Старого мельника деда Герасима знало все село, хотя сам он и редко на селе показывался.

Зайдет в месяц раз в лавку купить махорки или чая да сахара, а все остальное время сидит у себя на водяной мельнице, которая стоит верстах в двух от села, на самой опушке огромного соснового бора.

Любили на эту мельницу ходить деревенские мальчики, послушать рассказов деда Герасима, посмотреть, как у плотины вода бьет и серебряными брызгами разбивается в белую пену, да как во время работы вся мельница ходуном ходит.

Два мальчика лет по 12-ти, Ильюша Изотов и Костя Кольчугин, особенно часто повадились ходить к деду на мельницу.

Придут, бывало, и глядят, что дед делает.

Если он на мельнице работает или на пасеке с пчелами занимается, они его не тревожат, мимо пройдут. А если видят, что нет у него спешной работы, они присядут к нему на зава ленку, и пойдут тогда рассказы да разговоры.

Ходили как-то Ильюша с Костей в жаркий летний день в лес по грибы, набрали боровиков да березовиков и с полными лукошками вышли к опушке на мельницу.

Глядят, дед Герасим сидит на пороге, ружье чистит.

Ну, значит, можно с ним поговорить. А говорить с ним интересно: дед Герасим всю жизнь у реки в лесу прожил, знает про всякое дерево, как дерево растет; знает про всякого зверя, как зверь живет.

Подошли Ильюша и Костя к мельнице.

Залаяла на них дедова собака «Рябчик», но сей час же их признала и хвостом завиляла.

— Что, ребятки, по грибы ходили?-спросил

Герасим, увидав мальчиков. — А я вот сижу, ружьишко чищу, хочу побаловаться, на уток пойти на Карпово озеро, там кряковых выводка четыре держится.

Мальчики сели около деда, поставили свои лукошки на траву и стали смотреть на его работу.

— Дедушка Герасим, — спросил Ильюша, — а что это у тебя — дорогое ружье?

— Какое там дорогое, ему уж годов пятнадцать, этому ружью. А только хорошее ружье.

С ним и на мелкую птаху пойти можно и на медведя оно годится.

— А ты, дедушка, медведей-то не боишься? — спросил Костя. — Ведь он человека задрать может?

— А чего их бояться? Медведь, он смирный.

Зря не обидит. Только дразнить их не надо, да матку с медвежатами не пугать, да голодному медведю не попадаться. Медведь- мирный зверь, хоть и много беды, иной раз, наделает. Да ведь всякому кормиться нужно, с голодухи, известно, всякий остервенеет.

— А ты, дед, сам-то видал медведей?

Дед Герасим только усмехнулся.

— Медведей-то! Да я их, почитай, каждый год с десяток вижу. И видать их видал, и стрелять их стрелял, и в капканы ловил. Только вот с рогатиной на них не ходил, а видел, как объездчик Кириллов, покойник, медведя на рога тину принимал.

— Дедушка Герасим, расскажи нам про медведя, — пристали к старику мальчики, — как он живет, да как на него охотятся.

— Да что же тут рассказывать? Живет, как и всякий зверь живет. У каждого свой нрав, свой обычай. Медведь — он одинокий зверь; сам по себе живет, в стаю или стадо не сбивается. Иной зверь всю свою жизнь стаей или семейством живет, иной только на время в стаи сбивается, а иной особняком в лесу хозяйничает, пропитание себе добывает да детей выращивает. Ведь вот волк, он летом в одиночку ходит, редко когда пару увидишь, а зимой в большие стаи, голов по пятнадцать сбивается. А почему? Потому что ему так сподручнее. Стаей он добычу берет, друг дружке помогает…

Одни волки гонят добычу, другие в засаде сидят, а потом вместе кормятся. Хоть и дерутся, а все-таки кормятся. Да вот хоть бы муравей или пчела, на что уж насекомое малое, а глядишь, ульи да муравейники разведут, что твой город! Каждый свое дело делает. Кто детей нянчит, кто корм добывает, а кто от врагов отбивается. Так вместе и кормятся, всем обществом. Пчелы те вон как устроились, что ни улей, то медоносная фабрика.

— А почему, дедушка, медведи вместе не живут? — спросил Костя, — им бы тоже стадами ходить.

— А зачем им вместе жить? У медведя жизнь иначе устроена. Он ведь только с весны до осени кормится, когда корму везде найти можно. А зимой-то он — Михайло Иванович в берлогу заваливается там один и зимует. Ему компаньонов не требуется.

— А как же, дедушка, медвежата-то маленькие кормятся ведь они еще не умеют корма найти? поинтересовался Костя.

— Медвежата не одни живут,- стал объяснять мальчикам дед Герасим.- Как медведица маленьких выведет (она обыкновенно пару детенышей мечет), она сейчас им вроде гнезда где-нибудь в валежнике или в буреломе устраивает. За детьми она не одна ухаживает, а около себя годовалого медвежонка оставляет, «пестун» называется. Она малышам за кормом пойдет, а пестун-то их стережет, глядит, чтобы они далеко от гнезда не ушли, да чтобы их кто-нибудь не обидел.

— В роде няньки, значит,- засмеялись мальчики.

— Нянька и есть, — ответил Герасим.- На то его медведица и держит. Он ей во всем помогает. И пищу поискать, и по лесу ребят водить, и с малыми детьми реку переплыть.

— А разве медведи плавают? — спросил Ильюша.

— Медведи-то! А почище собак. Медведь он здоров плавать. Он не только нашу речку Илицу переплывает, а и через широкую плыть не боится. Вот как медведица с медвежатами плыть соберется, она одного малого сама в зубы за загривок возьмет, а пестун другого заберет. Так и переплывают. — Мать-то медвежат бережет. Пока при ней детеныши, она люта, ой люта! Вот тогда ей уж не попадайся! Если она и не заломает, то напугает до полусмерти. Она всему детенышей научит, всему их медвежьему житью бытью, а как подрастут, она пестуна и одного из детей отпустит, а другого из младших при себе оставит; теперь он в следующем году пестуном будет…

Дед Герасим замолчал и прислушался. Из-за леса, громко свистя крыльями, вылетел к мельнице выводок диких кряковых уток. Они летели прямо на самую избу, но вдруг матка взметнула крыльями и круто повернула в сторону; совершенно как мать, взметнули крыльями молодые утята и весь выводок скрылся за поворотом реки.

— Видали? — спросил Герасим мальчиков. — Вот сейчас матка-то утиная детей бережет. Заметила людей и в сторону с птенцами поворотила. Так-то и всякий зверь о детях заботится, так-то и медведица своих зверенышей выхаживает. Под растет медвежонок — продолжал Герасим, — и рас станется с матерью; будет уже один в глухом лесу жить да кормиться.

— А чем же он кормится, дедушка? — спросил внимательно слушавший старика Ильюша.

— Медведь-то? Да он все ест; не хуже иной свиньи. Медведь — он бродяга, день деньской по лесу колобродит. Все ищет, высматривает, чем бы ему покормиться, и все жрет. Он и траву пощиплет, и зеленя озимые поест, по осени овес пососет в поле; а там, глядишь, муравьиную кучу разроет, да жрет муравьев и их личинки, или на беду на пасеку проберется, ульи разломает и медом угощается. — Потеха глядеть, как пчелы с медведем воюют! Он в улье ковыряется, а они со всех сторон его жалят. Не то что с одного улья, со всей пасеки слетятся, и пойдет у них война. Уж на что медведь-то здоров и шкура у него толстая, а и ему не стерпеть. Начнет он сам себя бить лапами, по земле катается, ревет от боли, а потом бросится в лес наутек, а если есть где озерко или лужа большая, он сейчас в воду и купается, от пчел отбивается…

Мальчики смеялись, а дед Герасим продолжал свой рассказ.

— Только этой всей пищи медведю мало; он норовит что-нибудь посытнее слопать. При таится да и схватит мелкого зверя и в минуту сожрет. Ну, как медведь крови попробует, так уж и пристрастится к говядине. Потому охотники таких медведей, которые мясо жрут, и зовут «стервятниками». Такие медведи и корову норовят заломать в лесу и лошадь задавят. Им не попадайся. А уж особенно жаден медведь с ран ней весны бывает. За зиму-то отощает, проголодается и бродит по лесу, корму ищет. Трава еще тощая, зеленя промерзли, муравейники тоже еще не оттаяли, овса еще и сеять не думали. Нечего жрать медведю. Делается он сердитый с голо духи и все хватает: птица ли в траве зазевается, белка или горностай подвернется,- всех слопает.

Дед Герасим помолчал немного и вспомнив старое, рассказал мальчикам такую историю:

— Вот я один раз сам видал. Был я на глухарином току по ранней весне в самой глуши лесной.

Убил за утреннюю зорю двух глухарей и вышел на поляну. Внизу овраг, а в овраге ручей бежит. Присел я под сосну отдохнуть, гляжу из леса вышла старая лосиха с лосенком. Лосиха-то большая, ростом с быка здорового, а лосенок с теленочка годовалого. Залюбовался я на них. Идут они тихо, под овраг спускаются. Дошли до ручья и стали воду пить. Лосенок пьет, а мать то и пьет и поглядывает, нет ли где опасности для детеныша… Вдруг, откуда ни возьмись, из кустов по оврагу как выскочит медведь, да со всего маху — хлоп лосихе на шею! Даром, что тяжелый, а не хуже кошки вскочил. Забилась лосиха бедная, да от боли бросилась бежать со всех ног. А медведь все на ней держится, когтями вцепился… Тут я ружье вскинул, да как бахну с обоих стволов… Гляжу, мой мед ведь с лосихи кубарем, да в лес наутек, а лосиха стоит, шатается сердечная. Потом тихо эдак подо шла к лосенку и вместе с ним в лес пошли. Уж не знаю, попал ли я в медведя; далеко было, да и заряд дробовый; думаю, что он просто выстрелов испугался и ушел…

— А как же медведь зимой кормится, дедушка, в берлоге?-спросил Костя.

— Ах ты, несмышленыш! — засмеялся Гера сим. — Зимой медведь совсем не кормится. Как наступят после осени морозы и начнется зима, так медвежьему гулянью конец. Он поздней осенью устроит себе берлогу, выроет лапами яму где-нибудь под большим деревом или в самом буреломе, в валежнике, натаскает туда прутьев, да сухих листьев и мху и заляжет. Тут у него начинается зимняя спячка. Он свернется в берлоге клубком, да и спит. Не ест, не пьет, а все только дремлет, до самой весны. Ему там в берлоге тепло, и мех у него за зиму отрастёт здоровый, а только он сильно тощает.

— Он что же совсем и не встает с берлоги зимой?-спросил Заинтересовавшийся Ильюша.

— Редко когда встает- объяснил Герасим, только разве сильные оттепели пойдут; тогда встанет, побродит по лесу, полусонный. Ему неспособно по снегу ходить, он ведь к снегу непривычный; а как только подморозит, он сей час обратно в свою берлогу, да и продремлет до ранней весны.

— А вот старый медведь или больной, — продолжал Герасим,-тот рано ложится в берлогу, еще задолго до снегу. Был это со мной такой случай. Иду я осенью по лесу. Тепло еще было. На полях еще яровые не везде сняты были. Иду себе лесной тропой; гляжу, под большой елью свежий песок нарыт, словно насыпь сделана, а за насыпью под елью- яма. Что, думаю, за чудеса? Кто это тут в глухом лесу песок копал? Была в то время со мной собака, не эта, не «Рябчик», а другая у меня была, легавая, «Лебедкой» звали. Вот гляжу, собака чего-то насторожилась, носом что-то учуяла и к ели подбирается. Я смекнул, в чем дело. Собаку за ошейник взял, к дереву привязал и тихонько к ели подкрался. Заглянул в яму и вижу: лежит там мой Михайло Иванович. Дышит так спокойно,-спит, значит.

Я сейчас же пошел к объездчику.

— Кириллыч, -говорю, -тут от тебя с версту медведь в берлоге лежит.

А объездчик-то мне и говорит:

— Что ты, в своем уме? Где же это видано, чтобы в такую пору, да медведь в берлогу залез. Эх ты,-говорит,- а еще старый охотник Тут я ему рассказал, как дело было, и на другой день пошли мы с ним поутру к тому месту в лесу, где я накануне медведя видел.

Взяли с собой двух собак; у Кириллыча были такие- лайки сибирские — их нарочно для медвежьей охоты и держат.

Хорошо. Бросили жребий, кому первому стрелять. Выпал жребий Кириллычу. Подошли к берлоге совсем близко, шагов эдак на десять, да и спустили собак со сворки. Обе собаки на насыпь эту свежую взбежали и сейчас же у них шерсть дыбом. Зверя учуяли, ворчат, а войти-то в берлогу им боязно.

Наконец, полезла одна собака потихоньку в яму…

Тут медведь-то как зарычит, да так это проворно из берлоги выскочил и одну лайку по го лове как ударит лапой, так она на сажень отлетела!- Кириллыч вскинул ружье, выстрелил из одного ствола… медведь споткнулся было, да вскочил и наутек… Я в него бац… бац… из обоих стволов, и Кириллыч еще раз стрельнул. Глядим, завалился медведь на землю, лапами шевелит, землю зубами хватает. Минут через пяток стих он. Подождали мы, потом подошли к нему осторожно, толкнул я его сапогом-видимо сдох. Здоровенный медведь был, большой, шерсть на нем светло-бурая и на заду изрядно стерта.

Пошли мы берлогу посмотреть и видим, недалеко от берлоги лежит на траве лайка околевшая. Смотрим, у нее голова с затылка чуть не оторвана. Это значит, медведь, как ее лапой хватил, так когтями ей чуть голову не оторвал.

Ну, пошли мы это к Кириллычу в сторожку, запрягли лошадь, поехали и взвалили зверя на телегу. Изрядно возились, потому. что в нем пудов не меньше одиннадцати было. Потом при везли это мы медведя на двор и стали с него шкуру снимать. Тут-то мы его и рассмотрели. Медведь наверно совсем больной был и старый. Внутри у него печенка будто гнилая, и дух от него нехороший, и сала почти совсем нет. Возили мы его мясо в город продавать; на медвежье мясо и всегда-то охотников мало, а этого и брать никто не захотел: он, — говорят, — у вас тухлый.

— Вот как, ребятки,- видно пришел конец медвежьему житью, почуял он скорую смерть да и пошел в берлогу успокоиться, сам себе могилу вырыл, а тут-то я на него голубчика и наткнулся!

Дед Герасим хотел кончить свой рассказ про медвежье житье-бытье, да пристали к нему мальчики:

— Расскажи, да расскажи, как на медведя охотятся.

— На медведя больше зимой охотятся. У него тогда шкура дорогая, мех теплый. Летом да по осени его бьют только, если он повадится скот резать, или ульи разорять, или овсы топтать.

Без снега на медведя — какая же охота.

Известное дело, доймет медведь мужиков, так и без снега прикончат, а только это не охота. Устраивают на него разные капканы: «ежи» они называются и «палати» и другие всякие, а только это не охота. Уж ежели летом да по осени надо медведя бить, так устраивают «лабазы».

— Это что же за лабазы, дедушка?

— А вот высмотрят место, где медведь из леса выходит в поле овес сосать, или какую-нибудь падаль подбросят да около этого места и лабаз. Это, значит, на дереве, сажени на пол торы от земли, устраивают помост из сколоченных досок, и на него охотник или двое садятся. Как подойдет медведь к лабазу близко, так с лабаза в него и стреляют.

Только это плохая охота! Сидишь себе на дереве, а зверь с другого конца на овсы выйдет, вот ты в дураках и остаешься. Нет, уж охота, так зимой по снегу. Вот это охота!

— А как же, дедушка, зимой медведя в громадном лесу найти, когда он в берлоге лежит? — чуть не сразу спросили оба мальчика.

— На всякое дело своя сноровка, уменье нужно, — объяснил Герасим, — прежде всего надо лес знать. Не на всяком месте в лесу медведь берлогу устроит. Он ищет место глухое, сухое и тихое. Любит устроиться, где много бурелома и валежника. Вот по таким местам охотник и ходит, берлогу ищет. Прежде всего на следы смотрит. Если на снегу видать следы, все равно лисьи ли, или лося, или рыси, там берлоги не будет. Всякий зверь медведя боится и чует берлогу. Он близко к берлоге не подойдет. Вот и ищешь такого места, где следов совсем нет… А в таком месте берлогу по инею и найдешь.

— Как это так «по инею»?-спросил Ильюша.

— А вот как. Медведь как заберется в берлогу, так ложится головой к выходу из своей ямы. Этот выход называется «чело». Вот он спит и дышит, а от дыханья то пар идет и на кусты около берлоги садится, и покрываются от дыхания кусты инеем. Вот идешь по лесу в сухой день, нет нигде инея, и вдруг видишь около дерева какого-нибудь кусты инеем покрыты Сейчас и смекнешь, в чем дело. Подойдешь поближе да берлогу-то и высмотришь. Дело не хитрое, только сноровка требуется.

Нашел берлогу и соберешь охотников. Либо у самой берлоги медведей бьют, либо выгоняют да облавой на охотников гонят. Поднять -то медведя недолго: либо собак на берлогу напустишь, либо заостренными кольями в берлогу тыкают. Медведь в берлоге проснется, озвереет, да и полезет на свет.

— А это страшно, дедушка, ведь медведь тут заломать может?

— Понятное дело, может. Зевать не надо. Сначала медведь норовит уйти, а вот как ранят его, или когда медведица с медвежатами из берлоги вылезет, тогда гляди в оба, стреляй наверняка, не то медведь как раз сам на тебя охотиться начнет.

— Я один раз сам видел,- вспомнил Герасим, как медведицу с двумя медвежатами из берлоги выгнали. Когда ее первым выстрелом ранили, она на охотника бросилась, чуть под себя не подмяла, а как ее вторым выстрелом свалили, она еще живая поползла к медвежатам своим да под себя лапами их загребает, защитить старается.

Притихли Ильюша и Костя. Видно, ясно им представилось, как медведица детей защищает, и жалко ее стало; потом вспомнил Ильюша, что дед про рогатину какую-то говорил, и спрашивает:

— Дедушка Герасим, а ты вот говорил, что объездчик у вас на медведя с рогатиной ходил. Это что же за охота?

— Эту охоту теперь совсем бросать стали:

Это прежде так ходили на медведя «один на один», когда в деревнях ружей мало было да когда порох и пули доставать трудно было.

Опасная- это охота. Возьмет охотник длинную крепкую жердь; один конец у нее заостренный, а на другом конце крепко приделан острый нож — «перо» называется. Вот как поднимут мед ведя с берлоги, охотник его на рогатину и принимает. Нарочно тут медведя сердят, пока медведь на дыбки не станет. А как зверь поднялся, охот ник ему перо в грудь или в живот вонзит, а другим концом рогатину в землю воткнет. Медведь свирепеет, хочет охотника схватить и сам все глубже и глубже на рогатину напарывается, пока с ног не свалится и не сдохнет. Опасная это охота; теперь если кто и пойдет с рогатиной, так больше из удали, из молодечества, да и то норовит взять с собой товарища с ружьем, чтобы, в случае беды, подсобил…

Дед Герасим помолчал немного, потом встал, посмотрел из-под ладони на солнце и сказал Косте и Ильюше:

— Ну, ребята, идите-ка вы домой. Пройдет год, другой, я вас с собой на охоту возьму, коли жив буду, только не на медведя, а по птице какой-нибудь. А сейчас, вон. солнышко спускается. Пойду-ка я на Карпово озеро, на уток посижу.

Герасим ушел в избу, а Ильюша и Костя взяли свои лукошки с грибами и собрались итти домой.

Решили они итти прямиком, лесной дорогой которая выходила на их поле к селу Тагашеву и которую они хорошо знали, потому что по ней с лесных покосов сено возили.

Идут они по лесу, разговаривают, про деда Герасима вспоминают…

Вдруг Ильюша схватил Костю за рукав рубахи и испуганно шепнул ему:

— Гляди-ка!..

Ильюша показывал пальцем в лес, но сначала Костя ничего не заметил и не понял, на что ему Ильюша показывает:

— Чего, гляди? Лес, как лес. Ничего я не вижу.

— Как не видишь? — шептал Ильюша. — Во, во, видишь вон там около кривой ели кто-то шевелится!

Костя посмотрел к кривой ели и… обмер.

Под самым деревом, около большого муравейника, сидел на земле какой-то лохматый, громадный зверь и то нагибался к муравейнику, то поднимал голову.

— Что это? — боясь самому себе верить, про шептал Костя, чувствуя, как его сердце начинает колотиться.

— Медведь…- ответил ему замирающим от страха голосом Ильюша…

И в ту же минуту Костя понял, что Ильюша прав.

Громадный, никогда ими не виданный зверь неожиданно присел на свой зад, приподнял передние лапы, а потом стал быстро лапами разбрасывать муравьиную кучу.

Мальчики так растерялись, что не знали, что им делать, и стояли полумертвые от страха.

«Не надо медведя дразнить» -вспомнил Костя совет деда Герасима.

— А вдруг это медведица с медвежатами, шептал Ильюша, боясь двинуться с места.

Между тем медведь приподнялся на задние лапы, потянул носом воздух и стал во все стороны оглядываться. Видимо, он учуял что-то и начал беспокоиться. Он будто прислушивался, присматривался, а потом хрюкнул, как свинья и, встав на все четыре лапы не громко, но злобно зарычал, причем шерсть на нем поднялась дыбом…

Тут уж мальчики не выдержали. Забыв все советы деда Герасима, они бросились бежать со всех ног. Сзади них раздался на этот раз уже громкий рев рассерженного зверя, а они, не решаясь оглянуться, бежали все дальше и дальше.

Костя бежал скорее Ильюши, но когда он удалялся хоть на несколько шагов вперед, Ильюша умоляющим голосом говорил ему:

— Костя, Костя, не оставляй меня медведю!..

И они бежали дальше и дальше. Босые ноги задевали за корни, сучья били их по лицу, но они ни на что не обращали внимания, и страх давал им силы…

Наконец, вот и опушка, вот показалось знакомое поле, вот видно кто-то пропахивает сохой картошку, вот уже можно узнать, что это Ильюшин сосед дядя Прокофий… а мальчики все бегут и бегут…

Они добежали до Прокофия и только тогда остановились. Оба были совсем мокрые от пота; Ильюша потерял шапку; у Кости была окровавлена каким-то сучком щека и оба они держали пустые лукошки из-под грибов, так как все свои боровики и березовики растеряли. .

— Откуда вы взялись, пострелята? — спросил их Прокофий, с удивлением разглядывая их испуганные лица.

— Дядя Прокофий!.. медведь!. — могли только сказать оба мальчика.

— Какой медведь? Где? Что вы брешете?..

Тут оба мальчика наперерыв стали рассказывать, как они за Крутым ручьем, на пути к «Лешему покосу», видели под кривой елью медведя.

Дядя Прокофий заинтересовался их рассказом, выпряг лошадь и верхом поехал в лес, а мальчики остались около сохи.

Уже темнело, когда дядя Прокофий вернулся и сказал Ильюше и Косте, что действительно за Крутым ручьем, на указанном ими повороте, он нашел под кривой елью свежеразрытую муравьиную кучу, от которой уходил в чащу леса крупный медвежий след.

К ночи вернулись домой Ильюша и Костя и рас сказали всем товарищам о своей страшной встрече.

И долго потом чуть не все деревенские мальчики с увлечением рассказывали, как Костя и Ильюша встретились в лесу с медведем, и мед ведь испугался их и ушел.

Кончилось лето. Миновала осень и длинная суровая зима.

Наступила ранняя, дружная весна. Снег быстро сошел с полей и лугов; только в лесу да по глубоким оврагам лежал еще не стаявший снег.

Реки и ручьи с шумом несли свои многоводные, быстрые струи к далекому морю; солнце грело днем почти как летом и только по утрам перед зарей стояли сырые, холодные заморозки.

Дед Герасим исполнил свое обещание, данное Ильюше Изотову и Косте Кольчугину и взял каждого из них по одному разу с собой на охоту. Первая очередь досталась Ильюше.

В назначенный день он вскоре после обеда от правился на знакомую мельницу, чтобы в первый раз в жизни узнать, что такое «глухариный ток».

— Что же ты, брат, рано пришел?- встретил его дед Герасим,- Я тебе сказал прийти, когда солнце садиться начнет, а ты пришел ни свет ни заря.

— Да не стерпел, дедушка,-сознался Илью ша, — очень уж хочется скорее в лес пойти и поглядеть, что такое глухариная охота.

— Ну, охоту-то раньше времени все равно не начнешь,-заметил дед, -да уж ладно, пришел, так посиди со мной стариком, побеседуем.

Ильюша уселся у деда в избе на лавке и, пока Герасим собирал все для охоты, Ильюша узнал от него много интересного.

Дед Герасим рассказал ему, что глухарь, которого Ильюша никогда и не видел, это птица сродни тетереву. Самец ростом с хорошего домашнего гуся, перья у него черно-серые, грудь такого цвета, как сталь, а хвост длинный из черных перьев с белыми пятнами. Самка гораздо меньше: не больше домашней курицы и перья у нее пестрее, чем у самца.

Рассказал дед Герасим, что глухарь — птица не перелетная, а оседлая; круглый год в наших краях живет и морозов не боится; держится больше в таких лесах, где сосна да ель, и кормится по моховым болотам хвоей, листьями, травой и ягодами.

— Глухарь — птица умная- рассказывал Иль юше дед Герасим,- она осторожная, всякое движение, всякий шорох в лесу замечает и ко всякому звуку прислушивается.

Ильюша поинтересовался, почему же глухаря зовут «глухарем», если он так хорошо слышит.

— Потому его глухарем зовут, — объяснил Герасим,- что весной, когда глухарь на току поет, он совсем ничего во время песни не слышит. Весной глухари-самцы со своих зимовок слетаются каждый год на те же самые места, почти что на те же самые деревья прилетают и по ночам на этих местах держатся.

— А что такое «ток», дедушка?- спросил Ильюша.

— А вот это самое место, куда глухари вес ной на ночь слетаются, током и называется. Глухарь еще с вечера прилетит с болота на ток, и собирается их на току голов эдак пять или шесть, а бывает, что самцов и до пятнадцати слетается.- Рассядутся они по деревьям и но чуют. — Охотники уж всегда знают, где в лесу тока, потому что они из года в год на тех же местах бывают.

Дед Герасим рассказал Ильюше, что глухарь самец просыпается раньше всех птиц в лесу и начинает петь.

Никак не мог понять Ильюша, что это за песня такая.

— Глухарь сначала щелкает,- говорил Герасим,- сначала редко, а потом все чаще и чаще, и выходит у него это щелкание вроде как «текэ текэ»… потом как защелкает часто, так и зальется.

— Как соловей? -спросил Ильюша.

Дед Герасим засмеялся.

— Ну, брат, на соловья совсем не похоже Глухарь-он вроде как шепотом поет, еле слышно, и языком выводит словно-точит. Вот, знаешь по деревням точильщики ходят, ножи точат. Такой звук слышно вроде: «пшшшш»… Некоторые охотники даже так и называют: не говорят — «глухарь поет», а говорят «глухарь точит». Вот во время этой песни глухарь-то и не слышит ничего, он и глаза зажмурит и видит мало. Тут только к нему и можно подойти. А как песню пропел, тут ты замри на месте и жди следующей песни. А под песню опять подходи, пока не по дойдешь так близко, что стрелять можно. -А как совсем рассветет, солнышко выше леса поднимется, так глухарь петь бросит и на свое болото улетит, а к вечеру опять на ток вернется.

Ильюша поинтересовался, зачем же это глухари так поют, и дед Герасим объяснил ему, что под утро на глухариную песнь к току с болот самки-глухарки слетаются и на току на землю садятся. Самцы тогда тоже с деревьев на землю слетают и начинается тогда между самцами из за самок драка- Иной раз самец самца до смерти клювом забьет. Когда весна на убыль пойдет и лето приблизится, тогда тока прекращаются. Самцы улетают до следующей весны кормиться на болота, а самки устраивают на земле гнезда, несут яйца и выводят птенцов.

Прослушал Ильюша все рассказы деда Герасима и с нетерпеньем стал ожидать охоты.

Он ходил по избе и старался себе предста вить песню глухаря, но ничего у него не вы ходило: «тэкэ, тэкэ, тэкэ, пшшшш»… повторял про себя Ильюша и думал, что ему, пожалуй не узнать глухаря по песне. Очень уж мудрено дед рассказал.

На дворе стемнело. По небу зажглись яркие звезды, и только тогда Герасим собрался наконец на охоту. Он взял ружье, сумку с патронами, фонарь с огарком свечи, коробок спичек, бечевку; снял валенки, с трудом натянул на ноги старые высокие сапоги и, наконец, сказал Ильюше:

— Ну, брат, пойдем. Только, чур, меня слушаться. Как будем на току, шагай за мной под песню. Шагу лишнего не ступи, а как замолчит глухарь, так и замри; и, если споткнешься или упадешь, так и лежи до следующей песни; если вода в сапог наберется, терпи, но ноги из воды не вытаскивай, а то всю охоту испортишь.

Ильюша радостно обещал деду, что он во всем будет его слушаться, торопливо надел шапку застегнул свое старое ватное пальтишко, и оба они, стар и мал, вышли из избы…

Дед сразу же свернул в лес и пошел по лес ной дороге. Ильюша шел рядом с дедом и сна чала, несмотря на темноту, шагал довольно храбро. Однако, пройдя около версты, дед повернул на узкую тропу и сказал только Ильюше:

— Ну, теперь шагай позади.

Ильюша шел с трудом. Под ногами хрустели замерзшие лужи, трещали сучья, ноги сколь зили по мягким кучкам мокрых прошлогодних листьев…

Ильюша начал уставать. Приходилось итти протянув руки вперед, потому что дед все время отталкивал бившие по нем ветки деревьев и они ударяли Ильюшу и по голове, и по телу, и по ногам.

Наконец, Ильюша не вытерпел. Ему стало жутко и он решился окликнуть деда:

— Дедушка, а дедушка, не иди так скоро, я ведь ничего не вижу.

— Устал ты, видно? -спросил Герасим. — Ну ладно, давай я фонарь засвечу, не знаю только, хватит-ли нам огарка до зари.

Герасим присел на корточки, долго искал ко робок спичек за пазухой и, наконец, зажег фонарь.

— Ты не расстраивайся, малый, — ласково сказал Герасим, -теперь уж недалеко; вот перейдем под оврагом ручеек, поднимемся на ту сторону оврага и там будем зари ждать. Оттуда до тока не больше полверсты будет.

И оба опять зашагали… С фонарем итти было еще хуже. Фонарь освещал дорогу только шага на два, а дальше кругом все казалось еще темнее и непроходимее.

Пройдя с версту, дед остановился.

— Вот и овраг! -сказал он.-Теперь спустимся полегоньку. Смотри, не упади. Перейдем ручей, а оттуда рукой подать.

Дед стал спускаться первый. Ильюша шел за ним. Ноги скользили на спуске по мокрым листьям. В темноте не стало видно тропинки.

Ильюша хватался руками за сучья, расцарапал себе руку, два раза падал.

Наконец они сошли на дно оврага. Там лежал еще снег и слышно было, как шумит вода.

Ильюше показалось, что стало светлее. Над головой было видно усыпанное звездами небо.

Прошли шагов тридцать по снегу. Снег был мягкий и нога проваливалась у Ильюши по колено, но он все шагал, стараясь ступать след в след за дедом Герасимом.

— А воды еще много, -сказал Герасим, по дойдя к ручью. — Как ты, брат, переберешься? Перенести тебя на руках что ли?

— Нет, нет, дедушка, я сам перейду, -храбро ответил Ильюша.

Впереди черной лентой, примерно с сажень шириной, шумел и бурлил потоком весенний ручей: по ту сторону виден был снег, а дальше можно было разглядеть, что лес поднимается в гору. Лес стоял громадной, темной стеной, и только высоко на горе виднелись острые верхушки старых елей.

Герасим ступил в воду, сделал шаг и со словами:

— Ну, не робей, коли воды зачерпнешь — пошел через ручей и вышел на снег на ту сторону.

Ильюша с замиранием сердца, в свою очередь, шагнул в воду. Ему показалось, что его сносит силой течения, так быстро бежала вода. Он старался ступать твердо и шагать быстрее… С первого шага сапоги зачерпнули холодной воды, но Ильюша сделал усилие и стал шагать.

— Ну, ну, вылезай, малый, — подбодрял его дед, протягивая ему руку.

Ильюша вылез на снег, с облегчением вздохнул, и оба они, опять скользя и хватаясь за ветки, полезли по тропинке наверх из оврага.

Наконец добрались до ровного места.

— Ну вот и Симанова поляна, — сказал дед, знавший весь лес, как свои пять пальцев.- Здесь мы и подождем. Отсюда до тока уж близко. Можно огонь развести; глухари не учуют, ветра к току нету.

Герасим зашел в кусты, принес сухого мху и веток, долго возился, но наконец раздул огонь; затрещали сучья, густой дым поднялся прямо кверху; огонь осветил угол поляны и кругом стали видны старые ели и сосны.

— Теперь, брат Илья, устраивайся на ночь. Положи кулак под голову да и поспи, — говорил Герасим, — здесь не в избе. Как удастся, так и устроимся.

Герасим сел на траву, вынул тряпку из-за пазухи, достал ломоть черного хлеба, дал большой кусок Ильюше, а сам пожевав хлеб, прилег и сейчас же заснул…

Ильюше казалось, что он один в лесу… Ему становилось и страшно, и холодно… Кругом была мертвая тишина, не видно было никакого движения, и только летучая мышь беспокойно металась перед костром, да было слышно, как храпит дед Герасим.

Вспомнились Ильюше рассказы про медведей, стало чудиться, что сзади него кто-то в темноте шевелится, и Ильюша боялся оглянуться.

Хотелось плакать; Ильюша уже жалел, что сам напросился на охоту. Время тянулось медленно; о сне он и думать не мог и так хоте лось оказаться дома, в избе, где так спокойно и тепло…

Ильюша не знал, сколько прошло времени; он несколько раз хотел разбудить деда Герасима, но не решался… Вдруг где-то вдали послышался протяжный, унылый вой… Ильюша узнал этот вой, он понял, что это волк… Он слышал такой же вой по зимам, даже из самого села… Больше Ильюша уже вытерпеть не мог, и решил будить деда, но в это время Герасим сам проснулся.

— Ты что, малец, не спишь? — спросил он, — продрог, наверно?

— Ничего, дедушка, я так сидел,-ответил Ильюша, обрадованный уже и тем, что дед проснулся и есть рядом живой человек.

Герасим встал, огляделся кругом, посмотрел на небо и сказал:

— Ну, теперь уже заря близко, пойдем к току; помни, не шуми, не разговаривай, шагай под песню.

Ильюша вскочил на ноги. Страха как не бывало, хотя кругом была все та же тьма и только красные угольки костра медленно тлели и гасли…

Старик перешел поляну и вошел опять по тропинке в лес, за ним зашагал и Ильюша. Прошли они теперь лесом недолго и вышли на просеку.

— Ну, вот тут и ток, — прошептал дед,- сядем и будем ждать, пока глухарь запоет.

Оба сели на свалившееся дерево; замолчал дед и опять кругом все стихло.

Было все также темно, но через некоторое время Ильюше показалось, что звезды начинают исчезать с темного неба, и само небо как будто сереет.

«Ну, теперь, должно-быть, скоро, -подумал Ильюша… И в ту же минуту, словно в ответ на его мысль, где-то недалеко в лесу, раздался отчетливый звук, будто кто-то громко щелкнул…

Ильюша сразу узнал то «тэкэ, тэкэ», о котором рассказывал дед. Узнал и вздрогнул. Вздрогнул и старый охотник Герасим…

Глухарь щелкнул и замер… Но через минуту щелкнул опять и все чаще и чаще защелкал и потом понеслась необыкновенная, тихая, таинственная песнь глухаря…

Ильюша слышал, как билось от волнения его сердце, и понял, что никакими словами не пере дать этой песни, что нет на человеческом языке таких звуков…

В другой стороне тоже защелкал другой глухарь и стали они, словно чередуясь, перекликаться, все чаще и чаще.

— Пойдем, — прошептал Герасим.

Он беззвучно открыл ружье, вложил патроны, еще раз сам дрожащим голосом повторил Ильюше:

— Шагай тише… — и выждав песни, сделал два шага к лесу.

Песня смолкала и Герасим с Ильюшей замирали на месте, а при новой песне опять шагали… Было все также темно…

Ильюша два раза чуть не упал, зацеплял за сучья, нога завязла в снегу, но он помнил науку деда Герасима и не шевелился…

Глухарь все ближе и ближе. Можно уже узнать, на котором дереве он поет, а Герасим все шагает и, не отрываясь, смотрит наверх.

Вдруг Герасим, несмотря на песню, не двинулся с места, а только поднял руку и показал Ильюше на высокую темную ель.

Ильюша сначала ничего не видел… и вдруг в восторге разглядел.

На широком, сухом суку вырисовывался на сером небе громадный темный глухарь…

Он ходил взад и вперед по суку, то распускал крылья и хвост, то вытягивал кверху шею и шептал свою песню. Потом песня обрывалась и глухарь торопливо опускал голову вниз и смотрел в темноту чащи, нет ли оттуда опасности.

Но вот, в одну из песен, Ильюша перевел глаза на Герасима и понял, что он хочет стрелять. Вот щелкнули курки, вот он медленно поднимает ружье, вот он целится долго, долго… Кажется, вот-вот глухарь кончит песню.

И вдруг грянул выстрел…

Резкий звук точно разорвал тишину и в то же мгновение громадный глухарь свернул крылья и безжизненный грохнулся об землю.

— Убил!.. — крикнул в восторге Ильюша.

Дед Герасим повернулся к нему и, не двигаясь с места, молча погрозил кулаком.

Ильюша испугался и замер. Запахло порохом; вокруг в сыром воздухе стлался голубоватый пороховой дым…

Через несколько минут где-то раздалось не уверенное щелкание соседнего глухаря, а потом полилась его песня.

Дед Герасим успокоился; он подманил к себе пальцем Ильюшу и шепотом сказал ему:

— Нельзя кричать, кругом глухари молчат, этого убили, надо их песню слушать. Под песню и. говори.

Герасим поднял мертвого глухаря и, передавая его Ильюше, сказал ему:

— Ну, неси, приятель, дичь, а пока отдохнем.

Оба сели на мох под сосной, Герасим набил трубку и закурил.

Начинало светать. Можно было разглядеть отдельные деревья… Над лесом, хлопотливо хоркая, протянул вальдшнеп; с дальнего болота по слышалось курлыкание журавлей; загоготали где-то высоко в воздухе дикие гуси; откуда-то близко послышалось смешное, как блеяние ягненка, токованье бекаса; за просекой затоковал тетерев и над самым током, над вершинами деревьев пролетела, громко воркуя, глухариная самка…

Лес просыпался…

Передохнув, Герасим встал и, снова напомнив Ильюше, чтобы он не шумел, начал подходить ко второму глухарю.

На этот раз Ильюше итти было гораздо легче; стало значительно светлее, можно было не бояться бурелома, сучьев и веток и даже обходить особенно мокрые места.

Глухарь пел уверенно и часто. Герасим тоже подходил скорее, чем к первому глухарю.

Наконец Герасим остановился. И он, и Ильюша поняли, что глухарь поет на громадной, одиноко стоявшей впереди них сосне, но среди веток глухаря не было видно.

На этот раз Ильюша своими зоркими глазами разглядел глухаря раньше, чем дед, Герасим, и, к своей великой радости, успел под песню по дойти к Герасиму вплотную и показать ему глухаря.

Глухарь пел на самой вершине сосны, в са мой коронке; он вытягивал шею к небу и видна была только его голова и шея; все туловище было закрыто ветками.

— Стой здесь; я один подойду,- прошептал Герасим Ильюше и большими шагами стал приближаться к сосне.

Ильюша видел, как Герасим, то останавливаясь, то прячась за кустами, подходил к сосне не прямо, а полукругом. Он заходил глухарю со спины, стараясь, чтобы глухарь был ему виден с затылка.

Вдруг глухарь замолчал… испугался ли он чего-то или просто отдыхал, но минуты тяну лись долго.

Наконец он как-то лениво щелкнул, раз, другой, и опять запел.

Герасим не двигался, и только когда глухарь распелся, старик опять стал к нему подходить.

Ильюша внимательно следил за дедом и видел, как он взвел курки, как он опять долго целился и, наконец, выстрелил.

Глухарь сорвался с дерева, тяжело взмахнул крыльями и, видимо, раненый, попробовал пере лететь на ближайшую ель,

Герасим, не отнимая ружья от плеча, выстрелил в него второй раз в лёт, и красивая птица перевернулась в воздухе и почти беззвучно упала на нерастаявший снег…

Герасим подобрал глухаря и, подойдя к Ильюше, сказал ему:

— Теперь баста; больше стрелять не буду; довольно и двух петухов, а то еще весь ток разобьешь.

Между тем стало уж светло. Тысячи разной мелкой пташки чирикали и пели на все лады; где-то в лесу неустанно куковала кукушка; шумно жужжа, носились майские жуки… Вот уже лучи утреннего солнца брызнули своим ярким светом и позолотили маковки сосен и елей Ночь прошла, лес окончательно проснулся и весь наполнился звуками веселой, радостной музыки красавицы весны…

Глухарей слышно не было. Да и трудно было бы их слышать; гомон и многоголосый шум всего лесного пернатого царства заглушал тихую глухариную песню.

Вдруг послышался какой-то странный треск и шум…

Ильюша не мог понять, что это такое, и взволнованно спросил деда:

— Дедушка, это что же за шум?

— А это глухари дерутся, — ответил дед, — теперь уж самки слетелись и глухари — самцы между собой дерутся. Пойдем, посмотрим…

Дед с Ильюшей пошли в сторону, откуда доносился шум.

На довольно широкой прогалине, окруженной деревьями, на земле дрались два глухаря. Было очень похоже на драки наших домашних петухов.

Оба самца то наступали друг на друга, вытянув шеи и пригнув книзу головы, то подскакивали и старались друг друга ударить клювом, то замирали, не двигаясь, выжидая удара со стороны противника. При этом они распускали до земли свои громадные твердые крылья и шевеля ими по земле, производили громкий шум.

Недалеко от них ходила взад-вперед по мху, тоже расправляя крылья и охорашиваясь, глухарка-самка.

Драка продолжалась довольно долго; в конце концов, один из глухарей изловчился и изо всей силы ударил своего противника острым клювом по голове. Раненый глухарь свалился на землю, но потом поднялся и, будто признавая себя побежденным, тяжело взмахнул крыльями, взлетел невысоко над землей и сел над суку соседнего дерева. А победитель, распустив крылья и хвост и безостановочно распевая песню за песней, победоносно и важно зашагал к глухарке…

— Ну, Ильюша, пойдем, — сказал дед Гера сим, — пора и домой. Будешь теперь знать, что такое глухариный ток.

Ильюше было жаль уходить из этого чудесного леса, но приходилось слушаться. Он оглянул, прощаясь, окружавшие его места и покорно зашагал за дедом.

Идя домой, Ильюша совсем не узнавал тех мест, по которым они шли ночью. То, что ночью казалось так страшно и таинственно, было теперь, при ярком солнце, так радостно и весело.

Вот и Симанова поляна, и остатки их вчерашнего костра. Вот и овраг. Он совсем не та кой крутой, как был ночью, и с него совсем легко спуститься. А вот и ручей… Ничего в нем страшного нет. Ручей как ручей. И место можно выбрать поуже и в два шага через ручей перешагнуть.

— Дедушка, — спросил Ильюша, — почему ты не стрелял по глухарям, которые дрались; ведь их обоих убить можно было?

— Потому что я никогда в зорю больше двух самцов не бью. Птицу беречь надо. Есть такие охотники, шкурники, которые ради наживы готовы весь ток перестрелять; пройдет время, сами на себя пенять будут, потому что глуха рей уж и так все меньше и меньше становится.

— Так ты бы, дедушка, самку убил. Ведь ты ни одной самки не убил, — говорил Ильюша.

— А этого братец, уж совсем нельзя, — воз разил Герасим, — весной самок бить и закон не дозволяет.

— А разве есть такой птичий закон? — удивленно спросил Ильюша.

— Закон не только птичий есть; насчет вся кой охоты закон есть. Когда самки детенышей выводят- звери ли, птицы ли, рыбы ли, все равно — их закон бережет. Дичь хранить надо; дичь- то ведь богатство наше. -Прежде, в старое время, как я еще молод был, дичи всякой гораздо больше водилось. А теперь ее год от году уменьшается. Зато теперь и законы про это написаны и охотничьи союзы устроены, чтобы богатство это охранять и чтобы охота была правильная.

— Так тогда, дедушка, много таких зверей разведется, которые сами зверей да птиц губят; вот, например, в роде медведя или волка.

— Нет, Ильюша, такой зверь хищным называется. Его во всякое время закон бить дозволяет. Медведя или волка, лисицу или рысь. И птиц тоже хищных, как ястреб, во всякое время бить можно.

Все, что дед рассказывал, казалось Ильюше таким новым и необыкновенным. Мальчик начинал понимать, что охота не простая забава, что это большое и важное дело, которое надо любить и хранить.

Вся дорога прошла у деда с Ильюшей в раз говорах и Ильюша не заметил, как они до мельницы дошли.

Дорога показалась ему вдвое короче, чем вчера.

Когда они подошли к Герасимовой избе, Ильюша хотел отдать деду глухаря, которого он всю дорогу нес за спиной.

— Нет уж, Ильюша, — сказал дед, — снеси-ка ты глухаря отцу с матерью, похвастай им первой охотой.

Ильюша от радости хотел броситься деду на шею, но так растерялся, что только пробормотал:

— Спасибо, дедушка, — и чуть не бегом пустился по дороге к селу.

Идя к дому, он все время мечтал, что когда он вырастет, он станет охотником, поступит в союз и не только будет стрелять дичь, но и будет беречь ее от людей и от хищного зверя. А хищных зверей Ильюша решил истреблять и ясно себе представил, как он в первый раз пойдет с настоящим ружьем на охоту — на медвежью берлогу.

— Дедушка, а дедушка?.. Когда же ты меня на охоту возьмешь?, — приставал к деду Герасиму Костя Кольчугин — Ведь вот ты Ильюшу еще по весне с собой на глухарей брал. А с тех пор и лето прошло, и осень скоро кончится.

— Ничего, ничего, парень, не горюй, — утешал Костю дед Герасим, — мы еще с тобой свое возьмем. Такую охоту устроим, что прямо — пир горой.

— Да когда же, дедушка?

— А вот так через недельку и пойдем. По осени-то в крестьянстве самая охота, а летом не до того. Покосом да жнивьем замаешься.

— А теперь у тебя, дедушка, помол пойдет, деловито возразил Костя, — опять тебе недосуг будет.

— Ну помол не помол, а на охоту мы все таки пойдем. Я уж так спокон века даю себе по осени отпуск дня на два и к приятелю еду одному старому на охоту. — Отпросись у отца с матерью — вместе и поедем.

— Куда же это мы поедем, дедушка?

— Далеко поедем; отсюда верст за тридцать, на Каму-кормилицу. Слыхал, небось, про такую реку? Там на перелете по гусям и уткам охотиться будем.

— Слыхать я про Каму слыхал. Наши туда на ярмарку ездят, — задумчиво ответил Костя, — а только я уж не знаю, отпустят ли меня так далеко.

— Ну. авось, отпустят. Я отцу твоему сам скажу. Со мной отпустит, не побоится, — утешил его Герасим. — Так через недельку и собирайся.

Отец с матерью отпустили Костю с Герасимом. Прошла неделя, и дождался Костя своей радости.

Ехать надо было далеко, а Герасим сам без лошадный был. Однако, каждый год он у свояка Никифора Хитрова выговаривал себе на двое суток лошадь и плетенку-тарантас, а за это молол Никифору часть его хлеба бесплатно.

Наступил день отъезда.

Как только стало светать, Герасим пришел с мельницы на село и прошел на двор к Ники фору. Костя его уже там дожидался. Запрягли они Никифорову кобылу и тронулись по утреннему холодку в путь. Всю небольшую поклажу в ноги на плетенке сложили и тут же и пес Рябчик калачиком примостился.

Дорога шла между бесконечными сжатыми и убранными полями. Попадались то русские деревни, то татарские. Костя с интересом разглядывал невиданные до сих пор места и обо всем деда Герасима расспрашивал. И казалось Косте, что нет таких вещей на свете, которых бы дед Герасим не знал.

Рассказывал Герасим Косте, что едут они в большое село Каракулино, которое над самой Камой стоит. Там заедут к старому охотнику, вместе через реку переправятся и на том берегу охотиться будут.

— Каракулино — большое село, — объяснял Косте Герасим, — там народу живут тысячи. Они там не только крестьянством занимаются, а тоже еще кули ткут. Фабрика там такая есть. Вот приедем-увидишь и на Каму-красавицу полюбуешься.

Косте все в пути интересно было, и пока плелись они то шагом, то мелкой рысцой, Костя без умолку с дедом Герасимом разговаривал.

Увидал, что в небе стая журавлей летит и сейчас давай спрашивать деда. Куда летят, и по чему журавлей в их краях только весной и осенью видно, и почему журавли, когда летят, не в кучу сбиваются, как вороны, а углом летят и впереди один журавль всю стаю ведет?

Объяснил Герасим Косте, что журавль — птица перелетная. Летом через наши края на далекие болота забирается, а по осени обратно летит на зимовку, в теплые края, за далекое синее море. Живут журавли по болотам парами, вроде как люди — муж с женой. Когда самка яйцо снесет, так и она, и самец по очереди на яйцах сидят. Один кормится, а другой детей высиживает.

Очень это смешно Косте показалось; пред ставил он себе, как-бы это было, если бы в деревнях петух или гусак на яйцах сидел.

— Ты это, дедушка, не шутишь? с недоверием спросил он.

— Какие шутки! Это много раз видано, по тому что журавли легко ручными делаются; за их житьем посмотреть никакой мудрости нет. Перед отлетом журавли в стаи сбиваются и летят, вот как и сейчас, треугольником. А летят они так потому, что им тогда легче крыльями воздух резать; все равно как и человеку бежать легче, если перед ним другой человек бежит.

Потом дед Герасим и про гусей Косте рас сказал. Объяснил, что гусь тоже птица перелетная, тоже по озерам и рекам, да на море парами живет, гнезда на земле устраивает и водяными растениями кормится. На перелете гуси так же, как и журавли, держатся, а когда во время перелета они на землю или на воду для кормежки спускаются, так караульных около стаи выставляют, и караульные их о всякой опасности криком предупреждают.

В таких разговорах почти вся дорога прошла у деда Герасима с Костей до самого Каракулина.

Проехали они тихим ходом часов шесть и уж под конец пути стали подниматься в гору, а как поднялись, так Костя и обомлел.

Никогда он еще таких мест не видал, какие ему сейчас перед глазами представились.

Дорога шла по верху горы, а внизу, далеко под ногами, синей полосой протянулась широкая, широкая река, которая уходила в даль, сколько глаз видеть мог. Такая была ширина реки, что на той стороне дома казались маленькими, как детские игрушки, а людей едва заметно было; человек из-за реки ростом не больше муравья представлялся. По реке бежали вверх и вниз пароходы и некоторые из них тянули за собой на канате тяжело нагруженные баржи.

Герасим остановился, слез с тарантаса на землю, чтобы лошади легче было по тяжелой дороге итти, посмотрел на реку и громко сказал:

— Здравствуй, Кама — родная река!

Костя тоже соскочил на землю, а дед пока зал ему на ту сторону реки и стал объяснять:

— Видишь, на том берегу, куда ни глянь, все стога, стога по лугам раскинулись, на десятки верст отсюда тянутся по низовому берегу. Вот посмотри направо, вон там далеко другая река виднеется и с Камой сливается. Это — Белая река. По веснам — продолжал Герасим, — как разольются Кама да Белая, так тот берег, как море кажется. Куда ни посмотри, всюду вода, все луга зальет- потому и луга заливными называются. Потом, как пойдет вода к лету на убыль, так обсохнут луга, а в низких-то местах вода так и за лето не пересохнет- а остается и небольшие озера образует; таких озер между Камой и Белой девять или десять насчитать можно.

— Дедушка, а как же там люди живут, — спросил Костя, — если там все заливает?

— Люди там и не живут,- объяснил Герасим. — Летом туда народ тысячами собирается на покосы и живет либо в шалашах, либо в па латках, либо деревянные бараки сколачивают. Потом, как подойдет покосам конец, смечут люди все сено в стога, а к осени да зимой к берегам свезут и там особыми машинами прессуют и по разным губерниям развозят.

— А где же мы там охотиться будем? — спросил Костя.

— На этих самых озерах; там наша охота и есть, над этими озерами уже сотни лет из года в год и утки, и гуси в теплые края пролетают. У перелетной птицы эти места — как большой почтовый тракт; а на этих озерах и гусь, и утка в пути отдыхают и кормятся. У них здесь дневка, как на походе бывает. Вот на этих озерах мы и будем с тобой охотиться.

Вскоре впереди на высоком берегу показа лось громадное село. Такого большого села Костя никогда еще в жизни не видал. Все ему не обыкновенным и интересным показалось. Долго ехали они по селу, наконец, у одной избы остановились. Там деда Герасима приятель Сергей Федотыч проживал — тоже седой старик, как и сам Герасим. Обрадовался Федотыч гостям, самовар поставил, но не долго они в избе про были. Хотелось Герасиму скорее за Каму, на ту сторону переправиться, чтобы спокойно к вечерней заре на охоту до озер добраться.

Через какой-нибудь час времени двинулись охотники дальше в путь. Сергей Федотыч свою собаку Норку тоже взял. Съехали по крутой горе на самый берег Камы, остановили лошадь и стали ждать перевоза.

— А на чем же мы, дедушка, переедем? — спросил Костя. — Моста ведь нет?

— Нас пароход перевезет, — объяснил старик, — видишь у берега пароход стоит, а к нему сзади на канате привязан плот большой — «паром» называется. Вот мы на этот плот телегу с лошадью поставим и сами тоже на плоту переправимся.

Действительно, вскоре въехали они на плот, который у берега стоял. Кроме них еще телеги три, четыре на пароме уместились. Пароходный гудок пронзительно засвистал, и пароход поплыл через реку.

Косте все казалось, что их течением вниз по реке несет; но, видит он, однако, что далекий-то берег все к ним приближается, а Каракулино — село словно от них убегает. Мало-помалу совсем близко к луговой стороне подошли и осторожно к берегу пристали.

Лошадь сначала замялась, побоялась в воду ступить, но дед Герасим ее в поводу с парома свел, и двинулись охотники к озерам по дороге среди бесконечных стогов.

— Дедушка, — спросил Костя,- а где же мы ночевать будем? Ведь по ночам теперь на лугу холодно.

— Мы сейчас прямо к ночлегу и проедем, — объяснил Герасим, — ночевать будем у старого знакомца одного, он не русский, а татарин. И таким ремеслом занимается, которого ты, Костя, и не видел.

— Каким таким ремеслом, дедушка?

— Он на реке Белой — «бакенщик», в землянке у самого берега живет. Домов-то здесь строить нельзя из-за половодья, так вот все бакенщики себе у берегов землянки роют и в землянках лето живут. А когда наступает зима и замерзает река, они свою работу кон чают и на зиму по своим селам разъезжаются.

— Да что это за промысел такой — «бакенщик»? — спросил Костя.

— Бакенщик — это, как бы тебе сказать: это будет в роде речного караульщика, что ли. Ведь пароход или баржа по реке бегут, они в воде глубоко сидят, им и место нужно глубокое, чтобы на мель не напороться и судна не повредить. Так вот по судоходным рекам каждый год глубину промеряют и по глубине русло определяют. Промерят и поставят в воде на якорях на цепи громадные эдакие бочки, которые все лето на одном месте, как поплавок, держатся. Это — бакены и есть. Днем глубокое русло по цвету бочек отличают, потому по одну руку бакены белые, а по другую красные. А как стемнеет, так на бакенах огни зажигают и тоже так: на красном бакене — красный огонь, а на белом — белый. Так вот бакенщики по берегу живут и за бакенами следят. По вечерам на лодках ездят — огонь на бакенах зажигают, а поутру опять ездят-огни гасят. Да вот скоро до бакенщика Хабибуллы Тагирова доедем, там все сам увидишь. Вон впереди и Белая река показалась.

Костя посмотрел и увидел, что недалеко перед ним показалась лента широкой реки; не такой широкой, как Кама, но все-таки очень широкой.

Проехали охотники еще около версты и вы ехали к самому берегу.

Действительно, у берега была вырыта землянка, из которой вышел татарин-бакенщик и встретил, как старых знакомых, и деда Герасима и Сергея Федотыча.

Зашли все в землянку. Так там чисто, как в избе устроено. Лавки по стенам стоят; печка железная поставлена и труба прямо сквозь земляную крышу выведена.

Пока дед Герасим лошадь к столбу привязывал и доставал из тарантаса, что было с со бой закусить, Костя сбежал к реке и стал новые места осматривать. Увидал он, что, действительно, то там, то сям по реке неподвижно стоят в воде на якорях большие белые и красные бакены и на волнах покачиваются. Посмотрел, как сверху пробежал совсем близко от берега большой пароход, белой краской крашенный. Потом заметил Костя, что над рекой пронеслась стая диких уток, покружилась над водой и села на реку. Расплылись утки полукругом и стали все сразу в воду нырять и, как вынырнут, так все больше и больше к берегу приближаются. Когда вся стая нырнет головами в воду, так похоже становится, точно от большой сети по воде поплавки плавают.

— Дедушка, что это утки делают? — спросил Костя подошедшего к нему деда Герасима.

— А это нырки-утки называются, — объяснил Герасим, — видишь, видишь, как они все ближе к берегу полукругом ныряют. Они рыбой кормятся, и так загоном, как сетью, рыбу к одному месту собирают. Успеешь еще, Костя, на реку наглядеться, а теперь пойдем в землянку; поедим да чаю попьем; нам ведь до утра больше перекусить-то негде будет.

Послушался Костя, хотя ему об еде и думать не хотелось; одна только мысль в голове:- «скорей бы, скорей на охоту!»

Наконец, солнце стало спускаться к вечеру. Дед Герасим и Сергей Федотыч собрались на охоту.

Втроем с Костей вышли из землянки и сна чала пошли все вместе около версты по лугам между стогами, а потом разделились. Сергей Федотыч на одно озерко пошел, а дед Герасим с Костей к другому направились.

Вскоре и озерко перед ними показалось. Озерко совсем небольшое, сильно камышом за росшее, а по берегам кустарник раскинулся.

— Ну, вот и пришли, — сказал Герасим, — это озерко «Окуневое» называется, хоть сейчас тут окуней и нет. Давай теперь, Костя, лодку искать. Хабибулла сказал, что лодка у него с этого края в камышах спрятана.

Походил дед по кустам; пошарил по камышам и в скорости плоскодонную лодку нашел и столкнул на воду.

— Садись, Костя, выедем к середине озерка; там в камышах и устроимся.

Костя не заставил себя просить; вскочил на нос лодки, а дед Герасим на корме устроился и стал шестом по дну отталкиваться. Мелкое совсем озеро было, до дна-то не больше сажени.

Лодка двигалась с трудом, шуршала дном о подводные травы, а шест то и дело в кувшинках и в осоке путался и приходилось его вырывать.

Выехали на середину озера и дед протолкнул лодку в камыши. Установив лодку, Герасим об ломал немного камыши по бокам, так что в роде окошек себе на озеро устроил. Потом сел и за курил трубку.

— Дедушка, а когда же охота?- спросил Костя.

— Не торопись, малый; все в свое время придет. — Как начнет солнце за Каму садиться, так и полетят гуси; сначала только мимо лететь будут, а потом, как стемнеет, на озеро садиться начнут.

— А как же ты, дедушка, в темноте стрелять будешь.?

— Ничего; на воде видно; да и месяц сего дня взойдет. Ночь будет светлая.

Оба замолчали. Дед думал про себя свои старые думы, а Костя ко всему приглядывался и присматривался.

Откуда-то с реки доносилась песня; изредка слышны были гудки пароходов; высоко в воз духе медленно кружил ястреб…

То там, то сям стали загораться бледные звезды; низко на небе показался почти еще белый месяц… Начинало смеркаться.

Вдруг дед Герасим прислушался и насторожился.

Откуда-то, высоко в воздухе послышалось гоготание гусей.

«Га-га, га-га»-кричали пролетные гуси и вскоре над озером показалась их первая стая. Они летели спокойно, не торопясь, и держали свой путь наискосок из-за Камы на Белую.

Дед Герасим закинул кверху голову и оба они, и он и Костя, смотрели на летевших над ними высоко-высоко гусей.

— Высоко, -сказал Герасим словно про себя и не тронул ружья.

Опять кругом все стихло.

Вдруг Костя встрепенулся, увидав летевшую над озером невиданную белую птицу.

— Дедушка, что это?!- спросил он.

— Лебедь,- ответил Герасим и сам залюбовался на птицу.

Через озеро, мерно взмахивая крыльями, летел красавец лебедь. Прощальные лучи солнца освещали его снизу и он казался розовым в эту вечернюю пору.

Герасим проводил лебедя глазами и сказал Косте:

— Я лебедей никогда не бью. В этих местах охотники никогда лебедей не трогают. В других местах лебедей стреляют, а я еще отродясь лебедя не убил…

Через некоторое время опять послышалось гоготание гусей.

Небольшая стая плыла в воздухе тоже на Белую, но летела на этот раз уж не так высоко.

Герасим медленно взял ружье, взвел курки и стал ждать.

Гуси поравнялись с озером и полетели над камышами. Герасим долго по ним целился и, на конец, выстрелил.

Гуси испуганно загоготали, метнулись в сторону, сбились на минуту в кучу, но опять выровнялись, понеслись дальше и все удалялись их печальные крики: «Га-га, га-га».

— Промазал,- сказал Герасим,-высоко еще.

Между тем, крики гусей становились все чаще и чаще; гуси летели все в том же направлении, но некоторые стаи уже не перелетали прямо через озеро, а описывали в воздухе круг, будто выбирая место, чтобы спуститься на воду. .Герасим заметил летевшую наискосок от лодки стаю. Он выждал времени, когда стая стала сни жаться в воздухе и поднял ружье.

Костя не отрываясь смотрел на приближавшихся птиц.

Герасим уверенно выцелил: грянул выстрел. Один из гусей словно задержался в воздухе, потом перевернулся и камнем упал в озеро, и высоко брызнула вода в том месте, где он упал.

— Дедушка, поедем, подберем гуся!

— Ни, ни,- ответил Герасим,-мы так всю охоту испортим. Гусей под утро с Рябчиком подберем. Озеро маленькое, куда убитый гусь денется…

Постепенно совершенно стемнело. Высоко на небе всплыл месяц и залил серебряной полосой и воду, и камыши, и берег.

Костя смотрел на освещенного лунным све том Герасима и с волнением следил за охотой.

С другой стороны соседнего с ними озера время от времени раздавался звук выстрела.

— Постреливает Сергей Федотыч,- усмехнулся Герасим,- Кто-то кого сегодня обстреляет?

Гусиные крики слышались тем временем непрерывно. Из неведомой тьмы, то тут, то там появлялись все новые стаи и со всех сторон слышались все те же протяжно-печальные крики:

«Га-га, га-га, га-га»…

Герасим стрелял раз пять; в темноте Косте казалось, что он всякий раз давал промах; но потом слышался плеск воды: убитый или раненый гусь падал в воду.

Одна стая пролетела совсем низко над озером; казалось, вот-вот заденет крыльями камыши; Герасим на этот раз торопливо выстрелил на вскидку, и убитый гусь упал в камыши около самой лодки. Костя протянул руку, втащил мокрую птицу в лодку и с любопытством стал ее рассматривать.

— Теперь садиться начнут,- прошептал Герасим.

Действительно, через некоторое время стая гусей начала кружиться над озером. Гуси спускались все ниже и ниже. Они то появлялись в светлой полосе лунного света, то опять исчезали во мраке.

Но вот их темные крылья мелькают над самой водой; вот уже при луне видны в воде их отраженья… Герасим стоит в лодке, держит ружье наготове и не спускает глаз с кружащейся стаи.

Наконец, гуси совсем снизились к озеру; вожак сложил крылья и бесшумно поплыл по воде; за ним опустилась вся стая и, совсем как домашние гуси, все птицы сгрудились вместе.

Герасим выстрелил в середину плывших гусей… С перепуганным криком замахала вся стая крыльями, тревожно взметнулась на воздух и исчезла из глаз. Один гусь лежал неподвижно на оде, другой некоторое время бил крыльями, а потом тоже стих…

— Пара,- сказал Герасим.

На несколько минут после выстрела все на озере стало тихо.

Герасим повернулся к Косте со словами:

— Ну, охотник, пора и по домам. Хватит с нас.

Потом Герасим посчитал стрелянные патроны и, как-бы про себя, сказал.

— Восемь раз стрелял. Должно быть шесть гусей взял; ну, да завтра увидим.

В серебряном свете луны, лодка медленно поплыла к берегу. Костя первый выскочил в прибрежные кусты. Потом оба они втянули лодку в камыши и вышли на луг.

Костя взвалил на спину убитого гуся и за шагал за дедом между бесконечными стогами.

Кругом во все стороны, на всем залитом лунным светом пространстве было видно только одно: стога, стога, стога… Не видные в воздухе, где-то над головами продолжали неумолчно кричать пролетавшие гуси.

Долго шли охотники; наконец Костя начал уставать; дорога ему казалась ужасно длинной.

Вдруг дед Герасим остановился и стал оглядываться.

— Постой, парень, а верно ли мы идем?! — заметил он. — Ведь вот кажется мы мимо этого свалившегося стога не шли.

— Дедушка, неужели мы заблудились? испуганно спросил Костя.

— Ну вот, уж и заблудились; здесь не лес…

Герасим огляделся и опять зашагал.

— А ведь и вправду заблудишься,- ворчал он.-Ишь какие места. Куда ни глянь, все стога, да стога. До утра проплутать можно. В лесу не сбиваюсь, а вот тут вдруг на чистом лугу дорогу потерял.

— Дедушка, да где же мы ночевать будем, — спрашивал Костя, готовый заплакать. Ему становилось холодно и клонило ко сну.

— Ничего, ничего,- утешал дел,- в крайности в стог зароемся, в сене и переночуем.

Герасим опять внимательно стал оглядывать местность и неожиданно заметил вдали огонь.

— Эге!- сказал он, оживляясь. — Видишь, Константин, огонь мерцает. Это наверно наш Хабибулла и есть. Ну-ка, брат, пойдем на огонь.

И снова оба зашагали.

— Дедушка, — вдруг заявил Костя,- а ведь огонь-то движется?

— Как так движется?! — удивился Герасим.

Потом он долго вглядывался в мерцавший огонек и сказал Косте.

— Твоя правда, братец. Ошибся я, видно, это не наш Хабибулла.

— А что же это, дедушка?

— Не иначе, как на пароходе или на барже фонарь. Он на мачте прикреплен, а пароход идет по реке… Вот огонь-то и плывет в воздухе. — Ну да все равно. Раз там пароход, значит там и река… Пойдем туда, выйдем на Белую, а там до землянки и доберемся…

И опять зашагали по мокрой траве.

Костя едва тащил ноги; мертвый гусь оттянул ему плечо и казался чуть не с пуд весом; но Костя не отставал от деда и старался не показать и вида, что ему страшно.

Наконец, вот и освещенная месяцем река по казалась перед ними. Они подошли.к берегу, и Герасим сразу сообразил, где они находятся.

— Ну теперь шагай смелей; пойдем вниз по течению. Вон за тем поворотом и Хабибуллина землянка должна быть.

Действительно, Герасим не ошибся. Зайдя за поворот реки, они увидели впереди освещенное оконце землянки, и вскоре Костя грелся на лавке у топившейся печки, а через полчаса спал мертвым сном и во сне ему чудились: и озеро, и лодка, и гуси…

Только начинало сереть осеннее утро, когда Герасим растолкал крепко спавшего Костю.

— Эй, охотник, вставай!- шутил Герасим: — охоту проспишь.

Костя проснулся. Сразу не понял со сна, где это он оказался. Потом все вспомнил и разом вскочил.

Наскоро попили чаю и вышли втроем с Федотычем из землянки. Опять, как вчера, прошли вер сту вместе. Впереди бежали Рябчик и Норка.

Утро было холодное; кое-где на низких местах трава побелела. Но первые лучи солнца начали греть.

Дошли Герасим с Костей до вчерашнего озерка. Вытащили лодку и поплыли. Рябчик уселся в лодке и дрожал от холода.

Доехали до того места, где вчера стояли. Дед оглядел озерко и сразу увидал на чистом месте на воде двух убитых гусей. Подтолкнулись шестом, подобрали обеих птиц и опять поплыли. Около небольшого мыска дед остановил лодку и стал посылать Рябчика в воду. Сначала собака не шла; страшно ей было холодной воды; потом послушалась деда, бросилась повизгивая в воду и, фыркая носом, поплыла в камыши.

Долго шарил Герасим по озеру. Нашли они всего четырех гусей, а по расчету деда, где-ни будь должен был быть еще один. Однако, так его и не нашли. «Рябчик» так продрог, что больше нельзя было загнать его в воду.

Герасим махнул рукой и сказал:

— Хватит с нас и пяти гусей.

— Дедушка, а будем еще гусей стрелять? — спросил Костя.

— Нет, не будем. Утром гусь редко летит; а если и летит, то высоко. Теперь сейчас утка только летит. Вот поглядим немного да и пойдем.

Действительно, над озером все чаще и чаще летели утки. Они летели низко, очень быстро и свистели своими острыми крыльями.

Летела и кряква, и чирок, и нырок, и еще разные другие утки.

Чем выше всходило солнце, тем больше летело уток.

Минутами Косте казалось, когда он смотрел кверху, что над ним точно сетка из птиц.

Герасим встал в лодке, зарядил ружье, но видно, не. манила Герасима эта охота.

Он несколько раз выстрелил, убил пару уток и положил ружье.

— Довольно, пора и честь знать. Нам еще к ночи-то домой добраться надо.

Не хотелось Косте уезжать с озера, но с де дом-то не поспоришь. Как дед сказал, так и быть.

Вышли на берег. Мокрый и продрогший Ряб чик катался по траве. Герасим и Костя взвалили на себя гусей и уток и скорым шагом по шли обратно к землянке, По дороге встретили Сергея Федотыча. Он трех гусей нес за спиной.

— Все-таки я тебя обстрелял! — с довольным видом сказал ему Герасим.

Погода начинала портиться. С Камы подул холодный и резкий ветер; небо затучило; пошел мелкий, косой, осенний дождь.

Герасим не стал засиживаться в землянке. Он запряг кобылу, сложил в тарантас всю дичь, поблагодарил Хабибуллу за хлеб, за соль, и вместе с Федотычем и Костей поехал через луга к Каракулину.

Ветер крепчал. Дождь становился сильнее; охотники начинали мокнуть. Костя чувствовал, как ему с шапки затекает за ворот вода, и ежился от холода.

Когда впереди показалась широкая Кама, Костя ее не узнал.

Вся река была покрыта белыми гребнями.

Ветер гнал мелкие быстрые волны, и вода казалась совсем черной. Надвинулась темная туча с белыми краями, и крупными хлопьями начал засыпать землю мокрый снег.

Герасим подъехал к перевозу и с некоторой тревогой подошел к паромщику: «Экая погода», — думал он — «одному бы еще ничего, а вот за мальчика боязно»…

— Пойдет перевоз? — спросил Герасим паромщика.

— А почему не итти? — ответил тот вопросом на вопрос. — Это еще не буря. Так только — сиверко. Сейчас только переплыли, и опять на тот берег пойдем.

Герасим ввел тарантас на паром. Лошадь скользила по мокрым доскам, переминалась с ноги на ногу и старалась стать спиной к резким порывам ветра.

Косте было жутко, да он замечал, что и дед Герасим беспокоится,

На пароходе свистнул гудок, и паром отвалил от берега. Плот изрядно качало на волнах. Костя сидел в тарантасе ни жив, ни мертв; к нему жались озябшие собаки, а Герасим и Федотыч крепко держались за перила плота и хмуро поглядывали на реку.

Иногда волна набегала на плот и заливала доски… Туго натягивался при порывах ветра канат, казалось, — вот-вот оборвется…

Однако, пароход все двигался и двигался к берегу. На этот раз луговая сторона постепенно убегала вдаль; можно было разглядеть отдельные дома Каракулина, и нагорный берег делался все ближе и ближе. Наконец, вот и пристань!

Успокоенный Костя радостно гладил собак; Герасим вывел лошадь на берег, и иззябшая кобылка бодро потащила тарантас в гору по намокшей и расплывшейся глине.

Федотыч уговорил гостей зайти к нему, переждать непогоду. Дед Герасим согласился, и продрогшие охотники стали греться в теплой избе.

Но вот снег перестал итти; ветер начал стихать, и неожиданно солнечный луч разорвал тучи и залил радостным светом и берег, и Каму.

Все повеселели. Село точно вымылось после дождя; ярко блестели лужи; отряхиваясь от дождя, выползли на сельскую улицу куры и утки. Грозная река успокоилась и опять ровным течением понесла свои волны в далекую Волгу.

Герасим заторопился в путь-дорогу, и вскоре тарантас уже выехал из села и медленно по горе стал подвигаться вдоль берега.

Костя не мог оторвать глаз от реки. Точно он за одну ночь сроднился с этими местами, с нескончаемым лугом, с бесконечными стогами, которые отсюда казались маленькими точками.

Так жаль уезжать отсюда! Словно еще слышатся крики гусиных стай и перед глазами стоит камышами заросшее озеро!

Но вот и конец горе. Дорога сворачивает под гору к лесу… Сейчас уже не будет видно реки, исчезнут вдали заливные луга… Прощай же, красавица Кама!..

Совсем замучили крестьян за эту зиму волки. Почти ни одной ночи не проходило, чтобы с са мой улицы села Тагашева не было слышно, как где-то близко в полях, протяжно и зловеще, за воет одинокий волк, а ему с разных концов начнет откликаться воем целая стая.

Утром то та, то другая хозяйка не досчитается то овцы, то курицы, то собаки. До того осмелели волки, что по хлевам, как в лесу хозяйничали. Проезжего крестьянина стаей до самой околицы за дровнями провожали, а старуха Василиса Дементьева, как пошла в лес за хворостом, так и не вернулась, и по всему селу говорили, что ее наверное волки разорвали.

Уж чего-чего крестьяне не делали, чтобы от этого хищного врага избавиться — ничего не помогало!

Очередь они на селе установили. По ночам очередной вокруг села ходил и время от времени из ружья в воздух стрелял, чтобы волков отогнать. Костры у околиц жгли, падаль отравленную в полях подбрасывали, а все волки не переводятся; все беда крестьянская не уменьшается.

Надумали, наконец, крестьяне общественную облаву на волков устроить. Дали знать из сельского совета в волость, съездили в город в охотничий союз и попросили прислать знающих людей и стрелков.

Приехал в Тагашево через некоторое время из союза охотник- Климент Иванович, — расспросил крестьян, как у них дело обстоит и попросил дать ему в помощь человека, который бы хорошо охоту понимал, знал бы все места, где зверь держится, и мог бы вместе с ним волков обложить и облаву наладить.

В один голос крестьяне охотнику назвали мельника деда Герасима. Никифор Хитров взялся охотника на мельницу на дровнях свезти, а крестьяне обещали еще несколько лошадей выставить, чтобы только поскорее волков обложить.

В морозный день собрался Климент Иванович ехать с Никифором к деду на мельницу, а Ильюша Изотов и Костя Кольчугин уж тут как тут. Увязались вместе с охотником к деду Герасиму ехать, чтобы им, в чем понадобится, помогать.

Сначала не хотел охотник их с собой брать, но потом согласился:

— Ладно,- говорит, — пускай они едут. Они лошадь покараулят, пока мы с мельником на лыжах по следам ходить будем.

Дед Герасим радостно встретил гостей, как только узнал, зачем они к нему на мельницу приехали.

— Давно пора, давно пора, — говорил он, — на селе — то еще легче с волками: там народу много, а у меня тут в лесу житья от волков не стало. Под самыми окнами воют проклятые! До того осмелели, что иной раз даже днем мимо мельницы шныряют. Пес мой Рябчик каждую ночь под лавку заберется, трясется. Хорошо еще, что у меня хлев крепкий, не заберутся, а я и то замечаю, что корова молока сбавляет, наверное тоже по ночам тревожится.

Герасим поставил самовар, и пошли у него с городским охотником Климентом Ивановичем да с Никифором разговоры на счет охоты да насчет волчьих обычаев.

Ильюша с Костей уселись на лавку и слушают.

Герасим рассказывает, что он на своем веку по волчьей части видал, а Климент Иванович говорит, как их союз с волками борется, и что в книжках написано про волков и про все беды, которые они народу наносят.

— Волк, он самый жадный, хищный — и хитрый зверь,- говорит Герасим. — Уж на что, кажется, хоть бы своих детей поберечь должен; а как волчица своих волченят выведет, так больше всего их от самца бережет. Волк-то самец так и норовит своих же детенышей слопать. Она их от собственного отца прячет, а иной раз между отцом да матерью из-за детей дело до драки доходит, только отец всегда отступается. Волчихина за щита верх берет.

Климент Иванович стал рассказывать, что во всех странах стараются совсем волков извести и что во многих местах они почти пропали.

— А у нас,- говорил Климент Иванович, от волков все по-старому беда. Вот по книжкам высчитано, что они не то, что в Сибири, а по эту сторону Урала ежегодно не меньше ста человек загубят, а скота за год не меньше, как на пятнадцать миллионов рублей изведут.

— Известно, беда!- подтверждал дед Гера сим, — от волка уберечься трудно. Ведь, вот, говорят, что лиса хитра. А волк-то в десять раз хитрее лисы. Он самый сторожкий зверь, раньше всех опасность почует. Нет у него, чтобы со страху голову потерять, как у зайца, или, скажем, даже у лисы. Он все время смекает да бе режется. Разве только в жару, как собака, взбесится. Бешеный волк, очертя голову, на всякого лезет и много беды делает.

— Это верно, -согласился Климент Иванович,- я в книжке читал, что еще до немецкой войны доктора подсчитали, что у нас за пять лет в больницы больше 8.000 человек, искусанных бешеными волками на излечение поступило.

— Страшный зверь, с ним всеми мерами бороться надо.

— А как бороться-то? — спросил Герасим. Один на один на волка не пойдешь, он всегда от тебя уйдет. Да и что толку-то одного волка убить. Их надо скопом брать, а обложить их трудно, это тебе не лиса и не рысь. Волки «на ходу» за одну ночь больше пятидесяти верст по снегу отмахают. Вот ты за ними и угоняйся. Бывало по двое, трое суток за волками гоняешься, а обложить их так и не удастся.

Поговорили между собой Климент Иванович с Герасимом и порешили, что Никифор сейчас на село уедет и Ильюшу с Костей заберет, а Климент Иванович на мельнице переночует; на заре им из села дровни пришлют, и они поедут волков обкладывать. Начнут с большой дороги около деревни Люткино, потому что там вчера свежие волчьи следы видели.

Пока Никифор Хитров пошел в сарай лошадь выводить, Ильюша и Костя пристали к деду Герасиму.

— Дедушка, растолкуй нам, что такое значит волка обложить?» Нам вот не понять никак.

— Ах вы, други мои милые, охотнички раз любезные! усмехнулся дед Герасим,- ну уж из вольте, объясню вам, как охотники волков обкладывают.

И рассказал дед следующее:

По ночам волки бродят и кормятся. Днем они по большей части лежат, летом в одиночку, зимой стаями. Ложатся волки или в глухом лесу, или в глубоких оврагах, которые находятся неподалеку от лесной опушки.

Если волков ищут зимой, то, как только об кладчики узнают, где именно видели волков, они немедленно разыскивают свежий волчий след.

Потом два обкладчика расходятся на лыжах от этого следа в разные стороны и делают большой круг по лесу или по полю в ту сторону, куда волки пошли, пока обкладчики между собой не встретятся. Если они увидят по следу, что волки в этот круг вошли, а выходного следа не видно, значит, волки в кругу. Их оцепляют за гонщиками, ставят с одного края стрелков и шумом и криками гонят волков на стрелков.

А ежели обкладчики увидят, что есть из круга выходной след, то они от этого выходного следа новый круг обходят, и так описывают круг за кругом, пока не обойдут такого круга, из которого выходного следа нет. Тогда, значит, наконец, обложили они волков!

Ильюша и Костя прослушали длинное объяснение деда Герасима и очень уж им захотелось поехать вместе с Герасимом и с Климентом Ивановичем на обкладку, но старик мельник не согласился.

— Куда мы их, малышей, с собой возьмем! — возражал он.- Пока мы ходить будем, они еще в дровнях-то совсем застынут, да и на волчью стаю нарваться могут. Нет уж, пускай себе в село едут по добру — поздорову, а если будет облава, так я их, пожалуй, возьму с собой в за гонщики; парни они расторопные.

Поневоле мальчикам пришлось удовлетвориться этим обещанием; забрались они к дяде Никифору на дровни и уехали в село, где с не терпением стали ожидать возвращения деда Герасима и Климента Ивановича.

Прошло двое суток…

Обкладчики не возвращались ни в село, ни на мельницу; по ночам, как и раньше, был слышен вокруг села волчий вой.

За эти дни из союза приехали в село еще четыре стрелка и объясняли крестьянам, что волки, наверное, все время «на ходу», может быть- учуяли за собой погоню, а потому, если и ложатся, то на очень короткое время.

На третий день, когда еще только светало, дед Герасим и Климент Иванович приехали в село и сразу подняли всех крестьян на ноги.

— Собирай, собирай народ скорее, — говорил Климент Иванович председателю сельского совета, — волки обложены и не очень отсюда далеко. Трех верст не будет. Торопи, торопи народ; надо скорее окружить волков, пока они снова не встали и в ход не пошли.

Дед Герасим тоже собирал крестьян к околице и у него было два шустрых помощника.

Ильюша и Костя, как только узнали, что волки обложены, стали бегать из избы в избу, будить крестьян и уговаривать их:

— Дяденька, выходи поскорее к околице, а то волки уйдут! Уж, пожалуйста, поторопись, дяденька!

Через какой-нибудь час у околицы стояла большая толпа народа.

Шум и крики мешали делу скоро наладиться.

Все спорили, торопились и каждый давал свой совет.

В середине толпы стояло человек десять с ружьями, из них пять стрелков из города, приехавших из союза, и пять местных крестьян. Около них стоял дед Герасим.

Он взволнованно убеждал не шуметь и слушаться кого-нибудь одного.

— Да не галдите вы так- все дело испортите. Стая большая; голов больше десятка. Замаяли они нас. Двое суток на ходу. Не успеем завести загон, так пропадет зря вся работа!

Климент Иванович, тоже надрываясь от крика, уговаривал толпу успокоиться.

— Послушайте меня, товарищи! — кричал он. — Выберем распорядителя, пусть один кто-нибудь руководит. Если мы все так сразу распоряжаться начнем, так будет у нас базар, а не облава!

Постепенно толпа стихла, и Климент Иванович спросил крестьян:

— Ну, кто у нас распорядителем будет?

— Дед Герасим! — кричали одни.

— Климент Иванович! — кричали другие.

— Нет, я распорядителем не буду,- объявил Климент Иванович, — мне самому пострелять охота, а распорядителю надо с загонщиками итти. Пусть Герасим будет распорядителем.

— Герасим, так Герасим,- послышались голоса.

— Ну, дед Герасим, — заметил, шутя, Никифор Хитров,- теперь ты у нас командир. Строй батальоны. Веди в поход…

— Он не командир, — пошутил молодой парень Филипп Таиров, недавно приехавший из города, — он по этой части «спец»; «волчий спец!» Слышь, дядя Герасим, — обратился он к старику: ты сколько по спецставке жалованья получаешь?

— Брось ты зубоскалить,- обиделся Герасим, не поняв нового для него слова, — придумал «спеца» какого-то, а вот пойди без спеца на волчью стаю, пропишут тебе волки по первое число.

— Да ладно вам ругаться,- перебил Климент Иванович, — пора бы уж выходить, Распоряжайся, Герасим Демьяныч.

Герасим, стараясь, чтобы его все слышали, крикнул:

— Народ пересчитать надо. Сколько всего собралось? Становитесь в ряд!

Оказалось, что народу собралось много. Было одиннадцать стрелков и около шестидесяти за гонщиков, у которых были лыжи.

— Ладно, — объявил Герасим, пересчитав на род,- теперь слушайте. Первое дело на облаве ти^ шина. Чтобы не то что кричать или разговаривать, а даже кашлять громко не полагается.

— А дышать дозволяется? — спросил неугомонный Филипп Таиров.

— Замолчи ты, озорник, — крикнули ему из толпы. — Командуй, дядя Герасим.

— Пойдем мы, — говорил Герасим, — по большой дороге до верстового столба около поворота на Ополье, где Сороковой бор начинается. Там вдоль опушки пойдем, и от начала Люткинского оврага я стрелков по опушке в кустах расстановлю. Волки лежат, примерно, на полверсты от опушки в самой вершине Люткинского оврага, посереди поля. Овраг-то, вы знаете, глубокий, так они, видно, на самом дне и залегли. Загонщиков на три партии разобьем. Человек двадцать на партию. Одна партия слева от стрелков в поле от опушки вытянется, другая -справа. Человек от человека шагов на двадцать становись. А третья партия дальше зайдет и против охотников лицом к ним загонщиками станет. Так мы волков с четырех сторон и оцепим. Поняли? -спросил Герасим.

— Поняли! — ответили ему из толпы.

— Дальше слушайте, — продолжал Герасим.- Как зверя погоним, так загонщики крик и шум поднимут. Сначала стоя на месте, а потом понемногу навстречу стрелкам двинутся. Итти надо не торопясь. Все время равнение держать, вперед не выскакивать, к одной стороне не сбиваться и под выстрелы не соваться. Поняли? — опять спросил Герасим.

— Поняли!.. Не мудрое дело!.. Не подгадим!.. — слышались голоса из толпы.

— Ну так дальше слушайте. Те две партии, что по бокам охотников от опушки до загонщиков по полю протянутся, называются: «молчуны».

Им кричать не полагается. Они на месте стоят и глядят, чтобы зверь из цепи в сторону не про рвался. Если увидят, что волки к ним близко идут, тогда поднимай крик да шум, заворачивай зверя обратно. Вот, братцы, и вся мудрость!

— Ладно уж; веди, дед; трогай понемногу! — кричали крестьяне.

— Вот еще что, — вспомнил Герасим. — Если кто из охотников на волчьих облавах не бывал, так не забудьте: очень волк -то хитер и опаслив. Стоять на линии надо за кустами, либо за сугробом, либо под деревом; сучья лишние перед собой обломать и стоять смирно, не шевелиться. Далеко не бейте. Дайте волку подойти не дальше, как шагов на сорок. Теперь все, кажется. Трогай, ребята.

Длинной лентой вытянулась по дороге вся партия. Кто на дровнях человека по три, по четыре едет; кто пешком идет и несет на плече лыжи.

Герасим ехал впереди на дровнях. У него за спиной была перекинута двустволка, а вдоль дровней лежали лыжи. Около него умостились Ильюша и Костя.

Герасим сам чувствовал себя командиром и ему казалось, что он даже помолодел.

Он оглядывал свое «воинство» и все думал: «не забыть бы что», «не испортить бы дела», «не осрамиться бы перед городскими охотниками».

Заметив, что один из крестьян, который дол жен был встать в линию стрелков, одет в темный полушубок, Герасим окликнул его:

— Арсений, слышь, Арсений. — Ты уж больно темно оделся. Тебя на снегу издалека видать будет. Ты бы что белое сверху накинул!

— И так ладно, — ответил Арсений,- что я тебе полотенцем что ли повяжусь? — Я ведь не в сваты собрался!

Крестьяне шутили, смеялись и друг друга поддразнивали, но по мере приближения к повороту на Ополье толпа стихала.

Народ, видимо, понимал, что действительно шумом и криком все дело испортить можно.

— Васютка,- обратился Герасим к невысокому крестьянину, которому было уже лет за тридцать, но которого все село, надо думать — за малый рост, иначе, как «Васюткой», не называло. — Ты, слышь, Васютка, расторопный человек и на лыжах бегать горазд, так вот что: я буду заводить облаву справа от стрелков, а ты заводи слева. Как молчунов вытянешь, примерно, на версту от опушки, так гляди на меня. Я руку подниму, а ты тогда заверни на меня линию и веди ко мне загонщиков, чтобы линия правильно вышла.

— Ладно,- ответил Васютка.

Наконец, вот и поворот на Ополье, вот и верстовой столб; впереди уже недалеко угол Сорокового бора. Влево от него протянулось под изволок поле, которое постепенно переходит в длинный овраг, по названию «Люткинский», потому что за оврагом небольшая деревня Лют кино раскинулась.

Около верстового столба Герасим остановил всю свою команду.

— Ну, ребята, слезай здесь с дровней. Лошадей здесь оставим. Костров лучше около лошадей не разводите, а если зазябнете, так подальше отъезжайте и там огонь разведите. — Тронем помаленьку!

Еще раз Герасим, оглянув всех, громко сказал:

— Не шумите, братцы, не подгадьте дела! и первым тронулся на лыжах через поле к лес ной опушке.

Вслед за Герасимом, по той же лыжнице, вытянулась длинная вереница стрелков и загонщиков и в полном молчании стала медленно подвигаться к лесу.

День выдался на славу. Накануне было тепло и сыро: шел мелкий снег, а за ночь иней сел на деревья; подморозило; утро стояло тихое и морозное; солнце ярко освещало, и поле, и лес, который в своем белом уборе казался громадным белым кружевом.

Дойдя до леса, Герасим стал отсчитывать шаги и через каждые пятьдесят шагов останавливался и устанавливал на опушке очередного стрелка. Каждого он оглядывал; советовал шепотом, где встать, как укрыться за кустом или деревом, и шел дальше, устанавливая постепенно всю линию стрелков.

Когда стрелки встали, то с обеих сторон их линии, от крайних стрелков справа и слева, круто повернули в поле и потянулись от опушки к оврагу загонщики.

Впереди одной линии шел Герасим, а за ним Ильюша и Костя. Другую линию вел маленький и быстрый Васютка.

Постепенно отходя друг от друга и отделяясь один от другого на двадцать шагов, останавливались «молчуны», пока их обе линии не врезались от леса в поле приблизительно на версту.

Расставив двадцать «молчунов», Герасим остановился и стал поджидать, пока по другой стороне не вытянулась линия «молчунов» под командой Васютки.

Когда оба крыла «молчунов» сравнялись, Герасим снял шапку, поднял руку и помахал шапкой в воздухе.

На том краю замахал шапкой в ответ Васютка и, круто повернув, стал заводить загонщиков навстречу Герасиму, чтобы вытянуть против охот ников последнюю линию загона и закрыть оцепление.

Встретились Васюткас Герасимоми, как струна, вытянулись против охотников загонщики. Герасим пошел на один конец их линии, а Васютку послал на другой.

Ильюша и Костя стояли на линии шагах в двадцати от Герасима и не отрываясь смотрели на него, ожидая начала гона.

Кругом была мертвая тишина.

Никто не говорил ни слова. Все словно за стыли на своих местах.

Несколько испуганных ворон пролетели над головами охотников и скрылись за лесом.

«Пора теперь» — подумал Герасим — «надо начинать»… Он скинул ружье с плеча, немного нагнулся и, сколько хватило силы, протяжно закричал своим старческим голосом:

«На-чи-на-ай»!!

В ответ ему с другого края загонщиков про несся тонкий, надрывистый голос Васютки:

«На-чи-на-ай!!»

И словно дрогнуло что-то в воздухе!

Вся линия загонщиков подхватила этот крик «начинай» и разом и дружно зашумела и закричала. Некоторые трещали трещетками. Некоторые свистели и гукали…

«Го-ни, го-ни, на-чи-най!!»

Крик загонщиков в тихом морозном воздухе звенел непрерывно и далеко разносился по полю.

Испуганная криками сорока сорвалась откуда то и, тревожно стрекоча, боком полетела к лесу.

Из оврага» вырвался русак и во весь дух понесся наперерез загонщикам…

Герасим выдержал несколько минут, задерживая загонщиков на месте, а потом закричал все тем же протяжным криком:

«Трогай помаленьку!.. Ровней держи!.. Не разрывайся!..»

Вся полоса загонщиков дрогнула и медленно, медленно, не переставая шуметь и кричать, стала подвигаться между двумя линиями «молчунов» по направлению к опушке.

Сначала все казалось таким же мертвым кругом… Будто в этом оцепленном пространстве не было кроме кричавших людей ни одного живого существа.

Но вот дальнозоркие глаза Герасима заметили, что впереди него, из самой глубины оврага, показалась темная точка. В этой точке Герасим сразу узнал волка. Волк поднимался со дна оврага и очень медленно двигался к лесу. За этим волком показался другой, третий и по степенно Герасим сосчитал, как, поднимаясь в гору, один за другим потянулись..цепочкой» из оврага к лесной опушке девять волков.

«Бе-ре-ги!.. бе-ре-ги!.. Волк по-шел!..» — надрываясь, кричал дед Герасим.

И все загонщики подхватили этот крик, и вся линия на разные голоса кричала:

«Бе-ре-ги!.. Бе-ре-ги!.. Волк по-шел!..»

И громче всех звенели в воздухе восторженно взволнованные звонкие голоса Ильюши и Кости.

Загонщики подвигались медленно, но все таки им все лучше и лучше можно было раз глядеть волков.

Волки тоже шли тихо. Видно было, что впереди идет громадный матерый волк.

Он шел, как будто, прижавшись к земле: наст не держал, и волки, увязая в снегу по брюхо, медленно подвигались вперед, а вожак бес покойно поворачивал голову то вправо, то влево.

Волки чутьем понимали, что их «гонят».

Они понимали, что если их гонят к лесу, то, значит, именно в лесу и есть опасность. Но куда же итти?!

Ведь не повернуть же назад, навстречу этому страшному громкому крику. Ведь еще неизвестно, что там в лесу впереди, а сзади уж наверное страшные, сильные люди!..

И волки неуверенно, крадучись, двигались к лесу.

Вдруг вожак остановился. За ним остановилась вся стая.

Немного помедлив, вожак, словно на что-то решившись, круто повернул вправо и пошел вдоль леса, стараясь уйти в сторону, в свободный промежуток между лесом и кричавшими загонщиками.

Как только вожак стал приближаться к линии «молчунов», навстречу ему неожиданной дружно закричали молчавшие до сих пор люди.

И волки в ужасе остановились!

Они словно поняли, что и здесь выхода нет.

«Бе-ре-ги! бе-ре-ги!… Заворачивай! -кричали «молчуны», а сзади слышались все те же не ослабевающие крики загонщиков.

Старый волк постоял, как будто в раздумьи, потом повернул назад и, по видимому, начиная терять спокойствие, мелкой рысью двинулся обратно и побежал к противоположному промежутку между загонщиками и лесом…

За ним рысцой затрусила вся стая…

Вот уже волки поравнялись с концом загона…

Впереди все тихо, кажется, можно спастись.

И вдруг снова и с этой стороны загремели крики второй линии «молчунов»: «Бе-ре-ги!.. бе-ре-ги… Заворачивай!…»

Снова вожак и за ним вся стая, словно в оцепенении, остановились.

Выхода нет! Они окружены!

Казалось, что старый волк понял весь ужас своего положения. Он повернул голову к лесу, как будто только там надеясь найти спасение, и вдруг, не выдержав, повернул опять и уже вскачь помчался, наискосок, к лесу.

Испуганная стая разбилась; цепочка точно оборвалась и волки врассыпную помчались за вожаком к лесу.

— Бе-ре-ги!.. Не зе-вай!.. — кричал Герасим.

— Стре-ляй!.. Стре-ляй!.. Зверь уй-дет!..- надрываясь откликался с другой стороны Васютка.

На опушке показался дымок, грянул и про катился первый звук выстрела.

Один из волков ткнулся головой в снег и безжизненно завалился на бок.

После этого выстрела все поле перед лесом словно задрожало от криков, от свиста, от выстрелов…

Выстрелы сыпались один за другим…

Волки, как ошалевшие, метались во все стороны, натыкались друг на друга, останавливались и снова бросались, сколько хватало сил, к лесу.

Герасим видел, как падали на снег один за другим сбитые выстрелами волки, но он заметил также, что два волка прорвались сквозь линию стрелков и скрылись в лесу.

Другие два волка неожиданно круто остановились и, повернувшись, полным махом понеслись на загонщиков.

— Не пус-кай!., не пус-кай!.. За-вер-ни!. исступленным голосом кричал Герасим.

Один из волков проскочил между загонщиками. Филипп Таиров, мимо которого несся волк, бросил в него с досады лыжей, но волк только прибавил ходу и исчез в овраге.

Второй волк несся во всю прыть к самому углу загона, где стояли Ильюша с Костей и Герасим. Оба мальчика растерялись, хотели заставить волка повернуть, но не знали, как это сделать.

А волк мчался прямо на Ильюшу. Ильюша испугался, хотел отскочить в сторону, но у него подвернулась лыжа, и он повалился в глубокий снег.

Задыхаясь, на полном скаку, волк, как стрела пронесся мимо Ильюши, и Ильюша заметил только его широко открытую пасть и высунутый, свесившийся на сторону громадный язык…

В ту же минуту Герасим вскинул ружье и, пропустив волка за линию загонщиков, послал ему вслед выстрел…

Волк споткнулся, сел на задние лапы и после второго выстрела Герасима тяжело грохнулся в снег.

После этого выстрела, стрельба сразу обо рвалась. Больше не в кого было стрелять.

Но шум не только не прекратился, но стал еще сильнее. Все сразу говорили, кричали, смеялись, спорили, хвастались.

Стрелки вышли из-за кустов; загонщики подбирали убитых волков и стаскивали их к одному месту.

Крестьяне разглядывали своих побежденных врагов.

Ильюша и Костя тащили за задние ноги убитого дедом Герасимом волка и задыхались от волнения и тяжести.

Герасим чувствовал себя победителем…

Он сосчитал убитых.

— Шесть голов, — говорил он с гордостью. — На славу гон прогнали. Три зверя ушло, ну да это ничего. Теперь запомнят волки наше село, перестанут нас разорять да мучить.

Несколько загонщиков прошли в лес, про следить, не подранены — ли и не свалились — ли в лесу прорвавшиеся сквозь стрелков волки. Стрелки рассказывали друг другу, кто сколько волков убил. Загонщики дразнили Филиппа Таирова, который пропустил волка сквозь облаву. Все говорили сразу и никто никого не слушал.

Через час или два вся масса народа вернулась в село Тагашево.

Впереди двигались дровни, на которые были свалены шесть волчьих туш. Лошадь похрапывала и боязливо оглядывалась на свой страшный груз.

Навстречу охотникам высыпало все село, от мала до велика. Бабы разглядывали своих страшных убитых врагов и вспоминали, что и у кого загубили волки. Все поняли, что от этой напасти теперь они избавились.

Под вечер городские охотники собрались ехать в город.

Ильюша и Костя разыскали Климента Ивановича и отозвали его в сторону.

— Дяденька,- говорил Ильюша,- нельзя ли нас с Костей в союз записать.

— В какой союз? -удивился Климент Иванович.

— В охотничий союз, объяснил Костя,- мы хотим хищных зверей истреблять и дичь беречь.

— Рано, ребята, надумали,- ответил Климент Иванович, — вы еще и ружья в руках не держали.

— А мы пока бы в загонщиках были,- объяснил Костя.- Я охоту знаю: я на гусином пере лете на охоте был.

— А я на глухариной ток ходил,- добавил Ильюша.

— Нет, мальцы, рано вам в союз. Не полагается,- ответил им Климент Иванович.- Подростете еще- будете охотниками, а пока учитесь да интересуйтесь, как какой зверь, какая птица живет. Много надо знать, чтобы хорошим охот ником быть и зря дичь не губить.

Огорчились сначала Ильюша и Костя, но скоро утешились.

— Вырастем, будем охотниками, а пока к деду Герасиму ходить будем, книжки будем читать и всему научимся, а потом уж и в союз за пишемся, чтоб настоящими охотниками быть.