пожалуй, вложил в ваши рудники миллионов… пять, – протянул Лентул Сура.
– На сколько? – спокойно спросил Лобанов. – На месяц, на два?
– М-м-м… А на полмесяца если?
– Ровно через пятнадцать дней получишь свои деньги обратно плюс три миллиона сверху.
– Тогда я вложу десять! – зажегся в глазах Лентула Суры бледный огонь алчности.
– Получишь пятнадцать.
Миллионщики зашевелились.
– Я вкладываю десять! – быстро сказал Скрофа.
Еще один из «черного списка», иссохший от скупости Эльвий Лонгин Кассий, пробился вперед.
– Выпишите вексель на пятнадцать! – нервно выпалил он.
Лобанов хладнокровно распорядился:
– Орест, обслужи!
– Да, доминус! – сложился пополам фрументарий.
Расталкивая публиканов, к Лобанову пробился Эдик в тоге, увешанный золотыми побрякушками, как ходячая витрина ювелира.
– Благодетель! – возопил Чанба, ломая руки. – Прошу! Хоть один векселек! Я собрал почти девяносто тысяч!
– Послушай, Ардус, – нахмурился Лобанов, – я же предупреждал уже – меньше ста тысяч не принимаю! Почему я должен тебе потакать? Чтобы потом босяки набежали?
– Один векселечек! – простонал Эдик, исполнявший роль Лени Голубкова.
– Тебе же выплатили уже десять миллионов, – сказал Сергей с оттенком неприязни.
– Да! – признал Эдик. – Я виллу купил в Иллирии! Но не везет мне! Виноградник посох, поле сгорело, зерно проросло… Один векселечек!
– Ты меня утомил…
– А если мы с Элием сложимся? – родилась у Эдика идея. – И принесем тысяч двести? Тогда дадите?
– Тогда дам.
– Завтра же! – горячо заверил Эдик «благодетеля». – Прибегу, примчусь, прилечу на крыльях!
И убежал, умчался, улетел.
К вечеру первого дня «великой комбинации» Лобанов заложил в подножие финансовой пирамиды пятьдесят два миллиона сестерциев. Заговорщикам-консулярам не перепало и ломаного асса…
Стало темнеть, и рабы-лампадарии запалили огромные бронзовые светильники, спущенные на цепях с потолка. Дрожащий свет озарил колоннады, сгустил полутьму в углах, и уже не с вокзалом ассоциировалась базилика Ульпия, а с церковью.
Галерея почти опустела. Лобанов стоял, прислонясь к перилам, поджидал сторожей-фрументариев и бездумно пялился вниз, на разукрашенный мозаикой пол.
– Сергий… – зажурчал нежный голосок, и усталый Роксолан воспрял:
– Авидия!
Девушка подходила к нему, кутаясь в палий.
– Ты меня совсем забыл… – надула она губки.
– Что ты, маленькая! – Сергей крепко обнял дорогое ему существо. – Я и домой-то еще не заходил! С коня в термы и сюда! Служба!
– А тебе тога идет… – заметила Авидия.
– Знаешь, я в ней себя дураком чувствую! Как ты?
– Вернулась домой… – вздохнула девушка. – Отец не сразу меня заметил, а когда разглядел, буркнул: «Вернулась?» И опять в свои дела с головой… Я Киклопа каждый день гоняла на Альта Семита, и он, бедный, всякий раз возвращался ни с чем и огорченно разводил руками…
Лобанов прижимал девушку к себе и вдруг почувствовал незнакомое дотоле ощущение – это прекрасное создание, которое доверчиво жалось к нему, было не только волнующим и желанным, оно стало родным. Родненьким…
– Я по тебе соскучилась уже! – прошептала Авидия.
Девушка извернулась в его объятиях, став к Сергею спиною, и откинула голову ему на плечо. Лобанов погладил мягкий животик Авидии и тут же добрался до грудей, ощущая, как под его ладонями напрягаются, деревенеют соски. Услада холодком прошла по хребтине.
– В тоге удобно… – прошептала Авидия Нигрина. Опустив глазки, она пальчиками собирала складки туники, задирая подол, открывая все выше и выше стройные ножки. «Может, я и святой Сергий, – подумал Лобанов, – но уж точно не Антоний!» И не стал противиться искушению.
Если ехать по виа Латералис на север, к Остии, то сразу после Акв Сернистых слева, на берегу моря, покажется храм Венеры. Потом, через милю-полторы, будет речушка, вытекающая из источника Анны Перенны. Тут надо с дороги свернуть, уходя от моря, и вы приблизитесь к роще Юпитера.
Именно туда и направлял коня Лузий Квиет. Он настороженно поглядывал по сторонам, прикрывая лицо плащом и прислушиваясь ко всякому подозрительному звуку.
Если бы он знал, что переворот такая хлопотная затея, то, наверное, не ввязался бы в это дело! Начиналось все просто замечательно и шло легко. Золото открывало любые двери, подкупало всех подряд – от грязного наемника до напыщенного сенатора. Из Александрии в Путеолы стали прибывать арабы Пальмы, дикие и невоздержанные головорезы. Из Карфагена приплыли нумидийцы Орцила, через Испанию добирались его родичи мавры. Сила копилась, все шло по плану, и вдруг отлаженный механизм заговора начало клинить.
Пальма до сих пор в себя прийти не может – две арабские алы вышли из Капуи… и пропали! Растаяли, как дым погашенного костра! Нигрин возлагал большие надежды на Попликоллу, но эти его варвары, бородатые азиаты, все испортили. Лукий убит, а время потеряно! И, как назло, проклятый иудей пропал! А без золота никуда! Только ауреи придадут храбрости трусам, только ауреи поднимут лентяев, только они, золотые кружочки с профилем императора, одних заставят промолчать и отвести глаза, других приневолят изменить Адриану, а третьих бросят в бой!
Нигрин кидается к Скрофе, но сквалыга-публикан мелет всякую невнятицу о срочных вложениях и о нехватке наличности. И другие аргентарии не лучше – жмутся, кряхтят, руками водят… Пр-роклятое золото! Где ж его взять?! Они прозакладывали все, что у них было, – свои дома, свои земли, но мало этого, мало! Может, ограбить кого? Не успев обдумать эту мысль, Квиет въехал под сень дубовой рощи Юпитера. У старого храма Громовержца его уже поджидал Богуд, черный великан, приведший в Италию три алы мавританской конницы.
– Приветствую тебя, – пробасил Богуд, поднимаясь с замшелых ступеней.
– И тебе привет от меня, – сказал Квиет. – Где твои люди?
Богуд закаменел лицом.
– Мы верны тебе, – пророкотал он, – мы согласны биться, мы готовы пролить свою кровь! Она солона, как море, но кровь не вода и стоит дорого…
– Скоро я найду деньги и расплачусь! – заверил Богуда Квиет.
Мавр хмуро покачал головой.
– Мои люди не поймут меня, – пробурчал он, – они живут сейчас, а не потом и хотят получить обещанную плату! Золотом!
– Пусть подождут десять дней! – процедил Квиет.
– Это слишком долго, – покачал головой Богуд.
– Неделю!
– Нет!
Богуд приблизил лицо к Квиету и выдохнул:
– Сегодня!
От ярости стало тепло голове, красный туман застил Квиету глаза. Выхватив кривой кинжал, Лузий всадил его в печень Богуду и провернул. Мавр вздрогнул, заклекотал, захлебываясь темной кровью, и рухнул к ногам Квиета.
Тот обтер кинжал о грязную тунику Богуда, постоял, остывая, полнясь горечью поражения и сладостью расплаты. Грязная, вонючая гиена! Квиет вздернул голову и обратился к Юпитеру, чья статуя глядела из темноты целлы:
– Тебе приношу жертву! Кушай на здоровье!
В святилище царила тишина и плавала тяжелая пелена воскурений. Где-то далеко, за чередой тяжелых, словно расплывшихся колонн, брякал систр1.
Уахенеб внимательно оглянулся – никого. Что ж, подождем… Волкаций Тулл дознался, что сюда, в обитель Изиды и Сераписа, подойдет посланец от мавров. С кем у него назначена встреча, точно не известно. Предположительно, с одним из тех азиатов, что опередили его хозяина в Биолиндуме. Хозяин наказал ему перехватить посланника. И перетащить мавров на свою сторону. Доброе решение!
Уахенеб трепетно сложил перед собой руки и стал молиться многоименному и многоликому.
– О, Амон, – взывал он, – царь всех богов, владыка вечности, властитель истины, творец всего сущего, расточитель благ, судья над сильными и убогими, ты, кому поклоняются все боги и богини и весь сонм небесных сил, ты, сотворивший сам себя до сотворения времен, дабы пребыть во веки веков, – внемли мне! О, Амон-Осирис, принесенный в жертву, дабы оправдать нас в царстве смерти и принять в свое сияние; всемудрый и всеблагой, повелитель ветров, времени и царства мертвых на западе, верховный правитель Аменти, – внемли мне! О, Исида, великая праматерь-богиня, мать Гора, госпожа волхвований, небесная мать, внемли мне! Даруйте нам силы, извечные боги, дабы отвести меч и ударить мечом, защитить и наказать, уберечь и воздать! Прострите ко мне руки, о, премудрые, могущественные! Услышьте, о, услышьте меня!
Уахенеб низко поклонился и покосился в сторону главного входа. Там топтался темнокожий человек. Он нервно оглядывался. Уахенеб быстро подошел к нему и спросил:
– Ты послан теми, кто услышал зов вождя?
– Да! – вздрогнул мавр.
– Ступай за мной.
Уахенеб провел посланника за чащу колонн и поднялся с ним на узкий балкон. Отсюда были хорошо видны термы Траяна.
– У вождя больше нет золота! – сообщил Уахенеб.
Лицо мавра исказилось.
– Он обещал! – прошипел посланник.
– Квиет не выполнит обещанное! – отрезал Уахенеб. – Но вы можете получить золото у тех, кто верен императору Адриану!
– Мне все равно! – гневно сказал мавр. – Наши мечи служат тому, кто платит! Но почему я должен верить тебе?
– Потому что золото у меня с собой, – усмехнулся Уахенеб. – Посмотри вон туда! Видишь? Это термы. А на углу стоят две лошади. Их груз тяжел, они навьючены золотыми монетами!
На губах мавра заиграла слабая улыбка.
– И когда я… когда мы получим их? – спросил он.
– Присягнете в верности императору Адриану, и одна из лошадей – ваша!
– А другая? – насторожился мавр.
– Как только одержите победу в первом бою с врагами императора!
– Справедливо… – протянул мавр и скуксился: – Все равно, принимать решение буду не я, а Богуд, он над нами главный.
Уахенеб холодно усмехнулся и выложил то, что хозяин называл странным словом «сюрпрайс».
– Богуд не примет решения! – четко произнес он. – Квиет зарезал Богуда!
Черный мавр посерел лицом.
– Поклянись! – выдавил он.
– Клянусь священной девяткой,[141] – твердо сказал Уахенеб, – это правда!
– Богуд был мне как брат… – глухо проговорил мавр и гордо вскинул голову. – Я возьму лошадь и ее груз! Но не для себя, для своих воинов! А мне заплатит Квиет!
– Я не требую с тебя клятвы верности, – молвил Уахенеб, – но дай мне слово чести, что ваши клинки не будут искать нашей крови!
Мавр помотал головой и поднял правую руку.
– Обещаю, – сказал он торжественно, – что эта рука не нанесет удара воинам императора римлян! Клянусь здоровьем своей матери, лоном жены своей, жизнью сына своего!
– Я принимаю твою клятву, – сказал Уахенеб потеплевшим голосом. – Как мне звать тебя?
– Имя мое – Сетх!
– Удачи, Сетх! И – добычи!
Первый раз в жизни Лобанов миновал ворота Кастра Преториа. Лагерь напоминал разворошенный муравейник. Или общий зал редакции женского журнала, куда хохмачи подбросили мышек. Преторианцы носились, как наскипидаренные, пешие и конные, в чинах и рядовой состав. Ворота охранялись усиленно, но «аусвайс» не дал осечки – Сергея, Эдика, Искандера и Гефестая пропустили без разговоров.
– Явились! – хмыкнул Аттиан при встрече. – Не запылились!
Лобановцы молча построились, внимая непосредственному начальству.
– Ругать вас совесть не позволяет, – проворчал префект, – хотя руки чешутся всыпать вам плетей!
– За что?! – горько спросил Эдик, малость перебирая в трагичности.
– За самовольство! – рявкнул префект. – Вы с блеском выполнили два задания подряд, но ни одного из них я вам не давал!
– Времени не было, – спокойно объяснил Лобанов.
– Знаю, – буркнул префект.
– Мы больше не будем! – преданно вытаращился Эдик.
Аттиан хмыкнул и рассмеялся.
– Клянусь Юпитером! – сказал он. – Таких, как вы, у меня еще не было! – Помолчав, префект добавил: – Могу поздравить! Вам удалось перекрыть почти все золотые ручейки, консуляры остались без средств! Но это еще не конец! – Подойдя к окну, Аттиан протянул: – Да, это еще не конец… Принцепс прибудет в Брундизий еще до июльских ид, а на носу уже календы![142] Короче говоря, вот вам третье задание – и мой первый приказ: вы должны взять живьем всех четверых консуляров и доставить сюда! Я лично посажу эту банду за решетку!
– Разрешите идти? – по-строевому гаркнул Лобанов.
– Не торопись… – проворчал Аттиан, роясь в груде цер. – Ага, вот! Молодцы, фрументарии! В общем, так… Нигрин и Пальма сегодня в десять часов встречаются с каким-то типом на Марсовом поле, в портике Октавии. Там их и берите! Цельс не выходит из домуса Гая Авидия, сидит и пьет. А вот где Квиет, мне неведомо! Ищите!
– Будет исполнено!
– Марш отсюда!
Гладиаторы последовали команде.
Марсово поле… С чем его сравнить? Какое соответствие найти в веке атомном и космическом? Может, с Центральным парком Нью-Йорка? С лондонским Гайд-парком? С московским Нескучным садом? Как ни сравнивай, все будет неверным. Жители Рима обитали в вечной сутолоке, в духоте и шуме, для большинства прописанных в Городе зелень ограничивалась луком и салатом в миске или цветами в горшке.
А Марсово поле, что раскинулось от Тибра до Садового холма, весело зеленело, его покрывала мягкая трава и тенистые рощи. Сады переходили в парки, тенистые аллеи уводили к храмам и прудам, и повсюду статуи, фонтаны, виноградные лозы…
Лепота! Римляне отдыхали здесь душой и телом – устраивали скачки, играли в мяч, боролись. В портике Юлиевой Загородки торговали ценными рабами, дорогой мебелью, ложами, выложенными черепаховой костью, коринфской бронзой, хрусталем, пурпурными заморскими коврами. В портике Аргонавтов свободно висели десятки ценнейших картин, изображавших в красках подвиги экипажа «Арго». А портиков этих было… Уйма! И что интересно, повсюду в портиках стояли великолепные статуи работы Фидия и Антифила, Лисиппа и Праксителя, Мирона и Скопаса. Стояли открыто, стражи их не охраняли, однако никому даже в голову не приходило обломить палец Артемиде Кефисодота или нацарапать похабщину на ее мраморной попе.
Впрочем, недолго осталось изваяниям воспевать в камне красу жен и мужей – лет через триста Церковь науськает христиан, и те ринутся крушить Венер и Гераклов, будут дробить произведения искусства кувалдами и пережигать на известь! Прекрасные картины, писанные на кипарисовых и кедровых досках, «возлюбленные братья во Христе» станут ломать об колено и бросать в костер, туда же полетят книги великих поэтов и ученых. На долгую тысячу лет вся Европа совершит погружение во тьму изуверства и невежества, нетерпимости и мракобесия, дикости и варварства… Но когда это еще будет! А пока что в разгаре лето 118-е от Рождества Христова.
Гладиаторы переоделись в привычные им штаны и рубахи, обули мягкие галльские башмаки и отправились «на задержание». Свернув с Альта Семита за храмом Верина, они прошли воротами Салютария и спустились к полю Агриппы – обширному парку, заставленному статуями. Отсюда, со склонов Квиринала, и начиналось Марсово поле. По аллее, обсаженной буками, Сергей, Эдик, Искандер и Гефестай вышли к Гекатостилону – Стоколонному портику. Это была прямая дорожка, мощенная каменными плитами с мраморными розетками для стока воды. По краям дорожки тянулись колоннады, несущие плоскую крышу, истинное спасение и в дождь, и в зной.
– Место встречи изменить нельзя! – пробурчал Гефестай, завидев шагавших навстречу батавов.
Германцы шли вразвалочку, шугая девушек, равно как и юношей, и глумливо похохатывая вслед поспешно ретировавшимся парочкам.
– Узнаете того, в центре? – негромко спросил Лобанов. – Рыжая борода веником?
– Ух, и вонюч был! – хмыкнул Искандер. – Это он тогда на Клодия кидался!
Батав с бородой веником тоже признал давних обидчиков и оскалился, пихать стал товарищей: сами-де напрашиваются, младенцы! На избиение!
– Пустое! – фыркнул Эдик. – Их всего шесть рыл!
– Зато какие рыла! – хохотнул Гефестай. – За три дня не обгадишь! Наели хари на римских харчах!
Германцы пошли плотно, плечом к плечу, во всю ширину портика.
– Эй! – рявкнул Борода. – Отпрыгнули в стороны! Militis batavius[143] идут! Дорогу, шпана!
– Тебе давно морду били, Чубайсик? – громко спросил Сергей. – Хочешь, я тебе освежу впечатления?
Батавы остановились напротив гладиаторов, перегородивших портик.
– Надо ему кошку подарить! – воскликнул Эдик. – В бороде уже мыши завелись!
– Живодер ты! – с укором заметил Гефестай. – Почто животину мучать? Ее ж в той бородище вши загрызут! Или блохи…
Германец с огненно-рыжей бородой, и впрямь смахивавший на «прихватизатора», зарычал, брызгая слюной, и выхватил меч. Товарищи последовали его примеру и бросились на гладиаторов, заревев:
– Хох! Хох!
Гладиаторы кинулись на батавов, и пошла сеча! Искандер с ходу прикончил одного и подколол другого – германец осел, обнимая колонну и пачкая белый мрамор красной кровью. Гефестай выбил у краснорожего батава длинный тяжелый меч и приложил «гвардейца кардинала» рожей об колонну. Колонна загудела.
Эдик едва не напоролся на клинок, но все же блокировал удар – мечи скрежетнули жестью – и ударил германца ногой по яйцам.
Лобанову достался «Чубайс». Дюжий батав изо всех сил старался сжить Сергея со свету, рубя мечом так, будто тот из дутой пластмассы и куплен в «Детском мире».
– Хана тебе! – хрипел германец. – К-клянусь Манном!
– Зигштосс… – стонал раненый батав. – Уходим…
– Спокойно, Церулей, – пыхтел «Чубайс». – Щас я этого сделаю, и пойдем!
– Жди! – бросил Сергей.
Он загнал Зигштосса за колонну, и тот заскакал, то с одного боку пытаясь провертеть дыру в Лобанове, то с другого. Колонна мешала, на долю секунды задерживая германцу удар, и Сергей воспользовался этой долей – перекинув меч в левую руку, он нанес молниеносный удар, проколов Зигштоссу ногу. «Чубайс» заревел от боли и злобы. Хлюпая кровью, выплескивая красную жижу из стоптанного сапога, он пошел еще пуще махать мечом.
Искандер в это время обезоружил большеносого германца и погнал его по платановой аллее. Гефестай хотел было ринуться на подмогу Лобанову, но тот управился сам – сделал выпад и пустил кровь из второй ноги. Подвывая, Зигштосс ляпнулся на мраморные плиты. Зазвякал, отлетая, меч. С ужасом батав следил за гладиусом в руке Сергея, ожидая смерти неминучей. Но Лобанов, потыкав мечом в песок и очистив лезвие, вернул оружие в ножны.
– Если твои товарищи не окажут тебе первую помощь, – холодно сказал Лобанов, – передашь привет валькириям!
И гладиаторы потопали дальше, переступая через алые потеки.
Оставив справа храм Нептуна, они пересекли улицу Широкую, прошли между театром Помпея и цирком Фламиния и попали как раз к портику Октавии. За главным входом стояла карруха, запряженная четверкой. Это был коробчатый фургон, наглухо заделанный темной кожей, потертой на сгибах. «Черный ворон!» – мелькнуло у Лобанова. Он медленно прошелся мимо каррухи. На козлах дремал Волкаций Тулл.
– Они еще не пришли, – сказал он, не поворачивая головы.
– Ждем-с! – обронил Лобанов и вернулся к друзьям. – Пошли унутрь, – сказал он.
Гефестай кивнул, Искандер промолчал, а Эдик выразился в своей манере:
– Как говорил мой дед Могамчери: «Чтобы поймать оленя, надо думать как олень!»
– Топай, кладезь мудрости… – проворчал Гефестай.
Миновав помпезный вход-наос, они оказались в саду, замкнутом в прямоугольник белых колоннад. Тут хватило места и для аллей, проложенных в зарослях платана и лавра, и для библиотек, и для храмов Юноны и Юпитера. А на заднем плане вздымался Капитолий.
– Сколько времени, интересно? – прищурился Эдик.
– Время-то у нас еще есть, – протянул Искандер. – Ты мне лучше скажи, где эту хунту искать?
– Разделяемся, – скомандовал Сергей. – Но так, чтобы друг друга видеть. Ты, давай, к храму двигай, – сказал он Гефестаю, – Эдик во-он к тому фонтану. Искандер дежурит у входа, а я к Юпитеру поближе стану! И не светитесь!
Лобанов фланирующей походкой приблизился к величественному храму, поднялся по ступеням и встал, прислонясь к колонне. В святилище никого, кроме дежурного жреца, не было, а вот наискосок от храма, в зале для собраний, уже толпились любители пустопорожних умствований – философы доморощенные, риторы-словоблуды и их благодарные слушатели.
Искандер поднял руку и задумчиво почесал в затылке, подавая знак: «Они здесь!» Лобанов глянул на Эдика – тот кивнул. Гефестай погладил щеку – сигнал принят! Сергей потянулся и потер руки – сходимся!
Гая Авидия Нигрина он увидел на аллее, обсаженной красиво подстриженными платанами. Рядом с сиятельным стоял Авл Корнелий Пальма и что-то втолковывал напыщенному гражданину в белой тоге с широкой пурпурной каймой – видать, тоже сенатор. Сенатор кивал, словно бодался шишковатой головой, и брал в горсть вялый подбородок. Вскоре он вскинул руку в знак прощания и важно удалился, тряся телесами. Двое заговорщиков остались одни.
Лобанов поймал себя на том, что пальцем ищет усик микрофона рядом со щекой, чтобы дать команду «Плюс!».
Усмехнувшись своим чужевременным мыслям, он кивнул Искандеру и быстро подошел к Нигрину.
– Гай Авидий Нигрин? – сказал он железным голосом. – Пройдемте!
Он подхватил ошарашенного консуляра с одного боку, Искандер помог с другого.
– Что происходит?! – гневно воскликнул Пальма, зажатый между Эдиком и Гефестаем.
– Вы задержаны! – ухмыльнулся Эдик.
Вся «опергруппа» двинулась напрямик, через портик, между Эротом Праксителя и Африканцем Фидия. «Воронок» быстро подкатил, кожаная дверь открылась. Двое крепких фрументариев помогли взобраться консулярам. В дверях Нигрин оглянулся.
– А ты живуч, Сергий! – процедил он. – Но не бессмертен!
– Это точно! – легко согласился Лобанов.
Дверца, скрипя кожей, захлопнулась, и Тулл хлестнул лошадей. «Черный ворон» заскользил по аллее, пятная крышу тенями.
– На Палатин! – приказал Сергей.
До Палатинского холма было рукой подать. У стены, ограждавшей владения Нигрина, сидел на корточках босяк-пролетарий и сам с собой играл в «корабль – голову». Подкидывал затертый асс и ловил грязной ладонью. Монета то падала той стороной, где был отчеканен нос корабля – ростр, то другой, с профилем императора.
Завидев гладиаторов, босяк лениво поднялся и двинулся мимо, обронив на ходу:
– Квиет в доме!
– Цельс? – спросил Лобанов.
– Не выходил!
– Звери в парке?
– Аж на ворота прыгают!
– Отлично… Карруха где?
– В переулке стоит!
Сергей поманил друзей за собой.
– А… куда? – не сообразил Гефестай.
– Зайдем с тылу, – ухмыльнулся Лобанов.
По памяти он вышел к хилой платановой рощице, где в небольшом холмике прятался вход в гипогей.
– Похоже на бомбоубежище, – прокомментировал Эдик.
– Это катакомбы, – пояснил Лобанов. – Выдвигаемся!
Запасливые христиане держали в коридоре просмоленные факелы. Минут пять Искандер чиркал огнивом, пока не высек достаточно искр. Задымил трут, вспыхнул пучок соломы, разгорелись факелы.
– Вперед, и с песней! – бодро сказал Эдик.
В путанице галерей Лобанов едва не заблудился. Помог брат во Христе, лысый старичок с кротким выражением лица, сморщенного, как скорлупа грецкого ореха.
– Святой Сергий! – воскликнул он. – Радость-то какая!
– Не проведешь ли нас в капеллу? – поспешно сказал Лобанов, завидя счастливое лицо Эдика.
– Конечно, конечно! – засуетился старичок и повел всю четверку за собой.
– Босс! – прошипел Эдик за спиной. – Почем опиум для народа?
– Получишь щас!
– Дай к мощам приложиться! – не унимался зловредный сармат. Искандер тихонько хихикнул.
Лобанов сердито засопел.
– Братья недовольны папой Сикстом, – балаболил старичок. – Диакон Виталий на последней трапезе предложил выбрать тебя епископом епископов!
– Только этого мне еще и не хватало! – процедил Лобанов.
– О-о! – выдохнул Эдик. – Просветите нас, уважаемый! – обратился он к старичку. – Сами мы не местные, и стыдно нам шагать рядом с человеком, отмеченным святостью, и не ведать, как он… э-э… сподобился!
– Скромный он очень, – прогудел Гефестай, – молчит!
– Кроткий такой… – выдавил Искандер и ткнулся ртом в ладонь. Глаза его вылупились, а плечи затряслись от сдерживаемого смеха.
– Сергия бросили в яму к леопардам, познавшим вкус человечины, – торжественно заговорил старичок, – но дух его был свят, и укротили звери плоть свою, и лизали Сергию руки, аки кошки ласковы!
– М-да… – растерянно вякнул Гефестай.
Искандер смущенно потер ухо, и даже Эдик не нашел слов.
– Пришли! – объявил старичок.
Лобанов и сам узнал капеллу.
– Все, спасибо, – сказал он, – дальше мы сами! Прощай, добрый человек!
Не обращая внимания на вновь оживившегося Эдика, Лобанов поднялся на верхний ярус и приблизился к выходу. Вот и поворот… Вверх потянулись крутые ступени.
– За мной!
Приподняв крышку люка, Лобанов сперва осмотрелся. Клетка была пуста, Зара и Бара гуляли.
– Вылазим! Только тихо! Леопарды – киски конкретные!
На выходе из грота Лобанов столкнулся с Киклопом.
– Сергий! – грянул великан. – Р-рад!
– Я тоже! – улыбнулся Лобанов. – Вот, пришли консуляров брать!
– Будет нужно, поможем! – ухмыльнулся Киклоп.
– Авидия здесь?
– Ага! Позвать?
– Н-нет… Не надо. Лучше мы по тихой…
Пробравшись в дом, гладиаторы проскользили через атриум к экседре. Там, развалясь на ложе, храпел Цельс, изрядно перебравший вина.
– Этого потом подберем, – решил Лобанов. – Ищем Квиета!
– А он здесь, варвар! – послышался насмешливый голос.
Лобанов резко обернулся и увидел Лузия Квиета, тянущего меч из ножен. В левой руке мавр сжимал кривой нож.
– От варвара слышу! – холодно ответил Лобанов. – Бросай оружие!
Тут из-за колонн показался Эдик. В правой руке он держал сеть-рету.
– Ты повинен в преступлении перед народом римским и принцепсом! – проговорил Лобанов, отвлекая внимание Квиета.
– Переживу как-нибудь! – усмехнулся Квиет.
В этот момент Эдик набросил сеть. Свинцовые шарики грузил развернули ее, накидывая на Квиета этакий сачок, и Чанба резко дернул за шнур, затягивая рету. Квиет взвизгнул, забился, орудуя ножом и мечом, но многоопытный полководец и палач не имел навыка гладиатора-мурмиллона. Гефестай подскочил и обрушил на черную Шею удар кулака. Квиет сник, упал на колени, растянулся на мозаичном полу.
– Берем и выносим! – распорядился Лобанов. – Искандер! Эдик! Захватите Цельса! Киклоп, веди к выходу! К тому, что через погреба!
– Щас я…
Киклоп живенько открыл тяжелую дверь в подвал и прошел вперед, отпирая створки наружных ворот. Застучали колеса каррухи, подбежала пара фрументариев.
– Держите! – передал им Квиета Сергей. – Следите за этим в оба! А еще лучше – свяжите!
– Заноси! – прокряхтел Искандер, выволакивая пьяного Цельса. – Ну и туша!
– Пьян? – осведомился фрументарий.
– Ни бе, ни ме, ни кукареку!
– Все! Расходимся! – скомандовал Лобанов, сопротивляясь силе влечения, тянущей его вернуться. – Киклоп! Остаешься за хозяина!
– Понято! – ухмыльнулся великан и аккуратно прикрыл ворота.
Щелкнул бич, и тронулась карруха.
– Еще светло совсем, – прищурился Гефестай на облака, чуть подкрашенные заходящим солнцем. – Пойдемте завалимся в ха-арошую харчевенку! Это дело надо обмыть!
Ночью Ацилий Аттиан спал хорошо. Консуляры сидели в эргастуле, в подвале принципария. Золотой поток заговорщикам перекрыли наглухо. Арабов уничтожили, предателя Попликоллу убили, мавры перешли на сторону императора. Все, можно спать спокойно!
Префект заночевал прямо у себя в кабинете, по-походному, постелив на деревянном диванчике. Закряхтев, он поднял голову и глянул на окно. Синее небо едва светлело. Часика два еще можно поспать…
Аттиан прикрыл глаза. Почему-то в голову лез Децим Юний. С какой злобой смотрел он на Сергия Роксолана! Можно было подумать, что ревновал Децим! Идиот… Преторианский кентурион завидует гладиатору! Вот же ж… Непонятная тревога проникла в сердце. Аттиан беспокойно ворохнулся, попытался успокоиться, но не смог. Сев, он свесил ноги на пол и раздраженно откинул одеяло. Что его гложет? Все же хорошо!
Нащупав сандалии, Аттиан запахнулся в плащ и прошмурыгал к дверям. Трибун Квинт Апроний встал по стойке «смирно».
– Проводи меня, Апроний, – ворчливо сказал префект. – Кто охраняет узников?
– Децим Юний, досточтимый!
– Ясно…
Вот почему у него сердце не на месте!
Спустившись по ступенькам в подвал, трибун отпер железную дверь и шагнул в коридор. Это был тупик, сносно освещенный факелами. Коридор упирался в бронзовую решетку.
– Досточтимый…
– Молчи, Апроний, – сказал Аттиан слабым голосом.
Эргастул был пуст. Решетчатая дверь стояла распахнутой, на полу, в неудобной позе лежал Децим Юний. В откинутой руке он сжимал связку ключей, а в груди торчал его же гладий, выпустивший лужу липкой черной крови.
Четверо консуляров, голодных и злых, измазанных в грязи и вывалянных в траве, сидели вкруг костерка на полянке и думали думу горькую. Они потеряли все, что имели, стали изгоями, нищими бродягами, дрожащими под сырыми, измаранными тогами. О да, их тоги украшены широкою пурпурною каймой, но что толку числиться в сенаторах, коль ты нищ и убог? И никакого жалованья в шестьсот тысяч сестерциев им тоже не светит.[144] Кто выдаст такую кучу серебра врагам принцепса и народа римского?! И что им остается? Просить подаяния? Вечно прятаться? Или сразу удавиться, чтоб не мучиться долго?!
– Что делать, не представляю даже… – устало сказал Нигрин.
Проспавшийся, но мучимый похмельем Цельс ответил со злостью:
– Что делать, что делать! Раньше надо было об этом думать! Теперь поздно уже!
– Так, по-твоему, я во всем виноват?! – вскинулся Авидий.
– А кто ж еще?! Я?!
– Перестань, Публий! – прикрикнул Пальма. – Не хватало еще переругаться на радость врагам! Думать надо, думать!
– Нечего тут думать! – резко вставил Квиет. – Действовать надо! Продолжать наше дело, идти до конца!
– С кем идти?! – выкрикнул Цельс. – Кто пойдет в бой без платы за страх и кровь?!
– Кто пойдет? – ледяным тоном спросил Квиет. – Можно поднять гладиаторов из Большой и Дакийской школ, из Галльской и Эмилиевой! Пол-легиона гарантирую! Плюс тысяча батавов! Это сила, сиятельные, большая сила!
– А я бы еще и христиан призвал! – оживился Нигрин. – Их главный пастырь продажен, как все жрецы! Мы пообещаем ему поблажки… ну, не знаю… дозволим открыто молиться! Этого хватит… Сикст подвигнет паству на бой, и те пойдут как овцы, не требуя и асса! Эти дурачки верят, что павшие за веру мигом возносятся в рай, и чтут мучеников!
– Мечты, мечты… – криво усмехнулся Цельс и договорил торопливо и зло: – Юпитер Преблагой! О чем вы грезите?! Гладиаторы им мерещатся, батавы, христиане! А на что вы их купите?! Даже христиан твоих, Авидий, пусть они и бессребреники, надо будет хоть чем-то вооружить! А за какие шиши покупать оружие?! Опомнитесь, сиятельные! Никто уж нам не даст и асса!
– Значит, надо деньги взять самим! – решительно заявил Квиет.
– Да ну?! – развеселился Цельс. – Это как? Обчистим публикана? Или выйдем на дорогу, грабить и отнимать потертые квадранты?
– А что такого? – усмехнулся Квиет. – Разве не мы грабили Дакию? Парфию? Аравию? Иудею?
– Что ты сравниваешь! То – война!
– А мы и сейчас на войне! – с силою сказал Квиет. – И этот чванливый Рим отдан нам на поток и разграбление!
– Короче! – перебил мавра Пальма. – Что ты предлагаешь?
– Ограбить храм Сатурна![145] – бухнул Квиет.
– Что-о?! – изумился Авидий. – Да ты бредишь, Лузий! Опасно дразнить Адриана, но гневить богов…
– Успокойся! – сказал Квиет с ухмылкой. – Ты не пойдешь на дело! Мне не страшны ваши боги, я готов вломиться в гости к Сатурну[146] и вскрыть эрарий![147] Публий, ты говорил, что видел Леонтиска на рынке?
– Да, – кивнул Цельс, – Афинянин обещал быть с утра у часовни Нимф – это здесь, рядом, у ручья, – и привести Исомата, Мирзала и Даурона.
– Вот их я и возьму с собой!
Консуляры сидели малость ошарашенные и переглядывались. Идея Квиета – ограбить храм Сатурна – пугала их, бросала в дрожь, но и влекла запретной сладостью. И податливая совесть уже искала оправдания греху: если на правое дело недостает средств, можно стяжать их неправым путем! Победа спишет любые грехи…
Величественный храм, воздвигнутый во славу бога неба, поднимал восемь мраморных колонн на высокой кладке в два с половиной человеческих роста. Храм нависал, будто падая, грозя рухнуть и погрести под собою дерзкого.
Мир-Арзала передернуло.
– Подгоняй карруху поближе, – приказал он Исмату.
Тот с готовность кивнул и стронул лошадей. Проехав мимо бронзовой колонны, от которой разбегались все дороги Рима, Исмат загнал повозку под развесистый дуб. Неслышной тенью явился Леонтиск.
– Все тут? – глухо спросил он.
– Да все вроде… – пожал плечами Мир-Арзал. Радамиста он презирал, а вот Леонтиск, поставленный над ними после гибели младшего питиахши, поневоле внушал уважение. Афинянин был воином, настоящим бойцом, суровым, мужественным, он не боялся ни черта, ни бога (о том, что Леонтиск побаивался своей жены, Джуманиязов даже не догадывался…). Что им, выходцам из двадцатого века, какой-то там Сатурн? А для Леонтиска бог существовал в натуре…
– Выходим, – скомандовал из темноты Квиет. – Действуем четко по плану, иначе никому не поздоровится!
Мир-Арзал с Давроном, Леонтиск и Квиет двинулись к храму. Исмат остался при конях, чему был безмерно рад.
Взойдя по ступенькам высокой лестницы, Квиет канул в глухую тьму между колонн и громко постучал в бронзовые двери храма. Гул прокатился по целле, призывая жреца, погруженного в ночные бдения.
Настороженный голос из-за дверей спросил:
– Кто тревожит покой божественного места?
– Ох, – стал кривляться Квиет, – я чужестранец, только из Африки, но очень впечатлен храмом сим!
– Приходи утром, чужестранец! – потеплел голос жреца. – Чуть свет откроются врата!
– Да? – огорчился Квиет. – М-м-м… Тут такое дело… Я хотел бы принести в дар храму крупную сумму, только неведомо мне, успею ли… Утром из Остии отходит мой корабль…
– Ну-у… – вывернулись за дверями. – Мы войдем в твое положение!
Лязгнул засов, и тяжелый створ повернулся на петлях, открывая смутно освещенный факелами пронаос, «прихожую» святилища. Худой и высокий старик в тоге возник на пороге храма.
– И как велик твой дар, чужеземец? – поинтересовался он.
Даврон, скользнув жрецу за спину, стукнул его по темечку холщовой «колбаской», набитой песком. Жрец беззвучно сполз по двери на пол.
– Заносим! – буркнул Леонтиск, хватая старика за руки. Мир-Арзал подхватил ноги, оплетенные ремешками сандалий, и помог занести тело.
– Худой, – пропыхтел Афинянин, – а тяжелый!
– Полиспаст у кого? – отрывисто спросил Квиет.
– У меня! – прокряхтел Даврон, волоча тяжелый, позвякивавший мешок.
– Пошли!
Брать казну-эрарий решили из храма. Был еще один вход, с площади между Капитолийским взвозом и Яремной улицей, где располагались квесторы, заведовавшие эрарием, но туда решили не соваться.
Мир-Арзал рассмотрел темную статую Сатурна. Божество восседало, скупо освещенное светом факелов и луны. Внезапно на черном лике Сатурна сверкнули глаза, сработанные из хрусталя, и Джуманиязова пробрало холодком. Скорей бы совершить это «преступление века»!
– Вот! – глухо сказал Квиет, указывая на сводчатую дверь, обитую бронзовыми листами с выпуклым рисунком. – Цепляем!
Мир-Арзал с Давроном живо зацепили цепи, обнеся их вокруг колонны, а Леонтиск принялся работать рычагом лебедки-полиспаста. Затрещал храповик, натянулись цепи. Застонал гнущийся металл.
– Как бы не лопнула… – пробормотал Даврон.
Цепь выдержала. Лопнул литой навес. Заскрежетав, дверь выгнулась. Оглушительно треснул косяк. Провизжав, дверь сложилась пополам, бронзовые костыли полезли из каменной кладки.
– Хватит! – решил Квиет. – И так пролезем! За мной!
Мир-Арзал пропустил худого Квиета вперед и протиснулся на ступеньки, ведущие в подвалы. Там, под низкими сводчатыми потолками, в строжайшем порядке были разложены крепкие сундуки, набитые кожаными мешочками, туго обвязанными и опечатанными. Квиет сунул факел в держак на стене и показал на мешочки:
– Выносим!
Мир-Арзал с готовностью подхватил два мешочка зараз. Ох и тяжкий металл – золото! После десятого мешка Джуманиязов взопрел, лицо тяжело дышавшего Квиета блестело от пота.
– Еще один сундук освободим, – сказал он хрипло, – и хватит!
Последний мешок Мир-Арзал нес, обхватив обеими руками и прижав к животу. И шел походкой женщины, беременной на восьмом месяце и выносившей тройню, как минимум. Блин, штанга и та легче!
Выбравшись из эрария, Мир-Арзал передал мешок Даврону, и тот не удержал поклажу – ухнула кожаная тара на каменные плиты и лопнула по швам, рассыпая золотые кружочки.
– Собрать! – лязгнул Квиет. – Быстро!
Мир-Арзал и Даврон махом пали на колени и стали сгребать монеты. С Квиетом не шутят!
– Уходим!
С трудом переводя дух, грабители проковыляли к тяжело груженной каррухе и высыпали добычу. Мир-Арзал до того устал, что стяжал лишь пару ауреев – на большее не хватило сил.
Даврон полез на телегу, но Квиет согнал его.
– Пойдем пешком! – сказал он. – А то лошадям не вытянуть такой груз! Леонтиск – на козлы!
Исмат покорно уступил свое место возничего, порадовав Мир-Арзала. Социальная справедливость – это когда всем одинаково плохо!
– Сколько тут? – спросил Лобанов, заглядывая Уахенебу через плечо.
Египтянин с натугой оттащил увесистый мешочек до кучи и сказал, отдуваясь:
– Сто два миллиона, доминус!
– Неплохо! – хмыкнул Гефестай. Он уселся на широкий подоконник и поерзал, умащиваясь. – О, Искандер! – сказал сын Ярная, свешиваясь в окно. – Во, мчится!
В дверь осторожно постучали.
– Открыто! – крикнул Лобанов.
– Можно? – заглянул молодой человек, пучеглазый и курчавый, типичный иудей. – Меня просили зайти…
– А-а! – припомнил Сергей. – Не внука ли Гиора бар-Акивы зрю я?
– Ага… – растерянно сказал внук.
– Заходь! Значит, так… Дед твой занял нам десять миллионов сестерциев… Э, э! Прищурься, а то глаза выпадут! Прошло десять дней, и я возвращаю ему долг… Да что ты их так пучишь! Короче, дед твой пока еще занят, вернется он через недельку, а тебя назвал верным человеком. Бери дедовы денежки и мотай до дому!
– Я один… никак! – пролепетал внук.
– Хм. Точно… Тогда сделаем так. Сиди сегодня дома и никуда не уходи. Мы будем проезжать мимо и занесем золото. О'кей? В смысле, понял?
Внук кивнул кудряшками и умотал. Тут же в щель протиснулся Скрофа, улыбаясь масляно и заискивающе.
– За процентами? – деловито спросил Сергей.
– За ними! – расплылся публикан.
– Пятнадцать миллионов?
– Ага!
– Завтра с утра! Сегодня мы закрыты на ревизию!
Лицо у публикана вытянулось, но перечить Скрофа не стал.
– Ладно, – увял он, – зайду…
– Заходи, дорогой, заходи…
Дверь тихонько прикрылась. Ее тут же распахнули настежь. В таберну влетел Искандер. Выглянув на галерею, он затворил дверь.
– Слыхали? – начал Тиндарид. – Храм Сатурна обчистили! Забрались в госказну и вымели миллионов двести!
Гефестай присвистнул.
– Вот это номер… – еле выговорил Лобанов.
Дверь снова отворилась. Искандер уже набрал воздуху, чтобы указать посетителю другой адрес, когда на пороге нарисовался сам префект претория.
– Не маячь, – сказал он в сторону, – погуляй пока… – и вошел в таберну. – Недурно, недурно… – протянул Аттиан.
– Мы старались, досточтимый, – поклонился Лобанов.
– Не прогибайся так сильно, – усмехнулся префект, – спина треснет! Так… Судя по скорости, которую развил Искандер, вести об эрарии уже не новость для вас?
– Это консуляры постарались? – спросил Лобанов.
– Видимо, да, – нахмурился Аттиан. – Ах, как этот дурак все испортил! Ну ладно, что уж теперь… Так. Слушайте меня внимательно и передайте остальным. Ситуация в городе складывается ужасная. Четверка выманила добрых две когорты гладиаторов изо всех римских школ, спелась с батавами, вооружила своих клиентов… Фрументарии стоят по всем дорогам и перекресткам, но этого мало. Преторианцы и вигилы патрулируют улицы, но и этих сил недостаточно! Мне бы войска подтянуть, хоть один неполный легион! Но это не в моей власти… К-хм… Я уезжаю в Брундизий, встречать принцепса. Охрану для величайшего соберу по дороге, призову отпрысков сенаторов. За себя я оставляю Волкация Тулла, больше мне не на кого положиться… Это деньги? – кивнул он на мешки с ауреями.
– Да, – кивнул Лобанов. – Можно сказать, те самые, что чуть не ушли консулярам.
– Понятно… Ладно, завязывайте с этой комедией. Деньги вывезите и спрячьте… да хоть у себя дома! Потом вернете в казну… Будем считать это наказанием для тех, кто хотел заработать на смерти императора!
Той же ночью все золото тайно вывезли на «воронках» фрументариев, переправили в дом на Альта Семита и сложили в углу триклиния. Приблудный кот по кличке Нафаня сразу полюбил точить когти об кожаные мешочки. Когда он их драл, выгибая спину и пуша хвост, мешочки мелодично вызванивали.
Утром следующего дня в двери таберны громко постучали. Уахенеб с Регебалом, дежурившие ночью, крикнули дуэтом:
– Таберна закрыта на переучет!
– Открывайте сейчас же! – заорали с галереи. – Верните наши деньги!
Уахенеб живо упаковал в мешок мурринскую вазу и спустил ее на веревке вниз, прямо в телегу, где груз принял Акун.
– Какие деньги? – удивился Регебал, привязывая веревку к ножке моноподии. – Вы о чем?
За дверью взвыли, забили в створки ногами. По косяку пробежала первая трещина.
– Давай, – негромко сказал Регебал, – ты первый!
Уахенеб не стал спорить, время – дорого. Влез на подоконник и соскользнул в телегу.
– И… раз! – раздалось за дверьми.
Тяжкий удар сотряс двери. Крепкое дерево затрещало, обваливая куски штукатурки. Регебал быстро привязал веревку к тонкой колонне и махнул по ней к остальным.
– Есть! – послышался торжествующий вопль. С грохотом ляпнулась дверь. От криков ярости и разочарования загудела вся базилика.
– Трогай! – махнул рукой Регебал, и Кадмар стегнул лошадей.
Порт Брундизия замыкал одним устьем несколько гаваней, защищенных от морских волн, и имел перед собой остров.
В гаванях толклись корабли со всех концов империи, стоило только посмотреть на их паруса. На ветрилах понтийцев полумесяц охватывал солнце, на кораблях из Александрии расправлял крылья орел Птолемея. Тут же качался родосский Гелиос, каппадокийский скорпион, херсонесская Дева.
Повсюду хватало народу, но теснее всего было на причале императорской гавани – с моря, плавно перенося весла, подходила трирема Адриана. На ее мачтах серебрились орлы.
Ацилий Аттиан прохромал к причалу, следуя за здоровенным преторианцем, прокладывавшим дорогу в людской толкучке. Встречающие переговаривались:
– Император! Император!
– Где? Где? Не вижу!
– Да вон он, на носу стоит! В белой тунике, а тога пурпурная!
– Вижу! Вижу!
– Славься, Цезарь!
– Славься! Славься!
Под этот дружный крик трирема причалила, и принцепс Адриан сошел на берег. Он поднял руки, приветствуя народ, и народ взревел от восторга. Верноподданнические настроения достигли точки кипения.
– Сальве, величайший! – склонил голову Аттиан.
– Сальве, сальве, старина! – тепло проговорил принципс. – Уж ты-то мог бы и отбросить титулы!
– Нельзя, – тонко улыбнулся Аттиан. – Дурной пример заразителен! – Обернувшись, он крикнул: – Колесницу императору Рима!
Толпа раздалась в стороны, как волны стекают в море, и шестерка белых идумейских жеребцов подала роскошную карету.
– Сядешь со мной! – велел Адриан.
– Слушаюсь, величайший…
На мягких подушках, обшитых шелком, было удобно. Покряхтывая, Аттиан вытянул больную ногу в проход.
– Ну, рассказывай, – молвил принцепс. За легкостью тона префект легко уловил беспокойство.
– Да что рассказывать…
Аттиан в подробностях изложил события последних дней. Смолкнув, он откинулся на подушки. Повисла тишина, перебиваемая гулом голосов и команд снаружи.
– Гладиаторы, говоришь… – выговорил Адриан. – Представишь мне их потом.
– Непременно, величайший, – усмехнулся Аттиан и остро посмотрел в глаза Адриану, как в бытность свою опекуном. – Быть может, не стоит спешить с приездом в Рим?
– Что я слышу?! – улыбнулся Адриан. – Не ты ли учил меня храбрости?
– Я учил храбрости осторожной, – проворчал Аттиан. – Смелость хороша в меру!
– И осторожность – тоже! – отрубил Адриан. – Поехали! Чего стоим?
– Свита твоя, величайший, никак не разберется, где лошадь, а где повозка… – отдернув занавеску, Аттиан крикнул возничему: – Трогай!
Щелкнул бич, и колесницу мягко повлекло вперед.
В начале пышного кортежа поскакал отряд конных преторианцев, за ними тронулись ликторы – одной рукой они правили лошадьми, а другой прижимали к себе фасции. Вслед ликторам пристроилась императорская колесница, а за нею, на почтительной дистанции, катили солидные каррухи, изящные ковинны, удобные карпентарии – сенаторы и всадники демонстрировали принцепсу свою безграничную лояльность. В хвосте свиты тряслись телеги обоза, а замыкал кортеж еще один отряд преторианцев.
Множество конных патрулей рыскало по обе стороны от дороги, проверяя каждый подозрительный кустик и отгоняя индивидов, не внушавших доверия, но об этих мерах безопасности Аттиан императору не доложил. Зачем зря тревожить величайшего?..
Сергей приволок домой целый мешок маленьких бронзовых кувшинчиков и с грохотом вывалил их на пол.
– Это чего? – озадачился Гефестай.
– Это бомбы, – объяснил Лобанов. – Только без БЧ! Порох сделать могешь?
– А то! – подбоченился Гефестай.
– Командуй парадом!
– Значить, так, – солидно сказал сын Ярная. – Нужно будет достать древесный уголь, только не из чего попало, а из ивы! Записал?
– Запомню и так.
– Ты запиши, запиши!
– Ладно-ладно… – Лобанов достал церу и вооружился стилом. – Диктуй!
– Уголь… Так… Сера нужна, почище, и селитра! Эту можно в гипогее наскрести. И ступки чтоб! Каменные, с пестиками!
– Бу-сде!
– Зря радуешься! – ухмыльнулся Гефестай.
Ближе к вечеру Лобанов понял верность этих слов. Рецепт изготовления пороха был очень прост: смешиваешь одну часть древесного угля, одну часть серы и шесть частей селитры. Но чтобы полученное огненное зелье было взрывчатым, следовало очень долго, по шесть, по восемь часов растирать и смешивать компоненты.
И вот Лобанов, Эдик, Искандер и Гефестай сидели на полу, скрестив ноги, держали ступки между коленями и размеренными круговыми движениями перемалывали в них каменными пестами серый порошок.
– Долго еще? – скорбно спросил Искандер. – У меня уже руки отваливаются! И спина затекла!
– Ничего, – пропыхтел Гефестай, – потерпишь! А ты как думал? Оборону крепить – это тебе не что-нибудь!
– Как говорил мой дед Могамчери, – сказал Эдик, – «Тяжело зерно молоть, хлеб жевать куда легче!»
– Ладно, – сжалился Гефестай, – свободны! Набивать я сам буду!
– Помочь? – спросил Лобанов, очень надеясь, что сын Ярная не примет его помощи.
– Гуляй! – отмахнулся Гефестай.
Притворно вздыхая («Вот, не дают поработать!»), Сергей выбрался в коридор. И вовремя. В дверь постучали.
– Иду! – крикнул Лобанов.
Когда он открыл дверь, то увидел на галерее Волкация Тулла и незнакомого мужичка в красной тунике преторианца, но без доспехов. Оба гостя волокли большие звякающие мешки.
– Приветствую, – сказал Волкаций. – Форму вам доставили! Получите и распишитесь! Это Квинт Кальпен, диспенсатор Кастра Преториа…
– Рад сделать знакомство, – церемонно сказал Лобанов. – А по какому случаю обновка?
– Завтра прибывает император, – строго сказал Кальпен, – приказано всех одеть по форме! Поставь подпись – вот здесь и здесь.
Лобанов поставил.
– С утра общий сбор, – тихо сказал Волкаций. – Процессия пройдет сначала на форум Траяна, там захоронят прах императора. А после принцепс Адриан отправится на Капитолий, приносить жертву Юпитеру… И где, в какой момент нападут на принцепса, неясно… Понимаешь?
Лобанов кивнул.
– Будем бдитъ, – сказал он.
Храм, посвященный Аполлону, поражал роскошью – стены сверкали белым каррарским мрамором, на крыше – колесница солнца, двери выложены рельефами из слоновой кости. Храм был окружен портиком с колоннами из красно-желтого нумидийского мрамора, между колонн помещались статуи пятидесяти Данаид, перед ними торчали конные статуи их законных супругов. У входа в храм высилась мраморная статуя Аполлона и громоздился алтарь с четырьмя бронзовыми быками работы Мирона.
– Куда теперь? – спросил Гефестай, оглядываясь.
– Подождем здесь, – сказал Лобанов. – Тут наша зона ответственности…
Гладиаторы выглядели писаными красавцами – в красных туниках, в золоченых панцирях и шлемах с высокими гребнями, сзади пурпурные плащи полощутся, а под седлами вороные альпы гарцуют.
– Первые парни на деревне! – съехидничал Эдик.
– Ты ж сам просил себе такую форму! – напомнил Искандер.
– Ха! Так это когда было-то!
– А вот и наши друзья! – удовлетворенно молвил Гефестай. Лобанов повернул голову.
На площадь выходили батавы, сотнями и сотнями. Германцы шли в полном боевом – потрясали здоровенными копьями-фрамеями, помахивали топорами-оскордами и шестоперами, сжимали рукоятки длинных мечей. Солидное оружие, истинно мужское! Не то что коротышки-гладии или хлипкие пиллумы!
Из портика вышел патруль преторианцев и заступил германцам дорогу. Офицер поднял руку, делая внушение. Одна из фрамей наклонилась и прободала преторианца насквозь, задрав пурпурный плащ острым горбом. Еще двоих патрульных уделали походя и втоптали в каменную мостовую.
– Наш выход, бомбисты, – тихо сказал Лобанов.
Гладиаторы выехали из тени и перегородили германцам дорогу. Те радостно взревели, предвкушая забаву.
Лобанов запустил руку в правую суму и вынул тяжеленький кувшинчик с торчащим из горлышка фитилем. Сунулся в левую сумку и достал масляный фонарь.
– Готовность ноль!
Батавы не выдержали, побежали грузной трусцой.
– Хох! Хох! Бей «петухов»!
Лобанов, не торопясь, открыл фонарь, поджег фитиль, замахнулся и швырнул сосуд. Получи, фашист, гранату!
Оставляя тонкий дымный шлейф, бомба полетела, провожаемая взглядами батавов, и рванула. Полыхнуло огнем, и тут же ударил грохот, повторившись трижды. Взрывы разметали батавов, оглушая, отрывая головы, жаля рваными осколками.
– Огонь! – скомандовал Акун, и четверка рабов добавила дыма и пламени.
Воя в голос, германцы кинулись бежать, роняя оружие и достоинство. Слепой ужас гнал батавов прочь – римские боги карали их громом и молниями!
Три толчка сделало сердце, а площадь Аполлона уже была пуста. Только с десяток убитых осталось лежать на плитах, батавов и преторианцев, и россыпь солидного, истинно мужского оружия.
– Как я их, а?! – расплылся Гефестай.
– Давайте догоним, – азартно сказал Эдик, – и еще киданем?!
– Беречь боеприпас! – скомандовал Лобанов. – На кливус Викториа! Рысью!
На взвозе Победы, возле самого дома Нигринов, собралась большая толпа христиан. Братия, вооружившись мечами, молотами, серпами, ножами, палками, сгрудилась в кучу, даже отдаленно не напоминающую строй. Мир-Арзал и Даврон носились вокруг стада Христова, как божьи псы, пытаясь придать ему хоть видимость отряда, а Сикст Первый вещал, вдохновляя паству на бой:
– Переполнилась чаша терпения! И пришло время разбрасывать камни! Не пожалеем животов наших! Император Гай Авидий даст нам свободу, мы станем открыто молить Господа нашего Иисуса Христа! Да, многие из нас погибнут, но сладка будет участь их, ибо ангелы небесные вознесут мучеников сих на небо, и предстанут они перед Господом!
Лобанов остановил коня на перекрестке и только головой покачал.
– Они и этих мобилизовали! – поразился Эдик.
– Тоже мне, нашли воинов… – пробурчал Гефестай. – Смазка для меча!
Из ворот домуса Нигринов выбежала Авидия.
– Что же вы делаете?! – закричала девушка. – Вас же всех убьют! Ну не жалеете вы себя, так детей своих пожалейте! И кого вы слушаете?! Это лжепастырь! Он нарушил тайну исповеди и получил за это тридцать сребреников!
Толпа зароптала.
– Молчи! – взревел Сикст.
– Не буду! – крикнула девушка и вытянула руку, указуя на папу римского. – Авидий Нигрин – мой отец, и он обо всем рассказал мне! Киклоп исповедался тебе, а ты побежал к отцу и выложил ему доверенную тайну! И чуть не сгубил святого Сергия! Предатель! Иуда!
Христианская гвардия стала расползаться, и Мир-Арзал прибег к последнему средству – он выхватил меч и вонзил его в грудь Авидий Нигрины.
– Не-ет! – заорал Лобанов, срываясь с седла.
Из-за ворот выбежал Киклоп, горестно воя. Гикая и свистя, промчались Акун и Кадмар. К упавшей девушке Лобанов подбежал одновременно с Киклопом. Сергей упал на колени и бережно приподнял Авидию.
– Маленькая моя! – отчаянно взывал он, трясущейся рукой отводя пряди с любимого лица. – Ты что?! Авидия!
Девушка вдыхала через раз, в горле у нее страшно клокотало, на губах пузырилась кровь. Вдруг глаза ее открылись, Авидия узнала Сергея и улыбнулась.
– Сергий… – прошептала она ласково. – Как хорошо, что ты со мной… Киклопик…
Великан-германец застонал, тягая себя за поседевшие космы.
– Пустите!
Рядом присел Искандер, рванул снятую с кого-то тунику, скомкал в пару тампонов, зажал страшную рану.
– Помоги! – взмолился Сергей.
Искандер не ответил, лихорадочно пытаясь унять вытекающую кровь. Девушка резко побледнела, груди ее едва трепетали, грозя погасить слабый огонечек жизни.
– Мы ее теряем! – выкрикнул Искандер, забывшись.
– Нет! Хоть что-нибудь!
– Я ничего не могу! Тут никто не поможет! Рана смертельная! Это чудо, что она не умерла сразу!
Лобанов сильно зажмурился. Глаза жгло нестерпимо.
– Сергий… – прошелестел голосок.
Лобанов широко раскрыл глаза. Авидия смотрела на него ясно и печально.
– Не плачь, – утешила она его, – все хорошо… Вот же он, ты, вот… я держу тебя за руку… вижу тебя… Помнишь ту крипту, где мы были с тобой?
– Помню, – хрипло выдавил Сергей.
– Похоронишь меня там, хорошо?
– Хорошо… – сглотнул Лобанов.
– Скажи еще, что ты меня любишь…
– Я люблю тебя!
– А я – тебя…
Авидия Нигрина улыбнулась Сергею и умерла. Киклоп завыл в голос.
– Киклоп, – сказал Сергей чужим голосом. – Этого – к Заре и Баре!
Он указал на Сикста.
– Я мигом! – люто оскалился Киклоп.
Сикст заверещал, но германец скрутил его и сунул под мышку. Христиане стояли как оплеванные. Подскакали Гефестай и Эдик.
– Ушли! – яростно крикнул сын Ярная. – Там тупик и дверь железная! Пока мы в обход… все!
– Ничего, – спокойно сказал Сергей, – найду!
Он взял на руки тело Авидий и понес в дом. На аллее его встретил понурый Киклоп.
– Отдал? – спросил Сергей.
– Кушают… – вздохнул Киклоп.
– Возьми ее и отнеси в ту крипту… Слышал, что сказала Авидия?
Киклоп кивнул и принял драгоценную ношу. Единственный глаз великана заблестел, смаргивая искристую каплю.
– Это Мир-Арзал, – тихо сказал Эдик.
Лобанов обернулся. Все его друзья стояли рядом – и Эдик, и Гефестай, и Искандер. Объезжая расходившихся христиан, подъезжали сникшие Акун и Кадмар, Уахенеб и Регебал.
– Я знаю, – по-прежнему спокойно ответил Сергей. – Они все умрут. Сегодня.
Похоронное шествие, провожавшее прах Траяна, торжественно двигалось по улице Виминальских ворот. Впереди шагал десигнатор – распорядитель похорон, сопровождаемый дюжиной ликторов в темно-серых тогах. За ними топали ликторы императора, а сам Адриан, сопровождавший урну с пеплом умершего, покачивался в паланкине, на бугристых плечах восьми нубийцев, черных и могучих, как духи пустыни.
Музыканты извлекали из погребальных флейт звуки тоскливые и нудные, но музыку забивал плач и вопли плакальщиц в траурных одеждах.
Преторианцы шли двумя плотными шеренгами, отгораживая носилки принцепса от многотысячной толпы. С тыла обоих императоров, живого и почившего, прикрывала тысяча легионеров, ветеранов Дакийских, Парфянских и прочих войн, развязанных драчливым Траяном. Легионеры несли золотые венки, дарованные городами империи.
За легионерами шествовали жрецы – авгуры с загнутыми посохами; фламины Юпитера, Марса и Ромула, Флоры и Помоны, с митрами на головах; двенадцать салиев в расшитых туниках, стянутых военными бронзовыми поясами, в багряных трабеях, со щитами и жезлами; гаруспики – гадатели по внутренностям; фециалы – жрецы, объявляющие войну и заключающие мир; арвалы – жрецы Цереры; целомудренные весталки в белых покрывалах с пурпурной каймой.
Весталок догоняли семь жрецов-эпулонов, децемвиры сивиллиных книг, тридцать курионов и двенадцать понтификов в пышных латиклавиях.
Валом валили сенаторы, всадники, матроны, патрицианки, простые граждане и легионеры, вольноотпущенники и рабы.
Лобанов вел гладиаторов параллельно улице, пробираясь дворами. Протиснуться даже в переулки было невозможно – толпа, охочая до зрелищ, забивала все свободные места, портики, ступени, ниши, торчала на заборах, высовывалась из окон…
Лобанов скакал и посматривал в редкие просветы, улавливая то крышу паланкина, то качавшиеся штандарты, то фасции ликторов.
– Бесполезно! – крикнул Гефестай.
– Давайте сразу на форум Траяна! – решил Сергей.
Они поскакали вдоль гигантской аркады акведука Марция. Сергей самому себе напоминал не слишком толкового робота, выполнявшего несложную программу, – править конем, с холодной настойчивостью высматривать врага и ни о чем не думать. Он замертвел, заледенел, на душе было погано – паршивей некуда. Погрузиться с головой в тоску и отчаяние мешало дело. И хорошо, что исполнение долга и жажда мести сочетались! Сергей искривил губы в страшненькой улыбке – покойся с миром, Авидия Нигрина! Я справлю по тебе тризну, я уничтожу всех до единого! И Гая Авидия, и Квиета, и Мир-Арзала – всех! Ни одну падлу хоть из того, хоть из этого времени не пожалею!
У Санквальских ворот четверка с ходу врезалась в гущу сражения – купленные Квиетом ауктораты – вольнонаемные гладиаторы, резали преторианцев.
– Эдик! – крикнул Сергей. – Искандер! Слева!
– Так точно!
Не растратив силы с утра, Лобанов рубился остервенело, отмахиваясь от бывших своих коллег, выбравших сомнительную славу гладиаторов, калеча, убивая сразу и добивая тех, кого сделал калекой. В одном из преторианцев он узнал Луция Мединия. Тот поприветствовал Лобанова и пал от руки пронырливого ауктората, худого и прыщавого типчика. Сергей бросил коня на худого и с размаху удалил тому прыщи. Вместе с головой.
– Бей! Бей! – орали ауктораты, наседая двумя группами по пять человек и зажимая преторианцев в клещи.
– Pollice verso! – вопили преторианцы, рубясь на два фронта.
Четверка Лобанова изменила соотношение сил. Гефестай шинковал гладиаторов, как шеф-повар капусту, – опускал меч, вздергивал и приговаривал:
– Это за папу! Это за маму!
– В грудинку тебе! – орал Эдик, ухайдакав одного, разворачивался и добавлял: – А тебе в филей, с-сучок замшелый!
Разбив одну группу, четверо друзей объединились и «доработали» оставшихся в живых.
– Как звать тебя? – крикнул преторианец, старший по званию.
– Сергий!. – ответил Лобанов.
– Будь здоров, Сергий!
Лобанов молча салютовал мечом и продолжил путь.
На форуме Траяна было людно, но процессия еще только подходила – вопли плакальщиц и завывания труб действовали Сергею на нервы.
– Да нету тут никого! – сказал Гефестай, объехав форум.
– Ни одной знакомой рожи! – подтвердил Эдик.
– Может, консуляры отказались от своих планов? – предположил Искандер.
– Это вряд ли, – прищурился Лобанов.
Он потер лоб. Думай, голова, думай! Где бы ты сам притаился, возжелай вдруг смерти Адриану? В окне базилики! С хорошим арбалетом! Но все окна заперты, никто не мелькает, никаких зловещих теней не наблюдается. Или консуляры утратили решимость, или они хитрее, чем кажутся…
Похоронная процессия тем временем двинулась к колонне Траяна, где было решено захоронить прах. Преторианцы раздвигали толпу, освобождая проход, как ледоколы, проводящие караван судов.
Церемония возложения урны с прахом была недолгой, но пышной. А потом все смешалось. Лобанов напрягся… Но опять ничего особенного не случилось, просто процессия поменяла знак с минуса на плюс, с горя на радость и направилась к Капитолию. Там, в храме Юпитера Наилучшего Величайшего новый глава государства должен был принести в жертву белых быков.
Плакальщицы растворились в толпе, а музыканты затрубили бодрый марш.
Огибая базилику Ульпия, процессия вышла на Сакра виа – Священную дорогу, пересекавшую Форум романум, и скучилась у кливус Капитолинус – Капитолийского взвоза. Тут-то Сергея и осенило – ведь жертву Адриан будет приносить один, вернее, вдвоем со жрецом-виктимарием! Преторианцы останутся ждать у входа на Капитолийский холм!
– Я понял! – крикнул он. – Хунта засела в храме Юпитера!
– Точно! – завопил Эдик.
– За мной!
Четверо гладиаторов взяли с места. Взвоз был плотно перекрыт тремя рядами преторианцев. Гвардейцы смотрели в сторону храма Юпитера, вытягивая шеи, чтобы заметить побольше.
– Прыгаем! – проорал Лобанов и поднял коня.
Вороной заржал и с разбегу взлетел над преторианцами. Те аж присели, обалдело следя за прекрасными конями, будто с неба слетевшими.
Вся верхушка Капитолийского холма была обведена стеной и портиком. Тут поместился не один храм – и Венере хватило места, и Марсу Мстителю, и Юпитеру Гремящему, и Юпитеру Феретрию, и Юпитеру Наилучшему Величайшему. Именно там, у алтаря мычали быки, с ними возился тщедушный виктимарий, а высокая фигура в пурпурной тоге скрывалась в дверях храма.
– Туда!
На скаку спрыгнув с коня, Лобанов бросился за императором, выхватывая меч. И вовремя.
Адриан в целле был не один – на веревках с потолочных балок спускались Мир-Арзал и Даврон, Исмат и Леонтиск. Из-за громадной статуи выходили консуляры.
– Сегодня виктимарий – мы! – загремел голос Нигрина.
Лобанов метнулся наперерез и отбил меч Гая Авидия.
– А хрен вам! – выдохнул он.
Его гладиус готов был пропороть Нигрину живот, но Эдик опередил его, прокалывая консуляра от бока до бока.
– В ливер тебе! – выдохнул он.
Сергей схватился с Квиетом, рука отбивала удары яростно визжавшего мавра, а глаза искали Мир-Арзала. Вот он!
– Да отстань ты от меня! – зарычал Лобанов, отрубая Квиету руку с мечом и подсекая голову.
Мир-Арзал попытался скрыться за колонной, сбоку подвернулся Исмат. Через мгновение он уже падал, как срубленное дерево.
«Вот он! Вот он!» – билась мысль в голове Лобанова. Мир-Арзал бестолково махал гладием, кроя воздух наискосок, но Сергей нанес только один удар, пробивая мерзавцу грудину. Habet!
Мир-Арзал упал на колени, качаясь и шепча губами нечто, слышимое лишь богом.
– Мы в расчете! – бросил Лобанов и обернулся кругом. Но помощь его никому уже не была нужна. Убили всех. Эдик прихрамывал, ушибив пальцы о панцирь. Искандер пихал за спину оба меча. Гефестай, сломав свой клинок, высматривал среди трофейных какой получше.
Адриан стоял ни жив ни мертв, с ужасом наблюдая окровавленные тела. Весь бой занял считаные секунды.
– Извиняйте, ваше величество! – криво усмехнулся Лобанов. – Припоздали чуток!
– Не ты ли Сергий будешь? – спросил Адриан, помаленьку приходя в себя.
– Я, – с удивлением признался Лобанов.
– Тогда понятно, – усмехнулся принцепс.
С ревом и лязгом в целлу вломились преторианцы и бросились на гладиаторов.
– Не трогать! – рявкнул Адриан. – Это свои…
Лобанов сунул рефлекторно выхваченный меч в ножны и заметил Ацилия Аттиана, хватавшего ртом воздух на пороге. Префект утер пот и медленно выдохнул.
Величественный дворец Флавиев, резиденция императора, поместился совсем рядом с храмом Аполлона. Криптопортики замыкали обширный двор, в который вели помпезные ворота, несущие колесницу, которой правили на пару Аполлон и Диана.
Дежурный офицер-преторианец, лощеный щеголь, провел четверых гладиаторов в ту половину дворца, которая именовалась домом Флавиев. Существовал в стенах дворца и дом Августа, но то была запретная зона – место жительства принцепса. А дом Флавиев выполнял функции парадной приемной.
Здесь все блистало богатством и роскошью – нумидийский мрамор был инкрустирован мрамором александрийским, вокруг на полу змеились мозаичные узоры такой чудесной работы, что соперничали с живописью, потолки были покрыты стеклом, статуи повсюду, колонны, вазы, светильни, отлитые из серебра.
– Хорошо устроился император… – протянул Эдик, заглядываясь на высоченные колонны.
– Глянь, – шепнул Искандер, – то не Клодий стоит?
У высоких дверей, отделанных слоновой костью, стоял Клодий, правда, не в плаще, а в тоге, как и полагалось преторианцу, караулившему во дворце. Клодий залихватски подмигнул гладиаторам. Те дружно вскинули руки в старинном латинском приветствии.
– Вот вы где! – донесся голос префекта, и Клодий замер по стойке смирно. – Пойдемте!
Ацилий Аттиан через анфиладу залов вывел всю четверку в тихий полутемный коридор.
– Подождем здесь… – вздохнул префект. – Да, навели вы шороху…
– Досталось тебе, доминус? – посочувствовал Эдик.
– Да как сказать… Больше я не префект претория…
Лицо Эдика вытянулось. Аттиан захихикал.
– Но скоро принцепс возведет меня в сенаторы, – продолжил он, – так что я не много потерял… Даже консульство мне обещано!
– А кто ж теперь вместо тебя, досточтимый? – осведомился Искандер.
– Марций Турбон. Он был наместником в Дакии и Паннонии. Крепкий человек. Простой, грубоватый, но верный и надежный. Сработаетесь… – Аттиан фыркнул: – А как легко Адриан сенаторов купил! Пообещал этим напыщенным чушкам никогда больше не казнить кого-либо из их сословия без позволения сената. Те побурчали и успокоились…
– А ты, доминус, выступил в роли козла отпущения… – разлепил губы Лобанов.
– Да, – легко согласился Аттиан. – Но Адриан лично меня предупредил об этом, так что я не в обиде… А знаете, чем он толпу порадовал? Адриан сжег долговые расписки почти на миллиард сестерциев!
– Вот это жест! – восхитился Эдик.
– Да-а… – протянул Аттиан. – Кстати, а деньги вы вернули?
– Какие деньги? – сделал Эдик очень удивленное лицо.
– Которые увели у публиканов!
– Ах, те…
– Не слушай его, досточтимый, – улыбнулся Искандер. – Всю сумму мы передали Квинту Кальпену.
– Ну тогда ладно…
Открылась дверь, и в коридор выглянул моложавый мужчина, волосы ежиком, уши лопушками.
– Приветствую тебя, Ацилий! – вскричал он шепотом. – Как жизнь, Ацилий?
– Нормально, Светоний… – проворчал экс-префект. – Вот те, о ком спрашивал принцепс.
– Ясно! – Светоний Транквилл бегло осмотрел всех присутствующих и открыл дверь пошире. – Прошу!
Лобанов вошел первым. Он оказался в небольшой комнате с фресками на стенах, изображавшими совращение нимф.
– Сюда! – позвал Светоний, распахивая створки высоких «министерских» дверей.
Сергей прошел куда звали и остановился в небольшой экседре. Она была пуста, одно лишь кресло стояло на блестящем полу, и в кресле восседал император Рима.
– Сальве, величайший, – с достоинством поклонился Лобанов.
– Сальве! – повторило трио его друзей.
– И вам привет, – улыбнулся Адриан. – Времени у меня мало, но перепоручать аудиенцию я никому не стал. Ну, долгих церемоний не ждите. Я спрашиваю вас, что вы желаете получить за вашу верную службу?
Лобанов посмотрел на друзей, будто спрашивая разрешения, и твердо сказал:
– Больше всего мы хотим получить свободу!
– Я ждал этого желания, – улыбнулся Адриан, – поэтому… – император встал и принял от Светония кипу чего-то мягкого. – Поэтому вот вам мой ответ.
Адриан подошел к гладиаторам и вручил каждому из них колпак-пиллеум, символ освобождения.
– А это, – протянул он Сергею пергамен, – в качестве подарка.
– Это… – растерялся Сергей, с трудом разбирая буквы (не каждый день волю обретаешь!).
– Это вексель на один миллион двести тысяч сестерциев, – четко проговорил император. – По триста тысяч на брата. Столько я плачу в год всаднику, неизвестно за что. Вы же эти деньги заслужили. Vale!
Экс-гладиаторы поклонились Адриану и вышли вон. Они долго шли коридором, и только в большом зале, где дежурил Клодий, Эдик заорал:
– Ур-ра-а!
– Ур-ра-а-а! – подхватил Гефестай.
Искандер только смеялся, а Лобанов молчал и улыбался. Его ждали в гипогее…
Усталый и печальный, Сергей вернулся домой. Голова гудела от пережитого, ноги гудели от исхоженного. Дома никого не было, только Нафаня громко требовал чего-нибудь съестного. Мимоходом погладив кота, Сергей заглянул в кубикулу. На развороченной постели валялись пиллеумы. Лобанов упал на кровать, перевернулся на спину и уставился в потолок. Нафаня тут же пристроился рядом, замурчал в ухо.
Авидия была так красива в белой столе… Киклоп бережно уложил ее в локулу, а вот закрыть могилу плитой уже не смог. Мощь жила в его мышцах, а вот сил душевных не было. Хор бледных девушек исполнил дрожащими голосами какой-то псалом… Потом была поминальная трапеза…
В дверь постучали. Сергей поднялся с неохотой. Наверное, друзья вернулись, а у него ни малейшего желания нет видеть их счастливые морды. Он все понимает и завтра будет рад им, но не сегодня.
Лобанов отпер дверь и 'застыл. На пороге стоял дядя Терентий в тоге сенатора, стоял и улыбался.
– Ну, здравствуй! – сказал он.
– Я не вернусь в двадцать первый век! – сразу предупредил хмурый Лобанов. – Мне и во втором хорошо! Тут я дома!
Теренций Варрон вздохнул понимающе:
– Хорошая была девочка Авидия…
Лобанов зажмурился и обнял дядю Терентия.
– Проходи, сиятельный, – улыбнулся Сергей. – То-то племяннички обрадуются!
– А я их встретил уже! Побежали с Эдиком за продуктами и винишком! Они мне все рассказали…
– Ладно, – вздохнул Сергей. – Ты же знаешь, не люблю, когда соболезнуют и выражают сочувствие! Ты все понимаешь, и я все понимаю… Пройдет!
Он убеждал то ли дядю, то ли себя, но вряд ли убедил.
– Я письма привез! – оживленно заговорил Теренций Варрон. – Половина Эдику!
– Не удивляюсь!
Теренций построжел.
– Я к вам не на весь вечер. Дела! Больше я в Хранителях не числюсь, хочу реальным делом заняться, через курию! Мне вас Марций Турбон порекомендовал, это ваш новый префект, ты в курсе?
– Я в курсах. Только не видел его еще.
– Увидишь! Есть одно дело… Хоть и избрал новый принцепс мирный курс, а в империи неспокойно. На границах постоянные заварушки с маврами, сарматами, германцами, бунтуют в Иудее, в Ливии, в Египте. О чем и речь. Случились беспорядки в Александрии – долго искали быка Аписа, а когда нашли, не знали, куда ж его девать. И такая с тех пустяков каша заварилась… Короче, Египет может отпасть, как уже отпали Парфия и Армения. Этого допустить нельзя ни в коем случае, иначе пойдет полный распад, как тогда в СССР! Следом за Египтом уйдут Нумидия, Сирия, Британия… Развалится к Орку вся империя!
А в эпицентре непорядков некий Зухос. Этот проходимец называет себя прямым потомком фараонов, его поддерживают жрецы Изиды и тамошние греки. Силой с проблемой не справиться, да и нет у нас сил – все легионы на охране границ! Придется эту трудную миссию взять на себя неким преторианцам, Сережа. Тебе и твоей группе. Берешься?
– Когда отплывать? – спокойно спросил Лобанов.
– Чем скорее, тем лучше!
– Значит, завтра, – кивнул Сергей. – Ладно, дядька, не переживай, спасем мы империю! Делов-то…
Вешалка
Правак – штурман-оператор.
Руик – героин.
Блистер – остекление кабины пилотов.
Горник – серый комбинезон с капюшоном для горных условий.
РПК – ручкой пулемет Калашникова.
Уйти во мраки
Шурави – советский.
Кафир – неверный, немусульмакик.
Сарбаз – солдат афганской армии.
ДШК – крупнокалиберный пулемет Дегтярева-Шпагина, китайского производства.
Бортач – борттехник
АКМ – автомат Калашникова.
ПМ – пистолет Макарова.
НУРС – неуправляемые реактивные снаряды.
ЗШ – защитный шлем.
РПГ – реактивный гранатомет.
САБ – светящиеся авиабомбы, отвлекающие ракеты на себя.
200-й – убитый, 300-й – раненый.
Мигарь
БШУ – бомбово-штурмовой удар.
Устод – мастер, учитель.
Суфа – глиняное возвышение.
Мусаласса – молодое виноградное вино.
ПЗРК – противозенитный ракетный комплекс.
Туй – празднество.
Джон, акаджон – приставка, выражающая уважение.
Дувал – ограда из необожженного кирпича или глины.
Дехкане – трудовое крестьянство, колхозники.
Меджлис или Олий маджлиси – парламент, Госдума на таджикский манер.
Пахлавон – богатырь, борец.
Зиндан – тюрьма.
Марди мардон
Дукбози мекунем! Тан ба тан!
Сомони – дензнак Таджикистана.
Поччо Наккаш
Кани, бо забони руси гуед!
Ур!
«Горняшка» – горная болезнь.
Фирн – слежавшийся, спрессованный снег.
Койне – разговорный эллинский язык.
Оскопище – древко копья.
Целла – святилище храма, иначе – наос.
Macte
Ehem
Bonus est. Gradis.
Сенеб, анх уда снеб.
Salve!
Raditicus, comes!
Хурджун – сума из ковровой ткани.
Кушти – ритуальный пояс.
Г.Хекматиар – один из лидеров афганских моджахедов.
Имеется в виду 342 год эры Аршакидов (тот же 117-й н. э.).
Фромены – так парфяне именовали римлян.
Гладиус, или гладий, – римский меч.
Кахланы – порода скакунов.
Ауксиларии – союзные Риму войска, набранные из варваров.
Стадия (стадии) – римский стадий – 185 метров; греческий – 178 м.
Аквилы и сигнумы – отличительные знаки легионов и когорт.
Консуляр – бывший консул. По римской табели о рангах Гай Нитрин относился к высшему обществу.
Клепсидра – каждый час у эллинов и римлян делился на три клепсы, содержавшие по 20 минут; отсюда клепсидра – водяные часы.
Калиги – полусандалии-полуботинки легионеров с тройной подошвой, подкованные гвоздями.
Онагр
Аншахрик – раб-военнопленный.
Поска – сильно разбавленное вино с уксусом и яйцом.
Мае-гери – удар ногой в технике карате.
Спата – кельтский клинок.
Торквес – галльское украшение, шейная гривна.
Ошую – слева.
Сентинакула – поршневой насос для откачки воды из трюма-сентины.
Стробил – Эльбрус.
9 августа.
Принцепс – так титуловались императоры в 1–3 веках нашей эры.
Ланиста – занимался содержанием и перекупкой гладиаторов, сдавал их внаем и т. д.
8 часов римского времени – «по нашему» будет приблизительно два часа. Время в Риме считалось так: с шести утра до шести вечера – день, с шести вечера до шести утра – ночь.
«О, времена! О, нравы!»
Препозит – заведующий.
Венедскими горами римляне называли Карпаты; Данубий – это Дунай, а Борисфен – Днепр.
Ветерок! – соответствует восклицанию «Пустое! Ерунда!».
Документальные свидетельства. Первое означает «отрада и мечта девушек», второе – «девочек ночных властитель и врачеватель».
Диспенсатор – что-то вроде бухгалтера.
Альбус – река Эльба.
Белгика – Бельгия.
Ланион
Тирон – гладиатор-новичок, первогодок. Ветератор – боец с большим опытом, гладиатор-ветеран. Гладиаторы делились „а ранги, самыми высокими считались 1-й и 2-й.
Мурмиллон или галл – тяжеловооруженный гладиатор, с мечом и щитом, обычно бившийся с ретиарием, у которого ничего, кроме сети и трезубца, не было.
По эллинскому обычаю, вино смешивали с водою в чашевидных сосудах-кратерах.
Ацилий Аттиан – реальное лицо. Префект претория – высшая всадническая должность; командир императорской гвардии, по совместительству возглавлял «спецслужбу».
Венатор – буквально «охотник».
Ergo (лат.) – следовательно.
Vale!
Секстарий – пол-литра.
Vae victis!
Могонтиак – совр. Майнц.
Толоза – Тулуза.
То есть оплату золотом и серебром за кровь убиенных по приказу. Срок – месяц.
Постоялый двор, где меняли лошадей по специальному документу – эвакциону.
Доисламские божества арабов.
Bonus est!
Домна – госпожа.
Сокки – мягкие кожаные сандалии, тапки.
Фрументарии – первоначально конвой при обозах с хлебом в описываемое время исполняли функции жандармов и тайных агентов. Располагались на Целии, в Castra Peregrinorum.
Flava coma
Соляриум – открытая терраса на крыше римского домуса для принятия солнечных ванн.
Гипогеи – так раньше называли катакомбы.
Название «христиане» в то время мало употреблялось. Последователи Христа называли себя «верными», «назореями», «братьями», «призывающими имя Господа».
Локоть – приблизительно 40 см.
День господен – воскресенье.
Агапэ – общая трапеза.
Иошуа – сокращенное от имени Егошуа (ударение на последнем слоге).
Аллилуйя! – Хвала богу! Буквально – «Восхвалим Вечного!»
Ocelle mi
Большая клоака, Клоака максима – система канализации в Древнем Риме.
Рабби – господин мой.
Отделение в кентурии, состоит из восьми человек. Наименьшее неделимое легиона.
Принципарий – штаб.
Опцион – младший офицер, помощник кентуриона.
Нарбонская Галлия – провинция, занимавшая территорию между Альпами и Пиренеями. Цизальпинская Галлия лежала между рекой Падус (По) и Альпами. Аквитания – между Пиренеями и Атлантикой. Арелат – ныне Арль, Немаус – Ним, Нарбо Мартиус – Нарбон.
Мистраль – сильный и холодный северо-западный ветер в Южной Галлии.
Родан – ныне Рона.
Бэкграунд – задний план.
Искандер Зулькарнайн, то есть Александр Двурогий – так, на свой лад, прозывали Александра Македонского в Средней Азии.
Курия – административное здание, присутствие.
Ликтор – служитель, сопровождавший магистрата, то есть должностное лицо.
Quid me fugis, galle?
Венеды – исконное население Русской равнины. Историки-славянофилы почему-то уверены, что венеды из славян, хотя славянские племена осядут на Дунае лет через триста после описываемых событий.
Даки – населяли, вместе с восточными кельтами и гетами Карпатские горы. Занимали территорию современной Румынии. Были покорены Траяном.
Вергобрет – вождь у галлов, выбиравшийся на один год.
Замолксис – дакский бог неба. По совместительству заведовал подземным царством.
Мастер паруса – египетский боцман.
Дураний – ныне река Дордонь.
То есть не 11–12 июня, а 1 июля.
Эвбаг, или ват, – друид, занятый больше врачеванием и наукой, чем исполнением жреческих обязанностей.
Таранис – кельтское божество, ответственное за небо, огонь, войну.
Беленос – бог здоровья и врачевания.
Эргастул – тюрьма для рабов, имелась на всякой приличной вилле.
Фарсах или парасанг – мера длины, 5–7 км.
Аргентарий – частный банкир.
Тит Веспасиан был «поджигателем» Иудейской войны и разрушителем Соломонова храма.
Публикан – откупщик налогов, портовых сборов, строительных работ в Риме и в провинциях. Откупы сдавались в Риме цензорами на конкурсной основе.
Священная девятка – девять главных богов Египта.
То есть времени осталось чуть более двух недель.
Militis batavius
Именно столько получал каждый сенатор ежегодно. Всадники получали вдвое меньше.
В подвалах храма Сатурна, бога неба, хранился государственный архив и государственная казна. Римляне полагали, что боги охраняют золото.
Считалось, что храм – это дом бога.
Эрарий – казна.