Прекрасное пальто. Просто замечательное. Единственное в своём роде. Это из-за него Маркиз Карабас оказался теперь прикован к столбу посреди круглой комнаты, глубоко под землёй, а вода тем временем поднималась всё выше и выше. Пальто имело тридцать карманов: семь заметных, девятнадцать потайных, и ещё четыре даже самому Маркизу не всегда удавалось обнаружить.

Однажды (к столбу с цепями, круглой комнате и прибывающей воде мы ещё вернёмся) Маркизу Карабасу досталось от Виктории — «досталось», пожалуй, сильно сказано, хотя и не без некоторых на то оснований — увеличительное стекло. Чудесная вещица: золочёная, изукрашенная, с цепочкой, херувимчиками и гаргульями; и не простая лупа — сквозь это стекло любой предмет выглядел прозрачным. Где Виктория его взяла, Маркиз понятия не имел, но он-то стянул у неё стёклышко в счёт платы, которую не получил в условленном размере: в конце концов, нелёгкая была работёнка — отыскать в том самом Замке дневник того самого Слона и ускользнуть с этим дневником целым и невредимым. Так вот, Маркиз спрятал волшебную лупу в один из тех четырёх невидимых карманов, да так потом и не нашёл.

Пальто Маркиза было сшито из кожи цвета мокрого асфальта в полночный час. Кроме карманов, у пальто имелись великолепные рукава, внушительный воротник и большая шлица, а самое главное — стиль.

Некоторые утверждают, что человека делает одежда; в общем-то, они не правы. Но когда мальчишка, будущий Маркиз, впервые примерил пальто и увидел себя в зеркале, плечи его развернулись, вся осанка изменилась; глядя на своё отражение, он ясно понял, что хозяин такой вещи — не просто юнец, мелкий воришка, торгующий одолжениями. Пальто было ему тогда ещё великовато, и он с улыбкой припомнил картинку из книжки: кот, стоящий на задних лапах, очень довольный собой, в красивом наряде и огромных, на зависть, сапогах. Тогда он выбрал себе имя.

Без сомнения, такое пальто мог носить только Маркиз Карабас. Хотя он никогда не знал точно, куда ставить ударение, и говорил то так, то эдак.

Воды было уже ему по колено, и он подумал: «Этого бы не случилось, будь на мне моё пальто».

Такой плохой недели у Маркиза Карабаса ещё не выдавалось, и перспективы тоже были не радужные. Правда, он успешно вернулся с того света, и перерезанное горло быстро заживало. Даже появившаяся хрипотца в голосе, можно сказать, ему шла. Тут он был в выигрыше.

Но вообще-то в смерти хорошего мало, даже если потом оживёшь, и хуже всего, что его пальто пропало.

От Сточного народа толку было не добиться.

— Вы продали мой труп, — сказал Маркиз. — Это бывает. Но вы и вещи мои продали. Будьте добры вернуть. Я заплачý.

Данникин из Сточного народа пожал плечами.

— Продали, — ответил он. — И тебя продали. Проданного не вернёшь. Так не делается.

— Речь идёт, — уточнил Маркиз Карабас, — о моём пальто. Я твёрдо намерен получить его обратно.

Данникин опять пожал плечами.

— Кому вы его продали? — допытывался Маркиз.

Житель сточных труб не ответил. Он вообще как будто не слышал вопроса.

— Могу вам предложить духи, — сказал Маркиз терпеливо, хотя разговор его порядком раздражал. — Восхитительные, изумительные, потрясающие ароматы. Только для вас.

Данникин бесстрастно уставился на Маркиза. Потом провёл пальцем поперёк горла. «Что за манеры, ни капли изящества», — подумал Маркиз, но вопросы задавать перестал. Ясно, что Сточные ничем ему не помогут.

Маркиз отправился на поиски чего-нибудь съестного. Нынешний Плавучий рынок расположился в галерее Тэйт, а прилавки с едой — в зале прерафаэлитов. Почти все торговцы уже свернули свой товар. Только печальный человечек продавал какую-то колбасу, и в углу, под картиной Берн-Джонса, изображающей стайку девушек в воздушных платьях на золотой лестнице, притулился Грибной народ со столами, стульями и жаровней. Маркиз уже пробовал колбасу у печального человечка, а наступать на одни и те же грабли было не в его привычках. Он направился к прилавку Грибного народа.

За прилавком стояло трое: двое юношей и девушка, одетые в старые дафлкоты и шинели — списанные армейские излишки. От них пахло сыростью. Они смотрели исподлобья и щурились, как будто свет резал им глаза.

— Что продаёте? — спросил Маркиз.

— Гриб. Гриб на гренках. Гриб сырой.

— Мне на гренках, — заказал Маркиз, и худенькая, бледная, как остывшая овсянка, девица отрезала ломтик от гриба-дождевика размером с хороший пень. — И прожарьте хорошенько, — велел он ей.

— Смелее. Ешь сырым, — сказала девушка. — Как мы.

— Мне уже случалось иметь дело с Грибницей, — ответил Маркиз. — Увы, мы не нашли общий язык.

Девушка положила ломтик гриба на жаровню.

Один из её сородичей, высокий сутуловатый юноша, протиснулся поближе к Маркизу и налил ему стакан грибного чая. От его одежды несло старым погребом, и когда юноша склонился над прилавком, Маркиз заметил у него на щеке россыпь белёсых прыщиков — грибков, проросших сквозь кожу.

Грибник прошептал:

— Ты Маркиз? Штукарь?

«Штукарём» Маркиз себя не считал. Но ответил:

— Да, это я.

— Я слышал, ты потерял пальто. Я видел, как Сточные его продали. В прошлый базарный день. В «Белфасте»[1]. Я видел, кто его купил.

Маркиз насторожился.

— И сколько стоят твои сведения?

Грибник облизал губы замшелым языком.

— Мне нравится одна девушка. Но она меня не замечает.

— Грибница?

— Если бы. Будь мы едины в любви и во Грибе, всё было бы просто. Нет. Она из Врановых, из Рейвенскорта[2]. Но иногда бывает здесь. Мы разговариваем. Вот как с тобой сейчас.

Маркиз не посочувствовал юноше и даже не съязвил. Он только приподнял бровь.

— Значит, она не отвечает на твои чувства. Весьма странно. Ну, а чем же я могу помочь?

Юноша сунул руку в карман дафлкота и вытащил прозрачную коробочку для бутербродов. Внутри был конверт.

— Я написал ей письмо. Стихи. Хотя не такой уж я поэт. Чтобы она знала о моей любви. Но если я сам ей отдам, она не станет читать. А вот если бы ты… у тебя, что называется, язык подвешен…

Он умолк.

— Ты полагаешь, если я вручу ей письмо, она его непременно прочтёт и оценит твою куртуазность?

Грибник недоумённо воззрился на Маркиза, потом осмотрел свой дафлкот.

— У меня куртки нет. Только вот это.

Маркиз подавил безнадёжный вздох. Девушка-грибница поставила перед ним треснутую пластиковую тарелку с дымящимся ломтиком.

Маркиз осторожно ткнул его пальцем — хорошо ли прожарился? Не дай бог остались живые споры. Идея симбиоза Маркиза Карабаса не вдохновляла — он был для этого слишком эгоистичен.

Оказалось даже довольно вкусно. Маркиз с аппетитом жевал и глотал, хотя глотать было больно.

— Так ты хочешь, чтобы я доставил ей твою эпистолу?

— Это ты о письме? О моих стихах?

— Именно.

— Ну да. И чтобы она при тебе прочла, и чтобы ты принёс мне ответ.

Маркиз смерил юношу оценивающим взглядом. Запах от него шёл затхлый, шею и щёки обсыпал грибок, волосы свисали немытыми прядями, но из-под густой чёлки смотрели внимательные голубые глаза, юноша был высок ростом и отнюдь не производил отталкивающего впечатления. Его бы отмыть, причесать да грибы с него обобрать, подумал Маркиз, был бы парень хоть куда.

— Я положил письмо в коробку, — сказал юноша. — Чтобы оно по пути не намокло.

— Весьма предусмотрительно. Теперь говори, кто купил моё пальто.

— Какой ты быстрый. А о моей возлюбленной не хочешь спросить? Её зовут Друзилла. Она самая красивая девушка в Рейвенскорте. Ты её сразу узнаешь.

— Красота, как говорится, в глазах смотрящего. Особые приметы есть?

— Я же сказал тебе: она Друзилла. Больше никого так не зовут. И у неё на руке большая красная родинка, как звёздочка.

— Вряд ли у грибника с вранницей что-то получится. С чего ты решил, что она бросит свой Рейвенскорт ради твоих подвалов? Провести жизнь среди грибов — я бы сказал, сомнительное удовольствие.

Юный грибник пожал плечами.

— Она меня полюбит. Прочитает стихи — и полюбит. — Он рассеянно поднял руку к правой щеке и стал крутить пальцами ножку маленького гриба, похожего на раскрытый зонтик. Наконец грибок оторвался и упал на прилавок. Юноша взял его, повертел ещё немного. — По рукам?

— По рукам.

— Насчёт того типа, который купил пальто, — сообщил грибник, — он ходил с палкой.

— Мало ли кто ходит с палкой, — возразил Маркиз Карабас.

— Палка была с крючком на конце, — уточнил грибник. — А сам он — вылитая жаба. Низенький и толстый. Волосы цвета гравия. Ему пальто нужно было, вот твоё и приглянулось.

Он забросил грибок в рот и стал жевать.

— Просто бесценная информация. Можешь не сомневаться, я передам твой пламенный привет прекрасной леди Друзилле в целости и сохранности, — бодро заявил Маркиз, хотя настроение у него испортилось. Он потянулся через прилавок, взял из рук грибника коробочку с письмом, сунул её во внутренний карман рубашки и пошёл прочь, думая о человеке с крючковатой палкой.

Вместо пальто Маркиз Карабас завернулся в одеяло, на манер пончо, и был от этого далеко не в восторге. Он хотел вернуть своё пальто.

«О птице по перьям не судят», — вспомнились Маркизу чьи-то слова, слышанные в детстве; кажется, так говорил его брат, а Маркиз изо всех сил старался навсегда забыть этот голос.

Палка с крюком. У человека, который купил его пальто у Сточного народа, была палка с крюком на конце.

Маркиз Карабас задумался.

Маркизу нравилось быть Маркизом. Включая его привычку, если уж идти на риск, то риск этот просчитывать дважды и трижды.

На этот раз — даже и четырежды.

Маркиз Карабас никому не доверял. Пользы для дела от этого не было никакой, а неприятных прецедентов — сколько угодно. Он не доверял ни друзьям, ни любовницам, ни тем более своим нанимателям. Полностью и безоговорочно Маркиз Карабас верил только самому себе, внушительной фигуре в необыкновенном пальто, тому, кто мог обыграть, уболтать и перехитрить хоть чёрта лысого.

Кто носит палки с крючком на конце? Епископы. И пастухи.

У епископов из Бишопсгейта[3] крючки на палках были чисто символические, не более чем украшения безо всякой полезной функции.

И потом, епископам пальто ни к чему. Они носили рясы — белые, длинные, вполне симпатичные рясы.

Епископов Маркиз не боялся. И знал, что Сточный народ тоже их не боится. А вот пастухи из Шепердс-буш[4] — совсем другое дело. Даже при своём пальто, в лучшие времена, когда Маркиз был здоров и силён и мог бы, если что, созвать небольшую армию, встречаться с пастухами он не имел ни малейшего желания.

Может, заглянуть всё-таки в Бишопсгейт, отдохнуть денька два и убедиться уж наверное, что пальто там нет?..

Маркиз театрально вздохнул и отправился на поиски проводника.

Проводник — точнее, проводница — оказалась крошечного роста, со светлыми волосами ёжиком. Сначала Маркиз принял её за подростка, но, проведя с девчонкой полдня, убедился, что лет двадцать ей точно есть. Он пытался уговорить с полдюжины проводников, но согласилась только Ниббс — так она представилась. Держалась уверенно, а как раз уверенности ему сейчас не хватало. Они вдвоём вышли из конторы по найму провожатых, и Маркиз сообщил Ниббс оба места назначения.

— Куда сначала? — спросила Ниббс. — В Шепердс-буш или в Рейвенскорт?

— Рейвенскорт может подождать. Простая формальность. Всего лишь передать письмо некой Друзилле.

— Любовное письмо?

— Надо полагать, да. А что?

— Я слышала, эта Друзилла и впрямь красавица, но характер у неё не сахар. Имеет, знаешь ли, дурную привычку превращать тех, кто ей не понравится, в хищных птиц. Чтобы ей писать письма, надо крепко втюриться.

— Боюсь, я не знаком лично с этой юной леди, — ответил Маркиз. — Письмо писал не я. Неважно, в общем-то, куда мы сначала пойдём.

— Знаешь что, — задумчиво протянула Ниббс, — вдруг с тобой в Шепердс-буш случится что-то ужасное. Пойдём-ка сперва в Рейвенскорт. По крайней мере Друзилла получит своё письмо. Не обязательно, конечно, что-нибудь такое произойдёт, но лучше, как говорится, перебдеть, чем недобдеть.

Будь Маркиз Карабас в своём пальто, он бы точно знал, что делать. Но укутавшись, как сейчас, в одеяло, Маркиз был ни в чём не уверен. Он взглянул на девчонку, изобразил как можно более убедительную улыбку и ответил:

— Значит, в Рейвенскорт.

Ниббс кивнула и зашагала по тропе. Маркиз двинулся следом.

Дороги Под-Лондона совсем не те, что наверху, и полагаться тут вернее не на карты, а на собственное мнение, убеждение и обычай. Карабас и Ниббс — две крошечные фигурки — шли по туннелю, высеченному из старого белого камня. Шаги их гулко отдавались под высокими сводами.

— Ты ведь Карабас, да? — спросила Ниббс. — Тебя все знают. Разве ты сам не можешь добраться куда тебе нужно? Зачем тебе проводник?

— Одна голова хорошо, а две лучше, — буркнул Маркиз. — И четыре глаза лучше, чем два.

— У тебя вроде было какое-то шикарное пальто?

— Было.

— И куда же оно делось?

Маркиз промолчал. Потом решительно заявил:

— Я передумал. Идём в Шепердс-буш.

— Как хочешь, — ответила девчонка. — Мне всё равно. Только я тебя подожду снаружи.

— Умница девочка.

— У меня имя есть, — напомнила она. — Я Ниббс. Знаешь, почему я стала проводницей? Это целая история. Хочешь, расскажу?

— Не особенно, — пробормотал Маркиз. Он был не в настроении попусту болтать, а девчонке уже хорошо заплатил. — Пройдёмся в тишине, если ты не возражаешь.

Ниббс кивнула и замолчала. Они дошли до конца туннеля, спустились по лесенке из металлических колец, вделанных в стену. Только на берегу Мортлейка[5], огромного подземного Озера Мертвецов, зажигая свечу, чтобы дать сигнал лодочнику, Ниббс заговорила снова.

— Крепостным проводникам люди верят больше. Крепостные куда попало не заведут.

Маркиз буркнул только «угу». Он соображал, как вести себя в Шепердс-буш, просчитывал ходы и выходы. Трудность была в том, что предложить пастухам ему было нечего.

— Один раз заведёшь — потеряешь работу, — продолжала болтать Ниббс. — Вот что значит быть крепостным.

— Знаю, — бросил Маркиз. Попался же ему на редкость надоедливый проводник. Одна голова хорошо, а две лучше только при том условии, что вторая помалкивает. А эта мало того что трещит без умолку, так хоть бы что новое сказала.

— Меня закрепостили, — сообщила Ниббс, — на Бонд-стрит.

И она показала цепочку на запястье.

— Что-то лодочника не видно, — заметил Маркиз.

— Скоро приплывёт. Ты смотри в ту сторону, как увидишь, покричи ему. А я тут покараулю. Не пропустим.

Они стали вглядываться в тёмные воды Тайберна[6]. Ниббс подала голос:

— Я ещё маленькая была, а родители меня уже учили на проводницу. Они говорили, что только так можно восстановить честь.

Маркиз обернулся к девушке. Она держала свечу перед собой, на уровне глаз. «Вот и приплыли», — подумал Маркиз. Только сейчас он понял, что надо было слушать девчонку внимательно с самого начала. «Теперь всему конец».

— Кто ты, Ниббс? Откуда ты родом?

— Там, откуда я, тебе больше не рады, — ответила девушка. — Я рождена и воспитана верноподданной Слона и Замка[7].

Тут что-то с размаху ударило Маркиза по затылку. В глазах у него вспыхнуло и потемнело, он рухнул на землю и больше ничего не помнил.

Маркиз Карабас не мог шевельнуться. Он лежал на боку со связанными за спиной руками.

Он был без сознания. Теперь пришёл в себя. Но если его похитители пока этого не заметили, не стоит их разочаровывать, решил Маркиз. Он чуть-чуть приподнял веки и попытался что-нибудь рассмотреть через щёлочку.

— Не придуривайся, Карабас, — раздался низкий скрипучий голос. — Меня не проведёшь. У меня большие уши. Я слышу твоё сердце. Открой глаза как следует, проныра. Будь мужчиной.

Маркиз узнал голос, но очень надеялся, что ошибся. Он открыл глаза и увидел ноги. Человеческие босые ноги. Пальцы были плотно сжаты, а кожа — красно-коричневого цвета. Знакомые ноги. Увы. Так и есть.

Какая-то часть его сознания ругалась на чём свет стоит. Темпл и Арка![8] Ниббс ему говорила, а он ушами хлопал. Но даже злясь на собственную рассеянность и глупость, Маркиз нашёл в себе силы выдавить улыбку.

— Что ж, это в самом деле честь, — прохрипел он. — Однако не стоило так утруждать себя организацией нашей встречи. Одно слово Вашей светлости, что Вы желаете меня видеть, и я бы сразу…

— …улепётнул со всех своих тонких ножек в противоположном направлении, — ответил хозяин красно-коричневых ног. Он вытянул свой длинный, гибкий, сине-зелёный хобот и перевернул Маркиза на спину.

Маркиз стал потихоньку тереть верёвку на запястьях о бетонный пол.

— Вовсе нет. Совсем даже наоборот. Словами не описать, как я рад оказаться в Вашем толстокожем обществе. Могу я нижайше просить развязать мне руки, дабы я мог приветствовать Вас, как подобает… э-э-э… Вашей слоновости?

— И не подумаю, учитывая, с каким трудом мне удалось тебя поймать, — ответил его собеседник. У него была зеленовато-серая слоновья голова и острые бивни, на концах вымазанные чем-то бурым. — Видишь ли, когда всё выяснилось, я поклялся, что ты будешь у меня вопить и молить о пощаде. И ещё я поклялся, что на все твои мольбы отвечу «нет».

— Ничто ведь не мешает ответить «да», — заметил Маркиз.

— Мешает, — отрезал Слон. — Попрание законов гостеприимства непростительно.

Маркиз взялся украсть у Слона дневник и доставить его Виктории в дни далёкой молодости — своей и всего этого мира. Слон был злобен и спесив, ни разу в жизни не проявил великодушия, к тому же у него начисто отсутствовало чувство юмора. Маркиз Карабас считал, что Слон просто-напросто глуп и вряд ли сообразит, какое отношение он, Маркиз, может иметь к пропаже дневника. Это было давно — с тех пор Карабас заметно поумнел.

— И все эти годы Вы воспитывали проводницу, на тот маловероятный случай, что я её найму, и тогда она меня предаст? — подытожил Маркиз. — Что же Вы так близко к сердцу всё принимаете.

— Ты меня плохо знаешь, — ответил Слон. — Это ещё мягкие меры с моей стороны. И воспитанием проводницы я не ограничился.

Маркиз попытался сесть. Слон толкнул его ногой обратно на пол.

— Проси пощады, — приказал он.

Ну, это было нетрудно.

— Пощадите! — воскликнул Маркиз. — Прошу! Умоляю! Явите великий дар милосердия! Не подобает ли могучему Слону, властителю сей земли, снизойти к тому, кто не достоин стереть пыль с его великолепных пяток…

— Что-то я не пойму, — сказал Слон. — Ты издеваешься надо мной?

— Боже упаси. Ни в коем случае. Я абсолютно серьёзен.

— Теперь вопи, — велел Слон.

Не так-то легко вопить, когда ещё не зажило перерезанное горло, но Маркиз Карабас старательно тянул ноту как можно дольше, как можно громче и как можно жалобнее.

— Даже вопишь ты издевательски, — заметил Слон.

Из стены торчала большая чёрная чугунная труба. На трубе был вентиль. Слон налёг на него, повернул, и из трубы закапала жидкая грязь, а потом тонкой струйкой полилась вода.

— Дренажный слив, — пояснил Слон. — Так вот. Я плачý по счетам, Карабас. Ты ловко скрывался все это время, с тех пор как перешёл мне дорогу. Поскольку свою жизнь ты хранил в надёжном месте, не было смысла что-то предпринимать. У меня свои люди по всему Под-Лондону: те, с кем ты ел за одним столом, ночевал под одной крышей, шутил шутки и даже как-то раз переспал в башне Биг Бена, но пока твоя жизнь была припрятана от греха подальше, я ничего не мог тебе сделать. Наконец на прошлой неделе до меня дошли слухи, что заветная шкатулка пуста, и я посулил свободу Замка тому, кто даст мне возможность…

— … услышать мольбы о пощаде, — подхватил Маркиз. — Вы говорили, да.

— Не перебивай, — мягко попросил Слон. — Я посулил свободу Замка тому, кто даст мне возможность увидеть тебя мёртвым.

Он отвернул вентиль до конца, и струйка воды превратилась в бурный поток.

— Должен Вас предупредить. Тот, кто убьёт меня, — торопливо сказал Карабас, — будет навеки проклят.

— Пожалуй, я рискну, — ответил Слон. — Тем более что, скорее всего, ты выдумываешь. А вот моя идея тебе понравится. Зал наполнится водой, и ты утонешь. Потом я спущу воду, войду и как следует посмеюсь. — И Слон громко протрубил в хобот, что, вероятно, представляло собой слоновий способ смеяться.

Ноги шагнули в сторону и пропали из поля зрения Маркиза. Закрылась с громким стуком дверь. Маркиз лежал в луже. Он корчился и извивался и наконец сумел встать. Лодыжку его охватывало металлическое кольцо, от которого тянулась цепь к столбу посредине зала.

Если бы только на нём было его пальто! Там в карманах лежали лезвия и отмычки; там были на вид совершенно обычные безобидные пуговки — но только на вид. Маркиз стал тереть верёвку о столб, надеясь её истончить. Но верёвка намокла, разбухла, ещё сильнее впилась в тело, и Маркиз только содрал кожу с ладоней и запястий. Вода поднималась и была уже ему по пояс.

Карабас огляделся. Всего-то и нужно — освободить руки (для этого, очевидно, придётся расшатать столб, к которому он привязан), потом снять кандалы, закрыть воду, выбраться из комнаты и улизнуть, не наткнувшись по дороге на Слона, объятого жаждой мести, и его пособничков всякого рода.

Маркиз дёрнул столб. Столб не поддавался. Маркиз дёрнул сильнее. Безрезультатно.

Маркиз Карабас привалился к столбу и вспомнил о смерти — настоящей, окончательной смерти. И ещё он вспомнил своё пальто.

Кто-то прошипел ему в ухо:

— Тссс!

Путы на его руках натянулись и распались. Только теперь, потирая онемевшие запястья, Маркиз ощутил, как туго его связали. Он обернулся.

— Ты?!

Ослепительная улыбка, невинно-дерзкий взгляд — это лицо Маркизу было знакомо так же хорошо, как его собственное.

— Нога, — сказал человек и улыбнулся ещё ослепительнее.

Маркиз не поддался его сногсшибательному обаянию. Он поднял ногу, человек наклонился, пошурудил в замке куском проволоки и снял кандалы.

— Я слышал, ты угодил в переделку, — сказал человек с такой же тёмной, как у Маркиза, кожей; ростом повыше — совсем чуть-чуть, но держался он так, словно превосходил всех остальных по меньшей мере на голову.

— Вовсе нет. Не стоило беспокоиться. Я в полном порядке.

— Не похоже. Я только что спас тебе жизнь.

Маркиз проигнорировал это замечание.

— А где Слон?

— За дверью, со своей шайкой. Когда зал наполняется водой, двери запираются автоматически. Он не мог остаться здесь, иначе тоже попал бы в ловушку. На это я и рассчитывал.

— Рассчитывал?

— Разумеется. Я несколько часов следил за ними. Как только услышал, что ты куда-то пошёл с этой шпионкой. Я сразу подумал: «Это он зря. Придётся выручать».

— Ты… что подумал?!

— Брось, — сказал человек, похожий на Маркиза Карабаса, только ростом повыше, и самую чуточку (кому-то могло так показаться, но уж конечно, не Маркизу) красивее его, — ну неужели я дал бы в обиду своего младшего брата?

Они оба стояли уже по пояс в воде.

— Я в полном порядке, — повторил Маркиз. — У меня всё под контролем.

Его брат тем временем направился в дальний угол комнаты. Он опустился на колени, пошарил под водой, потом выудил из заплечного мешка что-то вроде ломика, сунул одним концом под воду и нажал.

— Приготовься, — предупредил он. — Пойдём короткой дорогой.

Маркиз всё ещё разминал пальцы, в которые будто впились сотни иголок.

— Что там такое? — спросил он деланно равнодушно.

— А вот, гляди, — ответил его брат и поднял квадратную металлическую крышку. — Сточная труба.

Маркиз не успел ничего возразить. Брат подхватил его под мышки и уронил в дыру в полу.

«Кажется, на ярмарках бывают такие развлечения», — мелькнуло в голове у Маркиза. Люди за это ещё и деньги платят — если, конечно, уверены, что живыми слезут с аттракциона.

Его несло по трубам мощным потоком воды, швыряя о стенки, всё глубже и глубже. Маркиз был уже весь в синяках и шишках и серьёзно сомневался, что доживёт до конца этого «веселья».

Наконец его выбросило из трубы на металлическую решётку, на вид довольно-таки хлипкую. Опасаясь, что решётка не выдержит его веса, Маркиз отполз с неё на каменный пол — и вовремя. Вслед за Маркизом из трубы с каким-то странным звуком вылетел его брат и ловко приземлился на обе ноги — он явно не впервые проделывал такой трюк.

— Правда, здорово? — расплылся он в лучезарной улыбке.

— Да не очень-то, — дрожа, проворчал Маркиз. — Мне послышалось, или ты вот только что визжал от восторга?

— Конечно! А ты разве нет?

Карабас с трудом поднялся на ноги.

— И как тебя теперь зовут?

— Всё так же.

— Перегрин ведь не настоящее твоё имя, — заметил Маркиз Карабас.

— Меня оно вполне устраивает. Метит территорию и заявляет о намерениях.[9] А ты всё ещё зовёшься Маркизом?

— Зовусь, потому что я и есть Маркиз, — заявил Маркиз. Выглядел он сейчас, конечно, как мокрая курица, и заявление прозвучало неубедительно. Он чувствовал себя глупо и жалко.

— Как хочешь. Ну, я пошёл. Я ведь тебе больше не нужен? Смотри не влипни ещё куда-нибудь. Можешь не благодарить.

Хуже всего, что Перегрин говорил всерьёз.

Маркиз Карабас злился сам на себя. Он не хотел произносить того, что нужно было сказать. Но делать нечего.

— Спасибо, Перегрин.

— Ах да! — воскликнул Перегрин. — Твоё пальто. Говорят, оно попало в Шепердс-буш. Больше я ничего не знаю. Так что… Мой тебе совет. Из лучших побуждений. Хотя ты ничьих советов не слушаешь. Но, знаешь, шут с ним, с этим пальто. Забудь. Купи новое. Ну правда.

— Пока, — сказал Маркиз.

— Пока, — ответил Перегрин, просиял улыбкой, отряхнулся, как собака, оросив всё вокруг, скользнул во мрак туннеля и исчез.

Маркиз Карабас остался обтекать и дуться.

Скоро Слон обнаружит, что в круглом зале нет ни воды, ни мёртвого Маркиза, и пустится в погоню.

Маркиз проверил карман рубашки: коробочка с письмом была на месте и даже не промокла.

Всё-таки что-то тут не то, подумал Маркиз. Ему с самого начала так показалось. Зачем юному грибнику было нужно, чтобы именно Маркиз Карабас доставил письмо леди Друзилле? И разве может вообще какое-то письмо убедить вранницу, да ещё со звездой на руке, бросить придворную жизнь ради Грибного народа?

У Маркиза закралось подозрение. Очень неприятное подозрение. Но сейчас важнее были другие проблемы.

Можно было бы спрятаться. Залечь на дно и выждать, пока всё успокоится. Но как же пальто? Маркиза Карабаса только что спас — спас! — его собственный брат, событие просто из ряда вон. «Купи другое». Маркизу не нужно было другое. Маркизу было нужно его пальто.

А его пальто теперь у пастухов.

У Маркиза Карабаса всегда был план А и план Б, а в случае если и тот и другой накрывались медным тазом, обнаруживался настоящий план под буквой В, о котором Маркиз сам не подозревал до нужного момента.

Но на этот раз, как ни печально было признать, плана у Маркиза не было. Даже самого завалящего, простенького, скучного плана, которой можно отвергнуть, если дело примет щекотливый оборот. Было только желание, и оно гнало Маркиза вперёд так же, как любовь, голод или страх гонят тех, кого он всегда презирал за слабость характера.

У него не было плана. Он просто хотел вернуть своё пальто.

Маркиз двинулся в путь с любовным письмом в кармане, сырым одеялом на плечах и досадой на своего брата за то, что он его спас.

Когда создаёшь себя сам практически из ничего, нужен образец — положительный или отрицательный — каким ты хочешь быть или совсем не хочешь.

Маркиз с детства знал, каким он быть не хочет. Он определённо не хотел быть похожим на Перегрина. Он вообще ни на кого не хотел быть похожим. Он хотел быть элегантным, неуловимым, великолепным и, самое главное, исключительным.

Совсем как Перегрин.

Когда-то Маркиз помог беглому пастуху из Шепердс-буш перебраться через Тайберн. Беглец провёл недолгий, но счастливый остаток своих дней в качестве полкового шута в Римском Легионе[10], который стоял на берегу реки, тщетно ожидая приказов. Этот человек сказал Маркизу Карабасу: «Штука в том, что пастухи не заставляют. Они просто поощряют и используют твои собственные желания и побуждения. Ведёшь себя, в конце концов, вполне естественно, но только так, как нужно пастухам».

Маркиз вспомнил эти слова. А потом забыл снова. Ему было страшно остаться одному.

Маркиз Карабас до сих пор и не представлял, до какой степени он на самом деле боится одиночества, и с радостью заметил других людей, идущих с ним в одну сторону.

— Я рад, что ты с нами, — окликнул его кто-то.

— Я рад, что ты с нами, — подхватил другой.

— Я рад, что я с вами, — отозвался Карабас. Куда он идёт? Куда они все идут? Хорошо, что они вместе. Вместе безопаснее.

— Хорошо, что мы вместе, — сказала худенькая бледная женщина, счастливо вздохнув. И она была права.

— Хорошо, что мы вместе, — ответил Маркиз.

— Правда. Вместе хорошо, — сказал его сосед с другой стороны. В нём было что-то знакомое: огромные уши, как опахала, а вместо носа — толстая серо-зелёная змея. Маркиз пытался вспомнить, где он его раньше мог видеть, и вдруг почувствовал, что к его плечу легонько прикоснулся человек с длинной крючковатой палкой.

— Мы ведь не хотим отстать от других? — укоризненно проговорил человек, и Маркиз подумал: «Конечно, нет», прибавил шаг и снова пошёл в ногу.

— Вот молодец. С шага сбиться — ума лишиться, — сказал человек с палкой и прошёл вперёд.

— С шага сбиться — ума лишиться, — повторил Маркиз вслух и удивился, как это ему раньше не приходила в голову такая простая и очевидная мысль. Но какой-то очень тихий голосок в его мозгу всё-таки поинтересовался: «А что это значит?»

Наконец они добрались до цели. Хорошо было оказаться среди друзей.

Время тут текло как-то странно, но скоро Маркизу и его другу с серо-зелёным лицом и длинным носом дали работу, настоящую работу, и вот какую: они избавлялись от тех членов стада, кто уже не мог ни двигаться, ни работать и отдал всё, что мог отдать. Бесполезные останки — волосы, жир и прочее — они бросали в яму. Работа была грязная, смены — долгие и утомительные, но Маркиз с другом трудились вместе и не сбивались с шага.

В трудах праведных прошло несколько дней, когда Маркиз заметил внешний раздражитель. Кто-то старался привлечь его внимание.

— Я шёл за тобой, — шептал незнакомец. — Знаю, ты этого не любишь. Но пришлось.

Маркиз не мог понять, о чём он говорит.

— У меня есть план. Мы сбежим, как только я тебя разбужу, — продолжал незнакомец. — Проснись, пожалуйста.

Маркиз вовсе не спал. Зачем его будить? О чём болтает этот чужак? Маркиз мог бы ответить, но работа не ждёт. Расчленяя очередную бывшую овцу, Маркиз думал обо всём этом и наконец решил объяснить этому типу, что он ему мешает.

— Я люблю работать, — сказал Маркиз.

Его друг с длинным гибким носом и большими ушами согласно кивнул.

Они продолжали работу. Друг Маркиза свалил останки в яму и прижал сверху. Дно ямы опустилось, и образовалось свободное место.

Маркиз старался не обращать внимания на чужака, который теперь стоял прямо позади него, и страшно удивился, когда ему зажали рот и скрутили руки за спиной. И что теперь делать? Очевидно, он сбился с шага, и надо позвать на помощь, окликнуть друга, но с залепленным ртом он мог только промычать нечто нечленораздельное.

— Это я, — прошипел голос ему в ухо. — Перегрин. Твой брат. Ты попался пастухам. Надо выбираться отсюда. О, чёрт.

Раздался лай. Звук приближался, перешёл в радостный визг и победный вой, который подхватили другие голоса.

— Где твой соплеменник? — пролаял кто-то из сторожей.

— Туда пошёл, — прогудел в ответ низкий голос, как будто слон трубил в хобот. — С тем, другим.

— Каким ещё другим?

Маркиз надеялся, что его найдут, и всё встанет на свои места. Произошла явно какая-то ошибка. Надо идти в ногу со стадом, а он сбился. Но ведь это не нарочно. Он хотел работать.

— Людова калитка![11] — ругнулся Перегрин, и их окружили… люди не люди: остролицые, с ног до головы в шерсти, они возбуждённо переговаривались.

Маркизу развязали руки, но пластырь на губах оставили. Он не возражал. Ему нечего было сказать.

Слава богу, всё кончилось, и можно вернуться к работе. Но, к удивлению Маркиза, его вместе с похитителем и длинноносым другом повели по деревянному настилу прочь от ямы. Наконец они попали в какой-то улей, состоящий из маленьких комнаток вроде пчелиных сот. В каждой из них сидели люди и трудились над чем-то в унисон.

Вверх по узкой лестнице. Один из конвоиров, в лохматой шубе, поскрёбся в дверь. Изнутри ответили: «Войдите!», — и Маркиз затрепетал, словно от плотской страсти. Это был голос человека, которому Маркиз всю жизнь стремился угодить. (А сколько длилась целая жизнь? Неделю? Две?)

— Блудная овца, — пролаял конвоир. — И хищник. И ещё одна овца.

Просторная комната была увешана картинами: большей частью пейзажи маслом, потемневшие от времени, пыли и дыма. В глубине стоял стол, за которым сидел человек спиной к вошедшим.

— Всего-то? — Человек за столом даже не обернулся. — По какому праву вы беспокоите меня подобной чепухой?

— По вашему же приказу, — Маркиз узнал голос своего неудавшегося похитителя, — изловить меня, если я сунусь в Шепердс-буш, и доставить к вам лично.

Человек отодвинул стул, поднялся, сделал несколько шагов и вышел на свет. У стены стоял посох с крюком на конце, и человек, проходя, взял его. Несколько долгих секунд он изучал арестантов.

— Перегрин? — промолвил он наконец, и Маркиз ощутил тот же трепет. — Я слышал, ты ушёл на покой. Вроде как постригся в монахи. Я и не мечтал, что ты посмеешь вернуться.

(Все мысли Маркиза вдруг заполнило что-то очень большое. В голове и в сердце у него точно стал надуваться огромный шар, который почти что можно было потрогать.)

Пастух протянул руку и сорвал пластырь с губ Маркиза. Маркиз понимал, что любой знак интереса со стороны этого человека должен бы привести его в восторг.

— Ну надо же… Кто бы мог подумать? — У пастуха был глубокий, звучный голос. — Он здесь. И уже один из нас. Маркиз Карабас. Знаешь, Перегрин, я предвкушал, как вырежу тебе язык и заставлю смотреть, как дробятся один за другим суставы на пальцах, но даже представить не мог такой восхитительный оборот дела: только подумай, последним, что ты увидишь в жизни, будет твой собственный брат, овца из нашего стада и твой палач.

(Шар в голове у Маркиза продолжал расти.)

Пастух был полный, сытый человек, и хорошо одетый, с волосами песочно-серого цвета и утомлённым выражением лица. На нём было прекрасное пальто, хотя и не совсем по размеру. Пальто цвета мокрого асфальта в полночный час.

Маркиз наконец понял, что за огромный горячий шар рос в его голове. Ярость. Она жгла его изнутри, как лесной пожар, пожирая всё на своём пути алыми языками пламени.

Пальто. Элегантное. Красивое. Совсем рядом — только руку протяни.

Вне всяких сомнений — его пальто.

Маркиз Карабас ничем не выдал своего пробуждения. Это было бы непростительной ошибкой. Он соображал как мог быстро. Обстановка комнаты вряд ли могла быть чем-то полезна. Единственное его преимущество над пастухом и его псами заключалось в том, что он не спал и мог себя контролировать, а они этого пока не знали.

Маркиз Карабас построил в уме гипотезу, ещё разок её обдумал и приступил к действиям.

— Прошу прощения, — вежливо вмешался он, — но, боюсь, я опаздываю. Нельзя ли поскорее? У меня ужасно важные дела.

Пастух оперся на посох. Он не проявил никакого участия к «срочным делам» и сказал только:

— Ты уже не в стаде, Карабас.

— Похоже на то, — согласился Маркиз. — Привет, Перегрин. Отлично выглядишь. И Слон тут. Замечательно. Все компания в сборе. — Он повернулся к пастуху. — Приятно было познакомиться. Я чудно провёл время в вашем стаде великих мыслителей. Но вынужден откланяться. Важная дипломатическая миссия. Срочная депеша. В общем, вы поняли.

— Боюсь, братец, ты не сознаёшь всей серьёзности положения… — начал Перегрин.

Маркиз отлично сознавал серьёзность положения.

— Я уверен, что эти милые люди, — он указал на пастуха и трёх его лохматых остролицых «овчарок», которые взяли их в кольцо, — меня отпустят, если ты останешься. Это ведь за тобой они охотились. А у меня, как я уже говорил, важное письмо.

— Я с ними разберусь, — пообещал Перегрин.

— Умолкни для начала, — сказал пастух. Он взял пластырь, который отклеил с губ Маркиза, и прилепил его Перегрину.

Пастух был ниже Маркиза ростом и намного толще, так что великолепное пальто смотрелось на нём нелепо.

— Важное письмо, говоришь? — поинтересовался он, отряхивая руки от пыли. — И что же это за послание?

— Боюсь, я не могу вам этого сказать, — ответил Маркиз. — Вы не являетесь адресатом этого дипломатического коммюнике.

— А почему бы и нет? Что в письме? Для кого оно?

Маркиз пожал плечами. Его пальто было так близко, он мог бы протянуть руку и дотронуться до него.

— Я вам его не отдам. Даже не покажу. Разве что под страхом смерти, — ответил он как бы нехотя.

— Нет ничего проще. Угрожаю тебе смертью. Ты и так к ней уже приговорён за вероотступничество от стада. А этот смешливый малый, — пастух указал посохом на Перегрина, который вовсе не смеялся, — пытался украсть из стада овцу. За это тоже полагается смертная казнь, вдобавок ко всему прочему, что мы хотим с ним сделать.

Пастух взглянул на Слона.

— Надо было, конечно, раньше спросить, но, старуха Олдвич меня разрази[12], это ещё что такое?

— Я верная овца из стада, — скромно ответил Слон, и Маркиз подумал: неужели его голос звучал так же тускло и безвольно, когда он сам был овцой. — Я не сбился с шага, в отличие от него.

— Стадо благодарит тебя за работу, — ответил пастух. Он протянул руку и осторожно дотронулся до острого кончика бивня. — Я никогда не встречал таких, как ты, и не дай бог ещё когда-нибудь встречу. Пожалуй, тебя тоже лучше казнить.

Слон передёрнул ушами.

— Но ведь я в стаде…

Пастух взглянул Слону в лицо — для этого ему пришлось задрать голову.

— Бережёного бог бережёт, — сказал он и обернулся к Маркизу: — Ну, так где письмо?

— У меня под рубашкой, — ответил Карабас. — Повторяю, это невероятно важный документ. Прошу вас, не пытайтесь его у меня отнять. Ради вашего же блага.

Пастух рванул на Маркизе рубашку. Пуговицы отлетели и запрыгали по полу. Пластиковый футляр с письмом лежал во внутреннем кармане.

— Как всё это неудачно вышло. Но я надеюсь, мы хотя бы узнаем перед смертью его содержание? — сказал Маркиз. — Если вы соблаговолите прочесть письмо вслух, мы будем слушать затаив дыхание. Правда, Перегрин?

Пастух открыл коробочку. Осмотрев конверт со всех сторон, он оторвал краешек и извлёк выцветший листок бумаги. Вместе с листком из конверта высыпалась пыль и повисла в стоячем воздухе тускло освещённой комнаты.

— «Моя дорогая прекрасная Друзилла, — прочёл пастух. — Пусть ты пока не питаешь ко мне тех нежных чувств, какие я питаю к тебе…» Что это за вздор?

Маркиз ничего не ответил и даже не улыбнулся. Он, как и обещал, затаил дыхание, надеясь, что Перегрин понял его намёк; и чтобы не думать о том, как мучительно хочется вдохнуть, считал про себя: «Тридцать пять… тридцать шесть… тридцать семь…»

Интересно, как долго грибные споры продержатся в воздухе?

«Сорок три… сорок четыре… сорок пять… сорок шесть…»

Пастух умолк.

Маркиз отступил на шаг, боясь, как бы ему не всадили нож под рёбра или не вцепились в горло зубами стражи в лохматых шубах, но за спиной никого не было. Он стал пятиться к двери, подальше от овчарок и от Слона.

Перегрин рядом с ним тоже пятился к двери.

Лёгкие жгло, в ушах звенело, в висках ещё громче этого звона стучала кровь. Лишь когда Маркиз наткнулся спиной на книжный шкаф у стены, так что дальше от конверта отступать было некуда, он позволил себе глубоко вдохнуть и услышал, что Перегрин тоже втянул носом воздух.

Послышался треск. Перегрин открыл рот пошире, пластырь отклеился и упал на пол.

— Какого, — выдохнул Перегрин, — чёрта тут происходит?

— Если не ошибаюсь, мы с тобой пытаемся выбраться из этой комнаты и благополучно покинуть Шепердс-буш, — ответил Маркиз. — А ошибаюсь я крайне редко. Будь добр, развяжи мне руки.

Он почувствовал, как Перегрин возится с узлом и разматывает верёвку.

Раздалось низкое ворчание.

— Поймаю — убью, — пообещал Слон. — Кому-нибудь. Вот только разберусь, кому.

— Кого, а не кому, — поморщился Маркиз, растирая запястья. Пастух и овчарки тем временем неуверенно двигались к двери. — А вообще-то, никого, если хочешь вернуться домой в Замок целым и невредимым.

Слон недовольно помахал хоботом.

— Вот тебя-то я и убью.

Маркиз осклабился.

— Так и хочется сказать «пффф!» — сказал он. — Или даже «трень-брень-дребедень». В жизни не употреблял подобных выражений. Но сейчас вот прямо вертится на языке.

— Темпл и Арка, да что в тебя вселилось? — спросил Слон.

— Вопрос неверный. Позволь тебе подсказать. Спросить следует, что НЕ вселилось в нас троих. Мы с Перегрином задержали дыхание, а тебе не знаю даже почему так повезло. Может быть, из-за твоей слоновьей толстой кожи, а скорее всего, потому, что ты дышишь через хобот, а он висит у самой земли. Зато в наших тюремщиков КОЕ-ЧТО вселилось. И это КОЕ-ЧТО — живые споры. Теперь они будут жить в нашем солидном пастыре и его дружках-недопсах.

— Споры Гриба? — уточнил Перегрин. — Гриба Грибного народа?

— Вот именно, — подтвердил Маркиз Карабас.

— Ну и дела, — пробормотал Слон.

— Поэтому, — обратился к нему Маркиз, — если ты попробуешь убить меня или Перегрина, во-первых, у тебя ничего не выйдет, а во-вторых, ты всем нам подпишешь приговор. А если ты замолчишь, и все мы будем вести себя как приличные овцы, то у нас есть шанс. Споры уже пробираются к ним в мозг. Грибница вот-вот позовёт их домой.

Пастух твёрдой походкой шагал вперёд. В руке он держал крючковатый посох. За ним шли трое: один со слоновьей головой; второй — высокий и до странности привлекательный; третий носил великолепнейшее пальто. Оно сидело безупречно и было цвета мокрого асфальта в полночный час.

Следом выступали овчарки с таким видом, будто пройдут огонь и воду на пути к своей цели — или, во всяком случае, к тому, что считается целью.

Пастухи с собаками (которые на самом деле были — когда-то — людьми) часто перегоняли овец с место на место. Это было совершенно обычное дело в Шепердс-буш. Так что если кто и видел, как группа направляется куда-то за пределы поля, то не придал этому значения. Все продолжили делать то, что делали в стаде всегда. Если овцам казалось, что власть пастухов ослабла, они терпеливо ждали, когда придёт другой пастух и позаботится о них, защитит от хищников и от всего остального мира. Ведь страшно всё-таки быть одному.

Всемером они достигли берегов Килберна[13], где Маркиз, Перегрин и Слон остановились, а пастух с овчарками пошли вброд.

Они думали сейчас только о том, как поскорее добраться до Грибницы, вкусить её плоть, принять её в себя и служить ей — верой и правдой. А Грибница, в свою очередь, решит за них неудобные вопросы и весьма разнообразит их внутренний мир.

— Надо было всё-таки их убить, — сказал Слон, глядя вслед пастуху и овчаркам.

— Какой смысл? — ответил Маркиз. — Мстить уже некому. Тех, кто держал нас в плену, больше не существует.

Слон громко хлопнул ушами и энергично почесал одно, потом другое.

— Кстати, о мести. Для кого ты всё-таки украл тогда мой дневник?

— Для Виктории, — признался Карабас.

Слон помолчал.

— На неё я не подумал. В тихом омуте…

— Кто бы спорил, — сказал Маркиз. — Между прочим, она мне недоплатила. Так что я сам выбрал небольшой сувенир с целью покрыть дефицит.

Карабас сунул руку под пальто, нащупал карманы, сперва простые, потом менее заметные, и наконец, к собственному удивлению, самый-самый потайной. Он залез в карман и вытянул оттуда увеличительноё стекло на цепочке.

— Оно принадлежало Виктории, — сказал Маркиз. — Используется, я полагаю, для того, чтобы смотреть сквозь непрозрачные предметы. Может быть, это пойдёт в счёт моего долга?..

Слон вынул что-то из собственного кармана — Маркиз не заметил, что именно — и стал, прищурившись, разглядывать через лупу. Потом издал нечто среднее между довольной усмешкой и победным рёвом.

— Отлично, просто отлично, — сказал он, спрятал обе вещицы и добавил: — Надо полагать, спасение моей жизни стоит дороже украденного дневника. Хотя, если бы мне не пришлось лезть за тобой в сточную трубу, тебе не пришлось бы меня спасать. Однако дальнейшие препирательства бесполезны. Считай, мы квиты.

— С удовольствием загляну как-нибудь на огонёк в Замок, — сказал Маркиз.

— Не искушай судьбу, приятель, — посоветовал Слон, угрожающе помахивая хоботом.

— Не буду, — пообещал Маркиз, хотя, правду сказать, именно благодаря его привычке искушать судьбу она и была к нему до сих пор столь благосклонна. Он оглянулся и увидел, что Перегрин исчез, ускользнул во мрак самым таинственным и возмутительным образом, даже не попрощавшись.

Маркиз терпеть не мог, когда так делают.

Он отвесил Слону лёгкий учтивый поклон, и пальто, знаменитое чудесное пальто, подхватило его движение, подчеркнуло и подало в самом лучшем свете. Так поклониться мог только Маркиз Карабас. Кто бы он ни был.

Следующий Плавучий Рынок устроился в Садах-на-крыше в Кенсингтоне. Когда-то они назывались «садами Дерри и Тома», по имени универмага, которому принадлежала крыша, но магазин закрылся уже сорок лет назад. Однако в Под-Лондоне у времени с пространством особые отношения, и для под-лондонцев Сады-на-крыше остались моложе и невиннее, чем для наших глаз. Над-Лондонцы — юноши и девушки, все в туфлях со слоистыми каблуками, ярких майках и клёшах — не обращали на под-лондонцев никакого внимания.

Маркиз Карабас быстрым, уверенным, хозяйским шагом направлялся к рядам с провизией. Он прошёл мимо маленькой женщины с полной тачкой заветренных сырных сэндвичей, мимо палатки с карри, мимо низенького человечка с целым аквариумом слепых бледных рыб и длинной вилкой для жарки, пока, наконец, не добрался до прилавка, где продавали Гриб.

— Один прожаренный ломтик, пожалуйста, — заказал Маркиз Карабас.

Грибник за прилавком был ниже ростом, но полнее Маркиза, с жидкой шевелюрой песочного цвета и замученным выражением лица.

— Сейчас будет готово, — сказал он. — Ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо. — ответил Маркиз, помолчал и добавил с любопытством: — Вы меня не помните?

— Боюсь, что нет, — ответил грибник. — Но пальто у вас замечательное.

— Благодарю, — сказал Маркиз, огляделся и спросил: — А где тот паренёк, что раньше здесь работал?

— А. Это любопытная история, сэр, — сказал грибник. От него пока не пахло сыростью, но небольшая колония грибков на шее уже выросла.

— Кто-то донёс прекрасной Друзилле из Рейвенскорта, что наш Винс имеет на неё виды и послал ей — хотите верьте, хотите нет — письмо со спорами, чтоб она стала, значит, его невестой во Грибе.

Маркиз вопросительно приподнял бровь, хотя его вовсе не удивило такое заявление. Собственно, он сам и доложил это Друзилле, и даже показал ей то самое письмо.

— А девушка что же?

— Не думаю, что ей понравилось это, сэр. Нет, не думаю. Она с сёстрами подстерегла нас по дороге на Рынок. Сказала, им с Винсом надо поговорить с глазу на глаз. Он прямо расцвёл, и пошёл с ней, значит, выяснить, о чём там она хотела «поговорить». Я его прождал на рынке до вечера. Теперь уж, я думаю, вряд ли он придёт. — Грибник помолчал и добавил мечтательно: — Красивое пальто. У меня, кажется, было такое. Давно.

— Не сомневаюсь, — ответил Маркиз, вполне довольный услышанным, и надрезал ломтик Гриба. — Но это пальто определённо моё, и ничьё больше.

Выходя с Рынка, он приостановился на лестнице и кивнул молодой женщине необыкновенной красоты. У неё были длинные рыжие волосы и чёткий профиль, будто с картины прерафаэлита, а на запястье — родинка в форме пятиконечной звезды. Другой рукой она поглаживала большую взъерошенную сову, которая недоверчиво смотрела на мир (что для этого вида птиц весьма необычно) бледно-голубыми глазами.

Маркиз кивнул ей. Девушка покосилась на Маркиза и сразу отвела взгляд — так ведёт себя тот, кто начал понимать, что оказался в долгу у Маркиза Карабаса.

А он любезно кивнул ей и продолжил спускаться но лестнице.

Друзилла поспешила за ним, как будто хотела что-то сказать.

Маркиз Карабас опередил её. Внизу лестницы он помедлил, думая о людях и о вещах, и о том, как трудно делать что-то впервые. А потом, завернувшись в пальто, скользнул в тень самым таинственным, можно сказать, возмутительным образом, и исчез, не попрощавшись.