— Весь остаток пути мне будет не хватать бесед с вами, — сказал инопланетянин.

Капитан-доктор Симон Африаль положил украшенные драгоценностями ладони на расшитый золотом жилет.

— Я тоже об этом сожалею, энсин[7], - ответил он на свистящем языке инопланетянина. — Я много извлек из наших бесед. За такие сведения я готов платить, а вы поделились ими бесплатно.

— Но это всего лишь информация, — возразил инопланетянин. Его блестящие, как жемчужины, глаза скрылись за плотными мигательными мембранами. — Мы, Вкладчики, рассчитываемся энергией и ценными металлами. Интерес к добыче и накоплению чистого знания — свидетельство расовой незрелости.

И инопланетянин расправил складчатые, гофрированные перепонки, обрамляющие маленькие отверстия его слуховых органов.

— О, вы, несомненно, правы, — небрежно согласился Африаль. — Мы, люди, всего лишь дети в сравнении с другими расами. Некоторая незрелость для нас вполне естественна.

Он снял очки с темными стеклами и почесал переносицу. Каюту звездолета заливал жгучий голубой свет, перенасыщенный ультрафиолетом. Такое освещение предпочитали Вкладчики, и они не собирались менять его ради единственного пассажира-человека.

— Но вы неплохо продвигаетесь, — великодушно отметил инопланетянин. — С такими, как вы, мы всегда готовы иметь дело: молодые, энергичные, готовые принять в большом ассортименте самые разные товары и жаждущие неизведанных ощущений. Мы могли бы установить контакт с вами гораздо раньше, но не видели в этом смысла — ваша технология была слишком неразвита.

— Теперь положение изменилось, — сказал Африаль. — Мы вас озолотим.

— Без сомнения, — сказал Вкладчик. Гофрированные перепонки по бокам его чешуйчатой головы быстро-быстро задвигались — признак удовольствия. — Через двести лет вы будете достаточно состоятельны, чтобы купить у нас секрет звездных полетов. Или, может быть, ваша фракция Механистов откроет этот секрет самостоятельно.

Африаль ощутил некоторое раздражение. Ему, члену фракции Трансформов, не нравилось упоминание о соперниках.

— Я бы не делал на вашем месте слишком большую ставку на чисто техническое совершенство, — сказал он. — Возьмите, например, наши, Трансформов, способности к языкам. Это делает нашу фракцию гораздо более удобным торговым партнером. Для Механистов все Вкладчики на одно лицо.

Инопланетянин окаменел. Африаль мысленно ухмыльнулся. Последняя фраза должна была задеть честолюбие инопланетянина. Вот где Механисты всегда оступались. Они старались подходить ко всем Вкладчикам с одинаковой меркой, используя всякий раз одни и те же стандартные процедуры. Им недоставало воображения.

«С Механистами придется что-то делать, — думал Африаль. — Требуется что-то более решительное, чем мелкие стычки — скоротечные и гибельные между отдельными кораблями в поясе астероидов и в богатых льдом кольцах Сатурна». Обе фракции маневрировали, выжидая момент решительного удара, а пока что переманивали друг у друга ценных специалистов, упражнялись в искусстве засад и ловушек, убийств и промышленного шпионажа.

Капитан-доктор Симон Африаль был выдающимся специалистом во всех этих областях. Вот почему фракция Трансформов потратила необходимые миллионы киловатт, чтобы оплатить ему проезд на корабле Вкладчиков. Африаль был доктором биохимии и инопланетной лингвистики, а также магистро-инженером, специалистом по магнитному оружию. Ему было тридцать восемь лет, и степень его трансформированности соответствовала состоянию дел в этой области к моменту зачатия капитана-доктора. Был слегка изменен его гормональный баланс, чтобы компенсировать долгие периоды в невесомости. У него отсутствовал аппендикс. Структура сердца была перестроена с целью увеличить его эффективность, а толстая кишка производила витамины, обычно производимые бактериями кишечника. Генная инженерия и суровый режим обучения в детстве обеспечили ему коэффициент умственного развития в сто восемьдесят единиц. Он не был самым умным агентом Кольцевого Совета, но обладал самой устойчивой психикой, и ему больше других доверяли.

— Однако, это представляется позорным, — заговорил наконец инопланетянин. — Человек с вашими дарованиями — и вынужден гнить в этой жалкой, совершенно недоходной дыре.

— Эти годы не будут потрачены напрасно, — ответил Африаль.

— Но почему вы решили изучать Рой? Они ничему вас не научат, потому что не умеют разговаривать. Они не желают торговать — у них нет ни машин, ни технологии. Это единственная космическая раса, у которой почти отсутствует интеллектуальная активность.

— Уже только это делает их достойными внимания, — заметил Африаль.

— Уж не хотите ли вы последовать их примеру? Вы превратитесь в монстров, — энсин снова помолчал. — Возможно, у вас что-то получится. Но для нас это будет потеря.

Динамики взорвались музыкой Вкладчиков, затем послышался скрипучий голос. Тон большей частью был слишком высок для ушей Африаля, смысла он не уловил.

Инопланетянин поднялся, подол его усеянной драгоценными камнями юбки коснулся ступней, похожих на птичьи лапы.

— Симбиот от Роя уже прибыл, — объявил он.

— Благодарю, — сказал Африаль. Когда энсин открыл дверь каюты, он почувствовал запах представителя Роя — душный, кисловатый запах, быстро распространяющийся по кораблю через систему рециркуляции воздуха.

Африаль быстро осмотрел себя с помощью ручного зеркальца. Он чуть коснулся щеки пуховой пудреницей и поправил круглый бархатный берет, из-под которого волнами спадали длинные, достающие до плеч рыжевато-русые волосы. Мочки ушей мерцали крупными рубинами, добытыми в шахтах пояса астероидов. Его жилет и длинный сюртук были вышиты золотом. Рубашка, сплетенная из нитей червонно-золотого шелка, поражала тонкостью работы. Одежда должна была произвести впечатление на Вкладчиков, ожидавших и уважавших клиентов, вид которых внушал мысль о благосостоянии и процветании. Но как произвести впечатление на этого нового инопланетянина? Возможно, запах? Он решил еще раз надушиться.

За люком второго воздушного шлюза симбиот из Роя что-то быстро щебетал командору корабля. Командор был пожилой, сонного вида Вкладчик, размерами почти вдвое превосходивший — вернее, превосходившая — своих подчиненных. Ее массивная голова была втиснута в украшенный драгоценностями шлем. Из глубины шлема затуманенные глаза командора поблескивали, словно объективы камер…

Симбиот стоял на шести задних конечностях и с трудом жестикулировал четырьмя передними лапами. Искусственная гравитация корабля, всего лишь на треть больше земной, кажется, доставляла массу неприятных ощущений этому существу. Глаза-рудименты, покачивавшиеся на стебельках-отростках, были плотно зажмурены. «Должно быть, привык к темноте», — подумал Африаль.

Командор ответила существу на его собственном языке. Африаль поморщился. Он надеялся, что существо разговаривает на вкладлэнге. Теперь ему придется обучаться речи существ, у которых начисто отсутствует часть тела, именуемая языком.

После нового короткого обмена репликами командор повернулась к Африалю:

— Симбиот недоволен вашим прибытием, — сказала она Африалю на языке Вкладчиков. — Кажется, люди были замешаны в каких-то беспорядках в жилище Роя. В недалеком прошлом. Тем не менее, я убедила их принять вас. Сцена записана. Плата за мои дипломатические услуги будет востребована у вашей фракции, как только я вернусь в вашу родную звездную систему.

— Благодарю, Ваше Авторитетство, — сказал Африаль. — Пожалуйста, передайте симбиоту мои наилучшие пожелания, а также сообщите о безвредной и кроткой сути моих намерений…

Он оборвал речь, потому что симбиот вдруг бросился к нему и свирепо укусил за икру левой ноги. Африаль брыкнул, высвободился, отпрыгнул назад и инстинктивно принял оборонительную стойку. Симбиот оторвал от брючины длинный кусок ткани. Теперь он с тихим похрустыванием пережевывал ее.

— Таким образом он передаст ваш запах и состав своим сородичам по гнезду, — объяснила командор. — Это просто необходимо. Иначе вас немедленно примут за чужака, и каста воинов Роя покончит с вами на месте.

Африаль тут же расслабился и прижал палец к ранке, из которой сочилась кровь. Он надеялся, что никто из Вкладчиков не обратил внимания на его профессиональный рефлекс. Такая реакция не очень-то соответствовала образу безобидного исследователя.

— Мы скоро снова откроем люк шлюза, — флегматично сообщила командор, подаваясь назад, чтобы опереться на свой толстый рептилий хвост. Симбиот продолжал жевать полоску ткани. На отростках-стеблях покачивались глаза-пузырьки. Имелись какие-то поворотные решетчатые гребешки, которые могли быть радиоантеннами. Кроме того, меж трех хитиновых пластин торчали в два ряда извивающиеся антенны, назначение которых Африалю было неизвестно.

Люк воздушного шлюза отворился. В приемную камеру ворвался поток душного, спертого воздуха, который, кажется, не понравился полудюжине присутствовавших Вкладчиков, если судить по скорости, с какой они ретировались.

— Мы вернемся через шестьсот двенадцать ваших дней, как и было условлено, — сказала командор.

— Я благодарю, Ваше Авторитетство, — сказал Африаль.

— Удачи, — сказала командор по-английски. Африаль улыбнулся.

Симбиот, извиваясь сегментным телом, полез в шлюз. Африаль последовал за ним. За его спиной лязгнул люк. Существо продолжало молча жевать кусок ткани, громко чавкая. Открылся второй люк, и симбиот нырнул в отверстие, выпрыгнув в широкий круглый каменный туннель. Стены его почти сразу исчезали во мраке.

Африаль спрятал в карман солнцезащитные очки и вытащил пару инфракрасных. Он застегнул ремешок очков на затылке и шагнул в люк. Поле искусственного притяжения корабля тотчас исчезло, сменившись почти неощутимой гравитацией астероидного гнезда. Африаль улыбнулся — впервые за последние недели он почувствовал себя в родной стихии. Большую часть взрослой жизни он провел в невесомости, в колониях Трансформов.

В темной нише в стене туннеля сидело, скорчившись, волосатое существо с дискообразной головой. Величиной со слона. Его было хорошо видно в инфракрасном излучении его собственного тела. Африаль слышал дыхание существа. Оно терпеливо ждало, пока Африаль пролетит мимо. После чего заняло свое место у входа, надувшись и плотно закупорив таким образом конец коридора. Его многочисленные ножки были надежно всажены в специальные гнезда на стенах.

Корабль Вкладчиков улетел. Африаль остался здесь, внутри одного из миллиона планетоидов, кружившихся вокруг звезды Бетельгейзе. Этот космический пояс массой почти в пять раз превышал Юпитер. Как источник потенциальный — всяческих богатств он затмевал всю Солнечную Систему. И принадлежал он, более или менее, Рою. Во всяком случае, на памяти Вкладчиков ни одна другая раса не пыталась поспорить с Роем за обладание сказочным кольцом.

Африаль всматривался в тьму коридора. Без тел, испускающих тепловое излучение, предел видимости очков был небольшим. Отталкиваясь ногами от стен, он нерешительно поплыл по коридору.

Внезапно послышался человеческий голос:

— Доктор Африаль!

— Доктор Мирни! — откликнулся он. — Я тут!

Сначала он увидел пару молодых симбиотов, поспешавших в его направлении. Кончики их когтистых лап едва касались стен. За ними следовала женщина в таких же очках, как у Африаля. Она была молода и привлекательна. Красота ее была слишком правильной и безликой, как у всех генетически трансформированных.

Она что-то проскрипела симбиотам на их языке, и те остановились. Она поплыла вперед, Африаль подхватил ее под руку с ловкостью прирожденного обитателя невесомости, нейтрализовав инерцию ее движения.

— Вы не брали багаж? — с тревогой спросила женщина.

Он покачал головой.

— Мы получили ваше предупреждение лишь перед прилетом Вкладчиков. У меня только моя одежда и несколько предметов в карманах.

Она критически осмотрела его.

— Неужели в Кольцах так сейчас одеваются? Я не ожидала таких перемен.

Африаль взглянул на свой расшитый золотом сюртук и рассмеялся.

— Политика! Вкладчики любят иметь дело с шикарного вида клиентами, так сказать, крупномасштабными бизнесменами. Все наши агенты одеваются сейчас именно так. Это позволяет обставлять Механистов — те до сих пор не сбросили комбинезонов.

Он замолчал, опасаясь чем-нибудь задеть ее. Коэффициент умственного развития Галины Мирни достигал почти двухсот. Мужчины и женщины с такими способностями часто были психически неуравновешены, легко замыкались во внутреннем мире фантазий или углублялись в странные и непроходимые чащобы рассуждении и расчетов. Уровень умственных способностей — на это сделали ставку Трансформы в борьбе за культурное превосходство, и им приходилось придерживаться этого курса, несмотря на возникавшие временами трудности. Они попытались выращивать сверхспособных людей — с коэффициентом интеллекта, превосходящим двести, — но слишком многие нарушили верность колониям Трансформов, поэтому их перестали создавать.

— Вас интересует моя одежда? — спросила Мирни.

— Да, она выглядит необычно, — с улыбкой ответил Африаль.

— Она соткана из волокон куколок, — сказала она. — Мой собственный гардероб сожрали симбиоты-мусорщики в прошлом году, во время беспорядков. Обычно я хожу голышом, но я не хотела задеть вас слишком откровенной демонстрацией интимности.

Африаль пожал плечами.

— Обычно я тоже не пользуюсь одеждой — в привычной обстановке. Если температура постоянна, то в одежде нет смысла — не считая карманов. У меня с собой несколько инструментов, но они не имеют особого значения. Ведь мы — Трансформы, наши инструменты здесь… — он постучал пальцем по виску. — Если вы покажете мне, где можно оставить одежду…

Она покачала головой. Очки скрывали глаза, отчего трудно было прочесть выражение лица.

— Вы сделали первую ошибку, доктор. Здесь нет места для нас. Здесь не может быть ничего лично нашего. Эту же ошибку сделали Механисты, и от этого я сама едва не погибла. В Гнезде не существует понятия личной собственности — ни в отношении предметов, ни в отношении жилища. Это Гнездо. Если вы оккупируете часть его — для своих нужд, для оборудования, или чтобы спать, все равно, — тогда вы превратитесь в чужака, агрессора. Два Механиста — мужчина и женщина — пытались занять пустовавшую камеру под компьютерную лабораторию. Воины взломали дверь и сожрали их самих. Мусорщики поглотили оборудование — металл, стекло и все остальное.

Африаль холодно улыбнулся.

— Транспортировка этого оборудования в Гнездо обошлась им в целое состояние, не меньше.

Мирни пожала плечами.

— Они богаче и мощнее нас… По-моему, они намеревались убить меня. Тайком, чтобы не возбуждать воинов. Их компьютер осваивал язык хвостопружинов быстрее, чем я.

— Но уцелели-то вы, — заметил Африаль. — И все ваши донесения и записи — особенно ранние, когда у вас еще оставалось оборудование, — чрезвычайно интересны. Совет напряженно следил за вашей работой. Там, в Кольцах, вы уже превратились в своего рода знаменитость.

Африаль помолчал.

— Если я лично и был чем-то не удовлетворен до конца, — сказал он осторожно, — то скудной информацией в сфере моих интересов — инопланетной лингвистики. — Он сделал неопределенный жест в сторону двоих симбиотов, спутников Мирни. — Очевидно, вы добились большого прогресса в общении с симбиотами. Поскольку именно они, как мне кажется, ведут все переговоры Гнезда.

Она посмотрела на него с непонятным из-за очков выражением и пожала плечами.

— Здесь обитает по крайней мере пятнадцать различных видов симбиотов. Вот эти, которые со мной, называются хвостопружинами, и они отвечают только за себя. Это дикари, доктор, и Вкладчики обратили на них внимание только потому, что они умеют пока еще говорить. Когда-то они тоже были расой, самостоятельно вышедшей в космос, но теперь уже об этом не помнят. Они открыли Гнездо и были поглощены им, превратились в паразитов, — она постучала одного из хвостопружинов по голове. — Я эту пару приручила, потому что научилась красть и выпрашивать пищу лучше, чем они. Теперь они всюду следуют за мной и охраняют от более крупных особей. Они, видите ли, ревнивые твари. В Гнезде они живут всего каких-то десять тысяч лет и еще не завоевали прочного положения. Кажется, они все еще умеют думать, а иногда и удивляться. После десяти тысяч лет у них еще сохранились остатки этих способностей.

— Дикари, — повторил Африаль. — Вполне могу в это поверить. Один из них покусал меня еще в шлюзе корабля. Как посол он оставляет желать лучшего и весьма.

— Да, я предупредила его, что вы прилетите, — сказала Мирни. — Идея ему не слишком понравилась, но мне удалось подкупить его… едой. Надеюсь, он вас не сильно поранил.

— Царапина, — сказал Африаль. — Думаю, нет опасности инфекции?

— Едва ли. Разве что сами принесли бактерии…

— Сильно в этом сомневаюсь, — сказал с обидой Африаль. — У меня нет бактерий. Кроме того, я бы никогда не поднялся на борт чужого корабля без обработки.

Мирни посмотрела в сторону.

— Я подумала, что у вас могли быть некоторые… генетически трансформированные для особых целей… Но, кажется, мы можем уже идти. Хвостопружины-посланники распространят ваш запах, прикасаясь мордой к стенам пещеры. За несколько часов он разойдется по всему Гнезду. Как только он доберется до Королевы, распространение пойдет очень быстро.

Оттолкнувшись ногами от прочного панциря одного из хвостопружинов, она стрелой пустила свое тело вдоль коридора. Африаль последовал за ней. Воздух был теплым, и он уже начал потеть в своем тщательно подобранном одеянии, но антисептический его пот не имел запаха.

Они вплыли в обширную комнату, вырубленную прямо в скале. Помещение имело грубо овальную форму, примерно восьмидесяти метров в длину и двадцати в диаметре. И в ней кишели жители Гнезда.

Их были сотни. В основном — рабочие, восьминогие мохнатые создания, размерами с больших датских догов. То тут, то там попадались представители касты воинов — монстры величиной с лошадь, тоже покрытые шерстью. Их головы с клыкастыми пастями формой и размерами напоминали туго набитые кресла.

В нескольких метрах от людей пара рабочих тащила члена касты чувствующих — существо с громадной плосковатой головой и атрофированным телом, большую часть которого занимали легкие. У чувствующего имелись глаза и длинные покачивающиеся антенны, которые упруго подрагивали, пока рабочие несли его к месту назначения. Рабочие цеплялись за каменные стены камеры крючками и присосками на ногах.

Загребая воздух веслообразными конечностями, проплыло, распространяя жаркий кислый запах, какое-то чудовище с лишенной шерсти головой. Вместо лица в передней части головы у него кошмарно хлопали жуткие пилообразные челюсти и слепо выпирали бронированные наконечники кислотных разбрызгивателей.

— Это туннельщик, — сказала Мирни. — Он поможет нам забраться поглубже в Гнездо… двигайтесь за ним.

Оттолкнувшись, она подлетела к туннельщику и ухватилась за мех на его членистом туловище. Африаль последовал ее примеру, а за ним поспешили два молодых хвостопружина, использовав для захвата передние лапы. Почувствовав под пальцами влажную жирную шерсть, Африаль вздрогнул. Туннельщик продолжал грести воздух, его перепончатые лапы работали почти как крылья.

— Таких должны быть тысячи, — сказал Африаль.

— В последнем рапорте я упоминала сотни тысяч, но тогда я еще не полностью исследовала Гнездо. И сейчас еще тут много белых пятен. Общее число симбиотов должно составлять примерно четверть миллиона. Размеры этого астероида примерно соответствуют самой большой базе Механистов Церере. Здесь есть богатые жилы углеродных соединений, и запасы еще далеко не исчерпаны.

Африаль закрыл глаза. Если он потеряет очки, то будет чувствовать себя вот так. Будет вслепую, на ощупь, искать путь среди скопищ симбиотов.

— Значит, население продолжает увеличиваться?

— Определенно, — сказала она. — Более того, очень скоро эта колония запустит новый Рой. В камерах неподалеку от королевы ждут тридцать самок и самцов «крылатых». Как только их выпустят, они заложат новое Гнездо. Даже несколько Гнезд. Я вас свожу посмотреть на них, — она заколебалась. — Сейчас мы входим в один из грибковых садов.

Один из молодых хвостопружинов под шумок переменил позицию. Продолжая цепляться за мех туннельщика передними лапами, он принялся обкусывать край брюк Африаля. Африаль как следует пнул его, и хвостопружин сразу отскочил на место, втянув стебельки глаз.

Когда Африаль снова поднял голову, то обнаружил, что они вплыли в новую камеру, гораздо более обширную, чем первая. Вверху, внизу, со всех сторон бурно размножающийся грибок покрывал камень стен. Наиболее распространенным видом были купола величиной с бочонок, нечто вроде кустиков с множеством веток и похожие на перепутанное спагетти бороды, чуть покачивавшиеся на слабом, несущем кислый запах ветерке. Некоторые «бочонки» окружал бледный туман выдыхаемых грибами спор.

— Видите эти слоистые штуки под грибом? — спросила Мирни.

— Да.

— Я так и не выяснила, представляют ли они особый вид растительности или просто сложный биохимический шлак, — сказала она. — Дело в том, что растут они в солнечном свете, на наружной стороне астероида. Источник пищи, растущий в открытом космосе! Вообразите, что это будет стоить там, на Кольцах!

— Подобное невозможно оценить, — сказал Африаль.

— Но сам по себе он несъедобен, — сказала она. — Я однажды пробовала пожевать кусочек — это все равно, что есть пластик.

— Кстати, вы нормально питались все это время?

— Да. Наша биохимия тела сходна с биохимией Роя. Вот эти грибки — они вполне съедобны. Но «отрыжка» более питательная. Внутренняя ферментация в задней кишке рабочих особей увеличивает их питательную ценность.

Африаль уставился на Мирни.

— Вы привыкнете, — сказала Мирни. — Позже я научу вас выпрашивать пищу у рабочих симбиотов. Это просто, надо только знать их рефлексы. Но большей частью их поведение регулируется феромонами, — она отбросила с лица длинную прядь слипшихся грязных волос. — Надеюсь, образцы феромонов, которые я послала вам, стоили потраченного на доставку.

— О, да, — сказал Африаль. — Их химический состав просто приводит в восторг. Большую часть компонентов нам удалось синтезировать. Я сам входил в исследовательскую группу.

Он заколебался. Насколько можно доверять Мирни? Она не знала об эксперименте, запланированном Африалем и его начальством. Для Галины капитан-доктор был всего лишь простым мирным исследователем, вроде нее самой.

В надежде на будущие прибыли Трансформы послали своих исследователей ко всем девятнадцати инопланетным народам, описанным Вкладчиками. Это обошлось экономике Трансформов во многие гигаватты драгоценной энергии и в тонны редких металлов и изотопов. В большинстве случаев удавалось послать только одного или двух человек. В семи случаях — только одного. Для Роя была избрана Галина Мирни. И она спокойно отправилась, веря в свой ум и добрые намерения; надеясь, что первое и второе поможет ей остаться в живых. Посылавшие ее не знали, будут ли ее находки иметь какую-то ценность. Они знали только, что послать Галину было необходимо, чтобы не дать какой-то другой фракции оказаться там раньше всех. Поэтому она и была послана — одна, с жалким количеством оборудования. Но после ее потрясающих открытий работой Мирни заинтересовалась служба безопасности Совета Кольца. Вот почему прибыл в Рой капитан-доктор Африаль.

— Вы синтезировали компоненты? — спросила она. — Зачем?

Африаль обезоруживающе улыбнулся.

— Да просто чтобы самим себе доказать — мы можем это сделать.

Она покачала головой.

— Только без уловок, доктор Африаль. Будьте так добры. Я согласилась забраться в такую даль еще и для того, чтобы избавиться от таких вещей. Скажите правду.

Африаль посмотрел на Мирни, сожалея, что инфракрасные очки не давали ему поймать ее взгляд.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Тогда вы должны знать, что Советом Кольца мне было приказано провести эксперимент, который, возможно, будет опасен для нашей с вами жизни.

Мирни помолчала секунду.

— Значит, вы из Безопасности?

— Да, по званию — капитан.

— Я знала… Я так и знала. Когда прибыли те два Механиста… они были такие вежливые, такие подозрительные — наверное, они бы убили меня сразу, если бы не надеялись вырвать подкупом или пытками какой-нибудь секрет. Они меня до смерти напугали, капитан Африаль… Вы меня тоже пугаете.

— Мы живем в опасном мире, доктор. Это дело безопасности нашей фракции — вот о чем идет речь, не забывайте.

— Среди вам подобных все превращается в дело безопасности фракции, — сказала она. — Мне не стоит вести вас дальше или показывать вам что-то еще. Ведь Гнездо, все эти существа… капитан, ведь они неразумны! Они не умеют думать, не могут учиться. Они совершенно невинны, как сама природа. Они не знают ни добра, ни зла. Они вообще ничего не знают. И хуже всего, если они окажутся пешками в борьбе за власть представителей расы, живущей за многие световые годы отсюда.

Туннельщик повернул в выход из грибкового сада и не спеша загребал в темноте теплый воздух Гнезда. В противоположном направлении проплыла группа существ, похожих на серые, слегка спущенные баскетбольные мячи. Одно из них уцепилось за рукав Африаля тоненькими щупальцами. Африаль осторожно смахнул его, и существо покинуло понравившийся насест, испустив струю красноватых, отвратительно пахнущих капель.

— Естественно, я с вами в принципе согласен, доктор, — вкрадчиво сказал Африаль. — Но подумайте хотя бы о Механистах. Некоторые из самых их экстремистских группировок практически превратились в машин более, чем наполовину. И вы ждете от них гуманности? Доктор, это бездушные существа с холодной кровью, они способны расчленить человека на мелкие куски и не испытать даже укола совести. Большая часть фракций ненавидит нас. Они считают нас чем-то вроде расистов-суперменов — за то, что мы не хотим смешиваться с ними, за то, что мы избрали свободу манипулировать собственными генами. Вы хотите, чтобы одна из таких фракций сделала то, что должны сделать мы, и использовала результаты против нас?

— Это лицемерная болтовня, — она отвернулась. Вокруг, нагрузившись грибной массой, набив ею рты и желудки, рабочие симбиоты разбегались по всем направлениям, разнося пищу по Гнезду, исчезая в боковых туннелях, включая и те, что вели вертикально вверх или вертикально вниз. Африаль заметил существо, очень похожее на рабочего симбиота, но всего с шестью ногами, пробиравшееся в противоположном основному потоку направлении. Это был паразит-имитация. Как много времени, подумал Африаль, понадобилось эволюции, чтобы создать такое существо?

— Не удивительно, что у нас в Кольцах столько отступников, — с тоской сказала Мирни. — Если человечество настолько тупо, что само себя загнало в угол, то лучше не иметь с ним ничего общего. Лучше жить в одиночестве. Лучше не помогать распространению этого безумия.

— Такие разговоры ничего хорошего не принесут, мы только погибнем и все, — сказал Африаль. — Мы должны исполнить долг верности перед фракцией, создавшей нас.

— Скажите мне честно, капитан, — сказала она. — Неужели вы никогда не испытывали порыва бросить все, всех, все ваши обязанности и ограничения, и уйти куда-нибудь подальше, чтобы как следует над этим подумать? О мире и о своем месте в нем. Нас так сурово тренируют с самого детства, и столько от нас требуют. Вы не думаете, что от этого мы теряем цель, перспективу?

— Мы живем в космосе, — просто сказал Африаль. — Это неестественная среда для человека. Поэтому требуются неестественные по напряжению усилия не совсем естественно думающих людей, чтобы процветать в такой среде. Наш ум — это наш инструмент, а философия должна оставаться на втором месте. Само собой, я испытал все, о чем вы говорили. Все эти порывы — еще одна угроза, от которой нужно найти защиту. Я верю в упорядоченное общество. Технология вызвала к жизни и выпустила на волю титанические силы, раскалывающие общество. Какая-то фракция должна победить в борьбе и соединить разрозненные части в целое. Мы, Трансформированные, обладаем мудростью и самообладанием, чтобы совершить это самым гуманным способом. Вот почему я исполняю свою работу, — он немного помолчал. — Я не надеюсь увидеть день нашей победы. Скорее всего, я погибну в какой-нибудь стычке или буду убит наемником. Достаточно того, что я уверен — день триумфа наступит.

— Но ведь это просто самонадеянность, капитан! — вдруг сказала Галина. — Поймите, как вы самонадеянны, как нелепа ваша маленькая жизнь, как бессмысленно то, чему вы служите! Взгляните на Рой, если в самом деле желаете гуманного и абсолютного порядка. Вот он, перед вами! Где всегда тепло и темно, и приятно пахнет, и пища легко доступна, и никогда ничего не пропадает зря — все снова идет в дело. Лишь время от времени теряется вещество тел спаривающихся «крылатых», когда зачинаются новые Гнезда, да некоторое количество воздуха, когда рабочие симбиоты выходят наружу собирать урожай. Такое вот Гнездо может существовать сотни тысяч лет. Сотни тысяч, понимаете! А кто или что вспомнит о нас и наших глупых фракциях даже через тысячу лет?

Африаль покачал головой.

— Это неправомерное сравнение. У нас нет такой долгой перспективы. Через тысячу лет мы станем или машинами, или богами, — он вдруг пощупал макушку — бархатный берет исчез. Несомненно, чьи-то челюсти пережевывают его сейчас.

Туннельщик увлекал их все глубже в невесомость лабиринта-улья, который и был астероидом изнутри. Они побывали в камерах, где в шелковых коконах корчились огромные бледные куколки. В главных грибковых садах. В шахтах-кладбищах, где крылатые рабочие симбиоты неустанно вентилировали густой, как суп, воздух, горячечно жаркий от выделяемого при разложении мертвых тел тепла. Похожий на ржавчину черный грибок поедал мертвых, превращая тела в черную пыль, которую выносили почерневшие рабочие, сами уже наполовину мертвые.

Потом они оставили туннельщика и поплыли вдоль туннелей самостоятельно. Женщина двигалась с уверенностью старожила. За ней следовал Африаль, то и дело больно ударяясь при столкновениях с попискивающими рабочими симбиотами. Тысячи их цеплялись за потолок, стены и пол, то скапливаясь, то разбегаясь по всем направлениям.

Позже они посетили камеру «крылатых» принцев и принцесс, круглую просторную комнату, даже зал, где от стен отражалось эхо, а сорокаметровой длины существа висели, поджав лапы, в центре сферического пространства. Их членистые тела отливали металлом, а там, где должны бы находиться крылья, были расположены органические ракетные дюзы. Вдоль блестящих спин были сложены длинные гибкие усы радарных антенн. Они больше напоминали межпланетные станции в процессе сборки, чем органические существа. Рабочие симбиоты кормили «крылатых» без остановки. Их вздувшиеся дыхальца-животы были плотно набиты кислородом.

Мирни выпросила у пробегавшего рабочего симбиота большой кусок съедобного гриба. Большую часть она передала хвостопружинам, оставшееся протянула Африалю.

Капитан уселся в позе лотоса и принялся решительно перемалывать зубами кожистую массу грибка. Еда была жесткой, но на удивление вкусной, и напомнила Африалю копченое мясо — земной деликатес, который он пробовал всего один раз.

Мирни хранила каменное молчание.

— Итак, еда для нас не проблема, — весело сказал Африаль. — А где мы будем спать?

Она пожала плечами.

— Где угодно… Везде полно незанятых ниш и камер. Я полагаю, что теперь вы хотели бы посмотреть Королеву.

— Конечно же.

— Нужно раздобыть еще гриба. Воинов, охраняющих Королеву, придется подкупить едой.

Она выудила охапку грибной массы у одного из рабочих симбиотов, сновавших бесконечным потоком, и они повернули в новый туннель.

Африаль, и без того запутавшийся в лабиринте камер, залов и коридоров, почувствовал, что теперь он потерялся окончательно. Наконец они вынырнули в огромную неосвещенную пещеру, которую заливал яркий инфракрасный свет чудовищного тела Королевы. Это была главная фабрика колонии. И индустриальной сути не отменял тот факт, что фабрика состояла из мягкой теплой плоти. На одном конце слепые блестящие челюсти поглощали тонны переваренной грибной массы. Огромные округлые складки плоти волновались, сокращались, с чавканьем, журчанием, бульканьем и всасыванием, выпуская на другом конце подобную конвейеру струю яиц, каждое из которых было густо смазано предохранительной гормональной пастой. Рабочие симбиоты набрасывались на яйца, облизывали их дочиста и относили в камеры-ясли. Каждой яйцо было размером с торс человека.

Процесс не прекращался ни на минуту. Здесь, в погруженном во мрак сердце астероида, не было ни дня, ни ночи. В генах этих существ не осталось и памяти о суточном режиме. Поток продукции был непрерывным и постоянным. Все это напоминало работу автоматической шахты.

— Вот почему я прилетел сюда, — прошептал оробевший Африаль. — Вы только посмотрите на это, доктор. Механисты создали компьютерные шахты, опередившие нашу технику на поколение. Но здесь, во чреве безымянного мира, мы видим генетически управляемую технологию. Эта биологическая машина питает сама себя, сама себя ремонтирует, управляет собой. Эффективно, бездумно, непрерывно. Это совершеннейший органический инструмент. Фракция, которая смогла бы организовать применение этих не знающих усталости работников, стала бы индустриальным титаном. А наши знания в области биохимии не знают равных. Именно нам, Трансформам, и предстоит это сделать.

— И как вы предполагаете это сделать? — с явным скепсисом спросила Мирни. — Ведь пришлось бы переправить оплодотворенную Королеву в Солнечную Систему. Едва ли нам это удастся, даже если разрешат Вкладчики, а они будут против.

— Мне не нужна вся колония, — терпеливо объяснил Ариаль. — Мне необходима лишь генетическая информация одного яйца. Дома, в Кольцах, наши лаборатории смогли бы клонировать бесчисленное количество симбиотов-рабочих.

— Но они бесполезны в отрыве от всей колонии, которая управляет ими. Чтобы привести в действие их модели поведения, необходимы феромоны.

— Именно, — сказал Африаль. — И как раз эти феромоны есть в концентрированном виде. Теперь я должен испытать их. Я должен доказать, что с их помощью могу заставить рабочих делать то, что нужно мне. Как только это будет сделано, я по приказу Совета контрабандой провезу генетический образец яйца в Кольца. Вкладчики, конечно, отнесутся к затее с неодобрением, поскольку здесь замешаны некоторые моральные проблемы, а их генетика рудиментарна. Но мы завоюем их расположение, как только получим первую прибыль. И, что лучше всего, мы переплюнем Механистов в их собственной области.

— Вы привезли сюда феромоны? — спросила Мирни. — Разве Вкладчики ничего не заподозрили, обнаружив их?

— На этот раз ошибку совершили вы, — спокойно сказал Африаль. — Вы внушили себе, что Вкладчики не совершают промашек. И ошиблись. Раса, лишенная любопытства, никогда не станет исследовать любую вероятную возможность, как это делаем мы, Трансформы.

Африаль подтянул правую брючину и вытянул ногу.

— Взгляните вот на эту варикозную вену на голени. Такие расстройства циркуляции крови весьма распространены среди тех, кто проводит много времени в невесомости. Но эта вена, тем не менее, была заблокирована искусственно. Ее стенки были подвергнуты биохимической обработке, чтобы прекратить осмотическую диффузию. Внутри сосуда находятся десять отдельных колоний генетически измененных бактерий, каждая колония производит определенный феромон.

Он улыбнулся.

— Вкладчики очень тщательно обыскивали меня, они даже применили рентген. Они, естественно, настаивали на том, что должны знать все о моем багаже. Но на рентген-экране вена выглядит нормально, а бактерии не могут покинуть своих ячеек внутри сосуда. Обнаружить их присутствие невозможно. С собой я взял небольшую аптечку. В набор входит шприц. С его помощью мы можем извлекать феромоны и испытывать их. Когда испытания будут закончены — уверен, успешно, — мы освободим ячейки вены. Контакт с воздухом убьет бактерии. Вену мы снова наполним, только уже желтком развивающегося эмбриона. Даже если клетки не выдержат обратной дороги и умрут, то они не смогут разложиться. К ним не будет доступа бактерий гниения. Дома, в Кольцах, мы сможем активизировать или, наоборот, подавить отдельные гены, чтобы произвести на свет различные касты работников, как это и происходит в природе. У нас будут миллионы рабочих симбиотов, возможно, даже воины и органические ракетные корабли. Если все это удастся, то, как вам кажется, вспомнят меня, мою маленькую жизнь, самоуверенность и служение бессмысленному делу?

Она смотрела на него, и даже выпуклые инфракрасные очки не могли скрыть выражение испуга на ее лице.

— Значит, вы и в самом деле решили совершить это?

— Я пожертвовал на этот проект свое время и энергию, доктор. Мне нужны результаты.

— Но ведь это похищение… Вы собираетесь вывести расу рабов!

Африаль презрительно пожал плечами.

— Не жонглируйте словами, доктор. Я не причиню этой колонии вреда. Возможно, испытания феромонов оторвут некоторых рабочих особей от непосредственных обязанностей, но эта жалкая потеря времени не будет даже замечена. Признаюсь, что погибнет одно яйцо, но это не большее преступление, чем обыкновенный аборт. Неужели кражу нескольких клеток генетического материала нужно называть «похищением»? Думаю, что нет. Что касается обвинения насчет «расы рабов», то я отбрасываю его сразу. Эти существа — генетические роботы. Они рабы не более, чем лазерные сверла или бульдозеры. В худшем случае, домашние животные.

Мирни подумала над сказанным. Ей не понадобилось много времени.

— Это верно. Они не станут с тоской смотреть на звезды, печалясь о свободе. У них нет даже мозга.

— Вот именно, доктор.

— Они только работают. И для них совершенно все равно, работают ли они для вас или для Роя.

— Я вижу, вы почувствовали всю красоту идеи.

— И если проект сработает, — сказала Мирни. — Если он сработает… наша фракция получит астрономические доходы.

Африаль совершенно искренне улыбнулся, не осознавая сарказма, который отобразился на его лице.

— И личные выгоды, доктор… Высоко оцененные знания первого, использовавшего технологию, — он говорил громко, забыв о всякой осмотрительности. — Вы видели, как падает азотный снег на Титане? Я воображаю себе жилище… персональный жилой комплекс… большой, больше всего, что было до сих пор возможно. Настоящий город, где человек сможет сбросить все эти цепи правил и дисциплины, которые просто сводят с ума…

— Теперь это вы поддались опасным настроениям, капитан-доктор.

Африаль с трудом улыбнулся.

— Вы разрушили мой воздушный замок, — сказал он. — Кроме того, я описал вам хорошо заслуженный отдых состоятельного человека, а не какого-то замкнутого на себе отшельника… разница явная, хотя и тонкая. — Он помолчал. — Итак, насколько я понял, вы на моей стороне?

Она засмеялась и тронула его за руку. Но в тихом звуке ее смеха, поглощенного непрекращающимся урчанием чудовищных внутренностей Королевы, было что-то непроницаемое…

— Вы думаете, что я буду спорить с вами все два года? Лучше уступить сразу и избежать неприятных трений.

— Да, верно.

— В конце концов, колонии вы никакого вреда не причините. Они даже не узнают, что произошло. И если их генокод будет успешно воспроизведен дома, то у человечества не возникнет причины снова их беспокоить.

— Совершенно верно, — сказал Африаль, хотя тут же вообразил, какие сказочные богатства таит астероидное кольцо Бетельгейзе. И неизбежно наступит день, когда человечество двинется к звездам, и это будет массовый исход. И к тому времени было бы неплохо знать все плюсы и минусы любой расы, способной стать потенциальным соперником.

— Я буду помогать вам в меру своих сил, — сказала она. Последовала секунда тишины. — Вы уже тут все осмотрели?

— Да.

Они покинули зал Королевы.

— Вы мне сначала не понравились, — призналась Мирни. — Кажется, теперь вы мне нравитесь больше. У вас, похоже, есть чувство юмора, а у большинства людей из Безопасности оно отсутствует.

— Это не чувство юмора, — с печалью заметил Африаль. — Это ирония, замаскированная под юмор.

Паучиная Роза не чувствовала ничего, или почти ничего. Какие-то чувства – сгусток неясных двухсотлетних эмоций – сохранились, но и их она подавила внутримозговой инъекцией. От ее чувств осталось примерно то же, что остается от таракана после удара молотком.

Тараканы – единственные представители местной фауны на орбитальных колониях механистов – были старыми знакомыми Паучиной Розы. Эти сильные, плодовитые, легко приспосабливающиеся насекомые с самого начала заполонили космический корабль. Ситуация была безвыходной, и механистам пришлось использовать генетические технологии, украденные у своих соперников шейперов, чтобы превратить тараканов в цветастых домашних животных. Одним из любимцев Паучиной Розы был таракан длиной в фут, со сложным красно-желтым узором на блестящем хитине. Вцепившись в волосы, он сидел у Паучиной Розы на голове и пил пот с ее совершенного чела, но Роза ничего не замечала, ибо мысленно наблюдала за гостями.

Наблюдение велось с помощью восьми телескопов, и с них изображение поступало в мозг Паучиной Розы через расположенный в основании ее черепа нейрокристаллический датчик. Теперь у Розы, как и у ее символа – паука, было восемь глаз. Ушами ей служил слабо, но равномерно пульсирующий радар, настроенный на неизбежное искажение эфира – сигнал о появлении космического корабля Инвесторов.

Роза была умна. Она могла бы сойти с ума, но разумная психика, заданная химической основой ее контрольных программ, устанавливалась искусственно. Паучиной Розе это казалось совершенно естественным.

Это и было естественно – не для человеческого существа, а для двухсотлетней механистки, чьим жилищем была расположенная на орбите Урана паутинообразная космическая станция. Тело Паучиной Розы переполняли омолаживающие гормоны, лицо, словно только что вынутое из гипсовой формы, выглядело одновременно и старым, и молодым; длинные белые волосы ниспадали волной искусственно имплантированных фиброоптических нитей, с косых концов которых, словно мельчайшие драгоценные камни, стекали отблески света. Паучиная Роза была стара, но не думала об этом. Она была одинока, но подавила это чувство лекарствами. И она обладала сокровищем, настолько притягательным для Инвесторов, что эти рептилиеобразные инопланетяне готовы были отдать за него свои глазные клыки.

В полиуглеродистой паутине широконатянутой грузовой сети, за которую она и получила такое имя, Роза хранила драгоценный камень размером с автобус.

Итак, не ведая усталости, она наблюдала за гостями. Ее мозг сообщался с оборудованием станции. Особого интереса Роза не испытывала, но в то же время и не скучала. Скука была опасна, ибо вела к неуравновешенности, зачастую фатальной в условиях космического жилища, когда раздражение или простая небрежность могли привести к смерти. Чтобы выжить, нужно было, подобно пауку, притаиться в центре ментальной паутины, по правилам эвклидовой геометрии выпустить во все стороны чистые нити рационализма и внимательно следить за малейшим подрагиванием непрошеных эмоций. Едва ощутив, что чувство путает нити, Паучиная Роза бросалась к нему, исследовала, тщательно пеленала, медленно и аккуратно пронзала паучьими клыками подкожной инъекции.

Вот и они. Ее восемь глаз, преодолев двести пятьдесят тысяч миль космического пространства, заметили корабль Инвесторов – волнистую сверкающую дорожку в небе. Корабль был оснащен нестандартными двигателями, поэтому вырабатываемая ими энергия не поддавалась обнаружению. Инвесторы тщательно охраняли секрет своих межзвездных полетов, и обе фракции – шейперы и механисты (за неимением лучшего термина все еще известные под неточным названием «человечество») – знали только, что межзвездные двигатели Инвесторов посылали длинные параболические искажающие лучи, вызывающие на звездном небе волновой эффект.

Паучиная Роза частично вышла из программы пассивного слежения и вновь почувствовала свое тело. Компьютерные сигналы приобрели приглушенный характер и по сравнению с ее природным зрением стали чем-то вроде отражения в оконном стекле. Легко касаясь клавиатуры компьютера, Роза навела на корабль Инвесторов коммуникационный лазер и отправила им информацию: деловое предложение. (Роза не решилась использовать радио – это было слишком рискованно: радиосигналы могли привлечь пиратов-шейперов, а ей и так пришлось убить трех из них.) Роза увидела, как корабль Инвесторов, нарушив все законы орбитальной динамики, резко остановился в космосе при угловом ускорении. Ее услышали. Паучиная Роза загрузила в компьютер программу-переводчик с языка Инвесторов. Она была составлена пятьдесят лет назад, но Инвесторы были устойчивой расой, не столько консервативной, сколько не заинтересованной в изменениях.

Подойдя к станции достаточно близко для звездных маневров, корабль Инвесторов выбросил в облаке газа солнечный парус. В него, как в подарочную бумагу, можно было бы завернуть небольшую луну, но тем не менее этот парус был тоньше воспоминания двухсотлетней давности. Несмотря на такую фантастическую призрачность, на парусе размещались фрески толщиною, с молекулу – в основном титанические сцены жульничества Инвесторов. К примеру, как хитроумные Инвесторы обвели вокруг пальца тонкокожих двуногих и легковерных пузырей – раздувшихся от сокровищ и водорода обитателей тяжелых планет; другие изображали увешанных драгоценностями и окруженных гаремом преданных мужских особей инвесторских маток в изысканно-роскошных облачениях над рядами инвесторских иероглифов высотой в милю на фоне нотного стана – так размечалась интонация и высота напевного языка чужаков.

Экран перед ней вспыхнул, и появилось изображение Инвестора. Паучиная Роза, отключившись от провода; изучающе посмотрела на его лицо: огромные стеклянные глаза, полускрытые мигательными мембранами, радужные перепонки за крошечными ушными отверстиями, шишковатая кожа и улыбка рептилии – каждый зуб величиной с гвоздь. Инвестор издавал какие-то звуки.

– Лейтенант корабля на связи, – перевел компьютер. – Лидия Мартинес?

– Да, – ответила Паучиная Роза, не упомянув, что имя ее изменилось. У нее было много имен.

– В прошлом мы выгодно сотрудничали с вашим супругом, – заинтересованно заметил Инвестор. – Как он поживает?

– Мой муж погиб тридцать лет назад, – ответила Паучиная Роза. Горе она уже давно подавила. – Его убили шейперские наемники.

Радужная перепонка Инвестора задрожала, но сообщение его не обеспокоило – Инвесторам не было свойственно беспокойство.

– Прискорбно для бизнеса, – сказал он. – А где драгоценность, про которую вы говорили?

– Приготовьтесь к приему информации, – сказала Паучиная Роза, коснулась клавиатуры, и на экране возникла тщательно разработанная торгово-рекламная программа. Передающий программу коммуникационный луч был защищен от вражеских локаторов.

Подобная удача приходит раз в жизни. Этот кристалл зародился на ледяном спутнике еще не сформировавшегося до конца Урана и в первые циклы неослабевающей вулканической активности дробился, плавился и перекристаллизовывался; растрескивался по крайней мере четырежды, и каждый раз потоки минералов, насыщенные углеродом, силикатом марганца, бериллием, окисью алюминия, оказывались в зонах трещин под огромным давлением. Когда же сам спутник наконец вошел в знаменитые Кольца, отколовшийся от него огромный заледеневший осколок многие эоны дрейфовал в космосе, омывался волнами жесткой радиации, получал и терял заряды под действием причудливого электромагнитного мерцания, характерного для всех кольцевых образований. И вот несколько миллионов лет назад наступил критический момент: в осколок ударила мощнейшая молния, один из беззвучных и невидимых всплесков энергии, сбрасывающий заряды, накопленные за десятилетия. Почти вся внешняя оболочка осколка мгновенно преобразовалась в плазму, а оставшаяся часть изменилась. Минеральные включения превратились в нити и прожилки берилла, кое-где переходящего в рассеченные цепочками красных рубинов и пурпурных гранатов глыбы изумруда размером с инвесторскую голову. Местами виднелись оплавленные куски странно окрашенных алмазов. Такие алмазы образовывались только из металлического углерода. Даже сам лед стал чем-то необычайно уникальным, то есть исключительно ценным.

– Вы нас заинтересовали, – сказал Инвестор. Для его расы это означало крайнюю степень энтузиазма.

Паучиная Роза улыбнулась.

Лейтенант продолжал:

– Это необычный товар, и определить его стоимость нелегко. Мы предлагаем вам за него четверть миллиона гигаваттов.

– Энергия для работы и защиты станции у меня уже есть. Вы сделали мне очень щедрое предложение, но я все равно не смогу сохранить столько энергии, – ответила Паучиная Роза.

– Мы также передадим вам на хранение стабилизированную плазменную решетку. – Лейтенант явно рассчитывал, что столь неожиданная и невероятная щедрость убедит ее. О строении плазменных решеток человеческая наука не знала ничего, и, владея подобной редкостью, можно было на десять лет позабыть о скуке. Но плазменная решетка была совершенно не нужна Паучиной Розе.

– Это меня не интересует, – заявила она.

Перепонка Инвестора поднялась:

– Вас не интересует общегалактическая валюта?

– Нет, ведь я смогу ею пользоваться только при торговле с вами.

– Торговля с вашей расой – неблагодарное занятие, – поделился наблюдением Инвестор. – Тогда вам, вероятно, нужна информация. Вы, молодые расы, всегда предпочитаете оплату технологиями. Мы располагаем рядом открытий шейперов, предназначенных их фракцией для торговли. Вас это интересует?

– Промышленный шпионаж? – предположила Роза. – С этим вам надо было обратиться ко мне лет восемьдесят назад. Нет уж, слишком я хорошо вас знаю, Инвесторов. А потом для поддержания баланса сил вы наверняка продадите шейперам несколько открытий механистов.

– Мы за конкурентный рынок, – подтвердил Инвестор. – Таким образом легче избежать затруднительных монопольных ситуаций. Например, сейчас мы столкнулись с одной из них.

– Мне не нужно влияние. Престиж для меня ничего не значит. Покажите лучше что-нибудь новенькое.

– Вы равнодушны к престижу? Что же подумают ваши товарищи?

– Я живу одна.

Инвестор прикрыл глаза мигательными мембранами.

– Вам удалось подавить в себе тягу к общению. Это зловещее достижение. Хорошо, попробуем другой путь. Что вы скажете об оружии? На определенных условиях по его использованию мы предоставим вам уникальное и очень мощное оружие.

– Мне хватает и своего.

– Вы можете рассчитывать на наши политические связи. Мы в силах повлиять на основные группировки шейперов и заключить с ними договор о вашей безопасности. Это займет от десяти до двадцати лет, и договор будет заключен.

– Это шейперам надо меня бояться, – поправила Паучиная Роза. – А не мне – их.

– Тогда мы предоставим вам новое жилище. – Инвестор был терпелив. – Из золота.

– Мне нравится мое нынешнее.

– Возможно, вас заинтересуют наши товары, – предложил Инвестор. – Приготовьтесь к приему информации.

Восемь часов Паучиная Роза не торопясь просматривала каталоги всевозможных товаров. С возрастом нетерпение оставило ее, а для Инвесторов торговля и торги были смыслом жизни.

Ей предлагались культуры многоцветных, вырабатывающих кислород водорослей и инопланетные духи; сверхфольга из сколлапсировавших атомов для обороны и защиты от радиации; редкие технологии по трансмутации нервных тканей в кристаллические образования; черная гладкая палочка – от ее прикосновения железо становилось настолько мягким, что его можно было мять в руках и придавать любую форму; небольшая великолепно оборудованная подводная лодка из прозрачного металлического стекла, предназначенная для исследований аммониевых и метановых морей; самовосстанавливающиеся шары пейзажного кварца – по мере роста они имитировали рождение, развитие и смерть инопланетной цивилизации; миниатюрный аппарат для путешествий по земле, воздуху и воде – его можно было одеть и застегнуть на себе как костюм.

– Планеты меня не интересуют, – сказала Паучиная Роза. – Не люблю гравитационные колодцы.

– На определенных условиях мы можем предоставить вам гравитационный генератор, – пообещал Инвестор. – Подобно палочке и оружию, генератор будет надежно защищен от взлома и скорее одолжен вам, чем продан. Мы не можем допустить утечку информации по данной технологии.

– Нас и собственные-то технологии погубили, – пожала плечами Роза. – Даже с теми, что уже созданы, мы не можем справиться. Не думаю, что стоит обременять себя новыми.

– Мы продемонстрировали все товары, разрешенные для торговли с вашей расой, – подвел итог лейтенант. – У нас на корабле разнообразнейшие товары, предназначенные в основном для рас, обитающих при очень низкой температуре и очень высоком давлении. Есть и товары, которые, возможно, доставили бы вам огромное удовольствие, но оказались бы смертельными для вас... или для всего вашего вида. Например, литература (непереводимо).

– Инопланетный взгляд на жизнь я могу найти и в земной литературе, – сказала Роза.

– (Непереводимо) – это не совсем литература, – благожелательно разъяснил Инвестор. – Вообще-то это вирус.

На ее плечо спланировал таракан.

– Домашние животные! – воскликнул лейтенант. – Домашние животные! Вы их любите?

– Это единственная моя радость, – ответила Паучиная Роза, не мешая таракану покусывать фалангу ее большого пальца.

– Я должен был догадаться, – сказал Инвестор. – Будьте добры, подождите двенадцать часов.

Роза заснула. Потом проснулась и некоторое время изучала корабль инопланетян в телескоп. Все инвесторские корабли были декорированы фантастическими чеканными украшениями в виде голов зверей, металлических мозаик и горельефов с бытовыми сценками и надписями, среди которых выделялись входы в грузовые отсеки и точные приборы. Однако специалисты обнаружили, что под чеканкой форма корабля всегда была одинаковой: простая призма с шестью вытянутыми прямоугольными гранями. Инвесторы старались тщательно скрыть эту закономерность; но тем не менее именно она и заставляла предполагать, что корабли были найдены, куплены или украдены у более разумной расы. Инвесторы с их эксцентричным отношением к науке и технике были явно не способны построить подобные корабли.

Когда лейтенант возобновил контакт, его мигательные мембраны выглядели бледнее обычного. В руках он держал маленькую крылатую рептилию с длинным зубчатым гребешком того же цвета, что и мембраны Инвесторов.

– Это Вынюхивающий Выгодные Сделки – талисман нашего командира. Мы все его очень любим, но приходится выбирать между потерей любимца и сохранением профессионального престижа. – Инвестор приласкал рептилию, и та крепко вцепилась чешуйчатыми лапками в его толстые конечности.

– Какой он... хорошенький, – вспомнила Роза давно забытое слово времен своего детства и поэтому неприязненно скривилась. – Но я не собираюсь менять свою находку на какую-то плотоядную ящерицу.

– А представьте, как тяжело нам, – пожаловался Инвестор. – Ведь мы обрекаем нашего малыша Вынюхивающего на прозябание в незнакомой среде, кишащей бактериями и гигантскими паразитами... Но делать нечего. Мы предлагаем взять нашего питомца к себе на семьсот плюс-минус пять ваших дней. На обратном пути мы заглянем к вам, и тогда вы решите, что оставляете у себя: нашего любимца или ваше сокровище. Взамен вы должны дать слово не продавать драгоценный камень и никому не говорить о его существовании.

– То есть вы оставляете мне своего любимца в качестве своеобразной гарантии.

Инвестор прикрыл глаза мембранами и приоткрыл шагреневые веки, что означало у представителей его расы глубокое огорчение.

– Он становится заложником из-за вашей жестокой нерешительности, Лидия Мартинес. Откровенно говоря, мы уверены, что во всей Солнечной системе вас может устроить только наш питомец, за исключением, возможно, какого-нибудь новейшего способа самоубийства.

Паучиная Роза была удивлена такой эмоциональностью Инвестора, прежде она с подобным не сталкивалась. Обычно Инвесторы придерживались отстраненного взгляда на жизнь, демонстрируя при случае своеобразное чувство юмора.

Роза наслаждалась ситуацией. Прошли те времена, когда стандартные товары Инвесторов могли ее соблазнить. По сути Паучиная Роза меняла свое сокровище на чувство любопытства, на чувство более слабое и призрачное, чем искусственно подавляемые эмоции. Она хотела вновь ощутить интерес к жизни, занять себя хоть чем-нибудь, кроме бездушных камней и космоса, а предложение Инвесторов звучало очень уж интригующе.

– Хорошо, – согласилась Паучиная Роза. – Пусть будет так: семьсот плюс-минус пять дней и мое молчание.

Роза улыбнулась – за последние пять лет она ни разу не разговаривала с человеком, и такая ситуация ее вполне устраивала.

– Позаботьтесь о нашем Вынюхивающем Сделки, – полупросительно-полуугрожающе произнес Инвестор, постаравшись, чтобы компьютер уловил эти оттенки. – Если из-за какого-нибудь болезненного каприза вам не захочется оставлять малыша у себя, то мы заберем его обратно. Это очень ценное и редкое существо. Инструкции по кормлению и содержанию мы вам перешлем. Приготовьтесь к приему информации.

Инвесторы направили грузовой контейнер с существом в тугую полиуглеродистую «паутину» ее жилища. «Паутина» была натянута на основу из восьми радиальных спиц, скрепленных центробежной силой восьми капсул в форме слез. От удара грузового контейнера «паутина» красиво прогнулась, и восемь массивных металлических слез подтянулись ближе к ее центру. Сверкая под тусклым светом Солнца, «паутина» спружинила и ее вращение замедлилось, передав часть энергии на амортизацию удара. Подобная система стыковки была недорогой и эффективной, ибо контролировать вращение оказалось гораздо проще, чем осуществлять маневры.

Обслуживающие роботы с крючками на ногах, быстро скользнув по полиуглеродистым нитям, магнитными щупальцами и зажимами схватили контейнер. Звеньевым роботом управляла сама Паучиная Роза, и органами чувств ей служили его щупальцы и камеры. Роботы быстро перенесли контейнер в грузовой отсеки, вытащив содержимое, прикрепили к нему небольшую ракету для отправки обратно на корабль Инвесторов.

Ракета вскоре вернулась, корабль Инвесторов улетел, а роботы отправились в ангары и отключились до следующего подрагивания «паутины».

Паучиная Роза прервала связь с роботами и открыла грузовой отсек. Существо влетело в помещение. По сравнению с инвесторским лейтенантом оно казалось миниатюрным, но Инвесторы были очень крупными. Существо доставало Розе до колена и весило, по всей видимости, фунтов двадцать. То теряя, то набирая высоту и музыкально посапывая в незнакомой атмосфере, оно облетело комнату.

От стены отделился таракан и взлетел, громко треща крыльями. Существо с криком ужаса ударилось о потолок и принялось уморительно ощупывать свои конечности в поисках повреждений. Глаза его было полуприкрыты загрубевшими веками. Словно глаза детеныша-Инвестора, внезапно пришло в голову Паучиной Розе, хотя она никогда, как, вероятно, и остальные люди ее расы, не видела маленьких Инвесторов. Ей вспомнилось, как много-много лет назад она слышала что-то о детях и домашних животных – про их большие головы, огромные глаза, про их уязвимость и зависимость. Еще она вспомнила, как презрительно посмеялась над идеей, что какая-то глупая зависимость, к примеру, «собаки» или «кошки» может соперничать с чистотой, экономичностью и спокойным нравом таракана.

Любимец Инвесторов пришел в себя, скорчился на ковре из водорослей и, стоя на коленях, что-то щебетал. На его маленьком, похожем на морду дракона в миниатюре личике застыла хитроватая гримаска, полуприкрытые глаза смотрели настороженно, спичечные ребра поднимались и опускались в такт дыханию. Зрачки его были расширены. Наверное, свет кажется ему слишком тусклым, подумала Паучиная Роза, ведь осветительные приборы на корабле Инвесторов были подобием ультрафиолетовых дуговых ламп, которые лучились голубым светом.

– Надо придумать тебе новое имя, – сказала Паучиная Роза. – По-инвесторски я не говорю, так что твое старое не годится.

Существо дружелюбно посмотрело на нее и встряхнуло длинными полупрозрачными висячими ушами, прикрывающими крошечные слуховые отверстия. У самих Инвесторов таких ушей не было, и это отклонение от нормы очаровало Паучиную Розу, ведь в остальном, не считая крыльев, существо было слишком похоже на маленького Инвестора. От такого сходства бросали в дрожь.

– Я назову тебя Пушок, – сказала Паучиная Роза.

Существо было безволосым, и эту шутку понимала только она сама. Впрочем, все ее шутки отличались именно этим.

Существо затопало по полу. Искусственная центробежная гравитация тоже отличалась от той, к которой он привык дома, – она была меньше гравитации, используемой массивными Инвесторами. Существо обхватило лапками голую ногу новой хозяйки и лизнуло ее колено грубым шершавым языком. Паучиная Роза встревожилась, но все же выдавила смешок – она знала, что Инвесторы были абсолютно не агрессивной расой, и их любимец не мог быть опасен.

Он взволнованно запищал и по сверкающим оптическим нитям вскарабкался ей на голову. Паучиная Роза села к компьютеру и запросила информацию о содержании и кормлении нового питомца.

Инвесторы явно не собирались продавать своего любимца – разобрать инструкции было практически невозможно, они напоминали вторичный перевод с еще более инопланетного, чем инвесторский, языка. Но все же верные себе Инвесторы обратили особое внимание на жизненно важные моменты.

Паучиная Роза расслабилась. Судя по всему, существо было готово есть все что угодно, хотя предпочитало правовращающие протеины и нуждалось в некоторых легкодоступных микроэлементах; оно отличалось чрезвычайной токсиноустойчивостью и не имело кишечной флоры (как, впрочем, и сами Инвесторы; расы, имеющие кишечную флору, считались у них дикарями).

Роза поинтересовалась, чем оно дышит, и тут существо спрыгнуло с ее головы и пронеслось по клавиатуре, чуть не стерев всю программу. Она прогнала его и попыталась отыскать хотя бы что-то понятное среди десятков инопланетных диаграмм и запутанной технической информации. Внезапно Паучиная Роза заметила нечто, знакомое ей по многолетнему опыту промышленного шпионажа: генетическую схему.

Паучииая Роза нахмурилась. Вероятно, она пропустила важные пункты по уходу и в итоге сразу перескочила на научную информацию. Просмотрев первые абзацы, она наткнулась на трехмерное изображение невероятно сложной генетической конструкции с длинными спиральными цепочками инопланетных генов, обозначенных фантастическими цветами. Генетические цепочки обвивали длинные спиральные иглы, лучеобразно расходящиеся от плотного центрального пучка. Другая группа тугозакрученных спиральных цепочек соединяла иглы между собой. Судя по узлам соединения, эти цепочки придавали реактивную способность отдельным составляющим генетического материала. Паучиная Роза поняла это, заметив ореолы цепочек служебных протеинов, ответвляющихся от некоторых активированных генов.

Паучиная Роза улыбнулась. Несомненно, искусный генетик-шейпер сумел бы извлечь огромные выгоды из всех этих схем. Ее забавляла мысль о том, что этого никогда не случится. Перед ней была явно какая-то сложная производственно-генетическая система инопланетного происхождения, ибо она содержала гораздо больше генетических ресурсов, чем требовалось любому живому существу.

Паучиная Роза знала, что сами Инвесторы никогда не экспериментируют в области генетики, и гадала, какая же из известных девятнадцати разумных рас создала такую систему. Возможно, ее истоки находились вне зоны экономической активности Инвесторов, а возможно, она осталась от одной из вымерших рас.

Роза сомневалась, не стоит ли стереть информацию. В случае ее смерти данные могли попасть в плохие руки. Мысли о собственной смерти вызвали первые тревожные признаки глубокой депрессии. Роза минуту размышляла, позволив этому яркому ощущению окрепнуть. Инвесторам не следовало оставлять ей эти данные, вероятно, они недооценили способности вкрадчивых и обаятельных шейперов-генетиков с их искусственно стимулированным предельно высоким коэффициентом интеллекта.

В голове у нее шумело. На мгновение эмоции вырвались на свободу с яростью окруженных воинов. Паучиная Роза почувствовала болезненную зависть к Инвесторам – презрительные и уверенные в себе, они могли путешествовать среди звезд, наживаясь на так называемых «низших расах». Ей хотелось подняться на борт волшебного корабля, улететь с ними на много световых лет подальше от человеческих слабостей и ощутить лучи инопланетного солнца на своей коже. Ей хотелось кричать и вновь почувствовать себя той девчонкой, которая сто девяносто три года назад, катаясь на каботажном судне у побережья Лос-Анджелеса, кричала просто от восторга. Такое всепоглощающее чувство она испытывала лишь в объятиях мужа, погибшего 30 лет назад. Погибшего... Тридцать лет...

Трясущимися руками Паучиная Роза открыла ящик под приборной панелью и вдохнула легкий озонистый запах медицинского стерилизатора. Неловко откинув сверкающие волосы с пластиковой вены на виске, Роза ввела в нее шприц, нажала раз, сомкнула веки, нажала второй раз, отложила шприц, с остекленевшими глазами перезарядила его и убрала обратно в ящик.

Роза поднесла к глазам склянку и отсутствующе на нее посмотрела. Склянка была почти полной, значит, синтезировать новую порцию лекарства придется не раньше чем через несколько месяцев. Как всегда после инъекции, ощущение было такое, словно на ее мозг кто-то наступил. Она сохранила информацию Инвесторов и рассеянно занесла ее в дальний уголок памяти. Существо, сидящее на панели лазерного управления, что-то коротко пропело и принялось чистить крыло. Вскоре Паучиная Роза пришла в себя, улыбнулась – она привыкла к этим внезапным выплескам эмоций – и приняла таблетку транквилизатора, чтобы унять дрожь в руках, а затем нейтрализующую капсулу, чтобы уменьшить нагрузку на желудок.

Потом она поиграла с существом, пока то в изнеможении не заснуло. Четыре дня Роза заботливо кормила питомца, опасаясь перекормить: как и его прототипы Инвесторы, существо было жадным и могло себе навредить. Несмотря на шероховатую кожу и вялость, малыш уже нравился Розе. Устав выпрашивать пищу, он часами играл с бантиком на нитке или сидел у нее на голове, уставившись в экран и наблюдая за тем, как хозяйка управляет роботами-горнорабочими в зоне Колец. На пятый день, проснувшись, Паучиная Роза обнаружила, что ее питомец прикончил и сожрал четырех самых крупных и жирных тараканов. Даже не стараясь подавить переполнявший ее праведный гнев, Роза обошла всю станцию в поисках существа. Самого питомца она не нашла, но в ванной обнаружила клинообразный кокон его размера.

Похоже, существо впало в спячку. Роза простила ему тараканов. Они, в конце концов, имелись в избытке и к тому же соперничали с ним в борьбе за привязанность хозяйки, так что в некотором роде это происшествие ей льстило, но острое беспокойство было сильнее. Она тщательно изучила кокон: он состоял из перекрывающих друг друга внахлест широких полос какого-то хрупкого полупрозрачного вещества – засохшая слизь? – легко крошащегося под ее ногтями. Кокон не был идеально ровным, небольшие едва заметные выступы могли быть коленями и локтями существа. Роза снова сделала себе внутримозговую инъекцию.

Неделю, пока существо находилось в спячке, она провела в непрерывной тревоге и тщательнейшим образом, часами, изучала данные Инвесторов, но для ее скромных познаний они были слишком запутанными. По крайней мере было ясно, что существо не умерло: кокон был теплым и иногда шевелился.

Паучиная Роза спала, когда существо начало выбираться из кокона. Заранее запрограммированные мониторы предупредили ее, и по первому же сигналу она поспешила к кокону.

Он раскалывался. По перекручивающимся хрупким слоям пошла трещина, и воздух ванной наполнился теплым запахом животного.

Затем появилась лапа: маленькая лапка с пятью пальцами, покрытая блестящим мехом. Потом проклюнулась вторая, обе лапы схватились за края трещины и разломили кокон. Существо, откинув остатки кокона, человеческой шаркающей походкой выступило на свет и ухмыльнулось.

Оно было похоже на небольшую обезьянку: миниатюрное, мягкое и блестящее. За раздвинутыми в улыбке тонкими человеческими губами виднелись крошечные человеческие зубы. Его крепкие упругие ножки заканчивались маленькими нежными младенческими стопами. Крылья исчезли. Глаза были того же цвета, что и ее глаза. На круглом личике с кожей млекопитающего играл здоровый румянец.

Существо подпрыгнуло, и Паучиная Роза увидела, как вибрирует его розовый язычок, выговаривая слоги человеческой речи.

Оно прыгнуло и обхватило лапками ее ногу. Паучиная Роза почувствовала страх, удивление, огромное облегчение и погладила мягкий красивый блестящий мех на его круглой головке.

– Пушок, – сказала она. – Я рада. Я так рада.

– Ва-ва-ва, – забормотало существо детским срывающимся голоском, копируя ее интонацию, прыгнуло к остаткам кокона и, оскалив зубы, принялось жадно его уплетать.

Теперь Паучиная Роза поняла, почему Инвесторы с такой неохотой расстались со своим талисманом. Это был поистине бесценный товар – генетический комплекс, улавливающий желания и потребности любой расы и приспосабливающийся к ним в считанные дни.

Сейчас она удивлялась, как Инвесторы вообще могли его ей отдать, если полностью осознавали возможности своего питомца. Паучиная Роза очень сомневалась в том, что Инвесторы разобрались в сложной информации, прилагавшейся к существу. Возможно, команда корабля получила своего Любимца от других Инвесторов, уже в форме рептилии. И существовала вероятность (от этой мысли у нее мурашки побежали по коже), что существо было старше всей расы Инвесторов.

Паучиная Роза вгляделась в своего питомца, в его чистые, добрые, доверчивые глаза. Маленькими теплыми сильными ручками он ухватил ее за пальцы. Не в силах противиться, Паучиная Роза прижала его к груди, и он захлебнулся от восторга. Да, возможно, это существо жило уже сотни или тысячи лет, согревая любовью (или похожим чувством) самые разные расы.

И, конечно, никто не причинял ему зла. Даже у самых ожесточенных и озлобленных представителей ее расы были тайные слабости. Паучиная Роза вспомнила рассказы об охранниках концлагерей, которые бесстрастно расправлялись с мужчинами и женщинами и при этом заботливо кормили зимой голодных птиц. Страх порождает страх и ненависть, но кто мог бояться или ненавидеть это существо, равно как и противиться его волшебному очарованию?

Оно было неразумным – в разуме оно не нуждалось – и бесполым. Способность размножаться обесценила бы его как товар. К тому же Паучиная Роза сомневалась, что такой сложный организм мог зародиться в утробе. Его гены надо было построить цепочка за цепочкой в какой-то невероятной лаборатории.

Проходили дни и недели. Способность существа улавливать малейшие оттенки настроения хозяйки казалась поистине чудесной. Оно всегда было рядом с Паучиной Розой, когда той хотелось этого, и наоборот. Иногда Роза замечала, как оно, странно кувыркаясь и подпрыгивая, что-то бормотало, словно разговаривало с самим собой, или охотилось и поедало тараканов. Существо не доставляло никаких хлопот и, случайно разлив или опрокинув что-нибудь, всегда незаметно убирало за собой. Его экскременты ничем не пахли, и существо пользовалось тем же туалетом, что и Паучиная Роза.

От неразумного животного его отличали только эти особенности поведения. Однажды, только однажды, оно слово в слово повторило предложение, сказанное Паучиной Розой, но немедленно уловило ее реакцию – неприятное удивление – и больше никогда не пыталось копировать человеческую речь.

Спали они в одной постели. Иногда во сне Паучиная Роза чувствовала, как существо обнюхивает ее кожу теплым носом, словно стараясь сквозь поры уловить искусственно подавленные чувства и эмоции. Нередко оно прижимало свои крепкие ручки к шее или позвоночнику Паучиной Розы, терлось о них, и тогда ее затекшие мускулы благодарно расслаблялись. Днем Паучиная Роза этого не допускала, но ночью, когда сон ослаблял самодисциплину, они становились ближе.

Со дня отлета инвесторского корабля прошло уже шестьсот дней. Паучиная Роза смеялась при мысли о предстоящей выгодной сделке.

Собственный смех ее уже не пугал. Она даже уменьшила дозы нейролептиков и депрессантов. Ее питомец был счастлив, когда она чувствовала себя счастливой, и ей в его присутствии было легче переживать свою застарелую грусть. Прижимая к груди своего любимца, роняя слезы исцеления в его сверкающий мех, Паучиная Роза понемногу научилась без страха думать о былых горестях и несчастьях. Она плакала и раскачивалась, а питомец слизывал ее слезы, пробуя на вкус химикаты эмоций и принюхивался к дыханию и коже хозяйки, крепко обнимая ее. Паучиная Роза чувствовала себя старой, ужасно старой, но какое-то дотоле неизвестное чувство целостности помогало переносить это. Ее прошлое было бурным и жестоким, а с мучительным чувством вины она так и не смогла справиться и поэтому искусственно подавляла его.

Впервые за последние десятилетия впереди у Паучиной Розы появилась смутная цель. Ей хотелось снова увидеть людей – десятки, сотни людей; ей хотелось, чтобы они восхищались ею, защищали ее, ценили, а она бы любила их, ведь с ними она была бы в большей безопасности, чем вдвоем со своим питомцем...

Все началось в тот вечер, когда Матка отозвала своих сторожевых псов. Я ходил под псами целых два года. С момента своего дезертирства.

Мое посвящение, мою свободу от псов, собирались отмечать в доме Арвина Кулагина. Кулагин, влиятельный и богатый механист, владел комплексом жилых и производственных помещений на внешнем периметре цилиндрического пригорода.

Он встретил меня в дверях и вместо приветствия протянул мне золотой ингалятор. Шумная вечеринка шла уже полным ходом. По случаю приема нового члена Полиуглеродная лига всегда собиралась в полном составе.

При моем появлении, как это и бывало обычно, собравшиеся одновременно поежились, будто из дверей на миг потянуло ледяным сквозняком. Все из-за псов. Компания вдруг заелозила, голоса зазвучали громче и несколько театрально, в движениях людей как-то сразу проявилась заученная, искусственная элегантность... Каждой отдельной ослепительной улыбки, обращенной в мою сторону, с избытком хватило бы на добрую дюжину агентов службы безопасности.

Улыбка Кулагина тоже была слегка стеклянной:

– Ландау? Большая честь для меня. Добро пожаловать. Вижу, ты принес с собой то, что причитается Матке? – Его острый взгляд многозначительно скользнул по контейнеру, укрепленному на моем бедре.

– Разумеется, – ответил я.

У человека под псами секретов нет. Два года, два долгих года мне пришлось трудиться над тем, что ныне я принес в дар Матке, и каждый мой шаг был зафиксирован, записан на пленку недремлющими псами. Они и теперь продолжали записывать все, что происходило вокруг. Ведь именно для этого они и были созданы специальным бюро Службы безопасности Царицына Кластера – СБ ЦК. Долгих два года они писали на пленку все, происходящее вокруг меня. Все события, все разговоры. Мои и чужие. Все подряд.

– Теперь лига имеет полную возможность взглянуть поближе, – сказал Кулагин, – на тех самых сук, которых мы привыкли облаивать на все корки. – Он игриво подмигнул камере, вмонтированной в морду сторожевого пса, после чего быстро взглянул на часы. – Осталось меньше часа до того, как ты выйдешь из-под псов, Ганс. А затем мы как следует повеселимся. – Он жестом пригласил меня пройти внутрь. – Свистни роботам, если тебе что-то понадобится.

Жилище Кулагина было просторным и элегантным: классическая отделка и нежный запах цветущих ноготков.

Этот пригород назывался Фрот. Он был излюбленным местом сборищ Полиуглеродной лиги. Кулагин жил на ободе пригорода, что позволяло ему использовать эффект вращения. Центробежная сила обеспечивала ему десятую часть g. Стены помещения были расчерчены полосами, чтобы любой мог понять, где верх, а где низ; повсюду были расставлены такие предметы роскоши, как «диваны», «столы», «стулья» и прочая гравитационная мебель. Потолок был усеян крючьями, с которых свисали излюбленные Кулагиным ноготки: пышные водопады малоприятно пахнущей зелени, утыканные цветами размером с мою голову.

Я прошел в комнату и остановился, зайдя за спинку дивана, чтобы хоть немного замаскировать двух мерзейших тварей, что таскались за мной повсюду. Поманив пальцем одного из кулагинских роботов, я получил от него грушу с выпивкой – хотелось расслабиться после действия ингалятора.

Я наблюдал. Вечеринка распалась на отдельные группы. Около входа – Кулагин со своими ближайшими сподвижниками, невозмутимыми агентами СБ и чиновниками-механистами, членами правлений банков Царицына Кластера. Неподалеку от них группа профессоров и преподавателей из университетского городка Космических метасистем обсуждала узкопрофессиональные вопросы с парой орбитальных инженеров. Под потолком шейперы-дизайнеры, зацепившись за крючья, толковали об изменчивости форм и приспособляемости. Прямо под ними возбужденная чем-то группа «цикад», простых обывателей Царицына Кластера, вращалась в воздухе, напоминая движение огромных колес старинного часового механизма.

В задней части комнаты, обращаясь к толпе слушателей, рассевшихся на стульях с тонкими ножками, ораторствовал Уэллспринг. Я осторожно перепрыгнул через диван и заскользил в ту сторону. Тут же раздалось громкое противное жужжание пропеллеров: псы последовали за мной.

Уэллспринг был самым моим близким другом в Царицыном Кластере. Именно он и склонил меня к дезертирству, когда занимался на Совете Колец закупками льда для проекта по созданию на Марсе плодородных почв. Псы никогда не беспокоили этого человека; его дружеские отношения с Маткой были общеизвестны. Уэллспринг был живой легендой Царицына Кластера.

В тот вечер он собирался на прием к Матке и был одет соответственно. На голове, слегка придавив взъерошенные темные волосы, сияла платиновая диадема. Свободная блуза из металлической парчи с разрезными рукавами, под ней – нижняя черная блуза, посверкивавшая мелкими блестками. Завершали этот наряд усыпанная драгоценностями юбка в стиле «Инвестор» и высокие, до колен, шнурованные сапоги, плотно облегавшие толстые икры. Неистово мечущаяся бахрома из украшенных драгоценными камнями витых шнуров то и дело приоткрывала массивные бедра Уэллспринга, отлично приспособленные к сильным гравитационным полям: королева-рептилия предпочитала большую силу тяжести. Он был влиятельным и могущественным человеком этот Уэллспринг; никто не знал его уязвимых мест. Если такие и имелись, они могли скрываться только в его прошлом.

Сейчас Уэллспринг вовсю философствовал. Его слушатели, математики и биологи, преподаватели и профессура из университета Космических метасистем Царицына Кластера, поспешно раздвинулись, освобождая место для меня и псов; по их лицам блуждали напряженные, кривые улыбки.

– Вы требуете от меня четких определений? – говорил Уэллспринг, сопровождая свои слова изысканными жестами. – Ну что ж. Под термином «мы» я подразумеваю не только вас, цикад. И даже не все так называемое человечество. В конце концов, ведь и шейперы конструируются на основе генов, запатентованных ре-шейперскими фирмами, не так ли? Строго говоря, вас всех смело можно отнести к категории промышленных артефактов!

Аудитория застонала. Уэллспринг удовлетворенно улыбнулся.

– Механисты, в свою очередь, – продолжал он, – постепенно избавляются от человеческой плоти, предпочитая кибернетические формы существования. Так? Отсюда следует, что мой термин «мы» может и должен быть соотнесен с любой гностической, познавательной метасистемой четвертого уровня сложности по Пригожину.

Профессор-шейпер сунул наконечник ингалятора в раскрашенную ноздрю, затянулся и сказал:

– Не могу с вами согласиться, Уэллспринг. Вся эта невозможная оккультная чепуха насчет уровней сложности уже привела к тому, что порядочная наука в ЦК стоит на краю гибели.

– Типичный образчик примитивной причинно-линейной логики! – парировал Уэллспринг. – Вы, консерваторы, вечно ищете себе точку опоры вне уровней гностической метасистемы. Очевидно, что всякое разумное существо обязано уметь абстрагироваться от любого из нижних уровней пригожинского горизонта событий. Сейчас настало время, когда мы должны перестать озираться вокруг в поисках твердой почвы под ногами. Нам давно пора научиться ставить в центр событий именно самих себя. А если кому-то нужна точка опоры, то, находясь в центре событий, не следует искать ее под ногами; из окружающего нас множества таких точек мы можем свободно выбрать себе любую!

Уэллспринг сорвал-таки аплодисменты. С видимым удовольствием дослушав их, он продолжил:

– Вы не можете со мной не согласиться Евгений: Царицын Кластер, оказавшись в совершенно новом моральном и интеллектуальном климате, переживает сейчас пору своего расцвета. Непредсказуемость этого процесса, невозможность свести его к сухим цифрам – вот что пугает вас как ученого. Постгуманизм ставит во главу угла не только свободу, но и изменчивость форм; его метафизика достаточно бесстрашна, чтобы охватить своим пониманием весь живой мир именно таким, каков он есть. И именно это понимание позволяет нам осуществлять такой экономически абсурдный проект, как создание среды обитания на Марсе, который вы, со своим псевдопрагматическим складом ума, просто не в состоянии воспринять, не в состоянии даже оценить те неисчислимые выгоды, которые он нам принесет.

– Оставьте ваши семантические кунштюки! – возмущенно фыркнул профессор.

Я видел его впервые и подозревал, что Уэллспринг затащил его сюда исключительно с целью сперва насадить на крючок, а затем подвергнуть публичному избиению.

Лично у меня некоторые аспекты постгуманизма, исповедуемого теперь в ЦК, вызывали самые серьезные сомнения. Впрочем, открытый отказ от поисков каких-либо моральных критериев был сильной стороной этого учения и, безусловно, делал нас более свободными. Глядя на возбужденные, исполненные энтузиазма лица тех, кто слушал Уэллспринга, я невольно сравнивал их с унылыми, бесцветными, деланно бесстрастными физиономиями, некогда окружавшими меня. Я вспомнил давние обманы, хитрость и лукавство... После двадцати четырех лет, проведенных в рамках жесткой дисциплины, установленной в своих владениях Советом Колец, после двух долгих лет под псами, сегодняшнее мое освобождение от этого страшного пресса было подобно взрыву.

Я втянул носом новую порцию фенетиламина – природного амфетамина – и сразу почувствовал легкое головокружение. Мою голову заполнило раскаленное ур-пространство первичного деситтеровского космоса, готовое в любой момент совершить прыжок Пригожина в нормальный пространственно-временной континуум на второй пригожинский уровень сложности. Постгуманизм учил людей мыслить в категориях скачков и пароксизмов, в категориях структур, группирующихся вокруг неких уровней, имевших не поддающиеся адекватному описанию очертания. Впервые подобный подход предложил древний земной философ Илья Пригожин. Я начал воспринимать это учение все более непосредственно по мере того, как мое, сперва не слишком сильное, влечение к ослепительной Валерии Корстштадт нарастало и конденсировалось, пока не сколлапсировало в узловатый тугой клубок неистового желания; желания, которое даже самые сильные супрессанты не могли разрушить, а лишь слегка притупляли.

Валерия скользила по комнате. Тяжелые, украшенные драгоценными камнями, витые шнуры бахромы на ее юбке медленно извивались, словно сытые змеи. Она была красива безличной красотой обновленных; лицо ее покрывала искусная, возбуждающая и соблазнительная роспись. Сейчас я хотел ее больше всего на свете. И с самой первой нашей встречи, после первого мимолетного флирта, я знал, что между нами стоят только псы.

Уэллспринг тронул меня за плечо. Пока я стоял, восхищенно глядя на Валерию Корстштадт и изнывая от вожделения, он закончил свои философствования; его, аудитория рассосалась.

– Долго еще, сынок? – спросил он.

Вздрогнув, я автоматически взглянул на наручные часы:

– Осталось всего двадцать минут, Уэллспринг.

– Отлично, сынок. – За Уэллспрингом водилась слабость: он любил пользоваться старинными словечками вроде вот этого «сынок». – Когда псы уберутся, нынешний вечер будет принадлежать только тебе. Я тоже уйду, чтобы не затмевать час твоего торжества. Кроме того, меня ждет Матка. Ты принес с собой то, что ей причитается?

– Ваши пожелания исполнены в точности, – сказал я, отлепил от бедра пластырь, достал из-под него коробочку и передал ее Уэллспрингу.

Он ловко приподнял своими сильными пальцами тугую крышку, заглянул внутрь, помолчал секунду и, громко рассмеявшись, воскликнул:

– Боже! Какая красота!

Затем он резко убрал коробочку в сторону. Дар Матке заблистал в воздухе над нашими головами. То был искусственный самоцвет, размером с детский кулак, грани которого сверкали зеленью и золотом эндолитического лишайника. Драгоценный камень медленно опускался вниз, вращаясь и отбрасывая на наши лица маленькие цветные зайчики.

Он уже почти упал, как вдруг откуда-то возникший Кулагин подхватил его самыми кончиками растопыренных пальцев. Левый глаз Кулагина, искусственный имплант, блестел от возбуждения.

– Ейте Дзайбацу? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Они синтезировали камень. Но сам эндолитический лишайник – моя интеллектуальная собственность. – Я краешком глаза отметил, что вокруг нас уже успела собраться группка зевак, и добавил, повысив голос: – Наш хозяин – истинный ценитель подобных вещей.

– Только с финансовой точки зрения. – Кулагин говорил спокойно, но очень умело подчеркивал тоном важность своих слов. – Теперь я понимаю, почему ты запатентовал процесс на свое имя. Поразительное достижение. Ни один Инвестор не сможет противостоять непреодолимо влекущей к себе силе ожившего камня. Не так ли, друзья? Недалек тот день, когда посвящаемый сегодня новый член нашей лиги будет очень богатым человеком.

При этих словах я быстро взглянул на Уэллспринга, но тот сперва незаметно для остальных приложил палец к губам, а потом громко продолжил:

– И это богатство поможет ему превратить Марс в цветущий сад. Ему и нам. Отныне мы не будем зависеть от чужих прихотей при финансировании нашего проекта. Друзья! Всем нам предстоит пожинать плоды великих достижений Ландау, его новых открытии в области генетики. – Уэллспринг взял самоцвет и спрятал его в коробочку. – Сегодня я буду иметь честь преподнести эту драгоценность в дар Матке. Это для меня даже двойная честь, поскольку есть и моя заслуга в том, что творец этого чуда сегодня с нами!

Он неожиданно рванулся по направлению к выходу; его мощные ноги мелькнули над нашими головами. Вылетая в дверь, Уэллспринг на прощание крикнул:

– Прощай, сынок! И пусть ни один пес отныне никогда не переступит твоего порога!

С уходом Уэллспринга потянулись к выходу те гости, что не входили в Полиуглеродную лигу. Около дверей образовалась толкучка, почти свалка из сплетничающих людей и суетливо подающих им головные уборы роботов. Когда удалился последний из доброжелателей, лига сразу притихла.

Кулагин провел меня в дальний угол своей студии, где члены лиги уже выстроились в два ряда, вооружившись краской и серпантином. Некий запашок застарелой тлеющей вражды и надежды на грядущее отмщение придавал особый, острый привкус предстоявшему увеселению. Я тоже взял пару баллончиков краски с подноса у подскочившего ко мне шустрого кулагинского робота.

Время мое подошло вплотную. Два долгих года я строил планы, которые позволили бы мне присоединиться к Полиуглеродной лиге. Они были мне нужны. Я чувствовал, они тоже во мне нуждались. Я устал от окружавшей меня подозрительности, устал от натянутой вежливости. Устал жить под стеклянным колпаком, под вечным надзором неусыпных псов. Жесткие рамки режима, которому приходилось подчиняться, теперь рухнули. Слишком внезапно, слишком болезненно. Меня вдруг начало трясти, и я никак не мог унять эту непроизвольную дрожь.

Псы вели себя как ни в чем не бывало, продолжая до самой последней секунды упорно записывать все, что творилось вокруг. Вдруг сборище хором начало скандировать цифры обратного отсчета. Точно при счете ноль оба пса развернулись и направились к дверям. И были встречены настоящим шквалом краски и спутывающихся на лету, прилипающих друг к другу лент серпантина. Секундой раньше псы свирепо набросились бы на своих мучителей и беспощадно с ними расправились. Но не сейчас. Сейчас старая их программа кончилась, и до тех пор, пока не загрузят новую, псы будут почти беспомощны, представляя собой неодушевленную, безответную мишень. С каждым удачным попаданием члены лиги разражались диким хохотом и воплями восторга. Они не знали жалости; прошла почти минута, прежде чем униженные и оскорбленные, полуослепшие от краски и обрывков липкой бумаги псы смогли кое-как, хромая и пошатываясь, добраться до выхода.

Массовая истерия подняла и меня на своей мутной волне. Торжествующие вопли сами собой рвались сквозь стиснутые зубы. Меня пришлось силой удерживать от намерения броситься за псами наружу, чтобы и там продолжить сладостную расправу. Крепкие руки втащили меня обратно в комнату, я повернулся лицом к моим новым друзьям. По моей коже пробежали мурашки, настолько меня потрясло кровожадное выражение, застывшее на десятках лиц. С этих лиц будто содрали кожу. Бешеные глаза, глядевшие на меня из глубины кровоточащих кусков мяса...

Меня подхватили на руки и стали передавать по кругу, от одного к другому. Даже те из них, с кем я был знаком, сейчас казались мне абсолютно чужими. Их руки рвали с меня одежду; напоследок отняли даже компьютерный браслет. Наконец, совершенно голый, я очутился посреди комнаты.

Я стоял в кругу чужаков и дрожал крупной дрожью. Ко мне приблизился Кулагин. На его лице застыло жесткое, неприступное выражение, маска. Он священнодействовал. В руках он держал охапку черной материи. Когда он одним движением накинул ее мне на голову, я понял, что это капюшон. Он наклонился к моему уху и жарко прошептал:

– Теперь ты отправишься далеко, друг.

Затем Кулагин поправил на мне капюшон и затянул завязки. Материя оказалась чем-то пропитанной: я почувствовал резкий неприятный запах. Руки и ноги стало покалывать. Вскоре они совершенно онемели; по телу постепенно разливалось тяжелое тягучее тепло. Я почти перестал слышать посторонние звуки, почти перестал ощущать пол под ногами. Потом я потерял равновесие и внезапно упал, проваливаясь в бесконечность.

Не могу сказать, открыты были мои глаза или нет, – не знаю. Но я видел. Из глубины тумана, который нельзя описать словами, мне навстречу рвались вспышки холодного, пронзительно яркого света. То была Ночь Великого Катализа, стылая пустота, всегда таящаяся по ту сторону уютной домашней теплоты нашего сознания, пустота безбрежная и безжалостная, пустота более пустая, чем сама смерть.

Обнаженный, я плыл в этом космосе, плыл неизвестно куда; холод был невыносим, я ощущал, как его медленный яд постепенно завладевает каждой мельчайшей клеточкой моего тела. Я ощущал, как бледное слабое тепло, сущность моей жизни, аура, покидает меня, источаясь переливающейся плазмой полярного сияния с кончиков моих бесчувственных пальцев. Я продолжал падать; последние жалкие остатки тепла слабыми толчками уходили из меня, бесследно пропадая во всепожирающей бездне космоса. Тело мое побелело, сделалось жестким, покрылось изморозью, проступившей на коже из каждой поры. Меня охватил беспредельный ужас, ощущение того, что я никогда не умру, а буду вечно падать и падать в эту жуткую непознаваемую бездну, что разум мой будет съеживаться от страшного холода, пока не превратится в одну-единственную, насквозь промороженную спору, не содержащую ничего, кроме страха и одиночества.

Время растянулось и почти остановилось. Длящиеся целую вечность эпохи укладывались между несколькими ударами пульса. Но вот я увидел впереди проблеск, белый пузырь, неясную кляксу света, расщелину, ведущую из этого космоса в другой, в лежащее совсем рядом царство сияющего, но чуждого великолепия. Я взглянул туда, я провалился в это царство, пронесся сквозь, и... оказался внутри самого себя. Резкий, раздражающий переход.

Я пришел в сознание, очутившись на мягком полу кулагинской студии. Капюшона на мне уже не было; одежду мне теперь заменяла свободная мантия, стянутая расшитым узорами поясом. Кулагин и Валерия Корстштадт помогли мне подняться на ноги. Меня покачивало, я не успевал смахивать с ресниц непроизвольно текущие слезы, но я заставил себя стоять, и лига разразилась приветственными возгласами.

Кулагин стоял рядом, обнимал меня, подпирал своим плечом и монотонно шептал:

– Помни о холоде, брат. Когда твоим друзьям необходимо тепло, дай его им; но помни о холоде. Когда наша дружба вдруг причинит тебе боль, прости нас; но помни о холоде. Когда чужая глупость станет вводить тебя в искушение, сумей устоять; но помни о холоде. Ибо ты был далеко и вернулся к нам обновленным. Но помни о холоде, помни. Всегда и везде. Помни о холоде.

Закончив наставление, Кулагин сообщил мне мое новое тайное имя, после чего прижался раскрашенными губами к моей щеке. Я безвольно висел на его плече, мое тело сотрясали рыдания. Приблизившаяся Валерия обняла меня тоже; Кулагин, улыбаясь, высвободился и тихо отплыл в сторону.

Члены лиги, один за другим, брали меня за руки, быстро прижимались губами к моей щеке, бормоча поздравления. Лишившись дара речи, я мог только кивать им в ответ. Тем временем, заняв место Кулагина, моим ухом завладела Валерия Корстштадт. Она жарко зашептала свою женскую молитву:

– Ганс, Ганс! Ганс Ландау! Это не все, Ганс Ландау! Остался еще один ритуал, исполнить который взялась я. Этой ночью во Фроте нам будет принадлежать прекрасная комната, священное место, порог которого никогда не преступит ни один железный кобель со стеклянными глазами. Ганс Ландау, сегодня ночью это великолепное место будет принадлежать нам, нам одним!

Зрачки ее глаз были расширены, под ушами и вдоль скул горели пятна румянца. Она явно находилась под воздействием гормональных половых стимуляторов. Я полной грудью вдохнул легкий сладковатый антисептический запах смешанной с потом косметики; у меня перехватило горло, и я опять задрожал.

Валерия вывела меня в холл. Кулагинская дверь наглухо закрылась за нами, превратив гул продолжавшегося там веселья в слабое неясное бормотание.

Псы остались в прошлом. Два пласта реальности, в которых я раньше существовал по отдельности, теперь оказались склеенными, точно магнитофонная лента. Но чувство ошеломленности не проходило. Валерия взяла меня за руку, и мы, надев воздушные ласты, отправились по коридору к центру жилого массива. Я механически улыбался попадавшимся нам навстречу цикадам; для меня они были теперь людьми из другой эпохи. Совсем рядом с ними Полиуглеродная лига предавалась неистовой вакханалии, а они продолжали трезво и рассудительно заботиться о хлебе насущном и дне грядущем.

Внутри Фрота ничего не стоило потеряться. Он был задуман и построен как противовес, как овеществленный бунт против жестко зарегламентированной архитектуры других пригородов ЦК. Огромный пустой цилиндр наполнили вспененным пластиком, пузыри которого затем принимали свою окончательную форму, подчиняясь лишь законам топологии и поверхностного натяжения. Внутренние холлы устроили позднее; двери и воздушные люки в скошенных стенах были установлены вручную. Фрот по праву славился своими безумствами и безалаберной гостеприимностью.

Особой славой пользовались приваты – помещения для свиданий и дел интимного толка, не нуждающихся в афишировании. В любовном, щедром и заботливом оборудовании этих убежищ, свободных от какого-либо надзора, гражданский дух ЦК проявлял свои самые сильные стороны. Никогда раньше мне не приходилось бывать ни в одном из таких приватов, ибо есть границы, переступать через которые человеку под псами не дозволяется. Но слухи доходили и до меня. Доходили сплетни: мрачно-похотливое злословие коридоров и баров, обрывки самых разнузданных домыслов, клочки уклончивых разговоров, мгновенно стихавших при появлении псов. Все, все что угодно, могло произойти в привате, но ни одной живой душе, кроме побывавших там любовников да уцелевших участников самых крутых разборок, как ни в чем не бывало возвращавшихся часом позже к обыденной жизни, не дано было знать, что же именно там произошло...

Когда центробежная сила упала почти до нуля, мы поплыли. Валерия спешила, она влекла меня за собой, как на буксире. По мере приближения к оси вращения пузыри Фрота становились все больше; наконец мы оказались в тихом районе, постоянном месте жительства самых богатых.

И вот мы – у самых дверей самого знаменитого из всех приватов, привата «Топаз», молчаливого свидетеля бесчисленных шалостей и проказ элиты ЦК. Ни один из других приватов Фрота не мог сравниться своей изысканностью с «Топазом».

Небрежно смахнув тонкую пленку пота, образовавшуюся на ее шее и раскрасневшемся прекрасном лице, Валерия Корстштадт взглянула на часы. Нам осталось ждать совсем ничего. Вот раздались сочные и чистые удары электронного гонга, извещавшие нашего предшественника о том, что его время вышло. Дверные запоры автоматически открылись. Я гадал, кто именно из членов весьма узкого круга сильных мира сего выйдет сейчас из привата.

Я теперь не под псами, и мне очень хотелось взглянуть этому человеку в глаза. Взглянуть как равному, смело.

Мы все еще ждали. Уже шло наше время, приват принадлежал нам по праву; каждый потерянный миг больно царапал подсознание. Оставаться в привате после того, как законное время вышло, считалось в ЦК верхом неприличия. Выждав еще пару мгновений, Валерия побледнела от злости и решительно распахнула дверь.

Воздух был полон крови. В невесомости роилось целое облако полусвернувшихся черновато-красных пузырьков.

В самом центре комнаты плавал самоубийца. Его обмякшее тело медленно вращалось в сторону, обратную той, куда еще бил быстро слабеющий фонтан крови из его перерезанного горла. Сведенные последней судорогой пальцы правой руки намертво сжимали сверкающий скальпель. На трупе был надет внешне неброский черный комбинезон консервативного механиста.

Когда тело повернулось еще раз, я разглядел вышитую на груди комбинезона эмблему советника Матки. Его череп, частично металлический, весь был покрыт липкой коркой сворачивающейся крови; ничем не примечательное лицо хранило мрачное выражение; длинная спутанная кровавая бахрома, свисавшая с горла, частично прикрывала это лицо, словно вуаль.

Мы вляпались в какое-то грязное дело, касавшееся лишь высших сфер ЦК.

– Надо немедленно вызвать сюда агентов СБ, – сказал я. В ответ прозвучали всего два слова.

– Не теперь! – решительно отрезала Валерия.

Я заглянул ей в глаза. Они потемнели от нарастающего вожделения. Соблазн, всегда таящийся в запретном, мгновенно запустил в нее свои острые когти. Валерия медленно оттолкнулась от мозаичной стены; длинная лента полузасохшей крови прилипла к ее бедру, натянулась и лопнула.

Приваты – то место, где люди лицом к лицу встречаются с глубинными основами своего бытия, контуры которого становятся размытыми и неясными. В этом странном, исполненном тайного смысла месте наслаждение и смерть порой сливаются в экстазе. Так и для женщины, которой я поклонялся, все когда-либо происходившие в этом помещении церемонии и обряды слились в одну бесконечную череду.

– Скорее, – сказала она низким и хриплым голосом. Я ощутил на ее губах слабый, с горчинкой, привкус половых стимуляторов; наши руки и ноги мгновенно переплелись. Мы неистово совокуплялись, вращаясь в невесомости и искоса наблюдая, как рядом с нами вращается тот, кто до нас совокупился со смертью.

Вот какая была та ночь, когда Матка отозвала своих псов.

Происшедшее потрясло меня до такой степени, что я заболел. Мы, цикады, привыкли жить в духовном пространстве, этически эквивалентном космосу Де Ситтера, где ни одна норма поведения не может считаться законом, если она не является продуктом ничем не обусловленной свободы воли. Каждый пригожинский уровень сложности, в свою очередь, задается самосогласованной производящей функцией: Космос существует потому, что он существует; жизнь зародилась потому, что должна была зародиться; интеллект есть именно потому, что он есть. Такой подход позволял послойно нарастить целую этическую систему вокруг одного-единственного глубоко омерзительного мгновения... Так, во всяком случае, учил постгуманизм.

После моего странного, болезненного совокупления с Валерией Корстштадт я с головой ушел в размышления и в работу.

Я жил во Фроте, там у меня была студия. Не такая, конечно, большая, как кулагинские хоромы, и насквозь провонявшая противными запахами лишайников.

На исходе второго дня моей медитации ко мне явилась с визитом Аркадия Сорьенти, мой товарищ по Полиуглеродной лиге и одна из ближайших подруг Валерии. Даже в отсутствие псов между нами чувствовалась заметная напряженность. Аркадия казалась мне полной противоположностью Валерии: та была темноволосой, а Аркадия – светлой; Валерия обладала холодной элегантностью всех генетически обновленных, Аркадия же была буквально увешана хитроумными приспособлениями механистов. Наконец, Аркадию всегда переполняла какая-то ломкая напускная веселость, а Валерия находилась во власти мягкой, чуть мрачноватой меланхолии.

Я предложил моей гостье грушу с ликером: моя студия находилась слишком близко к оси, поэтому здесь нельзя было пользоваться чашками.

– Никогда еще у тебя не была, – сказала Аркадия. – Мне здесь нравится. А это что за водоросли?

– Это лишайник, – ответил я.

– Очень красивый. Какой-нибудь из твоих особых сортов?

– Они все особые, – сказал я. – Вон там – сорта Марк Третий и Четвертый, предназначенные для марсианского проекта. А там – сорта, особенно тонко реагирующие на загрязнение; я разработал их для мониторинга окружающей среды. Лишайники вообще очень чувствительны к любым загрязнениям. – Я включил аэроионизатор. В кишечнике механистов кишмя кишат самые невероятные штаммы бактерий, воздействие которых на мои лишайники могло оказаться катастрофическим.

– А где у тебя тот лишайник, который живет в самоцвете Матки?

– Он находится в другом месте, – сказал я, – надежно изолированном. Если лишить его привычной среды, камня, он начинает расти слишком быстро и очень неправильно. Как раковые клетки. К тому же он жутко воняет. – Я неловко улыбнулся. Вонь, вечно исходившая от механистов, была для шейперов дежурной темой. Притчей во языцех. Вот и сейчас мне казалось, что я уже начинаю ощущать резкий неприятный запах пота от подмышек Аркадии.

Она тоже выжала кривую улыбочку и нервно протерла серебристую лицевую панель маленького каплеобразного контейнера с микропроцессором, вживленного в ее предплечье.

– У Валерии очередной приступ депрессии, – сообщила она. – Я подумала, что на тебя тоже бы взглянуть не мешало.

В моем мозгу на секунду вспыхнуло кошмарное видение: влажная кожа наших обнаженных тел, скользкая от крови самоубийцы.

– Да. История была не очень... удачная, – сказал я.

– ЦК буквально гудит от разговоров о смерти контролера, – заметила Аркадия.

– Умер контролер? – поразился я. – Впервые слышу. Я еще не смотрел последние новости.

В глазах Аркадии мелькнуло хитроватое выражение.

– Ты видел его там, – утвердительно сказала она.

Меня неприятно поразило ее явное желание сделать наше с Валерией пребывание в привате предметом разговора.

– У меня много работы, – резко ответил я и, сделав движение ластами, развернулся на девяносто градусов. Теперь мы могли смотреть друг на друга только нелепо вывернув шеи. На мой взгляд, это увеличивало и подчеркивало разделявшую нас социальную дистанцию. Она беззлобно рассмеялась.

– Не будь таким формалистом, Ганс. Ты ведешь себя так, словно все еще находишься под псами. Тебе придется рассказать об этой истории поподробней, если ты хочешь, чтобы я помогла вам обоим. А я хочу помочь. Мне нравится, как вы выглядите вместе. Мне доставляет эстетическое удовольствие смотреть на вас.

– Спасибо за заботу.

– Но я действительно хочу о вас позаботиться. Мне до смерти надоело смотреть, как Валерия виснет на таком старом козле как Уэллспринг.

– Намекаешь, что они – любовники? – поинтересовался я.

– А ведь ты не прочь узнать, что они делают в своем излюбленном привате, да? – Она прищелкнула пальцами, покрытыми металлической чешуей. – Как знать. Может, они просто играют там в шахматы, а? – Ее глаза, полуприкрытые тяжелыми от золотой пудры веками, лениво скосились в мою сторону. – Не надо прикидываться потрясенным, Ганс. Сила и власть Уэллспринга знакомы тебе не хуже, чем остальным. Он богат и стар, а мы, женщины Полиуглеродной лиги, молоды и не слишком обременены принципами. – Аркадия с невинным видом похлопала длинными ресницами. – К тому же никогда не приходилось слышать, чтобы он потребовал от нас хоть что-то такое, чего мы сами не хотели бы ему дать. – Она подплыла поближе ко мне. – Ну же, Ганс! Расскажи-ка мне о том, что тебе пришлось там увидеть. Цикады сами не свои до таких новостей, а Валерия молчит. Молчит и хандрит.

Открыв холодильник, я принялся рыться на его полках, пытаясь отыскать среди чашек Петри еще одну грушу с ликером.

– Сдается мне, что ты втягиваешь меня в этот разговор не по своей воле, Аркадия, – сказал я.

Она некоторое время колебалась, потом рассмеялась и беспечно пожала плечами.

– А ты не лишен здравого смысла, дружок, – сказала она. – Будешь и дальше держать ушки на макушке, далеко пойдешь. – Она достала из закрепленной на лакированном ремешке кобуры красивый ингалятор, затянулась и добавила: – К вопросу об ушках. Да и о глазках тоже. Ты уже почистил свои хоромы от электронных жучков?

– Кому я нужен? Кто меня подслушивает?

– А кто не подслушивает? – Аркадия напустила на себя скучающий вид. – Неважно. Пока я говорила лишь о том, что и так всем известно. Будешь иногда водить меня в приват, узнаешь все остальное. – Она стрельнула из груши струйкой янтарного ликера, дождалась, пока та долетит до ее рта, а затем ловко всосала спиртное сквозь зубы. – В ЦК затевается что-то очень серьезное, Ганс. Простых обывателей это не коснулось. Пока. Но смерть контролера – дурной знак. Остальные советники сейчас трактуют эту смерть как его личное дело, но любому, кто даст себе труд хоть на секунду задуматься, ясно: дело нечисто. Он ведь даже не привел в порядок свои дела. Нет, контролер не просто устал от жизни – ниточки от его самоубийства ведут прямиком к Матке. Я в этом уверена.

– Не исключено. С возрастом сумасбродства у нее только прибавилось. У тебя его тоже накопилось бы немало, если б тебе пришлось почти всю жизнь провести среди чужаков, согласна? При всем при том я действительно искренне сочувствую нашей Матке. И если ей понадобилось прикончить несколько старых зажравшихся недоносков, чтобы вновь обрести душевное равновесие, что ж, в добрый путь! Если дело только в этом, я могу спать спокойно.

Стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение, я лихорадочно обдумывал сказанное Аркадией. В основе всей структуры ЦК лежало отношение нашей Матки к изгнанникам. В течение семидесяти лет нонконформисты всех мастей: правонарушители и оппозиционеры, революционеры и пацифисты, даже пираты – находили себе надежное убежище под сенью ее крыл. Непререкаемый авторитет ее собратьев Инвесторов защищал нас всех от хищных поползновений фашиствующих шейперов и сектантствующих механистов-фундаменталистов. ЦК был настоящим оазисом здравомыслия, окруженным со всех сторон порочной аморальностью непримиримых группировок, на которые была разодрана остальная часть человечества. Пригороды ЦК вращались, соединенные паутиной, в центре которой находился корпус старого корабля, превращенный в сверкающую драгоценными камнями обитель королевы.

Матка была для нас всем. Без нее все наши головокружительные успехи превратились бы в замки, построенные на зыбучем песке. Надежность банков ЦК гарантировалась умопомрачительным богатством Царицы цикад. Хваленая независимость наших академических образовательных центров также была возможной лишь под сенью ее крыл. И так далее.

А ведь мы даже не знали, чем была вызвана ее опала. Ходили разные слухи, но всю правду до конца знали лишь Инвесторы. Если Матка когда-нибудь нас покинет, Царицын Кластер перестанет существовать в ту же самую ночь.

– Мне и раньше приходилось слышать, что она не слишком-то счастлива, – сказал я небрежно. – Такие слухи всегда имеют обыкновение распространяться все шире и шире. А потом очередной раз слегка увеличивается размер доли Матки. Потом стены еще одной залы во дворце отделываются драгоценными камнями. Ну а после слухи как-то сами собой стихают.

– Все так... – не стала спорить Аркадия. – Конечно, Матка, как и наша дорогая Валерия, – из тех, кто часто подвержен припадкам дурного настроения. И тем не менее. Мне совершенно ясно, что у контролера просто не оставалось никакого другого выхода, кроме самоубийства. А значит, в самом сердце ЦК зреет катастрофа.

– Все это только слухи, – упрямо повторил я. – Кто знает, чем в эту минуту заняты мысли нашей мудрой Царицы?

– Уэллспринг должен знать, – с нажимом сказала Аркадия.

– Но он – не советник, – заметил я. – Формально для круга лиц, действительно близких к Матке, он немногим лучше простого пирата.

– Ты должен немедленно рассказать мне о том, что видел в привате «Топаз»!

– А ты должна дать мне время подумать, – отпарировал я. – Эти воспоминания причиняют мне боль.

Наступило молчание. Я быстро прикидывал в уме, о чем именно следует рассказать Аркадии и чему из рассказанного она захочет поверить. Молчание затягивалось. Тогда я поставил пленку с записями голосов земных морей. В студию ворвался зловещий рев океанского прибоя. Чуждые звуки.

– Я просто оказался совершенно не готов к тому, что произошло, – сказал я наконец. – Меня еще в детском саду учили скрывать свои чувства от посторонних, а тут... Отношение лиги к этому вопросу мне хорошо известно, но такая степень близости с женщиной, с которой я до того едва был знаком, – да если к тому же учесть прочие обстоятельства той ночи... Меня это всерьез ранило, даже оскорбило, Аркадия.

Она вздрогнула, склонила голову на сторону, болезненно поморщилась и спросила:

– Кто композитор?

– Что? – не понял я сперва. – Какой композитор? Ах, это... Просто запись шума. Звуки моря. Земного моря. Этой записи уже лет двести.

Аркадия посмотрела на меня как-то странно:

– Послушай, тебя по-настоящему захватывают только явления планетарного масштаба, да? «Звуки моря». Надо же.

– Когда-нибудь на Марсе тоже будут моря. Ведь именно в этом суть нашего проекта, верно? – отпарировал я.

Аркадия слегка смутилась.

– Конечно, – сказала она, – для того мы и работаем. Но это вовсе не означает, что мы сами будем там жить. Я имею в виду, немало воды утечет, прежде чем проект будет завершен. И даже если мы с тобой доживем до тех времен, мы станем совершенно другими людьми. Нет, только подумать: добровольно влезть в гравитационный капкан! Одна мысль о такой возможности до смерти меня пугает.

– Но я вовсе не рассматриваю эту проблему с утилитарной точки зрения: кому где жить. Надо научиться глядеть на нашу деятельность шире. И более абстрактно. Гностицизм, действующая сила познания четвертого пригожинского уровня, должен будет инспирировать пригожинский скачок третьего уровня. А в результате – на голую, девственно-чистую основу пространства-времени будет привнесена новая жизнь! Понимаешь?

Но Аркадия в ответ только жалобно потрясла головой и устремилась к выходу.

– Мне очень жаль, Ганс, – сказала она, – но эти звуки... они проникают внутрь меня, будоражат мою кровь... – Она вдруг задрожала; крупные бисерины, вплетенные в ее длинные белокурые волосы, отозвались громким стаккато. – Нет, это в самом деле невыносимо!

– Сейчас я выключу запись, – сказал я.

Но Аркадия уже была у дверей.

– Прощай, Ганс, прощай! – помахала она мне рукой. – Скоро увидимся.

Аркадия исчезла за дверью. А я вновь погрузился в свое одиночество.

В студии гремел неумолчный шум прибоя – стонущего, ревущего, остервенело грызущего несуществующие берега.

Один из кулагинских роботов встретил меня у порога и принял мою шляпу. Сам Кулагин сидел за рабочим столом в углу своей насквозь провонявшей цветами студии, просматривал бегущие по экрану дисплея биржевые котировки ценных бумаг и диктовал в микрофон, закрепленный на наручном браслете, какие-то приказы. Когда робот объявил о моем приходе, Кулагин отсоединил от браслета разъем идущего от консоли кабеля, встал из-за стола и дружески потряс мою руку.

– Добро пожаловать, друг, – радушно сказал он, – добро пожаловать!

– Надеюсь, не очень помешал?

– Что ты! Совсем нет. Играешь на бирже?

– Слегка, – сказал я. – Ничего серьезного. Может быть, позже... Когда ко мне начнут поступать отчисления с Ейте Дзайбацу.

– Тогда позволь мне чуть-чуть расширить твой кругозор заранее, – сказал Кулагин. – Каждый истинный постгуманист просто обязан иметь самый широкий круг интересов. Пододвинь стул и садись, если ты не против.

Я послушно примостился рядом с Кулагиным, который немедленно уселся на прежнее место и снова подключился к консоли. Он был стопроцентным механистом, но содержал свое тело и свою студию в строжайшей чистоте. Мне он нравился.

– Забавно, насколько быстро все финансовые учреждения начинают заниматься совсем не тем, для чего они предназначались первоначально, – сказал он, не оборачиваясь. – Вот, например, биржа. Она в каком-то смысле совершила пригожинский скачок. На фасаде обозначено: «Биржа – инструмент, способствующий коммерции». А на деле за этим красивым фасадом вовсю идет грязная игра. Тайные соглашения. Продажа конфиденциальной информации. И так далее. Мы, цикады, выросли на слухах и сплетнях, ими питаемся, не можем без них жить; а потому биржа – точное отображение того самого духа времени, которым мы все пропитаны насквозь.

– Да, – отозвался я. – Конечно. Безнравственность, вычурность, манерность, самодовольство. И ничего путного в основе.

Кулагин приподнял свои выщипанные брови.

– Да, мой юный друг, – насмешливо согласился он, – совершенно верно. Точно так же, как нет ничего путного в основе Великого Космоса. Каждый следующий уровень сложности свободно парит над предыдущим, поддерживаемый одними лишь абстракциями. Даже так называемые законы природы – не более чем наша жалкая попытка распространить свое видение за пригожинский событийный горизонт... Ну а если ты предпочитаешь более примитивные метафоры – пожалуйста. Биржу можно смело сравнить с океаном информации, по которому разбросано несколько маленьких островков. Эти островки – акции с надежным, устойчивым курсом – последняя надежда на спасение для усталого пловца. А теперь посмотри сюда.

Он легко пробежался пальцами по клавиатуре; вспыхнула трехмерная картинка.

– Сейчас перед тобой – голографический срез биржевой активности за последние сорок восемь часов, – сказал Кулагин. – Похоже на океанские валы, не правда ли? А вот здесь – самое настоящее цунами, гигантский объем заключенных сделок. – Он ткнул в экран световым пером, вживленным в кончик его указательного пальца; заштрихованная область мигнула, изменив свой цвет с зеленого на красный. – Это произошло, как только просочились первые слухи о лестероиде.

– О чем, о чем?

– О ледяном астероиде. Кто-то купил эту ледяную гору у Совета Колец и теперь выводит ее из гравитационной ловушки колец Сатурна. Кто-то очень умный, поскольку гора пройдет очень близко, всего в нескольких тысячах километров от Царицына Кластера. Достаточно близко, чтобы ее можно было наблюдать невооруженным глазом.

– Ты хочешь сказать, что кому-то действительно удалось это сделать? – спросил я, не веря своим ушам, раздираемый самыми противоречивыми чувствами.

– Слухи дошли до меня через третьи, пятые, а может, и десятые руки. Но все параметры в точности совпадают с теми, которые были рассчитаны инженерами из Полиуглеродной лиги. Совпадает масса льда, совпадают размеры – более трех километров в поперечнике; совпадает конечная цель – равнина Эллада к югу от марсианского экватора. Скорость – шестьдесят пять километров в секунду; само столкновение ожидается четырнадцатого апреля, в 20:14:53 по мировому времени. А по местному, я имею в виду марсианское, лестероид упадет на рассвете.

– До этого еще столько времени, – нетерпеливо сказал я. – Ждать и ждать.

– Послушай, Ганс, – ухмыльнулся Кулагин, – не суетись. Такую махину голыми руками с места не сдвинешь. Но это – лишь первая ласточка. Потом их будет еще не одна дюжина. А то, что происходит сейчас, – не более чем чисто символический жест.

– Значит, нам скоро придется перебираться туда! На орбиту Марса!

– Ну нет, Ганс. – Кулагин был полон скепсиса. – Такая работа – для роботов я других автоматов. Может быть, позже потребуется несколько жестких, крутых парней, пионеров по складу характера. Но лично для себя я не вижу причин, по которым мне пришлось бы пожертвовать уютом и привычным комфортом ЦК.

– Неужели ты действительно хочешь остаться здесь? – Я вскочил со стула, непроизвольно стискивая кулаки. – И пропустить момент пригожинского катализа?

Кулагин, слегка нахмурившись, посмотрел на меня снизу вверх.

– Остынь, Ганс. Остынь и сядь. Очень скоро начнут набирать добровольцев. И если ты действительно собираешься направиться к Марсу, думаю, это будет совсем нетрудно устроить. Важнее другое. Слишком уж сильно подействовало сообщение о лестероиде на биржу. Ее уже начало лихорадить сразу после смерти контролера. А теперь, похоже, на крючок попалась куда более крупная рыба, которую кто-то упорно тащит наверх. На съедение. Я уже три дня внимательно слежу за его действиями. В надежде поживиться объедками с праздничного стола, так сказать... Не хочешь воспользоваться ингалятором?

– Благодарю, не сейчас.

Кулагин покачал головой и втянул носом хорошую порцию стимулятора. Никогда прежде я не видел его нераскрашенного лица.

– У меня нет того интуитивного ощущения массовой психологии, которое доступно вам, шейперам. – сказал он наконец. – Поэтому приходится иметь хорошую, очень хорошую память... Первый раз мне довелось наблюдать нечто похожее тринадцать лет назад. Кто-то распространил слух, что наша Царица пытается покинуть ЦК, а советники удерживают ее силой. И что же? В итоге разразился биржевой крах сорок первого года. Но настоящее сведение счетов с неугодными последовало позже, во время возрождения биржи. Я тут снова просмотрел пленки с записями времен краха и, сдается мне, разглядел хвост, плавники и оч-чень острые зубы одного старого приятеля. Трудно было не узнать его по повадкам. Не скользкое вероломство шейпера. И не холодная упорная хватка механиста.

Обдумав услышанное, я сделал однозначный вывод:

– Тогда ты говоришь об Уэллспринге.

Возраст Уэллспринга не знал никто. Но ему наверняка давно перевалило за двести. Сам он утверждал, что родился на Земле, на заре Космической Эры; потом был в числе основателей первого поколения независимых космических колоний, так называемой Цепи. И уж точно он был в числе основателей Царицына Кластера, а после того, как Матка впала в немилость у своих собратьев Инвесторов, он участвовал в строительстве ее теперешней обители.

– Отлично, Ганс, – улыбнулся Кулагин. – Ты прав. Может, ты и замшел слегка среди своих лишайников, но вокруг пальца тебя не обведешь. Да. Я полагаю, именно Уэллспринг состряпал крах сорок первого года. Причем состряпал из ничего, в своих личных интересах.

– Но ведь он ведет весьма умеренный образ жизни, – возразил было я.

– Ну и что? Будучи старинным другом Царицы, он имел самые широкие возможности запустить нужные ему слухи. Более того, именно он семьдесят лет назад разрабатывал концепцию биржи и знал ее как свои пять пальцев. А Космические метасистемы? Департамент, занимающийся проектом преобразования Марса? Он ведь возник сразу после возрождения биржи! Конечно же – тайные дотации, конечно – анонимное спонсирование.

– Но ведь денежные поступления шли тогда со всех концов системы, – снова возразил я. – Тогда практически все секты и группировки на словах соглашались с тем, что проект освоения Марса – самое грандиозное и самое нужное предприятие в истории человечества.

– А я и не спорю. Хотя меня лично немного удивляет, с чего бы эта прекрасная идея так быстро и так широко распространилась? И еще: кто остался в выигрыше? Послушай, Ганс. Я искренне люблю Уэллспринга. Он действительно мой лучший друг. И я помню о холоде. Но ты должен четко осознать, какую гигантскую аномалию он из себя представляет. Он – не один из нас. Он даже родился не в Космосе.

Кулагин немного прищурился и внимательно посмотрел на меня. Но я никак не отреагировал на употребленный им термин «родился», весьма оскорбительный для шейперов. Ибо в первую очередь я был членом Полиуглеродной лиги, а во вторую – цикадой. В третью и четвертую очередь я был никем, и только в пятую – шейпером.

По губам Кулагина скользнула короткая одобрительная улыбка.

– Будь уверен, – сказал он, – у Уэллспринга имеется немало имплантированных устройств, продлевающих его жизнь и характерных для всех механистов. Но в целом он не настоящий мех. Скорее – наш живой предтеча. Я буду в числе последних, кто станет отрицать шейперские таланты, но в определенном смысле эти таланты развиты искусственно. Они проявляются во всей красе, когда надо пройти тесты на проверку КИ, согласен. Но вам порой недостает неких... ну, что ли, первичных качеств, которыми в полной мере обладает Уэллспринг. Точно так же и мы, механисты. Мы можем использовать кибернетические моды мышления, но нам недостает неких первичных качеств, которые только одни и могут сделать машину машиной... А Уэллспринг – один из тех людей, которые гораздо дальше всех остальных могут пройти по лезвию бритвы. Он – один из тех титанов, которые рождаются раз в столетие. А то и реже. Подумай сам, что стало с остальными его ровесниками?

– Большинству из них пришлось стать мехами, – кивнул я.

Кулагин слегка наклонил голову, вглядываясь в экран.

– Я родился здесь, в ЦК, – сказал он, – и о первых механистах мне известно немногое. Но я знаю наверняка, что большинство из них умерло. Они старели, не находили себе места в жизни, были совершенно не подготовлены к столкновению с будущим. Это быстро подводило их к краю. Самоубийства в основном. Большая часть первых попыток удлинить жизнь также заканчивалась самым плачевным образом... Но Уэллспринг благополучно прошел и через это; вероятно его хранил природный дар. А теперь задумайся, Ганс. Вот мы сидим с тобой здесь. Оба – порождение технологий столь высоких, что они раскололи надвое саму социальную структуру общества. Мы торгуем с пришельцами. Мы можем даже проголосовать у обочины и сесть на попутный корабль к звездам, было бы чем заплатить Инвесторам за дорогу. Ну а Уэллспрингу не только удалось сохранить себя в точности таким, каким он был пару столетий назад, так нет же, он еще и правит нами. А ведь мы даже не знаем, каково его настоящее имя.

Пока Кулагин переключал консоль и просматривал свежую информацию с биржи, я напряженно размышлял над его словами. Мне было нехорошо. Можно научиться скрывать свои чувства, но избавиться от них нельзя.

– Ты прав, – сказал я наконец, – но все равно я ему доверяю.

– Я тоже. Но при этом отдаю себе отчет, что все мы, словно дети, полностью находимся в его власти. Пока что он просто тихонько покачивает нашу люльку. Оказывает протекцию. Проект по созданию среды обитания на Марсе со страшной скоростью пожирает мегаватт за мегаваттом. Говорят, взносы на проект специально сделаны анонимными, чтобы ни одна из группировок не могла использовать их в целях саморекламы. Но лично я считаю эту анонимность прикрытием того простого факта, что подавляющее большинство дотаций исходит прямиком от Уэллспринга. Подумай сам: биржевой крах неминуем, он может разразиться в любую минуту. Затем Уэллспринг еще разок шевельнется в своей берлоге, и мы увидим новое возрождение биржи. И каждый киловатт полученных им прибылей поступит на марсианский проект.

Я молчал, слегка наклонившись вперед и переплетя пальцы рук на колене; Кулагин быстро диктовал в микрофон длинные ряды цифр: отдавал распоряжения по продаже акций. Молчание становилось тягостным. И тут я рассмеялся.

Кулагин оторвал взгляд от экрана.

– Ни разу еще не слышал, как ты смеешься, – сказал он. – Над чем?

– Просто вдруг подумал... Ты открыл мне немало полезного. Но я-то, я ведь просто заглянул к тебе поговорить о Валерии.

Лицо Кулагина сразу постарело, сделалось печальным.

– Послушай, Ганс, – сказал он. – Ту малость, которая мне известна о женщинах, и в микроскоп-то толком не разглядишь. Зато память у меня, как я уже говорил, превосходная. Шейперы крупно промахнулись, доведя дело до крайности. В прошлом веке Совет Колец попытался пробить «интеллектуальный барьер» – создать людей с КИ, превышающим двести. Большей частью так называемые сверхспособные посходили с ума, дезертировали либо вцепились друг другу в глотки. Некоторые из них умудрились проделать и то, и другое, и третье одновременно. Десятки лет с той поры прошло, но на этих людей и по сей день охотятся наемники и пираты.

Одна небольшая группа этих сверхспособных каким-то образом узнала, что здесь живет в изгнании Матка Инвесторов, и они решили укрыться под ее защитой. Некто – попробуй угадать, кто именно, – посоветовал Матке оказать им покровительство, если они согласятся ежегодно выплачивать определенный налог. Теперь этот налог называется долей Царицы, а поселение беглецов с тех пор сильно разрослось и носит имя Царицын Кластер. Родители Валерии – да не морщись ты, именно родители, ведь она была выношена в утробе матери – были из тех, первых сверхспособных. Поэтому у нее нет базового образования, обязательного для шейперов: она приняла посвящение, когда ей уже было сто сорок пять лет или около того.

Ее главная проблема – периодическое изменение настроения. Это у Валерии с детства; оба ее родителя страдали тем же недугом. Она опасная женщина, Ганс. Очень опасная. Для тебя, для себя, для всех нас. На самом деле ее место – под псами. Я предлагал своим друзьям из СБ поместить ее под строжайший надзор, но некто опять встал на моем пути. Ну-ка, с трех раз угадай, кто именно?

– Но я люблю ее. А она не хочет со мной разговаривать.

– Я так понимаю, что последнее время она под завязку накачана супрессантами. Скорее всего, этим и объясняется ее упорное молчание... Послушайся моего совета, Ганс; даю его тебе от чистого сердца. Есть такая очень старая поговорка: никогда не лезь в приват с человеком, еще более сумасшедшим, чем ты сам. Не обижайся на меня, но это очень хороший совет, Ганс. Ты не должен доверять Валерии.

Я собрался было что-то сказать, но Кулагин поднял руку, призывая меня к молчанию.

– Слушай дальше, – сказал он. – Ты молод, ты только что освободился из-под псов. Эта женщина околдовала тебя, и немудрено: знаменитое очарование шейперов свойственно ей в полной мере. Но связь с Валерией – это связь с пятью женщинами одновременно, причем три из них давным-давно свихнулись. В наши дни ЦК битком набит красивейшими за всю историю человечества женщинами. Конечно, ты пока слегка неуклюж; да вдобавок – чересчур одержим своей работой... Но в тебе есть очарование юности, еще не растерявшей своих идеалов; есть яркость и накал страсти, присущие шейперам; есть даже некий привлекательный фанатизм, если ты не в обиде на меня за этот термин. Расслабься слегка, Ганс! Найди себе такую женщину, которая сумеет тебя немного пообтесать. Будь более открытым, почаще вступай в споры. Это совсем неплохой способ найти себе в лиге новых друзей.

– Обязательно приму к сведению все, что ты мне сказал, – пробормотал я.

– О да, разумеется. – Кулагин иронически улыбнулся. – Я был с самого начала уверен, что зря трачу порох. Не стоило и пытаться замутить чистый родник твоих чувств. К тому же трагическая первая любовь может послужить тебе бесценным уроком, даже принести немалую пользу. Потом. Лет эдак через пятьдесят. Или через сто. – Он снова переключил свое внимание на экран. – Все же я рад, что у нас состоялся этот разговор, Ганс. И я надеюсь, ты не забудешь сюда заглянуть, когда с Ейте Дзайбацу начнет поступать твой гонорар. Мы тогда неплохо повеселимся.

– Жду не дождусь, – сказал я, хотя уже наверняка знал, что каждый киловатт гонорара, не потраченный на мои собственные исследования, будет уходить – разумеется, анонимно – в фонд марсианского проекта. – И не беспокойся, я совсем на тебя не в обиде за твои советы. Просто я никак не могу ими воспользоваться.

– Молодость, молодость... – пробормотал Кулагин.

Я вышел.

Я вновь вернулся в свою студию, к строгой и суровой красоте лишайников. Долгие годы я учился правильному обращению с ними, но их подлинное значение открылось мне лишь после посвящения в таинства постгуманизма. Только сквозь призму основной философии ЦК мне удалось разглядеть, что истинное место моих лишайников – совсем рядом с точкой катализа знаменитого пригожинского скачка, того самого скачка, который привносит в этот мир новую жизнь.

А еще лишайники можно было рассматривать как развернутую метафору Полиуглеродной лиги: грибки и водоросли, извечные соперники в борьбе за место под солнцем, сумели объединиться в симбиозе, позволившем им достигнуть того совершенства, которое порознь было бы для них невозможно. Точно так же и лига сумела объединить механистов и шейперов – для того, чтобы на Марсе расцвела новая жизнь.

Я знал, что многим моя одержимость одной идеей казалась странной, даже нездоровой. Но их слепота мало меня задевала. Даже названия полученных мною новых генотипов звучали по-королевски величественно: Алектория черная, Мастодия мозаичная, Окролехия холодная, Стереокаулон альпийский... Да, они выглядели скромно, мои лишайники, но в них таилась великая мощь. Невзрачные порождения ледяных пустынь, чьи корни и выделяемые этими корнями кислоты одни только и были способны сокрушить твердыню голых, промороженных вечным холодом скал.

Мои кюветы с агар-агаром были теми резервуарами, где кипела и бурлила сама первобытная жизненная сила. Зелено-золотой волной пройдут мои лишайники по поверхности Марса, зелено-золотой приливной волной жизни. Сметая на своем пути все препятствия, они выползут из сырых кратеров, образовавшихся после падения лестероидов, и начнут размножаться, быстро и неуклонно, среди неистовства штормов и землетрясений, которыми будет сопровождаться преобразование марсианской поверхности. У смертоносных потоков, образованных таянием вечной мерзлоты, почерпнут они новую жизненную силу и покроют Марс сплошным ковром. Изливая в атмосферу реки кислорода. Связывая в почве азот.

Они куда лучше иных людей, мои лишайники. Они не занимаются показухой; они не трубят на весь свет о своих благих намерениях, не кричат заранее о неминуемой сокрушительной победе над холодом. Да, они – лучшие из лучших, ибо молчат и делают.

За годы, проведенные под псами, я познал истинную цену молчания. И теперь меня мутило при одной мысли о том, что за мной установлен негласный надзор. Как только с Ейте Дзайбацу начал поступать мой гонорар, я вошел в контакт с одной из частных охранных фирм, чтобы они очистили мою студию от жучков. Они обнаружили четыре штуки.

После этого я нанял вторую фирму, чтобы ее люди сняли жучки, установленные первой фирмой. Пристегнувшись ремнем к плавающему в воздухе лабораторному столу, я вновь и вновь разглядывал эти подсматривающие и подслушивающие устройства. Небольшие плоские видеоплаты, прикрытые с одной стороны камуфлирующей полимерной пленкой. На черном рынке они должны были потянуть немалую цену.

Я позвонил на почту и заказал робокурьера, чтобы переправить жучки к Кулагину. В ожидании курьера я отключил жучки и упаковал их в контейнер с мощной биозащитой, а затем продиктовал коротенькое послание, в котором просил Кулагина продать эту электронику, а на вырученные деньги купить акции на шатающейся и спотыкающейся бирже. Покупателей на бирже сейчас было раз-два и обчелся.

Услышав дробный стук в дверь, я открыл ее с помощью дистанционного устройства. Но в дверь, шумно жужжа пропеллером, влетел вовсе не курьер. То был громадный сторожевой пес.

– Заберу-ка я у тебя эту коробочку, если не возражаешь, – сказал он.

Я глядел на него во все глаза, будто впервые видел сторожевого пса. Тонкие, но мощные манипуляторы высовывались из корпуса, покрытого пластинами черного пластика, которые соединялись друг с другом серебряными швами. Непомерно большая голова щетинилась пружинными усыпляющими дротиками; угрожающе торчали кургузые дула для стрельбы ловчей паутиной. Установленная на хвосте вращающаяся антенна ясно показывала, что псом управляют дистанционно.

Я поспешно развернул лабораторный стол так, чтобы он оказался между мною и псом.

– Понятно. Значит, система моей компьютерной связи прослушивалась так же, как и все остальное, – сказал я. – Скажешь, где установлены ваши поганые штучки, или же мне самому разобрать свой компьютер на части?

– Много на себя берешь, ты, нытик задрипанный, – ответил на это пес. – Ты что думаешь, жалкий твой гонорар позволит тебе из-под нас выйти? Да ты и глазом не успеешь моргнуть, как я продам тебя на свободном рынке!

Я задумался. Такие случаи бывали. Советникам Матки не раз случалось арестовывать беспокойных, мешающих им людей, которых они потом выставляли на продажу. Вне Царицына Кластера существовало немало группировок, готовых заплатить неплохую цену за тех, на кого они давно охотились. Я знал, что Совет Колец с радостью меня выкупит, чтобы затем устроить показательное судилище.

– Значит, ты утверждаешь, что ты – один из советников Матки?

– Кто же еще! Думаешь, мы спим и ничего не видим? Все знают, что ты дружишь с Уэллспрингом! – Вновь зажужжал пропеллер: пес подобрался ко мне поближе; видеокамеры, выступавшие из его глазниц, едва слышно пощелкивали. – Что у тебя в холодильнике?

– Кюветы с лишайниками, – сказал я бесстрастно. – И тебе это отлично известно.

– Открой его!

– Ты выходишь за пределы нормального функционирования, – заметил я, не двигаясь с места. Эта фраза должна была бы поставить на место любого механиста. – У моей лиги есть друзья среди советников. И я не сделал ничего плохого.

– Открой немедленно, или я спеленаю тебя паутиной, а псу прикажу вскрыть эту жестянку самому!

– Ты врешь! – сказал я. – Никакой ты не советник. Ты – индустриальный шпион, пытающийся украсть мой лишайник, живущий в самоцветах. Зачем советнику лазать по чужим холодильникам?

– Открывай! Иначе ты слишком крепко увязнешь в таких вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия.

– Ты проник в мое жилище под фальшивым предлогом, а теперь угрожаешь мне. – Я повысил голос: – Убирайся! Или я вызову СБ.

Хромированные челюсти пса громко лязгнули. Изогнувшись, я скатился с лабораторного стола, но тонковолокнистый сноп белых шелковистых нитей, вылетевший из лицевого дула пса, все же опутал меня, как я ни старался увернуться. Нити прилипли к одежде и вмиг затвердели, полностью блокировав руки в той позе, которую я принял, инстинктивно пытаясь защититься от ловчей паутины. Второй шелковистый сноп сковал мои ноги как раз в тот момент, когда я пытался оттолкнуться от наклонной стены.

– Смутьян, – проворчал пес. – Если бы не мерзкое словоблудие шейперов, все шло б как по маслу. В нашем распоряжении были надежнейшие банки, у нас была Матка, у нас была биржа, было все остальное... А от вас, паразитов, никакого толку, кроме бесплодных фантазий. И теперь вся система трещит по швам. Все валится в тартарары. Все. Мне придется тебя прикончить.

Я жадно ловил воздух ртом, затвердевшая паутина сдавила грудь и почти не давала дышать.

– Банки – это не жизнь, – прохрипел я из последних сил. – Банки – это нежить.

Заскулили на высокой ноте двигатели: пес расправлял свои суставчатые манипуляторы.

– Если я найду в холодильнике то, что думаю там найти, – прорычал он, – считай себя покойником! – Пес рванулся было к холодильнику, но внезапно замер на полдороге. Взвыли пропеллеры, развернувшие его головой к двери.

Щелкнул замок, дверь начала скользить в сторону; через образовавшееся отверстие внутрь просунулся массивный манипулятор, вооруженный острыми когтями.

Сторожевой пес быстро метнул паутину, скольжение прекратилось. Спустя секунду дверь отвратительно завизжала и стала коробиться. Толстый металл, из которого она была сделана, порвался, словно фольга. Сквозь пролом, хрустя обрывками металла, просунулась пучеглазая голова тигра, а затем – когтистые передние лапы.

– Измена! – взревел тигр.

Пес с раболепным видом быстро отработал пропеллерами назад. Тем временем тигр целиком протиснулся в студию. Рваные металлические края не оставили на его броне ни царапины. Весь закованный в черную с золотом броню, тигр вдвое превосходил размерами сторожевого пса.

– Подожди! – проскулил пес.

– Совет предупреждал тебя не совершать противоправных действий, – тяжко прорычал тигр. – Я лично предупреждал тебя неоднократно.

– У меня не было другого выбора, координатор! Ты знаешь, чьи это козни. Он натравливает нас друг на друга. Неужели ты не видишь!

– Теперь у тебя остался только один выбор, советник. И ты его сделал. Ты выбрал приват!

Пес как-то нерешительно подогнул манипуляторы.

– Значит, мне предназначено стать вторым, – пробормотал он. – Сперва контролер, а теперь пришла моя очередь... Что ж, очень хорошо. Очень хорошо. Он таки подловил меня. И я не могу отомстить. – Похоже, пес готовился к стремительному броску. – Но зато я могу прикончить его любимчика! – взвыл он.

Телескопические пружины его манипуляторов резко щелкнули, манипуляторы ударили в стену, и он рванулся вперед, нацелившись на мое горло. Полыхнула ослепительная вспышка, едко запахло озоном, и туша пса стремительно врезалась в мою грудь. Он был мертв, все его электрические цепи выжгло дотла. В студии погас свет. Из-под корпуса моего домашнего компьютера вырвались маленькие дрожащие язычки пламени, он осел, завалившись набок. Пропала многодневная работа: мощный электромагнитный импульс, испущенный тигром, погубил все мои программы и базу данных.

На голове тигра, похожей на луковицу, открылись заслонки, оттуда выдвинулись и зажглись две фары.

– У тебя были какие-нибудь имплантанты? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Слава Богу, никаких кибер-частей. Я в полном порядке. Ты спас мне жизнь.

– Закрой глаза, – скомандовал тигр. Он обдал меня из своих ноздрей облачком растворителя, после чего осторожно содрал когтями остатки ловчей паутины вместе с прилипшей к ним одеждой. Мой электронный браслет тоже полностью вышел из строя.

– Здесь не замышлялось никаких преступлений, координатор, – сказал я. – Я люблю Царицын Кластер.

– Мы живем в странное время, – прогрохотал тигр. – Наши повседневные дела приходят в упадок. Сейчас никто не может быть вне подозрений. Вы выбрали самый неудачный момент для того, чтобы устроить себе подобие домашнего привата, молодой человек.

– Я все делал открыто, ни от кого не таясь.

– Здесь никто не имеет права поступать по своему усмотрению, цикада. Только с благословения Матки. Одевайся. Тигр доставит тебя во дворец. Я хочу с тобой поговорить.

Дворец был одним гигантским приватом. Приходилось только гадать, суждено ли мне выбраться оттуда живым. Но выбора у меня не было.

Я тщательно оделся под присмотром пучеглазого тигра, а затем взгромоздился на его спину. От него несло застарелой смазкой. Наверное, он не один десяток лет провалялся на складе. Свободно разгуливающих тигров в ЦК давным-давно никто не встречал.

Холлы были переполнены цикадами, деловито сновавшими туда-сюда по своим делам. При приближении тигра они бросались врассыпную, охваченные страхом и благоговением.

Мы покинули Фрот через выход в торце цилиндра, откуда начинались туннели дорог, связывающих пригороды друг с другом. Такие прозрачные полиуглеродные трубопроводы образовывали повисшую между цилиндрами пригородов неряшливую паутину. Вид этих гигантских сооружений, сверкающих теплыми огнями на бархатно-ледяном фоне Космоса и звезд, вызвал у меня приступ головокружения. Я помнил о холоде.

Мы миновали узловатое утолщение этой паутины, вздутие, под которым скрывалось пересечение нескольких трубопроводов и где прилепилось придорожное бистро, одно из самых известных в ЦК. Оживленная болтовня его пестрых завсегдатаев при нашем приближении сменилась ошеломленным молчанием, которое взорвалось нестройным хором встревоженных голосов, как только я верхом на тигре важно прошествовал мимо. Подобные новости распространяются по всему ЦК в течение нескольких минут.

Дворец имитировал форму межзвездного корабля Инвесторов: октаэдр с шестью прямоугольными гранями. Но полированная наружная часть корпуса у настоящих кораблей Инвесторов всегда была инкрустирована чеканкой на самые фантастические сюжеты, а внешняя поверхность дворца была тускло-черной и шероховатой, под стать неизвестным нам прегрешениям Матки. С течением времени дворец разрастался за счет космических взлетно-посадочных комплексов, правительственных учреждений и множества тайных убежищ самой Матки. Он раздался во все стороны и казался чересчур грузным, но его тяжеловесный корпус вращался с головокружительной скоростью.

Мы вошли внутрь близ оси вращения, и нас тут же залили мощные потоки палящего, всепроникающего бело-голубого света. Мои глаза сразу заболели и начали слезиться.

Все советники Матки были механистами, поэтому внутренние помещения дворца кишмя кишели роботами. В отличие от людей, роботы продолжали равнодушно выполнять свои рутинные обязанности, ничуть не обращая внимания на тигра, хромированные поверхности которого невыносимо сверкали под безжалостными лучами ртутных ламп.

Стоило ненамного отойти от оси, как на нас начала наваливаться центробежная сила, и тигр со скрипом осел на свои массивные лапы. Стены вокруг были украшены причудливыми мозаичными панно и гобеленами с шитьем из драгоценных металлических нитей. Тигр не спеша шествовал вниз по широкому лестничному маршу. Гравитация нарастала; мой хребет начал громко похрустывать, и мне стоило все больших усилий держать спину прямо.

В помещениях в основном никого не было. Иногда на стенах, мимо которых мы проходили, попадались как бы случайные вкрапления драгоценных камней, друзы, сверкавшие порой ярче молний. Я обессилено приник к тигриной спине, уперев в нее локти; сердце мое тяжко бухало в груди. Все ниже и ниже по лестнице. Слезы теперь безостановочно бежали по лицу, попадая в рот; новое для меня и довольно противное ощущение. Руки непрерывно дрожали.

Кабинет координатора находился на периметре. Так он поддерживал должную форму, необходимую ему для аудиенций с Маткой. Тигр со скрипом миновал две массивные двери, рассчитанные на габариты Инвесторов.

В самом кабинете тоже все было рассчитано на их габариты. Потолки в два человеческих роста; люстра над головой изливала ослепительный купол света на два громадных кресла с высоченными спинками, в которых имелись расщелины – отверстия для хвостов... Рядом с креслами из пола пробивался довольно хилый, придавленный колоссальным тяготением фонтан, почти не дававший брызг.

Координатор сидел за рабочим столом, оборудованным сложной встроенной клавиатурой. Плечи его едва возвышались над крышкой стола, а ноги в высоких сапогах болтались в воздухе, не доставая до пола. По экрану стоявшего рядом с ним монитора быстро бежали строчки последних биржевых сводок.

Похрюкивая от напряжения, я тяжело сполз со спины тигра и кое-как вскарабкался на сиденье большущего кресла. Изготовленное специально для жестких чешуйчатых задниц Инвесторов, сиденье было покрыто игольчатыми выступами, сидеть на которых было так же удобно, как на мотке колючей проволоки.

– Здесь есть солнечные очки, – сказал координатор. Он открыл огромный, похожий на пещеру ящик стола, нырнул в него по плечи, выудил оттуда пару защитных очков и швырнул ими в меня. Я не сумел их поймать, и они врезались мне в грудь.

Вытерев глаза, я надел очки и даже застонал от облегчения. Тигр распростерся у подножья моего трона, мурлыча что-то себе под нос.

– Первый раз во дворце? – спросил координатор. Я кивнул; это движение далось мне с большим трудом.

– В первый раз это ужасно. Да и потом ненамного лучше. И все же ничего другого нам не дано. Тебе придется хорошенько усвоить это, Ландау. Именно здесь находится точка пригожинского катализа Царицына Кластера.

– Философией интересоваться изволите?

– Разумеется. Не все же мы тут превратились в ископаемые окаменелости. Среди советников тоже имеются самые разные группировки. Это общеизвестно.

Координатор слегка оттолкнул кресло назад и встал на сиденье, с которого ловко перебрался на крышку стола. Усевшись на самом краю ко мне лицом, он снова принялся болтать ногами.

Он был приземистым, угловатым человеком с переразвитыми мускулами, позволявшими ему легко двигаться при такой силе тяжести, которая буквально сплющивала мое тело. Отвисшую кожу его лица избороздило множество старых рубцов и глубоких морщин. Его черная кожа тускло светилась под яркими лучами опаляющего света. Глазные яблоки производили впечатление изготовленных из хрупкой пластмассы...

– Я просмотрел все записи, сделанные псами, – сказал он, – и чувствую, что понял тебя, Ландау. Твои главные грехи – холодность и отстраненность. – Координатор вздохнул. – Но ты менее развращен, чем другие. Есть некий порог, предельно допустимый уровень греховности и цинизма, за которым уже не может существовать никакое общество... Послушай. Мне многое известно о шейперах. Совет Колец. Он вызван к жизни пеплом страха и коптящим пламенем стяжательства. Он черпает энергию из инерции собственного грядущего коллапса. Но у цикад еще есть надежда. Ты жил здесь и мог наблюдать это, если даже был не в состоянии прочувствовать непосредственно. Ты должен был понять, насколько драгоценен этот город. Находясь под властью Матки, мы черпали жизненные силы из состояния нашего духа. Вера решает все; нет ничего более важного, чем доверие. – Координатор взглянул на меня, темная кожа его лица на глазах обвисала все сильнее. – Теперь я скажу тебе всю правду. А затем положусь на твою добрую волю, в надежде получить столь же правдивый ответ.

– Благодарю вас.

– ЦК в глубоком кризисе. Слухи о болезни Матки поставили биржу на порог коллапса. Но в настоящий момент это больше чем слухи, Ландау. Матка вот-вот может бежать из ЦК.

Ошеломленный услышанным, я осел в кресле, словно тряпичная кукла. У меня челюсть отвисла. Усилием воли я закрыл рот, громко клацнув зубами.

– Если биржа рухнет, – продолжил координатор, – это будет конец всему, что мы сейчас имеем. Новости распространяются быстро. Очень скоро волна требований о возвращении вкладов погребет под собой всю банковскую систему Царицына Кластера. Рухнет эта система – умрет ЦК.

– Но... – начал было я, запинаясь, – если это – дело рук самой Матки... – У меня окончательно перехватило дыхание.

– Это всегда дело рук Инвесторов, Ландау. Запомни. Так происходит всегда, с тех самых пор, как они впервые вмешались и превратили наши войны в постоянно действующий институт... Мы, механисты, поставили вас тогда в безвыходное положение. Мы правили всей системой, а вы прятались от нас в Кольцах, прозябали там, трясясь от страха. Только торговля с Инвесторами смогла снова поставить вас на ноги. На самом-то деле они умышленно помогли вам подняться так быстро, чтобы получить для себя здесь рынок, основанный на конкуренции механистов и шейперов, чтобы получить возможность столкнуть лбами разных представителей человеческой расы. И потом извлечь для себя из этой ситуации максимальную выгоду... Взгляни еще раз на ЦК, Ландау! Мы живем здесь в мире и согласии. Так могло бы быть повсюду, если б не Инвесторы.

– Правильно ли я вас понял: вы считаете, что вся история ЦК развивается по схеме, заложенной Инвесторами? Что на самом деле Матка никогда не была в опале?

– Они тоже не непогрешимы, – яростно сказал координатор, – и они тоже совершают ошибки. Я еще смогу спасти и биржу, и Царицын Кластер, если сумею использовать против них собственную их жадность. Все могут решить твои самоцветы, Ландау. Твои самоцветы. Я имел возможность наблюдать реакцию Матки, когда этот ее чертов... лакей Уэллспринг преподнес ей твой дар. Да, ты научился понимать настроения Инвесторов. Ее буквально в узел скрутило от жадности. С твоего патента может начаться целая отрасль новой индустрии.

– Зря вы так насчет Уэллспринга, – сказал я. – Самоцвет – его идея. Я тогда работал с эндолитическим лишайником. «Если лишайники могут жить в обыкновенных камнях, проживут и в самоцветах!» – вот его буквальные слова. А я всего-навсего взял на себя грязную работу.

– Но патент оформлен на твое имя. – Координатор, не поднимая глаз, рассматривал носки своих высоких сапог. – Мне нужен катализатор. Если он у меня будет, я смогу спасти биржу. Я хочу, чтобы ты перевел свой патент с Ейте Дзайбацу на мое имя. На имя Народной Корпоративной Республики Царицын Кластер.

Я постарался быть тактичным:

– Положение действительно кажется отчаянным, координатор, но никто на бирже не хочет ее краха. Существуют могущественные силы, готовящиеся отразить удар. Поймите, пожалуйста: патент должен и дальше оставаться моим вовсе не потому, что я ищу личной выгоды. А потому, что я связал себя клятвой весь свой годовой доход переводить в фонд марсианского проекта.

Кислая гримаса перекосила лицо координатора, расширив и углубив расщелины его морщин. Он наклонился в мою сторону, его мощные плечи напряглись.

– Проект по созданию среды обитания, как же! Я знаком с так называемыми моральными аргументами. Мертвые абстракции импотентов от идеологии! А как насчет законопослушания? Долга? Лояльности? Или для вас это пустой звук?

– Не так все просто, – начал было я, – Уэллспринг...

– Уэллспринг! – заорал координатор. – Он даже не землянин, он просто ренегат, предатель, с потрохами продавшийся пришельцам, молокосос, которому едва перевалило за сто. Пришельцы боятся нас, пойми ты! Они страшатся нашей энергии. Они страшатся того, что, как только в наших руках окажутся средства межзвездных перелетов, мы сразу захватим их рынки. Это же очевидно, Ландау! Вот почему они хотят направить энергию человечества на Марс. Чтобы мы растратили ее на эту прекраснодушную чушь. А мы могли бы конкурировать с ними, могли бы подняться и рвануться к звездам одной всесокрушающей волной! – Он воздел руки вверх и замер, пристально уставившись на кончики своих растопыренных пальцев.

Руки его начали трястись. Координатор сломался прямо на моих глазах. Он опустил руки, обхватил ими голову и стал тихонько покачивать ее, словно баюкая сам себя.

– Царицын Кластер мог бы оставаться великим городом. Ядро сплоченности и согласия, остров безопасности и надежды в море хаоса. А Инвесторы намерены ее разрушить. Когда рушится биржа, когда Царица изменяет своему долгу, тогда всему приходит конец.

– Она действительно собирается нас оставить?

– Кто может судить о ее намерениях? – Координатор выглядел совершенно опустошенным. – Семьдесят лет я страдал от ее причуд, сносил унижения. А теперь мне на все наплевать. Ну почему я должен позорить свои седины, пытаясь склеить осколки былого величия при помощи твоих идиотских финтифлюшек? В конце концов, в моем распоряжении всегда есть приват!

Он с ненавистью взглянул на меня.

– Вот до чего ты нас довел. Теперь они всю нашу кровь высосут!

Он спрыгнул со стола, в два шага добрался до моего кресла, сграбастал меня за воротник и поднял в воздух. Тщетно я пытался ему помешать, слабо цепляясь за его запястья. Он принялся меня яростно трясти; мои руки и ноги нелепо болтались, как у тряпичной куклы. Тигр издал несколько клацающих звуков и подобрался к нам поближе.

– Я ненавижу тебя! – ревел координатор. – Я ненавижу все, что с тобой связано! Меня тошнит от вашей лиги, от вашей гнилой философии, от ваших сладких и тупых улыбочек! Смута, затеянная вами, стоила жизни хорошему человеку!

Наконец он презрительно отбросил меня в сторону, словно измятый клочок использованной туалетной бумаги. Падая, я с глухим стуком врезался головой в покрытый ковром пол.

– Убирайся! – рявкнул он. – Вон из ЦК! Если через сорок восемь часов ты еще будешь здесь, я арестую тебя и продам тому, кто предложит самую высокую дену.

Пока тигр помогал мне подняться на ноги и забраться ему на спину, координатор вскарабкался на громадный свой стул и снова уставился на экран с последними известиями с биржи.

– Измена, – тихо и бессильно пробормотал он, – кругом измена.

Тигр вынес меня из кабинета.

После долгих поисков я нашел Уэллспринга в догтауне. Это был беспорядочно застроенный пригород, медленно вращавшийся вокруг своей оси неподалеку от ЦК. Здесь находились космодром и таможня, спутанный клубок космических верфей и автономные контейнерные склады, карантинные помещения и различные заведения, чьей единственной целью было ублажение самых невероятных пороков.

В догтаун приходили тогда, когда идти было больше некуда. Он кишел бродягами и темными личностями: старателями, пиратами, преступниками всех мастей, бывшими членами распавшихся сект, чьи нововведения оказались никому не нужны, банкротами и поставщиками рискованных удовольствий. Как следствие, этот пригород был нашпигован псами и скрытыми видеокамерами. Догтаун считался местом, насквозь пропитанным беспорядочной, жульнической и злой энергией. Местом, опасным по определению. Здесь все и вся находилось под непрерывным придирчивым надзором, отчего чувство стыда у местных обитателей атрофировалось полностью.

Я обнаружил Уэллспринга в пузыре, прикрывавшем придорожный бар. Он обсуждал какую-то запутанную сделку с человеком, которого представил мне очень коротко: «Модем».

Этот Модем оказался членом маленькой, но весьма могущественной механистской секты, известной в ЦК под названием «Омары». Омары существовали исключительно внутри приживляемых к коже оболочек, представлявших из себя автономные системы жизнеобеспечения, утыканные снаружи входными и выходными разъемами, манипуляторами и разнообразными двигателями. Эти своеобразные скафандры были тускло-черного цвета, лицевые стекла отсутствовали. Поэтому омары выглядели словно ожившие сгустки черной потусторонней тени.

Я пожал протянутую мне шершавую тяжелую перчатку Модема и уселся, пристегнувшись к столу, после чего торопливо отодрал от клейкой поверхности стола грушу с выпивкой, надавил на нее и сделал приличный глоток.

– У меня крупные неприятности, – сказал я. – Мы можем при этом человеке говорить откровенно?

Уэллспринг рассмеялся:

– Ты что, шутишь? Это же догтаун! Здесь повсюду понатыкано больше записывающих устройств, чем зубов у тебя во рту, мой юный Ландау! Кроме того, Модем – мой старинный друг. А некоторые необычные возможности его зрения могут оказать нам неоценимую услугу.

– Отлично. – Я принялся объяснять суть дела. Уэллспринг остановил меня и потребовал подробностей. Я начал снова, стараясь не упустить ни одной, самой мельчайшей детали.

– Да-а, дела, – сказал Уэллспринг, когда я кончил. – Держись за свои мониторы, Модем. Сейчас ты увидишь, как слухи перекроют скорость света. Странно, что именно это маленькое бистро станет источником таких новостей, которые всего через пару суток не оставят от ЦК камня на камне. – Он произнес эти слова довольно громко и оглянулся, окинув помещение бара быстрым взглядом. Все клиенты заведения смотрели на нас с отвисшими челюстями; в их открытых ртах дрожали маленькие шарики слюны.

– Значит, Матка отчалила, – все так же громко продолжал Уэллспринг. – И, наверное, уже довольно давно. Что ж, слезами горю не поможешь. Даже жадность Инвесторов, оказывается, имеет свои пределы. Не могли же советники водить Матку за нос до бесконечности. Должно быть, вскоре она объявится где-нибудь еще, найдя себе другое обиталище, больше соответствующее ее эмоциональным запросам. Самое лучшее, что я могу сейчас сделать, – так это вернуться к своим монитором и попытаться свести к минимуму свои убытки, пока биржа не потеряла всякий смысл, – добавил он, но не сдвинулся с места.

Закончив свой спич, Уэллспринг раздвинул ленточки на разрезном рукаве и бросил небрежный взгляд на наручный компьютер. Бар пустел с невероятной быстротой; удирали даже завсегдатаи, влекомые персональными псами. У дверей вспыхнула дикая рукопашная схватка между двумя шейперами-ренегатами, демонстрировавшими самые страшные приемы космического джиу-джитсу. Их псы в драку не вмешивались, равнодушно наблюдая за происходящим.

Очень скоро в баре уже не было никого, кроме нас троих, робофициантов да полудюжины любопытствующих псов.

– Сразу же после моей последней аудиенции у Матки я мог бы побиться об заклад, что она вскоре нас покинет, – спокойно сказал Уэллспринг. – Так или иначе, но Царицын Кластер пережил сам себя и стал бесполезным. Срок, отпущенный ему, истек. Он сыграл свою роль эмоционального катализатора, который вплотную подвел Марс к третьему пригожинскому уровню сложности, после чего, под грузом проводимых советниками бессмысленных программ, ЦК разбил неизбежный паралич. Типичная близорукость, свойственная мехам. Псевдопрагматический материализм. Ну что ж, за что боролись, на то и напоролись.

Подавая робофицианту знак к следующей перемене блюд, Уэллспринг продемонстрировал нам краешек расшитой золотыми нитями нижней манжеты.

– Ты говорил, что советнику пришлось отправиться прямиком в приват? Жаль. Но он – не первый и не последний из тех, кого затопчут в этой свалке.

– Мне-то что делать? – напомнил я о себе. – Ведь я потерял все. И что теперь станет с лигой?

Уэллспринг нахмурился.

– Действуй, Ландау! – сказал он. – Покажи себя. Пришло время не на словах, а на деле проявить постгуманистическую изменчивость форм. Сейчас тебе необходимо унести ноги прежде, чем тебя арестуют и выставят на продажу. Думаю, как раз здесь окажется очень кстати помощь нашего друга Модема.

– Она к вашим услугам! – торжественно объявил Модем. Датчики вокодера были подсоединены прямо к его голосовым связкам, и это устройство синтезировало удивительно красивый, но совершенно нечеловеческий голос. – Наш корабль «Проходная Пешка» послезавтра уходит к Совету Колец с грузом маршевых двигателей для транспортировки лестероида. Проект по созданию среды обитания. Другу Уэллспринга мы будем рады.

Я не смог удержаться от истерического смеха:

– Предлагаете сменить шило на мыло? Вернуться на Кольца? Тогда лучше уж мне перерезать себе глотку прямо за этим столом! Куда будет меньше хлопот.

– Не стоит так кипятиться. Пройдешь небольшую операцию: мы подсоединим тебя к одной из наших оболочек, – успокоил меня Модем. – Один омар как две капли воды похож на другого. Под нашей оболочкой ты в полной безопасности где угодно. Если сумеешь держать язык за зубами.

– Ты предлагаешь мне стать мехом? – Я был страшно шокирован.

– Настоящим мехом ты не станешь, – сказал Уэллспринг. – Все равно не получится. А так... Всего-навсего несколько переключении концевых нервов, трахеотомия плюс немного анальной хирургии... Правда, ты потеряешь обоняние, вкус и осязание, зато приобретешь другие органы чувств, охватывающие такой диапазон ощущений, который тебе и не снился.

– Вот именно! – провозгласил Модем. – Ты спокойно ступишь в открытый космос и будешь смеяться!

– Он прав! – воскликнул Уэллспринг. – Шейперы должны гораздо шире пользоваться техникой мехов. Ты куда лучше поймешь свои лишайники, Ганс. Небольшой симбиоз, а? Это расширит твой кругозор.

– Но вы же не полезете мне под череп? – нерешительно спросил я.

– Нет, – небрежно бросил Модем. – Во всяком случае, не должны. Твои мозги останутся при тебе.

Я ненадолго задумался.

– А вы сможете уложиться, – я бросил взгляд на часы Уэллспринга, – в тридцать восемь часов?

– Придется поторопиться, – спокойно ответил Модем, отстегиваясь от стола.

Я сделал то же самое.

Краулер Мирасоль скакал по колдобинам Моря Адриана под истерзанным марсианским небом. Близ границ тропосферы на бледно-сиреневом фоне извивались грязные ленты струйных течений. Мирасоль наблюдала за ветром сквозь изъеденное песком, почти матовое лобовое стекло. Ее преобразованный мозг предлагал череду визуальных аналогий: змеиные гнезда, сети, полные темных угрей, паутина черных артерий.

С утра краулер упорно спускался на равнину Эллады, и атмосферное давление возрастало. Марс лежал под толстым воздушным одеялом, как больной в лихорадке, истекая подпочвенным льдом.

На горизонте под извечными письменами струйных течений с головокружительной скоростью поднимался грозовой фронт.

Мирасоль эту равнину не знала. Восстановительный лагерь, закрепленный за ее группой, паттернистами, располагался в северной части Большого Сырта. Ветры там были обычным делом и достигали двухсот миль в час, и их загерметизированный лагерь трижды оказывался погребенным под барханами.

Мирасоль понадобилось восемь дней непрерывного передвижения, чтобы достичь экватора.

Сверху, из заоблачных высот, Властители помогали ей держать курс. Их орбитальный город-государство, Терраформ-Кластер, был узловым центром системы спутников слежения. Оказывая Мирасоль помощь, Властители тем самым давали ей понять, что она находится под их неусыпным оком.

Краулер резко накренился - шесть его острых ног заскребли по крутому склону ямы. Мирасоль внезапно увидела в стекле отражение своего лица бледного, напряженного, с мечтательно погруженными в себя темными глазами. Это было неприметное лицо, красивое обезличенной красотой, характерной для шейперов. Она протерла глаза пальцами с обгрызенными ногтями.

На востоке на большой высоте отплыла в сторону большая, висящая прямо в воздухе земляная глыба, и показалась Лестница В Небо - мощный якорный канат с Терраформ-Кластера.

Над поясом ветров канат исчезал из виду в металлическом блеске Кластера.

Мирасоль смотрела на нависший над планетой город со смешанным чувством зависти, страха и уважения. Ей еще не случалось оказаться так близко к Кластеру или к столь важной для них всех Лестнице, соединявшей Кластер с поверхностью Марса. Как и большая часть молодого поколения ее группы, она ни разу не бывала в космосе. Властители бдительно держали их на карантинном положении в лагере на Сырте.

Жизнь пришла на Марс нелегко. Сотню лет Властители с Терраформ-Кластера бомбардировали поверхность планеты гигантскими глыбами льда. Этот проект "планетарной инженерии" был самым масштабным, дерзким и успешным деянием человека в космосе

Колоссальной силы удары пробили огромные кратеры в марсианской коре и выбросили в жиденькую атмосферу планеты тонны пыли и пара. С ростом температуры глубинные океаны, скованные вечной мерзлотой, с ревом вырвались на поверхность, образовав переплетения оврагов и необъятные поля жидкой грязи, гладкие и неживые, как телевизионный экран. На этих просторах и на скованных морозом стенах каналов, на скалах и в кратерах расплодился трансплантированный лишайник - и стал бурно захватывать территорию, пожирая всё и вся. На ступени Эридания, в извилистых каньонах Копрата, в сырых и стремительно убывающих зонах полярных льдов поверхность покрывали колоссальные и цепкие заросли зловещего вида. Для неживой природы это было настоящим экологическим бедствием.

По мере того как набирал силу "терраформинг" - программа оземеливания Марса, - росло и могущество Терраформ-Кластера.

Будучи нейтральным пунктом в междоусобных войнах человечества, ТК был жизненно важен для финансистов и банкиров каждой из сторон. Даже инопланетяне-Инвесторы, эти несказанно богатые рептилии, свободно путешествующие по Вселенной, сочли ТК полезным и почтили его своим покровительством.

И тем временем как граждане ТК, Властители, наращивали свою мощь, мелкие группировки слабели и оказывались в их власти. На Марсе оказалось множество групп-банкротов, которые, попав в финансовую зависимость от плутократов ТК, были переселены на поверхность планеты.

Потерпев поражение в космосе, переселенцы были вынуждены пользоваться благотворительностью Властителей, которые поручили им заняться экологией глубинных садов. Десятки групп жили на карантинном положении в безрадостных восстановительных лагерях, обособленно друг от друга, скудно и невесело.

А прозорливые Властители пользовались своей властью весьма искусно. Неожиданно для самих себя группировки оказались погрязшими в темные биоэстетические дебри философии постгуманизма, постоянно подвергаясь развращающему воздействию телевидения Властителей, учений Властителей, культуры Властителей. Со временем даже самая стойкая группа будет сломлена и поглощена культурой ТК. Тогда членам группы разрешат покинуть лагерь и подняться по Лестнице.

Но сначала придется доказать свое право на это. Такую возможность паттернисты ждали долгие годы. Наконец она появилась в виде турнира на кратере Ибис - экологического состязания между группами, победители которого получат право на статус Властителей. Шесть групп послали своих представителей к древнему кратеру Ибис, и каждый был вооружен сильнейшими биотехнологиями. Это будет война глубинных садов, а призом станет Лестница.

Краулер Мирасоль полз вдоль расселины по каменистой пересеченной поверхности, где вечная мерзлота, оседая, оставила карсты и карстовые воронки. Через два часа расселина внезапно кончилась, и перед Мирасоль вырос горный хребет из массивных глыб и валунов. На некоторых проступал глянец расплава, образовавшегося при ударе, другие были в пятнах лишайника.

Когда краулер полез вверх по склону, выглянуло солнце, и Мирасоль увидела внешний ободок кратера, причудливо разрисованный зеленью лишайников и сияющий белизной снега.

Уровень содержания кислорода неуклонно возрастал. Теплый влажный воздух сочился из-под карниза кратера, оставляя тонкую пленку изморози. Сюда со скоростью пятнадцати километров в секунду рухнул астероид с колец Сатурна весом в полмиллиона тонн. Но затем на протяжении двух столетий дождь, ползучие ледники и лишайники грызли вершину кратера - и рваные края давней раны сгладились и зарубцевались.

Краулер с трудом поднимался по бороздчатому желобу ледникового русла. Вдоль желоба завывал, как на похоронах, холодный горный ветер, а по стенкам к обнаженным прожилкам льда лепились цветущие заплаты лишайника.

На некоторых камнях виднелись полоски отложений из древних марсианских морей. Ударная волна подняла их на поверхность и перевернула.

Была зима - время подстригать глубинные сады. Ненадежная осыпь вокруг кратера была скована смерзшейся грязью. Краулер обнаружил ледник и, цепляясь, пополз по ледяной поверхности вверх. Сырой склон был испещрен сотнями красно-белых складок, образованных зимним снегом и летней пылью, занесенной сюда ветрами. С годами полосы покоробились и пошли пузырями по гладкой поверхности ледника.

Мирасоль достигла гребня. Краулер, как паук, побежал по заснеженной кромке. Внизу, в чаше кратера глубиной в восемь километров, кипел воздушный океан.

Мирасоль изумленно смотрела. Внутри этого гигантского воздушного поддона диаметром в двадцать километров величественные дождевые облака, образовав разомкнутое кольцо, влачили свои темные шлейфы по зеркальной глади линзовидного моря, словно герцогини, танцующие кадриль на паркетном полу бальной залы.

Густые желто-зеленые мангровые леса окаймляли мелкое море и захватывали расположенные в центре островки. Деревья были усеяны ярко-алыми точками. Это были ибисы. Внезапно целая стая расправила крылья и взмыла в воздух, рассеявшись по всему кратеру. Мирасоль была потрясена простотой и смелостью этого экологического творения, его грубой, первобытной жизненной силой.

И вот это она пришла уничтожить. Такая мысль наполнила ее сердце печалью.

Потом ей вспомнились те годы, когда она стремилась всячески подольститься к своим учителям-Властителям, помогая им уничтожать свою собственную культуру. И когда появился шанс подняться по Лестнице, группа выбрала ее. Мирасоль заставила себя забыть о печали, вспомнив о своих честолюбивых помыслах и о соперниках.

Собственно говоря, вся история человечества в космосе представляла собой длинную череду честолюбивых помыслов и соперничества. Космические колонии с первых дней стремились к самодостаточности и очень быстро прекратили сношения с истощенной Землей. Благодаря автономным системам жизнеобеспечения колонии приобрели менталитет независимых городов-государств. В тепличной атмосфере о'нилов расцветали причудливые идеологии, и отколовшиеся группы стали обычным явлением.

Поддерживать порядок на просторах космоса было невозможно.

Возникали элиты первопроходцев, дерзко бросавшие в лицо остальным свои аномальные технологии, развитию которых никто не мог воспрепятствовать. И совершенно неожиданно степенная поступь научного прогресса превратилась в дикий, беспорядочный бег. Ударные волны новых наук и технологий разнесли в клочья целые сообщества.

Осколки прежних культур сливались в группировки, столь существенно отчужденные друг от друга, что "человечеством" их называли лишь за отсутствием более точного термина. Например, шейперы подчинили себе собственный генетический механизм и, вызвав искусственный эволюционный взрыв, далеко оторвались от прочего человечества. Их соперники, механисты, заменили плоть усовершенствованными протезами.

Паттернисты - группировка, к которой принадлежала Мирасоль, откололись от фракции шейперов.

Паттернисты специализировались в церебральной асимметрии. Имея чрезмерно развитые правые полушария мозга, они отличались выдающейся интуицией, склонностью к метафорам, параллелям и внезапным озарениям. Их творческие умы и прихотливая, непредсказуемая гениальность поначалу давали им некоторую фору в конкурентной борьбе. Но эти преимущества породили и очень серьезные недостатки, такие как паранойя и аутизм. Их образные системы, они же паттерны, выходили из подчинения разума и превращались в причудливые сплетения фантазмов.

При таких дефектах колония стала быстро хиреть. Пришла в упадок промышленность, задавленная предприимчивыми соседями. Конкуренция стала намного жестче. Картели шейперов и механистов превратили коммерческую деятельность в некое подобие тотальной войны. Паттернисты свою игру проиграли, и настал тот день, когда их зона обитания оказалась скупленной на корню плутократами-Властителями. В некотором смысле это был акт милосердия. Властители были публикой учтивой и гордились своим умением ассимилировать беженцев и неудачников.

Сами Властители тоже начинали свой путь диссидентами и перебежчиками. Их постгуманистическая философия придала им моральные силы и спокойную уверенность в своем праве господствовать над группировками, оказавшимися на задворках человечества, и поглощать их К тому же они пользовались поддержкой Инвесторов, которые обладали несметным богатством и секретами звездоплавания.

Радар краулера предупредил Мирасоль о появлении транспортного средства конкурирующей группы. Приподнявшись с водительского диванчика, она вывела на экран изображение этой машины. Шишковатый шар, неловко балансирующий на четырех длинных и тонких ножках. Выделяясь на фоне горизонта, он быстро, враскачку, прошелся по противоположному карнизу кратера, а потом исчез из виду, спустившись по внешнему склону.

Мирасоль подумала, нет ли тут какого-нибудь жульничества. Ее саму так и тянуло смошенничать - спустить в кратер несколько пакетиков с замороженными аэробными бактериями или пару десятков капсул с яйцами насекомых. Но она боялась кружащих по орбите мониторов наблюдателей из ТК. Ставка была слишком высокой - не только ее собственная карьера, но и дальнейшая жизнь всей группы, прозябающей в нищете и отчаянии в своем восстановительном лагере. Говорили, что сам повелитель ТК, постчеловек, которого все называли королем Омаром, будет лично наблюдать за состязанием. Опозориться у него на глазах - под его холодным и равнодушным взглядом было бы просто ужасно.

Прямо под ней на внешнем склоне кратера появилась вторая машина соперников, скользя и извиваясь с безумно-агрессивной грацией. Длинный и гибкий корпус двигался, петляя, словно змея, и гордо сияя массивной головой, похожей на зеркальный фасетчатый шар.

Оба конкурента стремились к одному месту - сборному пункту, где шестеро участников получат последние инструкции от Властителей. Мирасоль прибавила скорость.

Когда на экране высветился лагерь, Мирасоль остолбенела от изумления. Он был нелеп и огромен - наркотический мираж из геодезических куполов и разноцветных минаретов, рассыпавшихся по поросшей лишайником степи, словно осколки упавшей хрустальной люстры. Лагерь Властителей.

Здесь расположатся арбитры и знатоки био-арта, которые будут принимать решение по кратеру, когда внедренные экосистемы начнут бороться за первенство.

Шлюзы лагеря были окружены глянцевитыми зелеными зарослями лишайника: растительность жадно пожирала просачивающуюся изнутри влагу Мирасоль проехала в своем краулере через распахнутый шлюз в гараж. Там два робота-механика драили кольца стометровой змеи-вездехода и сверкающее черное брюхо восьминогой шагалки. Черная шагалка стояла на полусогнутых ногах, втянув телескопическую голову, словно изготовясь к прыжку. На ее раздувшемся брюхе красовались изображение красных песочных часов и корпоративные эмблемы группировки.

В гараже пахло пылью, смазкой и цветочными духами. Мирасоль не стала мешать механикам и на негнущихся ногах направилась по длинному коридору, на ходу разминая затекшие мышцы спины и плеч. Ажурная металлическая дверь упруго разлетелась на проволочки и, пропустив Мирасоль, вновь приняла прежний вид.

Она оказалась в столовой, которая сотрясалась и звенела от пронзительных монотонных звуков музыки Властителей. Стены были оборудованы высокими мониторами с изображениями поразительно прекрасных садов. Упитанного вида робофициант с раздутым, словно больным, корпусом из металлоорганики и тыквообразной улыбающейся головой провел Мирасоль к ее креслу.

Она села, продавив коленями тяжелую белую скатерть. Всего за столом было семь мест. Во главе стояло высокое кресло, предназначенное для Властительного советника. Место, отведенное Мирасоль, не оставляло иллюзий касательно ее статуса - она сидела в самом конце стола, по левую руку от советника.

Двое из соперников уже сидели за столом. Один из них был высокий рыжеволосый шейпер с длинными и тонкими руками. Заостренные черты лица и блестящие настороженные глаза придавали ему вид сварливой птицы. Вторым был мрачный, зловещего облика механист с руками-протезами и в полувоенном кителе с красными солнечными часами на погонах.

Мирасоль молча и искоса смотрела на двух своих соперников, изучая их. Оба они были молоды, как и она. Властители благоволили к молодежи и всячески поощряли рост населения среди плененных ими группировок.

Эта хитроумная политика подрывала позиции старой гвардии в каждой группировке посредством их же детей, с рождения подвергавшихся идеологической обработке Властителей.

Рыжий в своем кресле, расположенном по правую руку рядом с креслом советника, чувствовал себя явно неловко. Вид у него был такой, будто он хотел что-то сказать, но все не решался. Пиратского обличил мех сидел, уставясь на свои протезы. Уши у него были заткнуты наушниками.

Возле каждого места стояла груша со спиртным. Властители, привыкшие на орбите к невесомости, пользовались такими грушами по привычке, и наличие их на этом столе было одновременно и почетным, и унизительным.

Дверь, затрепетав, растворилась вновь, и в комнату ввалились, словно наперегонки, еще два участника состязания. Первым был упитанный мех, еще не привыкший к силе тяготения, - его обвислые конечности поддерживал экзоскелет. Второй была круто мутантная шейпер, ноги которой имели локти вместо коленей, а заканчивались ладонями Пальцы нижних рук украшали толстые кольца, позвякивавшие друг о дружку, когда шейпер вперевалочку шла по паркету.

Ногорукая женщина уселась напротив рыжего. Они стали с запинками переговариваться на языке, который всем прочим был непонятен. Человек в каркасе, шумно дыша, рухнул в кресло напротив Мирасоль. Он явно страдал. Его пластиковые глаза были не выразительнее осколков бутылки. Муки, вызванные притяжением, показывали, что на Марсе он новичок, а его место за столом свидетельствовало о принадлежности к довольно влиятельной группировке. Мирасоль таких презирала.

Она ощутила себя в капкане дурного сна. Все в облике ее соперников говорило о полной неспособности к выживанию. Вид у них был загнанный и голодный, как у потерпевших кораблекрушение: Вот они сидят на плоту, полуживые от голода, и с тайным вожделением ждут - кто же подохнет первым.

Она увидела в ложечке свое отражение и тут же представила, как сама выглядит в глазах окружающих. Правое, интуитивное полушарие, разбухшее до нечеловеческих размеров, деформированный череп. Стандартно-красивое лицо, продукт генетических манипуляций, но выражение усталое и безрадостное - она чувствовала это всей своей кожей. Ее фигура казалась бесформенной под клетчатой водительской курткой, полувоенной рубашкой цвета хаки и такими же точно штанами. Кончики пальцев воспалены из-за привычки грызть ногти. Она ощутила в себе ауру обреченности и умирания, типичную для старшего поколения ее группы - тех, кто дерзнул попробовать силы в великом мире космоса, но не преуспел. И возненавидела себя за это.

Они все еще ждали шестого участника, когда грохот музыки внезапно усилился, и прибыл Властительный советник, точнее, советница. Ее звали Аркадия Сорьенти Инкорпорэйтед, и она принадлежала к правящей олигархии Властителей. Она вошла в разлетевшуюся дверь, чуть покачиваясь, аккуратными шажками женщины, не привыкшей к тяготению.

На ней было облачение дипломата высокого ранга, сшитое по моде Инвесторов. Властители гордились своими дипломатическими контактами с чужеродными Инвесторами, поскольку именно покровительство Инвесторов обеспечило им несметные богатства. На носках сапожек Сорьенти, доходивших до колен, имелись накладные птичьи когти, чешуйчатые, как шкуры Инвесторов. Ее корпоративное превосходительство была одета в тяжелую юбку из золотых нитей, усеянных драгоценными камнями и строгий официальный пиджак с расшитыми манжетами. Позади головы возвышался стоячий воротник, образуя разноцветный гребень. Ее светлые косички были переплетены невероятно сложным образом и напоминали провода в компьютере. Кожа ее голых ног ослепительно блестела, будто ее только что покрыли эмалью. Веки, отливали мягкими пастельными тонами, как у рептилии.

Один из двух личных роботов помог ей сесть. Сорьенти приветливо наклонила голову и переплела пальцы красивых маленьких рук, столь густо усаженных кольцами и браслетами, что они напоминали сверкающие рукавицы.

- Надеюсь, что все вы с удовольствием воспользовались возможностью непринужденной беседы, - сладко проворковала она, будто нечто подобное было на самом деле возможно. - Прошу извинить меня за опоздание. Шестой участник соревнования не почтит нас своим присутствием.

Объяснений не последовало. Властители никогда не оповещали о каких-либо своих действиях, могущих быть истолкованными как наказание. Взгляды соперников, удивленные и в то же время расчетливые, показывали, что они воображают самое худшее.

Двое приземистых робофициантов обходили стол, раскладывая еду из подносов, пристроенных на их раздутых головах. Соперники безо всякой охоты ковырялись в тарелках.

За креслом советницы вспыхнул экран, и на нем появилось схематическое изображение кратера Ибис.

- Прошу обратить внимание на измененные линии границ, - сказала Сорьенти. - Надеюсь, что каждый из вас постарается избежать вторжения на чужой участок не только физически, но и биологически. - Она серьезно их оглядела. - Возможно, некоторые из вас намереваются воспользоваться гербицидами. Это не возбраняется, однако попадание струи за пределы отведенного сектора считается грубым нарушением. Создание бактериологических систем - весьма тонкое искусство. Распространение специально разработанных болезнетворных организмов есть с эстетической точки зрения искажение. Прошу, пожалуйста, не забывать, что ваши действия являются нарушением естественного процесса, точнее, того, что в идеале должно бы быть таковым. Поэтому период биотического осеменения ограничен двенадцатью часами. После чего мы дадим новому уровню сложности стабилизироваться без какого-либо дальнейшего вмешательства. Не лезьте из кожи вон, постарайтесь ограничиться самой важной ролью - ролью катализаторов.

Речь Сорьенти была официально церемонна. Мирасоль внимательно смотрела на экран дисплея, с большим удовлетворением отмечая, что ее территория увеличилась.

При взгляде сверху кратер оказался вовсе не идеально круглым.

По сектору Мирасоль, самому южному, пролег глубокий и плоский шрам от большого оползня. В том месте стена кратера осела и обвалилась в глубь. Простая экосистема быстро оправилась, и нижний край осыпи густо порос манграми. Сверху же склон был обглодан ледниками и лишайниками.

Шестой сектор перестал существовать, и доля Мирасоль выросла почти на двадцать квадратных километров.

Это даст экосистеме ее группы больше пространства, на котором можно закрепиться, прежде чем смертельная схватка начнется всерьез.

Такое состязание было далеко не первое. Властители проводили их уже несколько десятилетий как объективную проверку способностей конкурирующих групп. Подобное стравливание вполне отвечало принципу политики Властителей - "разделяй и властвуй".

А в грядущие столетия, когда климат Марса станет более благоприятным для жизни, сады вырвутся из кратеров и полностью покроют поверхность. Марс станет джунглями, где закипит война между раздельно сотворенными экосистемами. Для Властителей состязания представляли собой тщательно изучаемые модели будущего.

А группировкам состязания давали стимул к труду. Экологические науки достигли небывалого прогресса - ведь их подстегивали садовые войны. Уже сейчас с развитием науки и хорошего вкуса многие из самых древних кратеров стали выглядеть с экоэстетической точки зрения совершенно позорно.

Кратер Ибис был ранним грубым экспериментом. Группировки, создавшей его, давно уже не существовало, а ее примитивное творение ныне считалось безвкусицей.

Каждая садоводческая группа ставила лагерь возле своего кратера, стараясь заронить в него жизнь. Но кратчайшим путем к Лестнице стали состязания. Мировоззрения и таланты соперников, претворенные в жизнь, оказывались критериями в опосредованной борьбе за превосходство. Синусоиды развития, восходящие и нисходящие линии экспансии или затухания прочерчивали мониторы судей-Властителей, как графики фондовой биржи. Многосторонняя борьба оценивалась в каждом ее аспекте: технологическом, философском, биологическом и эстетическом. Победители покидали свой лагерь и обретали богатство и могущество Властителей. Они разгуливали по унизанным драгоценностями коридорам ТК и услаждались всеми сопутствующими факторами увеличением продолжительности жизни, корпоративными титулами, просвещенной терпимостью и межзвездным покровительством Инвесторов.

Когда над горизонтом заалел рассвет, вся пятерка расположилась вокруг кратера Ибис, ожидая сигнала. День выдался тихий, и лишь далекая цепочка струйных течений омрачала небо. Мирасоль наблюдала, как солнечный свет розовыми пятнами сползает по внутреннему склону западной стены кратера. В мангровых зарослях пробуждались птицы.

Мирасоль напряженно ждала. Она заняла позицию в верхней части осыпи, оставленной оползнем. Радар показывал расположение ее соперников на внутренних склонах. Слева разместились шагалка с солнечными часами и змея с блистающей головой; справа - краулер, похожий на богомола, и шар на ходулях.

Сигнал был дан неожиданно, будто молния: с орбиты просвистел ледяной метеор, оставив полосу абляционного пара. Мирасоль рванулась вперед.

Стратегия паттернистов состояла в том, чтобы основное внимание сосредоточить на верхних склонах и осыпи - именно в этой окраинной эконише они рассчитывали преуспеть. Их холодный кратер на Большом Сырте позволил им обрести некоторый опыт по части высокогорных биологических видов, и они надеялись использовать это свое преимущество. Длинный склон, по которому прошел оползень, расположенный намного выше уровня моря, был призван стать их опорным пунктом. Краулер накренился в глубь кратера и выпустил тонкую струйку раствора с бактериями, пожирающими лишайник.

Внезапно воздух заполнился птицами. На противоположной стороне кратера шар добежал до береговой линии и взялся крушить мангровый лес. В тех местах, где прошел луч мощного лазера, клубился редкий дымок.

Тучами взмыли птицы, покидая гнезда, кружа и мечась в ужасе. Поначалу их исступленные крики доносились как пронзительный шепот. Потом, по мере того как ширилась зона страха, их хриплые голоса начали отдаваться эхом двойным, тройным, - перерастая в обезумевший шквал боли. В воздухе кратера, нагретом утренним солнцем, висели миллионы алых точечек, вихрясь и слипаясь, как в невесомости капли крови.

Мирасоль разбрасывала семена высокогорных растений. Краулер осторожно спускался по осыпи, распыляя удобрения по трещинам и расселинам. Она выворачивала камни и небольшими партиями выпускала беспозвоночных нематод, клещей, мокриц, преобразованных сороконожек. Чтобы им было чем питаться, пока не укоренятся мхи и папоротники, она поливала камни желатином.

Птицы кричали душераздирающе. Внизу орудовали другие группы, барахтаясь в грязи на уровне моря, круша все на своем пути, истребляя лес, чтобы освободить место под собственные творения. Громадная змея, петляя, носилась по чаще, складывалась узлом, с корнем вырывала целые пучки мангров. Мирасоль увидела, как распахнулась макушка фасетчатой змеиной головы, и оттуда вылетело облако летучих мышей.

Богомол методично вышагивал вдоль границ своего сектора. Его зазубренные лапы превращали все, что попадалось на пути, в щепу. Шагалка с часами пропахала всю свою территорию, оставляя за собой грязные полосы выжженной земли. Позади нее поднималась стена дыма. Это был рискованный шаг. Стерилизация сектора огнем могла дать новой жизни некоторое преимущество. А даже самый малый толчок может оказаться решающим, когда система пойдет развиваться по экспоненте. Но кратер Ибис представлял собой замкнутую систему. Огнем можно было пользоваться лишь с очень большой осторожностью. Количество воздуха в чаше было ограничено.

Мирасоль работала с мрачной сосредоточенностью. Теперь насекомые. Насекомыми часто пренебрегали, отдавая предпочтение массивным морским животным или импозантным, красивым хищникам. Но в пересчете на биомассу, грамм на грамм, насекомые вполне могли перевесить. Контейнер она бросила вниз, к самому берегу. Там он разморозится и выпустит на волю водяных термитов. Мирасоль сдвинула плоский каменный карниз и посадила в открывшуюся почву капсулы с яйцами. Потом выпустила облачко листоядных мошек, крошечные тела которых были напичканы бактериями. В чреве краулера размораживались обоймы капсул, которые затем выстреливались из сопел, выбрасывались через отдушины или высаживались в ямки, пробитые заостренными концами ног

Каждая группа создавала потенциальный мир. У края воды богомол выпустил двух существ, похожих на гигантские черные планеры Они проносились сквозь стаи ибисов, раскрыв громадные сетчатые рты. На островах в центре кратерного озера по скалам карабкались чешуйчатые моржи, выдыхая клубы пара. Шар на ходулях разбивал на останках мангрового леса сад. Змея уползла в воду. От ее фасетчатой головы расходящимися дорожками разбегались волны.

В секторе, где орудовала шагалка с часами, все так же клубился дым. Пожар распространялся, и шагалка, бешено перебирая паучьими лапами, носилась по своему поделенному на зоны участку. Мирасоль следила за перемещением дыма, одновременно выпуская стада горных белок и сурков.

Произошла ошибка. При слабом марсианском притяжении дымный воздух стремительно рвался наверх, а вниз устремился, заполняя вакуум, холодный свирепый ветер с долин. Остервенело полыхали мангры. В воздух взлетали изломанные сплетения горящих ветвей.

Шагалка кинулась в пламя, круша и топча огонь. Мирасоль рассмеялась, представив себе, как в банке данных у судей накапливаются штрафные очки. Ее осыпям огонь не грозил - нечему было гореть.

Стая ибисов образовала огромное крутящееся кольцо. В их разрозненных рядах метались темные силуэты летающих хищников. Полоса пара, оставленная метеором, начала скручиваться и ломаться. Угрюмый ветер набирал силу.

Загорелось в секторе змеи. Сама змея плавала в мутных водах моря, окруженная грудами ярко-зеленых водорослей. Прежде чем водитель змеи успел это заметить, пламя уже бушевало в огромной куче оставленного на берегу мусора. Преграды от ветра больше не существовало. Воздух устремился вниз по оголенному склону. Извиваясь и сверкая искрами, встал черный столб дыма.

От влетевшей в него стаи ибисов осталось совсем немного - некоторые птицы горели на лету. Мирасоль становилось страшно. Поднимаясь к ободу кратера, дым остывал и начинал распространяться вниз и в стороны. В воздухе возник вихрь, бублик из горячего дыма и холодного ветра.

Краулер разбрасывал охапки сена с высоким содержанием семян для карликовых архаров. Прямо перед Мирасоль с неба упал ибис; к шее его присосалось темное выгибающееся нечто - сплошь когти и зубы. Мирасоль рванулась вперед и раздавила хищника, потом остановилась и встревоженно посмотрела на другую сторону кратера.

Пожар распространялся неестественно быстро. Маленькие клубы дыма появлялись в десятках мест - кучи сваленных деревьев вспыхивали одна за другой. Преобразованный мозг Мирасоль начал искать в происходящем систему. Огонь в секторе богомола разгорался в таких местах, куда горящие обломки явно не могли долететь.

В зоне шагалки пламя перекидывалось через просеки, словно бы их не замечая. Система была, но какая-то нездоровая, неестественная; казалось, что разрушение наделено самостоятельной силой, что оно черпает силы само в себе.

Всепожирающий пожар принял вид полумесяца. Мирасоль почувствовала глубокий, парализующий страх из-за утраты контроля над ситуацией - такой испытывает космонавт, заслышав свист воздуха, уходящего через пробоину, или самоубийца при виде первого фонтанчика алой крови.

Через час сад скрылся из виду под жарким ураганом распада. По краям кратера плотные столбы дыма сгустились в грозовые фронты. Постепенно над кратером кольцом поднялась серая дымка, простреливаемая искрами, извергающая пепел как будто дождь. Под зловещим кольцом метались орущие птицы, падая десятками, сотнями. Тела их усеивали поверхность моря. Их яркое оперение тускнело от пепла, который пропитывал серый воздух.

Машины конкурентов продолжали сражаться с пламенем, пробившись в целости и сохранности через обугленные края пожара. Усилия их были совершенно напрасны - жалкий ритуал перед катастрофой.

Даже яркая, злобная чистота огня потускнела, растеряв силы. Не хватало кислорода. Пламя опадало, растекалось медленнее, испуская темный, омерзительный, густой от непрогоревшей сажи дым.

Там, где прошел огонь, не могло выжить ничто, нуждающееся в воздухе. Погибло даже само пламя, и лишь дым лизал закопченные, поникшие склоны.

Мирасоль видела, как по осыпи, выбиваясь из сил, карабкаются в поисках воздуха полосатые газели. Они вращали темными, только что из лаборатории глазами в извечном животном страхе. Шкуры их были опалены, бока вздымались, изо ртов капала пена. Одна за другой они умирали в судорогах, лягая безжизненный марсианский камень, и скатывались по склону вниз. Это было жуткое зрелище - образ погибающей весны.

Внимание Мирасоль привлекло чуть заметное красное пятно ниже по склону, слева. Среди скал крался какой-то большой красный зверь. Она развернула краулер и осторожно подобралась к нему; лицо ее сморщилось, когда по лобовому стеклу растекся темный ядовитый дым.

Она засекла зверя, когда тот вылезал из укрытия. Это было опаленное, хрипло дышащее существо, похожее на громадную красную обезьяну. Она бросилась вперед и схватила зверя руками краулера. Поднятый в воздух, он царапался и брыкался, молотя по манипуляторам дымящейся веткой. Исполненная отвращения и жалости, Мирасоль раздавила зверя. Корсаж из плотно подогнанных перьев ибиса лопнул, и она увидела окровавленное человеческое тело.

С помощью захватных устройств Мирасоль потянула за тугой пучок перьев у него на голове. Маска порвалась и слетела, и голова мертвого человека упала на грудь. Она запрокинула голову трупа назад. Открылось лицо, татуированное звездами.

Птицелет парил над выжженным садом, плавно, будто во сне, взмахивая длинными красными крыльями. Мирасоль наблюдала за раскрашенным лицом Сорьенти. Ее корпоративное превосходительство не сводила глаз с экрана.

Мощные камеры птицелета выбрасывали на экран картинку за картинкой и освещали лицо Властительницы. Стол был усеян изящными безделушками: ингалятор в чехле, полупустая груша, украшенная драгоценными камнями, крошечный бинокль с ручкой, стопка кассет.

- Случай беспрецедентный, - проговорила ее превосходительство. Разумеется, это не тотальное вымирание, а лишь гибель всего, что имеет легкие. Среди низших созданий - рыб, насекомых, кольчатых червей показатель выживаемости должен быть достаточно высок. Теперь, когда дождь прибил пепел, можно разглядеть, что растительность восстанавливается вполне основательно. Ваш сектор, скорее всего, вообще не пострадал.

- Да, - сказала Мирасоль. - Туземцы не смогли добраться туда со своими факелами, пока огонь еще не задохнулся.

Сорьенти лениво откинулась на спинку кресла.

- Было бы желательно, чтобы вы не упоминали о них так громко, даже с глазу на глаз.

- Мне все равно никто не поверит.

- Другие их так и не увидели, - сказала Властительница. - Слишком увлеклись борьбой с огнем. - Она немного помолчала. - Хорошо, что вы в первую очередь рассказали об этом мне.

Мирасоль посмотрела в глаза своей новой покровительнице и отвернулась.

- Больше мне было некому рассказать. Все сказали бы, что я выстроила систему исключительно на основе собственных страхов.

- Да, вам же надо думать о группе, - сказала Сорьенти с сочувственными интонациями. - При столь блестящем будущем им совершенно ни к чему возрождать свою репутацию лиц, склонных к параноидальному бреду.

Она внимательно посмотрела на экран.

- Паттернисты победили, уйдя с арены соревнований. Ситуация оригинальная. Если новый сад нам наскучит, мы сможем стерилизовать кратер прямо с орбиты. Пусть какая-нибудь другая группа начнет с чистого листа.

- Только не давайте им строить слишком близко к краю, - сказала Мирасоль.

Ее превосходительство внимательно посмотрела на нее, склонив голову набок.

- У меня нет доказательств, - продолжила Мирасоль, - но за всем этим я вижу определенную схему. Туземцы не могли появиться из ниоткуда Скорее всего, колония, обустроившая этот кратер, погибла под колоссальным оползнем. Это была ваша работа? Это вы их убили?

Сорьенти улыбнулась:

- Вы очень догадливы. Там, наверху, вы далеко пойдете. И еще, вы умеете хранить тайны. Должность моего личного секретаря вам очень подходит.

- Их уничтожили с орбиты, - сказала Мирасоль. - Иначе зачем бы они стали прятаться от нас? Вы пытались их истребить.

- Это было очень давно, - сказала Властительница. - В те дни ситуация была еще крайне неустойчива. Они исследовали тайны звездоплавания, а эта область известна только Инвесторам. Пошли слухи, что они в своем восстановительном лагере добились определенных успехов. После этого у нас просто не оставалось выбора.

- Выходит, их убили ради выгоды Инвесторов, - сказала Мирасоль. Она стремительно поднялась и заходила по каюте. На ее новой юбке бренчали драгоценности. - Чтобы эти рептилии могли и дальше играть нами, скрывать свою тайну и продавать нам побрякушки.

Властительница сложила руки, звякнув кольцами и браслетами.

- Наш король Омар мудр, - сказала она. - Если бы усилия человечества обратились к звездам, что стало бы с терраформингом? Зачем нам отрекаться от предназначения быть творцами и становиться вторыми Инвесторами?

- Но подумайте об этом, - сказала Мирасоль. - О том, как они утратили свои технологии и выродились в людей. В горстку дикарей, пожирающих птичье мясо. Подумайте о том страхе, в котором они жили на протяжении многих поколений, о том, как они сожгли свой дом и убили сами себя, когда увидели, что мы пришли уничтожить их мир. Вас это не приводит в ужас?

- Судьба людей? Нисколько, - ответила Сорьенти

- Но как вы не понимаете? Вы дали этой планете жизнь. Для вас это был вид искусства, большая игра. Вы вынудили нас играть в нее, а эти люди из-за нее погибли! Неужели непонятно, что это зло?

- Наша игра - это действительность, - сказала Властительница и показала на экран. - Взгляни-ка сюда. Не станешь же ты отрицать, что в разрушении есть своя дикая красота.

- Вы оправдываете эту катастрофу?

Властительница пожала плечами.

- Если бы жизнь была идеальна, то как бы все могло развиваться? Разве мы не постлюди? Все растет, все умирает. В свое время космос убьет нас всех. Космос лишен смысла, и пустота его абсолютна. Это ужас в чистом виде, но это и чистейшая свобода. И заполнить его могут только наши устремления и наши творения.

- И это оправдывает ваши действия?

- Мы действуем во имя жизни, - сказала Властительница. - Наши устремления стали природными законами этого мира. Мы ошибаемся, поскольку жизнь тоже ошибается. Мы движемся дальше, поскольку жизнь должна продолжаться. Когда ты увидишь все в надлежащей перспективе, то есть с орбиты, когда могущество, которым мы располагаем, окажется в твоих руках, тогда ты сможешь судить нас. - Она улыбнулась. - Только судить ты будешь саму себя. Ведь ты будешь Властительницей.

- А как же с группами, которые вы заперли на планете? С вашими агентами, теми, кто исполняет вашу волю? Когда-то у нас были собственные устремления. Мы не смогли осуществить их, и теперь вы держите нас в изоляции, промываете нам мозги, превращаете нас в древнюю историю. У нас должно быть что-то свое. Но теперь у нас ничего нет.

- Это не так. У вас есть то, что дали вам мы. У вас есть Лестница.

Пронзительной силы видение предстало перед Мирасоль: могущество, свет, чуть-чуть справедливости - и этот мир, где-то там, далеко внизу, уменьшенный до размеров ярко освещенной арены, со всеми его грехами, со всей печалью.

- Да, - помолчав, сказала она. - У нас есть Лестница.

Когда Николай Ленг был ребенком, учителем у него была киберсистема с голографическим интерфейсом. Голограмма имела вид девушки-шейпера. Ее «личность» представляла собой интерактивную композитную экспертную систему, произведенную шейперами-психотехниками. Николай ее обожал.

— Так ты хочешь сказать, что мы все пришли с Земли? — изумленно спросил Николай.

— Да, — ласково сказала голограмма. — Первые настоящие космические поселенцы родились на Земле. Их произвели половым путем. Конечно, с той поры прошли столетия. Ты шейпер. А шейперы не рождаются.

— А кто теперь живет на Земле?

— Люди.

— О-х-х-х-х, — протянул Николай. Замирающая интонация указывала на моментальную утрату интереса.

Настал день, когда Николай впервые увидел механиста. Тот был дипломат и коммерческий агент, направленный его группировкой в поселок Николая. Николай и еще несколько ребятишек из его приюта играли в коридоре, когда мимо проковылял дипломат. Одна из ног механиста была с дефектом и поскрипывала — цок-хрррр, цок-хррр. Алекс, приятель Николая, стал передразнивать походку механиста. Внезапно тот повернулся к ним и вытаращил пластиковые глаза.

— Генобратцы, — прорычал механист. — Захочу — куплю вас, выращу, продам, а захочу — на кусочки разрежу. Ваш рев мне музыка.

Пот затекал под галунный воротник Николаева мундира. На брошенной станции воздух был еще пригоден для дыхания, но невыносимо горяч. Николай помог сержанту снять все ценное с убитого шахтера. Антисептический труп шейпера иссох, но в остальном сохранился идеально. Они зашли в другой отсек. Тело убитого при нападении на станцию пирата-механиста лежало в слабом гравитационном поле. Уже несколько недель труп гнил в своем гермокостюме. Лицо исчезло под сероватой меховой патиной в дюйм толщиной.

Николай проводил отпуск на Совете Колец с двумя сослуживцами. Они выпивали в невесомостном баре под названием «Эклектик-эпилептик». Один был Саймон Африэль, обаятельный и честолюбивый молодой шейпер старой школы. У другого был имплантированный механистами глаз. Его благонадежность вызывала сомнения. Они втроем беседовали о знаковых системах.

— Печать есть знак юридического лица, — сказал Африэль.

Вдруг второй собеседник поднял с краешка стола почти невидимое подслушивающее устройство.

— А стучать есть знак физического подлеца, — сострил он.

Больше они его не видели.

Перевод А. Комаринец, 1996

Полковник Королев тяжело ворочался в ремнях спального места, ему снились зима и гравитация. Вновь молоденький курсант, он погоняет коня по заснеженной казахстанской степи куда-то в сухую рыжую перспективу марсианского заката.

"Что-то здесь не так", — подумал он...

И проснулся — в "Музее Советских Достижений в Космосе" — под звуки, производимые Романенко и женой кагэбэшника. Они опять занимались любовью за экраном в кормовой части "Салюта". Ритмично поскрипывают ремни и обитые войлоком переборки, слышны глухие удары... Подковы на снегу.

Высвободившись из ремней, Королев привычным натренированным движением оттолкнулся от стены, что крутануло его прямо в кабинку туалета. Он выпутался из потертого комбинезона, защелкнул вокруг чресел стульчак и стер со стального зеркала сконденсировавшуюся влагу. Во сне артритные руки снова отекли; запястье из-за потери кальция напоминало птичью лапку. С тех пор как он в последний раз испытывал силу тяготения, прошло двадцать лет, он состарился на орбите.

Он побрился вакуумной бритвой, хотя с годами это причиняло все больше хлопот. Левую щеку и висок покрывала сетка лопнувших сосудов — еще одно наследство оставившей его инвалидом декомпрессии.

Выйдя, он обнаружил, что прелюбодеи уже закончили. Романенко оправлял форму. Жена политрука Валентина закатала рукава коричневого комбинезона. Ее белые руки блестели от пота. Пепельно-русые волосы развевал ветерок от вентилятора. Близко посаженные глаза были чистейшего василькового цвета, и выражение их сейчас было отчасти извиняющееся, отчасти заговорщическое.

— Взгляните, что мы принесли вам, полковник... Она протягивала ему крохотную бутылочку коньяка. Королев, ошеломленно моргая, взглянул на пластмассовую крышку: "Эр Франс".

— Это привезли на последнем "Союзе". Муж сказал, в огурцах. Валентина захихикала. — Он подарил ее мне.

— Мы решили, что она достанется вам, полковник, — ухмыляясь до ушей, сказал Романенко. — В конце концов, мы ведь всегда можем слетать в отпуск.

Королев проигнорировал взгляд, который мальчишка бросил на его усохшие ноги и бледные обвисшие ступни.

Он открыл бутылочку, и от богатого аромата к его щекам прихлынула кровь. Осторожно подняв бутылочку ко рту, Королев сделал несколько крохотных глотков. Алкоголь жег, как кислота.

— Господи, — выдохнул он, — сколько лет! Я совсем тут окаменел! добавил он смеясь. Слезы застилали ему глаза.

— Отец рассказывал, в былые времена вы, полковник, пили просто геройски.

— Да, — Королев отхлебнул еще глоток. — Пил.

Коньяк жидким золотом растекался по телу. Старик недолюбливал Романенко. И отца парня он никогда не любил — вкрадчивый партийный функционер, давно уже подыскавший себе синекуру в виде лекционных туров; дача на Черном море, американские ликеры, французские костюмы, итальянская обувь... Мальчишка похож на отца, те же ясные серые глаза, не омраченные никаким сомнением.

Алкоголь волнами прокатывался по телу, будоража жидкую кровь.

— Вы слишком щедры, — сказал Королев. Он мягко оттолкнулся от стены и проплыл к пульту. — Возьмите-ка самиздаты (1). Американское кабельное вещание, свежий перехват. Пикантные пленки! Просто грех тратить это на старую развалину вроде меня. — Он вставил чистую кассету и набрал код материала.

— Отдам ее расчету, — ухмыльнулся Романенко. — Смогут прокрутить на мониторах наведения в арсенале.

"Арсеналом" традиционно называли станцию управления протонным лучом дезинтегратора. Обслуживающие ее солдаты всегда были падки на подобные пленки. Королев запустил вторую копию для Валентины.

— Это порнуха? — Вид у красавицы был встревоженный и заинтригованный. — Можно, мы еще придем, полковник? Во вторник в полночь?

Королев ответил ей улыбкой. До того как ее отобрали для космической программы, она была простой фабричной работницей. Красота сделала Валентину полезной для пропагандистских целей, превратив ее в модель для пролетариата.

Теперь, когда в крови циркулировал коньяк, полковнику было жаль женщину; показалось невозможным отказать ей в небольшом счастье.

— Полуночное свидание в музее, Валентина? Как романтично! Качнувшись в невесомости, она поцеловала его в щечку.

— Благодарю вас, мой полковник!

— Вы — просто властитель душ, полковник, — сказал Романенко, как можно мягче хлопнув Королева по хрупкому плечу. После бесконечных часов в качалке руки у мальчишки были как у кузнеца.

Старик глядел, как любовники осторожно пробираются в центральную стыковочную сферу, к перекрестку трех ветшающих "Салютов" и еще двух коридоров. Романенко свернул в "северный" коридор, к арсеналу, Валентина направилась в противоположную сторону — к следующей стыковочной сфере и "Салюту", где мирно спал ее муж.

В "Космограде" таких стыковочных сфер было пять, к каждой из них было пристыковано по три "Салюта". На противоположных концах комплекса располагались военные отсеки и установки для запуска спутников. Станция непрерывно постукивала, потрескивала, дышала с присвистом, так что казалось, что находишься в метро или в трюме грузового парохода.

Королев снова приложился к бутылке, теперь уже наполовину пустой. Он спрятал ее в одном из экспонатов музея, фотокамере НАСА системы "Хассельблад", найденной на месте посадки "Аполлона". Ему не случалось выпивать с той самой увольнительной на Землю перед декомпрессией. Голова кружилась болезненно приятной пьяной ностальгией.

Проплыв назад к своему пульту, он вошел в ту секцию памяти, откуда когда-то стер тайком собрание речей Алексея Косыгина, чтобы освободить место для своей личной коллекции самиздата: оцифрованных записей поп-музыки, той самой, которую он так любил в детстве, в восьмидесятые годы. Тут были английские группы, записанные с западногерманского радио, хеви-металл стран Варшавского Договора, американский импорт с черного рынка. Надев наушники, он набрал код ченстоховского регги-бэнда "Бригада Кризис".

После всех этих лег он уже не столько слушал саму музыку, сколько всматривался в образы, мучительно отчетливо наплывавшие из глубины памяти. В восьмидесятые он был длинноволосым парнишкой, отпрыском советской элиты. Положение отца надежно защищало его от московской милиции. Он вспоминал, как выл усиленный динамиками реверс в жаркой темноте подвального клуба, видел перед собой шахматную толпу в джинсе и с перекрашенными волосами. Он курил тогда "Мальборо", смешанный с перетертым афганским хашем. Помнил губы дочери американского дипломата на заднем сиденье черного "линкольна". Имена и лица возвращались, накатывали на Королева в горячей дымке коньяка. Вот Нина, восточная немка, показывает ему размноженные на мимеографе переводы из польских диссидентских информ-листков...

В кофейне Нина появлялась лишь поздно ночью. Шепотом передавались слухи о паразитизме, антисоветской деятельности, ужасах химической обработки в психушке...

Королева стала бить дрожь. Он провел рукой по лицу, обнаружил, что оно залито потом. Снял наушники.

Уже полвека прошло, а он вдруг чуть ли не до обморока перепугался. Он не помнил, чтобы ранее испытывал подобный ужас, не боялся так даже во время декомпрессии, когда ему раздробило бедро. Его отчаянно трясло. Лампы. Свет на "Салюте" был слишком ярок, но ему не хотелось приближаться к выключателю. Такое простое действие, он его совершает регулярно, и все же... Переключатели и их обмотанные изоляцией кабели таили в себе неведомую угрозу. Королев растерянно поморгал Маленькая заводная модель лунохода с сетчатыми колесами, цепляющимися за округлую стену, показалась вдруг разумной, враждебной, ждущей момента, чтобы напасть. Глаза советских первопроходцев космоса с презрением уставились на него с официальных портретов.

Коньяк. Годы, проведенные в невесомости, явно изменили метаболизм Королева. Он уже совсем не тот, каким был раньше. Нет, он останется спокоен и попытается с достоинством перенести это. Если его вырвет, он станет всеобщим посмешищем.

В дверь музея постучали, и в люк великолепным нырком проскользнул Никита-Сантехник, главный мастер на все руки "Космограда". Вид у молодого инженера был разъяренный, и Королев съежился от страха.

— Рано поднялся, Сантехник, — сказал он в надежде сохранить хотя бы видимость нормальности.

— Точечная утечка в Дельте-Три. — Никита нахмурился. — Вы понимаете по-японски?

На Сантехнике были застиранные джинсы "ливайс" и рваные кроссовки "адидас". По всей заляпанной рабочей жилетке в самых неожиданных местах были нашиты карманы. Из внутреннего кармана Никита выудил кассету.

— Мы записали это прошлой ночью.

Королев отпрянул, будто кассета была каким-то оружием.

— Нет, только не по-японски, — ответил он, сам удивившись кротости в собственном голосе. — Только по-английски и по-польски.

Он почувствовал, что краснеет. Сантехник был его другом. Он хорошо знал Никиту и доверял ему, но все же...

— С вами все в порядке, полковник? — Сантехник запустил кассету и ловкими мозолистыми пальцами набрал код программы-переводчика. — Вид у вас такой, будто вы жука проглотили. Мне бы хотелось, чтобы вы это послушали.

Королев с неприязнью смотрел, как на экране вспыхнула реклама рукавиц для бейсбола. Маниакально забормотал голос японского диктора, и по экрану побежали кириллические субтитры словаря.

— Сейчас пойдут новости, — сказал Сантехник, покусывая костяшку большого пальца.

Королев озабоченно покосился на экран. По лицу японского диктора заскользил перевод:

"АМЕРИКАНСКАЯ ГРУППА ПО РАЗОРУЖЕНИЮ ЗАЯВЛЯЕТ... ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ НА КОСМОДРОМЕ БАЙКОНУР... СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ О ТОМ, ЧТО РУССКИЕ НАКОНЕЦ ГОТОВЫ... ДЕМОНТИРОВАТЬ ВООРУЖЕННУЮ БАЗУ КОМИЧЕСКОГО ГОРОДА..."

— Космического, — пробормотал себе под нос Сантехник, — сбой в словаре.

"ПОСТРОЕННЫЙ НА РУБЕЖЕ ВЕКА КАК ТРАМПЛИН В КОСМИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО... АМБИЦИОЗНЫЙ ПРОЕКТ ПОДОРВАН ПРОВАЛОМ ЛУННЫХ РУДНИКОВЫХ РАЗРАБОТОК... ДОРОГОСТОЯЩАЯ СТАНЦИЯ УСТУПАЕТ НАШИМ БЕСПИЛОТНЫМ ОРБИТАЛЬНЫМ ФАБРИКАМ... КРИСТАЛЛЫ, ПОЛУПРОВОДНИКИ И ЧИСТЫЕ ЛЕКАРСТВА..."

— Самодовольные ублюдки, — фыркнул Сантехник. — Говорю вам, это все проклятый кагэбэшник Ефремов. Кто, как не он, приложил к этому руку!

"ЗАТЯЖНОЙ ДЕФИЦИТ СОВЕТСКОЙ ТОРГОВЛИ... ОБЩЕСТВЕННОЕ НЕДОВОЛЬСТВО СОВЕТСКОЙ КОСМИЧЕСКОЙ ПРОГРАММОЙ... ПОСЛЕДНИЕ РЕШЕНИЯ ПОЛИТБЮРО И СЕКРЕТАРИАТА ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА..."

— Нас закрывают! — Лицо Сантехника перекосилось от ярости.

Не в силах сдержать дрожь, Королев отшатнулся от экрана. С его ресниц сорвались и невесомыми каплями поплыли по воздуху слезы.

— Оставь меня в покое! Я ничего не могу поделать!

— Что с вами, полковник? — Никита схватил его за плечи. — Посмотрите мне в лицо. Кто-то дал вам дозу "Страха"!

— Уходи, — взмолился Королев.

— Этот маленький засранец! Что он вам дал? Таблетки? Инъекцию?

Королев трясся всем телом.

— Я выпил...

— Он дал вам "Страх"! Вам, больному старику. Да я ему морду набью!

Сантехник резко подтянул колени, сделал сальто назад и, оттолкнувшись от потолка, катапультировался из комнаты.

— Подожди! Сантехник!

Но Никита, белкой проскользнув стыковочную сферу, исчез в коридоре, и Королев почувствовал теперь, что не вынесет одиночества. Издалека до него донеслись искаженные металлическим эхом гневные выкрики.

Дрожа, старик закрыл глаза и стал ждать, что кто-нибудь придет и поможет ему.

Он попросил военного психиатра Бычкова помочь ему одеться в старый мундир с привинченной над левым нагрудным карманом звездой ордена Циолковского. Форменные ботинки из тяжелого черного нейлона с подошвами на присосках отказались налезать на искореженные артритом ноги, поэтому он остался босиком.

Укол Бычкова в течение часа привел полковника в чувство, депрессия постепенно сменилась яростным гневом. Теперь Королев ждал в музее Ефремова, который должен был явиться по его вызову. Его дом обитатели станции называли "Музеем Советских Достижений в Космосе". И по мере того как, уступая место застарелому, как и сама станция, безразличию, стихала ярость, он все более чувствовал себя всего лишь еще одним экспонатом.

Полковник мрачно смотрел на портреты великих провидцев космоса, заключенные в золотые рамы, на лица Циолковского, Рынина, Туполева. Под ними, в несколько менее богатых рамах, красовались Жюль Верн, Годдар, О'Нил.

В минуты глубочайшей подавленности он иногда считал, что замечает в их взглядах, особенно в глазах двух американцев, некую общую странность. Было ли это заурядным безумием, как иногда думал он в приступе цинизма? Или ему удалось уловить едва заметное проявление какой-то жуткой, неуправляемой силы, в которой он частенько подозревал движущую силу эволюции человеческой расы?

Однажды, лишь один-единственный раз, Королев видел это выражение и в своих собственных глазах — в тот день, когда он ступил на землю Каньона Копрат. Марсианское солнце, превратившее в зеркало лицевой щиток шлема, вдруг показало ему отражение двух совершенно чужих немигающих глаз бесстрашных и полных отчаянной решимости. Тихий затаенный шок от увиденного, как он осознавал теперь, был самым запомнившимся, самым трансцедентальным мгновением его жизни.

Поверх всех портретов, масляных и мертвенных, висела картина, изображавшая высадку на Марс. Краски неизменно напоминали полковнику о борще и мясной подливе. Марсианский ландшафт был низведен здесь до китча советского социалистического реализма. Рядом с посадочным модулем художник со всей глубоко искренней вульгарностью официального стиля поместил фигуру в скафандре.

Чувствуя себя опозоренным, полковник ожидал прибытия Ефремова, кагэбэшника, политрука "Космограда".

Когда Ефремов наконец появился в "Салюте", Королев заметил, что у него разбита губа, а на шее — свежие синяки. Политрук был одет в синий комбинезон из японского шелка фирмы "Кансаи", на ногах — стильные итальянские туфли.

— Доброе утро, товарищ полковник.

Королев смотрел на него, намеренно выдерживая паузу.

— Ефремов, — с нажимом произнес он, — вы меня не радуете Ефремов покраснел, но взгляда не отвел.

— Давайте говорить начистоту, полковник, как русский с русским. Естественно, это предназначалось не для вас.

— Что? "Страх", Ефремов?

— Да, бета-карболин. Если бы вы не потакали их антиобщественным поступкам, если бы вы не приняли от них взятку, ничего бы не случилось.

— Так, значит, я сводник, Ефремов? Сводник и пьяница? Тогда вы контрабандист и стукач рогатый. Я говорю это, — добавил он, — как русский русскому.

Теперь лицо кагэбэшника превратилось в официальную пустую маску с выражением ничем не омраченного сознания собственной правоты.

— Но скажите мне, Ефремов: что вы на самом деле затеваете? Что вы делали здесь с момента вашего появления на "Космограде"? Мы знаем, что комплекс будет демонтирован. Что же ожидает гражданский экипаж, когда люди вернутся на Байконур? Разбирательства по обвинению в коррупции?

— Безусловно, будет произведено расследование. В определенных случаях возможна госпитализация. Или вы осмелитесь предположить, полковник Королев, что в провале "Космограда" повинен Советский Союз?

Королев молчал.

— "Космоград" был мечтой, полковник Мечтой, потерпевшей крах. Как и весь космос. У нас нет необходимости оставаться здесь. Предстоит навести порядок на целой планете. Москва — величайшая сила в истории Нам нельзя терять глобальность мышления.

— Вы думаете, нас так просто сбросить со счетов? Мы — элита, высокообразованная техническая элита.

— Меньшинство, полковник. Назойливое меньшинство. Какой вклад в общее дело вы вносите, если не считать кип ядовитой американской макулатуры? Предполагалось, что экипаж станции будет состоять из рабочих, а не зарвавшихся спекулянтов, переправляющих к нам джаз и порнографию. Спокойное и пустое лицо Ефремова ничего не выражало. — Экипаж вернется на Байконур. Боевыми установками можно управлять и с Земли. Вы, конечно, останетесь, и здесь появятся гости: африканцы, латиноамериканцы. Для этих народов космос еще сохраняет хоть какую-то долю престижа.

— Что вы сделали с мальчиком? — оскалился Королев.

— С вашим Сантехником? — Политрук нахмурился. — Он напал на офицера Комитета государственной безопасности и останется под стражей до тех пор, пока не появится возможность отправить его на Байконур.

Королев попытался издать неприятный смешок.

— Отпустите его. Вам хватит своих собственных неприятностей, чтобы еще возбуждать против кого-либо дело. Я свяжусьлично с маршалом Губаревым. Пусть мое звание и исключительно почетное, но я сохранил еще определенное влияние. Кагэбэшник пожал плечами:

— Боевой расчет подчиняется приказам с Байконура, а именно — держать коммуникационный модуль под замком. На карту поставлена их карьера.

— Значит, военное положение?

— Здесь не Кабул, полковник. Сейчас тяжелые времена. За вами сила авторитета, вам следовало бы подавать пример.

— Посмотрим, — ответил Королев.

"Космоград" выплыл из тени Земли на резкий солнечный свет. Стены "Салюта" Королева потрескивали и скрежетали, как ящик со стеклянными бутылками. "Иллюминаторы всегда сдают первыми", — рассеянно подумал Королев, проводя пальцами по вздувшимся венам на виске.

Похоже, молодой Гришкин думал то же самое. Вытащив из наколенного кармана тюбик замазки, он принялся осматривать изоляцию вокруг иллюминатора. Гришкин был помощником Сантехника и ближайшим его другом.

— Теперь нам нужно проголосовать, — устало сказал Королев. Одиннадцать из двадцати четырех членов гражданского экипажа "Космограда" согласились присутствовать на собрании — двенадцать, если считать его самого. Оставалось еще тринадцать человек, которые или не хотели оказаться замешанными, или отнеслись к идее забастовки с нескрываемой враждебностью. С Ефремовым и шестью солдатами боевого расчета число отсутствующих доходило до двадцати.

— Мы обсудили наши требования. Все те, кто за данный список... — Он поднял здоровую руку.

Поднялись еще три руки. Гришкин, занятый иллюминатором, вытянул ногу.

Королев вздохнул.

— Нас и без того не так уж много. Лучше бы нам проявить единодушие. Давайте выслушаем возражения.

— Выражение "военный переворот", — начал биолог Коровкин, — может быть воспринято как намек на то, что все военные, а не только преступник Ефремов, несут ответственность за сложившуюся ситуацию. — Биолог явно чувствовал себя неловко. — Во всем остальном мы вам симпатизируем, но подписываться не станем. Мы члены партии. — Казалось, он хотел добавить еще что-то, но сдержался.

— Моя мать, — тихо произнесла его жена, — была еврейкой

Королев кивнул, но ничего не сказал.

— Все это — преступная глупость, — высказался ботаник Глушко. Ни он, ни его жена не голосовали. — Безумие. С "Космоградом" покончено, мы все это знаем, и чем скорее домой, тем лучше. Чем еще была эта станция, как не тюрьмой?

Метаболизм ботаника оказался несовместим с невесомостью, это заставляло кровь застаиваться у него в лице и шее, делая его похожим на одну из его экспериментальных тыкв.

— Ты же ботаник, Василий, — одернула его жена, — в то время как я, если ты помнишь, пилот "Союза". Речь идет не о твоей карьере.

— Я не стану поддерживать этот идиотизм!

Глушко резко оттолкнулся от переборки, что выбросило его прочь из комнаты. За ним последовала жена, горько жалуясь приглушенным полушепотом, к которому члены экипажа научились прибегать в личных спорах.

— Готовы поставить свои подписи пятеро, — сказал Королев, — из гражданского экипажа в двадцать четыре человека.

— Шестеро, — отозвалась Татьяна, второй пилот "Союза". Ее темные волосы были убраны под плетеный ремешок из зеленого нейлона. — Вы забыли про Сантехника.

— Солнечные шары! — воскликнул Гришкин, указывая на Землю. — Смотрите!

"Космоград" находился теперь над побережьем Калифорнии, под станцией проплывали четкие очертания береговой линии, бескрайние, приходящие в упадок города, чьи названия звучали как странные магические заклинания. Светились яркой интенсивной зеленью поля. Высоко над барашками стратосферных облаков плавали пять солнечных баллонов — зеркальные геодезические сферы, опутанные сетями энергетических линий. Баллоны были дешевой альтернативой грандиозному американскому плану по созданию спутников, работающих на солнечной энергии. По мнению Королева, они со своей задачей справлялись, поскольку в последнее десятилетие эти пузырьки множились прямо у него на глазах.

— Правду ли говорят, что там живут люди? — Стойко, отвечающий на станции за системы обеспечения, приник к иллюминатору рядом с Гришкиным

Королеву припомнилась лихорадочная — и такая трогательная — суета американцев вокруг совершенно эксцентричных энергетических проектов, начавшаяся после заключения Венского договора. Советский Союз контролировал мировые поставки нефти, и американцы, похоже, были готовы испробовать все что угодно. Особенно после того, как взрыв атомной электростанциив Канзасе раз и навсегда отбил у них охоту пользоваться реакторами. Уже более трех десятилетий они постепенно соскальзывали к промышленному упадку и изоляции. "Космос, — с сожалением подумал полковник, — им нужно было выходить в космос". Он никогда не понимал того странного паралича воли, который свел на нет все их блистательные первые успехи. А может быть, все дело в недостатке воображения, в неумении видеть перспективу? "Вот так-то, господа американцы, — проговорил он про себя, — вам и вправду стоило присоединиться к нам здесь — в нашем славном будущем, в "Космограде"".

— Да кому захочется жить в такой-то штуковине? — спросил Гришкин, хлопнув Стойко по плечу и рассмеявшись — тихо, безнадежно, отчаянно.

— Вы, конечно, шутите, — сказал Ефремов. — Ведь у нас и без того хватает неприятностей.

— Мы не шутим, политрук Ефремов, и вот наши требования. На "Салюте", который кагэбэшник делил с Валентиной, сгрудились пятеро диссидентов, прижав политрука к кормовому экрану. Экран украшала искусно отретушированная фотография премьера, машущего в объектив из кабины трактора. Валентина, насколько Королеву было известно, находилась сейчас в музее с Романенко, заставляя скрипеть переборки. Полковник в который раз спросил себя, как Романенко удается так регулярно прогуливать свои вахты в арсенале.

Ефремов пожал плечами. Опустил взгляд на список требований.

— Сантехник останется под арестом. У меня прямой приказ. Что касается остального...

— Вы виновны в несанкционированном применении психиатрических препаратов! — выкрикнул Гришкин.

— Это было целиком и полностью личное дело, — спокойно возразил Ефремов.

— Преступление, — поправила Татьяна.

— Пилот Татьяна, мы оба знаем, что присутствующий здесь Гришкин самый активный распространитель пиратской самиздаты на станции! Разве вы не понимаете, что все мы преступники? В этом-то и заключается вся прелесть нашей системы, не так ли? — Его внезапная кривая улыбка была шокирующе цинична. — "Космоград" не "Потемкин", и вы не революционеры. Вы требуете связи с маршалом Губаревым? Он под арестом на Байконуре. Вы требуете связи с министром по технологиям? Он проводит чистку.

Решительным жестом он разорвал распечатку на части. Желтые обрывки папиросной бумаги медлительными бабочками запорхали в невесомости.

На девятый день забастовки Королев встретился с Гришкиным и Стойко в "Салюте", который Гришкин обычно занимал на пару с Сантехником.

Уже сорок лет обитатели "Космограда" вели антисептическую войну с грибком и плесенью. Пыль, копоть и испарения не оседали в невесомости на предметы, и споры кишели повсюду: в обшивке, в одежде, в шахтах вентиляции. В теплой влажной атмосфере этой огромной чашки Петри они распространялись, как растекаются по воде нефтяные пятна. Сейчас в воздухе стоял запах сухого гниения, перекрывавшийся зловещей вонью тлеющей изоляции.

Сон Королева оборвал гулкий раскат отбывающего "Союза". Глушко и его жена, решил он. Последние сорок восемь часов Ефремов занимался эвакуацией членов экипажа, отказавшихся присоединиться к забастовке. Солдаты не показывались из арсенала и казарменного отсека, где по-прежнему держали под арестом Никиту-Сантехника.

"Салют" Гришкина стал штаб-квартирой забастовки. Никто из забастовщиков не брился, а Стойко к тому же подцепил какую-то кожную инфекцию, которая пятнами расползалась по его рукам. Среди развешанных по стенам сенсационных снимков, переснятых с американского телевидения, они напоминали трио каких-нибудь порнографов-дегенератов. Освещение было слабым: "Космоград" работал на половинном напряжении.

— Когда остальные уйдут, — сказал Стойко, — это только укрепит наше дело.

Гришкин застонал. Из его ноздрей фестонами торчали белые тампоны хирургической ваты. Он был уверен, что Ефремов попытается сломить забастовщиков бета-карболинными аэрозолями. Ватные фильтры были просто показателем общего уровня напряжения и паранойи. Пока с Байконура не пришел приказ об эвакуации, один из техников с оглушительной громкостью часами проигрывал "Увертюру 1812 года" Чайковского. И Глушко гонялся вверх-вниз по всему "Космограду" за своей голой, вопящей, избитой в кровь женой.

Стойко вошел в файлы кагэбэшника и психиатрические записи Бычкова; метры желтой распечатки спиралями клубились по коридорам, колыхаясь в токах воздуха от вентиляторов.

— Подумайте только, что их показания сделают с нами на Земле, пробормотал Гришкин. — На суд и надеяться нечего. Прямо в психушку.Зловещее прозвище политических госпиталей, казалось, гальванизировало парнишку ужасом. Королев апатично ковырял клейкий хлорелловый пудинг.

Схватив проплывавший мимо рулон распечатки, Стойко зачитал вслух:

— Паранойя со склонностью к навязчивым идеям! Ревизионистские фантазии, враждебные общественному строю! — Он скомкал бумагу. — Если бы нам удалось захватить коммуникационный модуль, мы могли бы подключиться к американскому комсату и вывалить им это все на колени. Может, это показало бы Москве, какие из нас враги!

Королев выковырял из своего пудинга дохлую муху. Две дополнительные пары крыльев и поросшая шерсткой грудная клетка насекомого наглядно свидетельствовали об уровне радиации на "Космограде". Насекомые сбежали с какого-то давно всеми позабытого эксперимента, и десятилетиями их поколения наводняли станцию.

— Американцам нет до нас никакого дела, — сказал Королев. — И Москву больше не смутишь подобными откровениями.

— За исключением того, что на носу поставки зерна, — возразил Гришкин.

— Америке так же отчаянно требуется продавать, как нам покупать. Королев мрачно забросил в рот еще несколько ложек хлореллы и, механически прожевав, проглотил. — Да и американцы не смогли бы выйти на нас, даже если бы захотели. Мыс Канаверал в развалинах.

— У нас кончается топливо, — сказал Стойко.

— Можем забрать с оставшихся кораблей, — ответил Королев.

— Тогда как, черт побери, мы вернемся на Землю? — Сжатые в кулаки руки Гришкина дрожали. — Даже в Сибири — там деревья. Деревья! Небо! К черту все это! Пусть все разваливается на части! Пусть рухнет, пусть сгорит!

Пудинг Королева размазался по переборке.

— О господи, — сказал Гришкин, — простите, полковник. Я знаю, что вы не можете вернуться.

У себя в музее Королев застал пилота Татьяну. Девушка висела перед той самой отвратительной картиной с изображением высадки на Марс, щеки ее блестели от слез.

— Вы знаете, полковник, что на Байконуре стоит ваш бюст? Бронзовый. Я обычно проходила мимо него, когда шла на занятия.

— Там полно бюстов. Академики их обожают. — Улыбнувшись, старик взял ее за руку.

— Как это все происходило? Тогда? — Она все еще не отводила глаз от картины.

— Я едва помню. Я так часто смотрел видеозаписи, что теперь помню только их. У меня такие же воспоминания о Марсе, как и у любого школьника. — Он снова улыбнулся ей. — Но все было совсем не так, как на этой дурацкой картине. В чем-чем, а в этом я уверен.

— Почему все так вышло, полковник? Почему теперь все кончается? Когда я была маленькой, я смотрела телевизор... наше космическое будущее казалось таким светлым...

— Возможно, американцы были правы. Японцы, чтобы строить свои орбитальные фабрики, посылали в космос вместо людей машины. Роботов Лунные разработки потерпели крах, но мы надеялись, что хотя бы здесь останется постоянная исследовательская база. Думаю, все дело в тех, кто сидит за столом и принимает решения.

— Вот их окончательное решение относительно "Космограда". — Она протянула ему сложенный листок папиросной бумаги. — Я нашла его в распечатках приказов, полученных Ефремовым из Москвы. Они позволят станции сойти с орбиты в течение трех ближайших месяцев.

Королев понял, что теперь и он не может оторвать глаз от столь ненавистной ему картины.

— Едва ли это имеет теперь значение, — услышал он свой охрипший голос.

И тут девушка горько разрыдалась, припав лицом к его искалеченному плечу.

— У меня есть план, Татьяна, — сказал он, поглаживая ее по голове. Ты должна меня выслушать.

Полковник взглянул на свой старенький "Ролекс". Сейчас они над Восточной Сибирью. Он вспомнил, как швейцарский посол подарил ему эти часы в огромном сводчатом зале Большого Кремлевского дворца.

Пора начинать.

Отмахнувшись от ленты распечатки, норовившей обвиться вокруг головы, Королев выплыл из своего "Салюта" в стыковочную сферу.

Он еще способен быстро и эффективно действовать здоровой рукой. Старик усмехнулся, высвобождая из ремней настенного крепления баллон с кислородом. Опершись о поручень, он изо всех сил швырнул баллон через всю сферу. С резким лязгом баллон безрезультатно отскочил or стены. Королев нырнул за ним, поймал и снова кинул.Потом нажал на кнопку декомпрессионной тревоги.

Завыли сирены, и из динамиков полетела пыль. Включилась антиаварийная программа, стыковочные шлюзы под воздействием гидравлики со скрежетом закрылись. У Королева начало звенеть в ушах. Шмыгнув носом, он снова потянулся за баллоном.

Огни вспыхнули до максимальной яркости, потом погасли. Старик улыбнулся в темноте, на ощупь отыскивая пластмассовый баллон. Стойко спровоцировал аварию всех основных систем жизнеобеспечения. Это было несложно. Тем более что память системы и без того была до предела перегружена пиратским телевещанием.

— Вот вам ваши крутые фильмы! — пробормотал он, колотя баллоном о стену.

Огни слабо замигали — это подключились аварийные батареи.

У него начинало болеть плечо, но старик стоически продолжал колотить, вспоминая грохот, вызванный настоящей декомпрессией. Побольше шума. Он должен одурачить Ефремова и его солдат.

Со скрежетом завертелся ручной штурвал одного из люков. Наконец люк распахнулся, и, неуверенно улыбаясь, из него выглянула Татьяна.

— Освободили Сантехника? — спросил старик, отпуская баллон.

— Стойко и Уманский урезонивают охрану. — Она ударила кулаком в раскрытую ладонь. — Гришкин готовит спускаемые аппараты.

Они отправились в следующую стыковочную сферу — где Стойко как раз помогал Сантехнику выбраться через люк, ведущий из казарм. Никита был босиком, его лицо под колючей щетиной имело зеленоватый оттенок. За ними следовал метеоролог Уманский, таща за собой обмякшее тело конвоира.

— Как ты, Сантехник? — спросил Королев.

— Колотит. Они держали меня на "Страхе". Дозы хотя и небольшие, но все-таки... К тому же я решил, что это и впрямь декомпрессия!

Из ближайшего к Королеву "Союза" выскользнул Гришкин, за ним выплыла связка инструментов и развернувшийся моток нейлонового троса.

— Все, как один, проверены. В результате нашей аварии управление в кораблях переключилось на собственную автоматику. Ну и я прошелся гаечным ключом по дистанционному управлению, так что с Земли нас не перехватят. Как твои дела, друг Никита? — обратился он к Сантехнику. — Тебе выпала честь первым ступить на землю Центрального Китая.

Сантехник скривился, затем покачал головой:

— Я не говорю по-китайски.

Стойко протянул ему лист распечатки.

— Это — транскрибированный разговорный китайский. "Я ЖЕЛАЮ ДАТЬ ПОКАЗАНИЯ. ОТВЕДИТЕ МЕНЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ЯПОНСКОЕ КОНСУЛЬСТВО".

Ухмыльнувшись, Сантехник запустил руку в гриву жестких от пота волос.

— А как насчет остальных? — спросил он.

— Ты думаешь, мы затеяли все это ради тебя одного? — скорчила гримаску Татьяна. — Убедись, чтобы китайские службы новостей получили все документы из этого пакета, Никита. А уж мы позаботимся о том, чтобы весь мир узнал о том, как Советский Союз намеревается отплатить за службу полковнику Юрию Васильевичу Королеву, первому человеку на Марсе! — Она послала Сантехнику воздушный поцелуй.

— А как насчет Филипченко? — спросил Уманский. Вокруг лица неподвижного солдата плавали несколько капель свернувшейся крови.

— Почему бы тебе не забрать этого дурака несчастного с собой? — сказал Королев.

— Пошли, дубина. — Ухватив Филипченко за форменный ремень, Сантехник утащил его за собой в люк "Союза". — Я, Никита по прозвищу Сантехник, оказываю тебе величайшую услугу в твоей презренной жизни.

Королев смотрел, как Стойко с Уманским задраивают за ними люк.

— А где Романенко с Валентиной? — спросил он, снова сверяясь с часами.

— Здесь, мой полковник. — В люке другого "Союза" появилось лицо Валентины, вокруг него колыхались ее светлые волосы. — Мы просто проверяли корабль, — хихикнула она.

— На это у вас хватит времени и в Токио, — одернул ее Королев, — Еще несколько минут, и во Владивостоке с Ханоем начнут поднимать перехватчики.

В люке появилась обнаженная мускулистая рука Романенко и рывком утянула Валентину внутрь. Стойко и Гришкин задраили люк.

— Пейзане в космосе, — фыркнула Татьяна.

По "Космограду" прокатился гулкий удар — это стартовал Сантехник со все еще не пришедшим в себя Филипченко. Еще удар — и любовники тоже отбыли.

— Идем, друг Уманский, — сказал Стойко. — И прощайте, полковник!Парочка направилась вниз по коридору.

— А я с тобой, — ухмыльнувшись, сказал Гришкин Татьяне, — в конце концов, ты ведь пилот.

— Ну нет, — отозвалась она. — Полетишь один. Разделим шансы. За тобой присмотрит автоматика. Только, ради бога, не трогай ничего на панели управления.

Королев глядел, как она помогает ему устроиться в последнем "Союзе".

— В Токио я поведу тебя на танцы. — Это были последние слова Гришкина.

Она задраила люк. Еще один гулкий раскат, и из соседней стыковочной сферы стартовали Стойко с Уманским.

— Поторапливайся, девочка, — сказал Королев. — Мне бы очень не хотелось, чтобы тебя сбили над нейтральными водами.

— Но ведь вы остаетесь здесь один, полковник, один на один с врагами...

— Когда здесь не будет вас, уйдут и они. Надеюсь, вы поднимете достаточно шума, чтобы заставить Кремль сделать хоть что-нибудь, что не дало бы мне умереть.

— А что мне сказать в Токио, полковник? У вас есть какое-нибудь последнее слово миру?

— Скажи им...

...и тут на него нахлынули все штампы, какие только порождает осознание собственной правоты. От мысли об этом ему захотелось истерически рассмеяться: "Один небольшой шаг...", "Мы пришли сюда с миром...", "Трудящиеся всей земли...".

— ...скажи им, что мне это просто нужно, — сказал он, больно сжав исхудавшее запястье, — нужно до самых костей.

Коротко обняв его напоследок, Татьяна исчезла.

Старик остался ждать в опустевшей стыковочной сфере. Тишина царапала по нервам. Авария жизнеобеспечения корабля не пощадила и вентиляционные системы, под жужжание которых он привык просыпаться последние двадцать лет. Наконец он услышал, как отстыковался "Союз" Татьяны.

Кто-то шел по коридору. Это был Ефремов, неловко передвигающийся в вакуумном скафандре. Королев улыбнулся.

Под лексановым лицевым щитком виднелась все та же пустая официальная маска, но офицер избегал встречаться с Королевым взглядом. Он направлялся в арсенал.

— Нет! — выкрикнул Королев.

Завывание сирен означало, что станция находится в состоянии полной боевой готовности.

Когда старик добрался до арсенала, люк в помещение был распахнут. Солдаты, повинуясь вбитому постоянной муштрой рефлексу, двигались как марионетки в руках неумелого кукловода, устраивались в креслах у пультов и застегивали широкие ремни на груди громоздких скафандров.

— Не делайте этого!

Он вцепился пальцами в жесткую, растягивающуюся гармошкой ткань ефремовского скафандра. Оглушительным стаккато взвыл запущенный ускоритель протонного луча. На экране наведения зеленое перекрестье наползло на красное пятнышко.

Ефремов снял шлем. Спокойно, не меняя выражения лица, он наотмашь ударил им Королева.

— Заставьте их остановиться! — задыхался от рыданий полковник. Стены вздрогнули, когда со звуком щелкающего хлыста на волю вырвался луч дезинтегратора. — Ваша жена, Ефремов! Она там!

— Подите вон, полковник.

Ефремов схватил артритную руку Королева и сжал ее. Королев вскрикнул от боли.

— Вон! — Кулак в тяжелой перчатке ударил его в грудь. Вылетев в коридор, Королев беспомощно рухнул на валявшийся у стены вакуумный скафандр.

— Даже я, полковник, не посмею встать между Красной Армией и полученным ею приказом. — Вид у Ефремова сейчас был такой, будто его вот-вот вырвет. Официальная маска осыпалась. — Отличная практика, пробормотал он. — Подождите здесь, пока мы не закончим.

И тут произошло нечто невероятное: "Союз" Татьяны развернулся и на полной скорости врезался в установку дезинтегратора и казарменные отсеки. В дагерротипе резкого солнечного света Королев лишь на долю секунды увидел, как вспыхнул и сплющился арсенал, словно раздавленная сапогом пивная жестянка. Он увидел, как от пульта закрутило прочь обезглавленный труп солдата. Он увидел, что Ефремов пытается что-то сказать, но его волосы встают дыбом — это вакуум вырвал воздух из скафандра через незакрытое отверстие для шлема. Две тоненькие струйки крови дугами потянулись из ноздрей Королева, а свист уносящегося воздуха сменился еще более глубоким гудением в голове.

Последним звуком, который запомнил Королев, был грохот захлопывающегося люка.

Когда он очнулся, его встретили темнота, пульсирующая агония боли в глазах и воспоминания о давних лекциях. Шок — столь же серьезная опасность, как и сама декомпрессия: когда кровь вскипает, пузырьки водорода несутся по венам, чтобы ударить в мозг раскаленной добела, калечащей болью...

Но все это было таким отдаленным, таким академичным... Повинуясь лишь какому-то странному ощущению "честь обязывает" и ничему более, старик закрутил ручные штурвалы люков. Даже эта работа оказалась для него слишком утомительной, и ему захотелось вернуться в музей и спать, спать, спать.

Ему удалось залепить замазкой все мелкие протечки, но в целом масштабы катастрофы намного превосходили его возможности. Оставался, правда, глушковский сад. На овощах и сине-зеленых водорослях он с голоду не умрет и не задохнется. Коммуникационный модуль пропал вместе с арсеналом и казармой, оторванный от станции самоубийственным ударом "Союза". Королев предположил, что столкновение изменило орбиту "Космограда", но не видел никакого способа предсказать, в котором часу произойдет неизбежная горячая встреча с верхними слоями атмосферы. Теперь он часто бывал болен и думал, что может умереть до того, как сгорит сама станция, и это его сильно беспокоило.

Он проводил бесчисленные часы за просмотром пленок, хранившихся в библиотеке музея. Подходящее занятие для Последнего Человека в Космосе, который некогда был Первым Человеком на Марсе.

Он стал одержим иконой Гагарина, бесконечно прокручивая крупнозернистые телевизионные изображения шестидесятых годов и киножурналы, неизменно подводившие его к моменту гибели космонавта. Спертый воздух "Космограда" кишел призраками мучеников космоса. Гагарин, экипаж первого "Салюта", американцы, сгоревшие заживо в своем "Аполлоне"...

Часто ему снилась Татьяна, выражение глаз у нее было такое же, какое чудилось ему на портретах в музее. А однажды он проснулся или подумал, что проснулся, в ее "Салюте" и обнаружил, что одет в свой старый мундир, а на лбу у него — работающий от батарей фонарь. И откуда-то издали, как будто просматривая хронику на музейном мониторе, он увидел, как отвинчивает со своего кармана звезду ордена Циолковского и прикалывает ее на диплом пилота Татьяны.

Потом в дверь раздался стук, и он понял, что это тоже сон.

В голубоватом мигающем свете старого кинофильма возникла вдруг чернокожая женщина. Длинные косички матовых волос кобрами качались вокруг ее головы. На ней были авиационные очки-"консервы"; шелковый шарф авиатора начала века как змея выгнулся за ее спиной.

— Энди, — окликнула она кого-то по-английски, — пойди-ка сюда. Тебе стоит на это взглянуть!

Невысокий мускулистый мужчина, почти лысый и одетый только в спортивный бандаж, поверх которого был застегнут пояс с инструментами монтера, выплыл из-за ее плеча и заглянул внутрь.

— Интересно, он жив?

— Конечно, я жив, — тоже по-английски, но с заметным акцентом ответил Королев.

Человек по имени Энди проплыл над головой своей подруги.

— С тобой все в порядке, приятель?

На правом бицепсе у него красовалась татуировка в виде геодезической сферы над скрещенными молниями, под которой шла крупная, горделивая надпись: "СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ 15, ЮТА".

— Мы не надеялись здесь кого-то застать.

— Я тоже. — Королев сморгнул.

— Мы пришли сюда жить, — сказала женщина, подплывая поближе.

— Мы — с солнечных шаров. А здесь, так сказать, незаконные жильцы. Скваттеры. Прослышали, что это место пустует. Ты знаешь, что станция сходит с орбиты? — Человек произвел в воздухе неуклюжее сальто, на поясе у него загремели инструменты. — Невесомость — это что-то потрясающее!

— Господи,— воскликнула женщина, — я просто не могу к ней привыкнуть! Здесь чудесно. Это — как те несколько километров, когда летишь без парашюта, только тут нет ветра.

Королев во все глаза глядел на мужчину, беззаботного, небрежного, выглядевшего так, словно он с самого рождения привык допьяна напиваться свободой.

— Но ведь у вас нет даже стартовой площадки, — недоуменно произнес он.

— Стартовой площадки? — рассмеялся Энди. — Хочешь знать, что мы сделали? Подтянули по кабелям к шарам ракетные ускорители, отвязали их и запустили прямо в воздухе.

— Но это же безумие, — отозвался Королев.

— Но ведь оно доставило нас сюда, так? Королев кивнул. Если это сон, то очень странный.

— Я — полковник Юрий Васильевич Королев.

— Марс! — Женщина захлопала в ладоши. — Подождите, вот обрадуются дети, когда узнают.Сняв с переборки маленький луноход, она принялась его заводить.

— Эй, — сказал мужчина, — у меня работы по горло. У нас еще целая связка ускорителей снаружи. Их нужно поднять на борт, прежде чем они вздумают загореться.

Что-то резко звякнуло об обшивку. По "Космограду" прошел гул столкновения.

— Это, должно быть, Тулза, — сказал Энди, сверившись с наручными часами. — Вовремя!

— Но почему? — Королев в растерянности покачал головой. — Почему вы сюда пришли?

— Мы же тебе сказали. Чтобы жить здесь. Мы можем расширить это место, может быть, построим еще одно. Все говорили, что на шарах, дескать, невозможно выжить, но мы оказались единственными, кому удалось заставить их работать. Это был наш единственный шанс самостоятельно выбраться на орбиту. Кому охота жить ради какого-то правительства, ради армейской меди или своры бумагомарак? Нужно просто стремиться к фронтиту, стремиться всем своим существом, верно?

Королев улыбнулся. Энди улыбнулся в ответ.

— Мы уцепились за силовые кабели и просто вскарабкались по ним наверх. А когда ты взбираешься на вершину, тебе остается либо прыгать дальше, либо гнить там. — Голос его набрал силу. — Но не оглядываться назад, нет, сэр! Мы совершили этот прыжок, и вот мы здесь, чтобы остаться!

Женщина поставила модель сетчатыми колесиками на закругляющуюся к потолку стену и отпустила игрушку. Луноход, весело постукивая, пошел карабкаться у них над головами.

— Ну разве не прелесть? Дети просто влюбятся в него, вот увидите.

Королев смотрел Энди в глаза. "Космоград" снова завибрировал, сбив маленький луноход на новый курс.

— Восточный Лос-Анджелес, — сказала женщина. — Это тот, в котором дети.

Она сняла авиационные очки, и Королев увидел ее глаза, светящиеся чудесным, святым безумством.

— Ну,— сказал Энди, встряхнув пояс с инструментами, — как вы насчет того, чтобы показать нам наш новый дом?

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. В оригинале употреблено слово "samizdata" составленное из русского слова "самиздат" и английского слова "data" — "данные, информация".

Он пикировал с орбиты, направляясь к Вашингтону, округ Колумбия, — и чувствовал себя преотлично. Поерзав на сиденье, он усмехнулся через плексигласовый иллюминатор бодрящему, раскаленно-красному пламени из выхлопных дюз шаттла. Далеко внизу неестественную зелень генетически измененных лесов бороздили едва видные шрамы старинных дорог и линий минных заграждений. Длинными, узкими, подвижными пальцами он провел по корням коротко стриженных синих волос. Он не покидал орбиты больше десяти месяцев. Ассимиляция к орбитальному государству дзайбацу уже отслаивалась, будто краска, или отходила, как холодно-чешуйчатая змеиная кожа.

Восхитительно вибрируя, шаттл сбрасывал скорость. Пассажир устремил взгляд раскосых зеленых глаз на плутократа, спящего в соседнем кресле, и женщину, сидящую через проход. На ее лице застыло голодное выражение дзайбацурий… ах, эти пустые подернутые сеткой вен глаза! Похоже, у нее уже начались проблемы с гравитацией: она слишком много времени плавала вокруг осей вращения дзайбацурий, где сила тяготения всегда мала. Стоит им приземлиться, она за это заплатит: ох, как она станет шаркать от одного водяного матраса к другому, точь-в-точь беззащитная добыча… Он опустил взгляд. Его сложенные на коленях руки подергивались, словно кого-то когтили. Подняв их, он стряхнул с пальцев напряжение. Дурацкие руки…

Леса Мэриленд Пьедмонта скользили внизу, будто зеленое видео. До Вашингтона и лабораторий рекомбинации ДНК в Роквилле, Мэриленд, оставалось 1080 аккуратненько тикающих секунд. Он даже не помнил, когда в последний раз так развлекался. В его правом ухе нашептывал компьютер…

Шаттл сел на сверхпрочную посадочную полосу, и наземный экипаж аэропорта залил его охлаждающей пеной. Пассажир сошел, прижимая к себе саквояж.

Его уже ждал вертолет, присланный частной службой безопасности корпорации «Репликон». Во время перелета до штаб-квартиры «Репликона» в Роквилле он успел выпить коктейль, впитывая в себя приятные вибрации внутренней обшивки вертолета. Под воздействием гравитации, свежего воздуха, мягкого освещения целые слои его личности уже начали распадаться.

Он столь же сладок, текуч, как внутренность гнилой дыни. Вот это называется текучесть, он скользкий, точно смазка… Повинуясь интуиции, он открыл саквояж и, достав из несессера механическую расческу, раздвинул ее переливчатым ногтем большого пальца правой руки.

Пуская черную краску, вибрирующие зубья пригладили и затемнили его по-дзайбацки синюю прическу.

Вынув крохотный штекер из гнезда слухового нерва в правом ухе, он отцепил компьютер-серьгу. Напевая себе под нос, чтобы заполнить пустоты в компьютерном шепоте, он открыл плоский кейс, установленный внутри саквояжа, и уложил микрокомпьютер на место, в защищенное гнездо. Внутри кейса имелось еще семь крохотных драгоценных капель, нашпигованных микроплатами, под завязку насыщенными продвинутым программным обеспечением. Подсоединив новую каплю, он вставил серьгу в бледную проколотую мочку. Тут же капля принялась нашептывать о его нынешних способностях — так, на случай, если он позабыл. Он слушал вполуха.

Вертолет приземлился в самый центр эмблемы «Репликона» на крыше четырехэтажного здания штаб-квартиры. Невидимка прошел к лифту. Откусив кусочек ногтя с правой руки, он бросил его в утопленный в стену анализатор биопсии, потом покачался на каблуках, с усмешкой ожидая, пока камеры и сонар его взвесят, просканируют и измерят.

Раскрылись двери лифта. Он шагнул внутрь и спокойно уставился перед собой, счастливый, как тень. Двери снова открылись, и он прошел через обшитый дорогими панелями коридор в приемную главы службы безопасности «Репликона».

Отдав удостоверение секретарю, он опять закачался на каблуках, пока молодой человек вводил данные в настольный компьютер. Корпоративный дух окатывал его, словно горячий душ, открывая все поры.

Глава службы безопасности был сплошь стальная седина, загорелые морщинки и огромные керамические зубы. Гость сел и обмяк, точно воск, впитывая вибрации старика — тот так и кипел честолюбием и продажностью, будто ржавеющая бочка, полная химических отходов.

— Добро пожаловать в Роквиль, Эжен.

— Спасибо, сэр, — ответил собеседник. Он сел прямо, перенимая окраску хищника у хозяина кабинета. — Приятно познакомиться.

Глава службы безопасности праздно глянул на закрытый от собеседника экран монитора.

— У вас отличные рекомендации, Эжен. У меня тут данные о двух ваших операциях для других членов Синтеза. В деле амстердамских пиратов в Плавниках на вас было оказано такое давление, от которого сломался бы любой обычный оперативник.

— Я был лучшим в классе, — простодушно улыбнулся Эжен. Он ровным счетом ничего не помнил об амстердамском деле. Все соскользнуло в забвение, стертое Покровом. Он безмятежно глядел на японскую настенную роспись в стиле какемоно.

— «Репликон» не часто обращается за помощью к дзайбацуриям, — сказал глава службы безопасности. — Но координационный комитет Синтеза приготовил нашему картелю особую операцию. Хотя сами вы не член Синтеза, ваша продвинутая подготовка дзайбацурий существенно важна для успеха миссии.

Эжен пусто улыбнулся, покачивая острым носком ботинка. Разговоры о лояльности и идеологии его утомляли. Ему не было дела до Синтеза и его честолюбивых потуг объединить планету под единой кибернетическо-экономической сетью.

Даже его чувства по отношению к родной дзайбацурий были не столько патриотическими, сколько уважительно-домашними — такие, наверное, испытывает червь к сердцевине яблока. Он ждал, пока собеседник перейдет к сути, зная, что компьютер-серьга все равно все запишет, даже если он сам что-нибудь упустит.

Откинувшись на спинку кресла, глава службы безопасности поиграл электронным стилом.

— Нам пришлось нелегко, — сказал он. — Мы долгое время занимали выжидательную позицию, наблюдая, как мозги безостановочно утекают на орбитальные заводы, а экологические катастрофы приканчивают планету. Теперь же без орбитчиков, вашей помощи, мы даже не можем склеить осколки. Надеюсь, наша позиция вам понятна?

— Вполне, — отозвался Эжен.

Используя подготовку дзайбацурии и преимущества Покрова, не так уж и сложно примерить на себя шкуру старика и увидеть все его глазами. Эжену это не особо нравилось, но труда не составило.

— Сейчас обстановка понемногу стабилизируется, поскольку наиболее радикальные группировки или поубивали друг друга, или эмигрировали в космос. Земля не может себе позволить многообразия культур, какое существует у вас, в орбитальных полисах. Земля должна объединить оставшиеся ресурсы под эгидой Синтеза. Войны в традиционном смысле отошли в прошлое. Теперь нам предстоит битва способов мышления.

Шеф начал рассеянно черкать световой ручкой по видеоэкрану.

— Одно дело работать с криминальными группировками вроде пиратов в Плавниках, и совсем другое столкнуться с… э… культами и сектами, которые наотрез отказываются присоединиться к Синтезу. С тех пор как в начале двадцать первого века численность населения резко упала, значительные регионы малоразвитых стран пришли в запустение… Этот процесс особенно затронул область Центральной Америки, к югу от Народной Республики Мексика… Там возник диссидентский культ, называющий себя Майянское Возрождение. Мы, синтетики, столкнулись с культурой и способом мышления — в дзайбацурий назвали бы это парадигмой, — которые открыто противостоят всему, что объединяет Синтез. Если мы сумеем остановить эту группировку, прежде чем она наберет силу, положение нормализуется. Но если ее влияние будет распространяться, это может спровоцировать Синтез на военные действия. А если мы будем вынуждены прибегнуть к оружию, наше хрупкое согласие затрещит по швам. Мы не можем позволить себе вновь начать вооружаться, Эжен. Мы не можем допустить взаимных подозрений в наших рядах. Чтобы продолжать борьбу с экологическими проблемами, нам нужно все, что у нас осталось. Уровень океана продолжает подниматься.

Эжен кивнул.

— Вы хотите, чтобы я их остановил. Лишил их парадигму жизнеспособности. Спровоцировал такой когнитивный диссонанс, который развалил бы их изнутри.

— Да, — согласился глава службы безопасности. — Разорвите их на части.

— Если я сочту необходимым пустить в ход запрещенное оружие… — деликатно начал он.

Шеф заметно побледнел, но, сжав зубы, твердо ответил:

— «Репликон» должен остаться в стороне.

Сладостный Одогаст! Прославленный во всем цивилизованном мире – от Кордовы до Багдада – город, распростершийся в роскоши под вечерним небом Сахары.

Садящееся солнце заливало розовым и янтарным светом саманные купола, каменные виллы, высокие глинобитные минареты и площади, густо обсаженные финиковыми пальмами. Мелодичные выкрики базарных торговцев сливались с далеким добродушным хохотом гиен пустыни.

В побеленной и выложенной плиткой галерее сидели на ковре четыре джентльмена. Овеваемые вечерним бризом, мужчины потягивали приправленный пряностями кофе.

Радушный и просвещенный работорговец Манименеш принимал гостей. Тремя его гостями были караванщик Ибн-Ватунан, поэт и музыкант Хайяли и Багайоко – врач и придворный убийца.

Дом Манименеша стоял на склоне холма в аристократическом квартале, откуда он сверху взирал на рыночную площадь и глинобитные дома низкорожденных. Настойчивый бриз уносил в сторону городскую вонь и приносил с собой подхваченные в доме аппетитные запахи яств – барашка с тархуном и жареной куропатки с лимонами и баклажанами. Четверо мужчин удобно расположились вокруг низкого инкрустированного столика и, потягивая из фарфоровых чашечек приправленный специями кофе, наблюдали за бурлением рыночной жизни.

Сцена, раскинувшаяся перед ними, располагала к философической отрешенности. Манименеш, у которого было почти пятнадцать книг, считался покровителем наук. На его пухлых смуглых руках, уютно сложенных на толстом животе, поблескивали бриллианты. На нем была длинная туника красного бархата и парчовая ермолка.

Хайяли, молодой поэт, изучал архитектуру и стихосложение в школе Тимбукту[9]. Он жил в доме Манименеша в качестве личного поэта и восхвалителя, а его сонеты, газели и оды можно было услышать в любом уголке города. Одним локтем он уперся в круглый животик своей двухструнной гитары-гуимбри. На инкрустированном корпусе из черного дерева были натянуты леопардовые жилы.

У Ибн-Ватунана были орлиные глаза под нависшими веками и руки, покрытые мозолями от верблюжьей упряжи. Он носил ярко-синий тюрбан и длинную полосатую джеллабу. В течение своей тридцатилетней карьеры моряка, а затем караванщика, ему приходилось покупать и продавать занзибарскую слоновую кость, суматранский перец, ферганский шелк и кордовскую кожу. Теперь любовь к чистому золоту привела его в Одогаст, ибо «африканские слитки» из Одогаста славились во всем исламском мире как эталон качества.

Цвета черного дерева кожа доктора Багайоко была покрыта рубцами, свидетельствующими о его принадлежности к посвященным. Его длинные, вымазанные глиной волосы были украшены резными костяными бусинами. На нем была туника из белого египетского хлопка, увешанная ожерельями из амулетов гри-гри, а его мешковатые рукава были набиты травами и талисманами. Он был коренным жителем Одогаста, придерживался анимистских убеждений и служил личным врачом у князя этого города.

Близкое знакомство Багайоко с порошками, зельями и мазями сделало его наперсником смерти. Он часто выполнял дипломатические поручения в соседней Ганской империи. Во время его последнего визита туда вся анти-одогастская группировка была вдруг смертельно поражена загадочной вспышкой оспы.

Над компанией витал дух приятельства, присущий джентльменам и ученым.

Они допили кофе, и рабыня убрала пустой горшок. Вторая девушка, рабыня при кухне, внесла плетеное блюдо с маслинами, козьим сыром и крутыми яйцами, обрызганными киноварью. В это время муэдзин прокричал с минарета свой призыв к вечерней молитве.

– Ах, – сказал заколебавшийся было Ибн-Ватунан. – Как раз, когда мы собирались начать.

– Не обращайте внимания, – сказал Манименеш, набирая горсть маслин. – В следующий раз мы вознесем две молитвы.

– А почему сегодня не было полуденной молитвы? – спросил Ибн-Ватунан.

– Наш муэдзин забыл про нее, – ответил поэт.

Ибн-Ватунан приподнял косматые брови.

– Это смахивает на небрежность.

Доктор Багайоко сказал:

– Это новый муэдзин. Предыдущий был более пунктуальным, но, скажем так, заболел.

Багайоко очаровательно улыбнулся и откусил кусочек сыра.

– Нам, жителям Одогаста, новый муэдзин нравится больше, – сказал Хайяли. – Он – один из нас, не то, что тот, другой, который был из Феса. Наш муэдзин спит с женой христианина. Это очень забавно.

– У вас тут есть христиане? – удивился Ибн-Ватунан.

– Семья эфиопских коптов, – сказал Манименеш, – и пара иностранцев.

– А, – сказал с облегчением Ибн-Ватунан. – А я подумал, что настоящие христиане-чужестранцы из Европы.

– Откуда? – озадаченно поинтересовался Манименеш.

– Очень далеко отсюда, – ответил, улыбаясь Ибн-Ватунан. – Уродливые маленькие страны – и никакой прибыли.

– Когда-то в Европе были империи, – вставил образованный Хайяли. – Римская империя была почти такой же большой, как современный цивилизованный мир.

Ибн-Ватунан кивнул.

– Я видел Новый Рим, называемый Византией. У них есть тяжелая кавалерия, как у вашего соседа Ганы. Яростные воины.

Посыпая яйцо солью, Багайоко кивнул.

– Христиане едят детей.

Ибн-Ватунан улыбнулся.

– Уверяю вас, византийцы ничего подобного не делают.

– Правда? – удивился Багайоко. – А наши христиане едят.

– Наш доктор просто шутит, – сказал Манименеш. – Иногда о нас распускают странные слухи, потому что мы пригоняем своих рабов с побережья, где живут каннибальские племена ням-ням. Но, уверяю вас, мы тщательно следим за их рационом.

Ибн-Ватунан смущенно улыбнулся.

– В Африке всегда что-нибудь новенькое узнаешь. Иногда приходится слышать невероятные истории. Например, о волосатых людях.

– А, – сказал Манименеш. – Вы имеете в виду горилл. Из южных джунглей. Не хочется вас разочаровывать, но они ничуть не лучше зверей.

– Понятно, – сказал Ибн-Ватунан. – Какая жалость.

– У моего дедушки была когда-то горилла, – добавил Манименеш. – За десять лет она еле-еле научилась говорить по-арабски.

Они прикончили закуски. Рабыни убрали со стола и внесли блюдо с откормленными куропатками. Куропатки были фаршированы лимонами и баклажанами и лежали на подстилке из мяты и листьев салата. Четверо едоков придвинулись поближе, и их руки заработали, отрывая ножки и крылышки.

Ибн-Ватунан обсосал мясо с косточки и вежливо рыгнул.

– Одогаст славен своими поварами, – сказал он. – Мне приятно видеть, что хоть эта легенда правдива.

– Мы, жители Одогаста, гордимся утехами стола и постели, – откликнулся польщенный Манименеш. – Я просил Эльфелилет, одну из наших лучших куртизанок, почтить нас визитом сегодня. Она приведет свою труппу танцовщиц.

Ибн-Ватунан улыбнулся.

– Это было бы замечательно. На тропе так надоедают мальчики. Ваши женщины великолепны. Я заметил, что они ходят, не закрывая лица.

Подал голос Хайяли, запевший:

– Мы гордимся столь высоким статусом наших женщин, – сказал Манименеш. – не зря за них платят на рынке самые высокие цены.

Внизу под горой, на рыночной площади, торговцы засветили маленькие масляные лампы, бросавшие трепетные тени на стенки палаток и оросительные каналы. Отряд княжеской стражи, вооруженный копьями и щитами, одетый в кольчуги, прошагал через площадь, заступая на ночное дежурство у Восточных ворот. У источника сплетничали рабыни с тяжелыми кувшинами, полными воды.

– Около одной палатки собралась целая толпа, – сказал Багайоко.

– Вижу-вижу, – отозвался Ибн-Ватунан. – Что это? Какая-нибудь новость, которая может оказать влияние на рынок?

Багайоко собрал соус комком мяты с салатом.

– Ходят слухи, что в городе появился новый прорицатель. Новые пророки всегда входят в моду на какое-то время.

– Да-да, – сказал, поднявшись Хайяли. – Они называют его «Страдальцем». Говорят, что он делает весьма диковинные и забавные предсказания.

– Я никогда бы не принял всерьез их предсказания о торговых делах, – сказал Манименеш. – Если хочешь знать рынок, надо знать сердца людей, а для этого нужен хороший поэт.

Хайяли склонил голову.

– Господин, – сказал он, – живи вечно!

Темнело. Рабы принесли керамические лампы с сезамовым маслом и повесили их на балках галереи. Другие собрали косточки куропаток и принесли голову и заднюю часть барашка, а также блюдо с требухой, приправленной корицей.

В знак уважения хозяин предложил бараньи глаза Ибн-Ватунану и после трех ритуальных отказов караванщик с наслаждением впился в них.

– Я лично, – сказал он, жуя, – вкладываю большие деньги в предсказателей. – Очень часто им ведомы необыкновенные тайны. Не всякие там оккультные, а те, что выбалтывают суеверные люди. Девчонки-рабыни, переживающие из-за домашнего скандала, мелкие чиновники, озабоченные продвижением по службе, частные секреты тех, кто приходит к ним консультироваться. Это может оказаться полезным …

– Если это так, – сказал Манименеш, – может быть нам следует позвать его сюда.

– Говорят, что он чудовищно уродлив, – сказал Хайяли. – Его зовут Страдальцем потому, что он совершенно немыслимо исковеркан болезнью.

Багайоко элегантным движением вытер подбородок о рукав.

– Теперь мне становится интересно.

– Тогда решено. – Манименеш хлопнул в ладоши. – Приведите юного Сиди, моего посыльного.

Тотчас появился Сиди, отряхивающий с ладоней муку.

Этот высокий чернокожий подросток в крашеной шерстяной джеллабе был сыном поварихи. Его щеки украшали стильные шрамы, а в густые черные локоны была вплетена медная проволока. Манименеш распорядился. Сиди соскочил с веранды, сбежал через сад вниз и скрылся за воротами.

Работорговец вздохнул.

– Это одна из трудностей моей профессии. Когда я купил свою повариху, она была стройной очаровательной девушкой, и я наслаждался ею от души. Теперь, благодаря многим годам преданного служения своему искусству, она стала стоить в двадцать раз больше, но при этом растолстела, как бегемотиха. Но это к делу не относится. Она всегда утверждала, что Сиди – мой сын. А поскольку я не собираюсь продавать ее, мне приходится делать кое-какие поблажки. Боюсь, я испортил его, ведь я сделал его свободным. Когда я умру, мои законные сыновья жестоко расправятся с ним.

Караванщик, разгадавший смысл этой речи, улыбнулся.

– Он умеет ездить верхом? Он умеет торговаться? Он знает счет?

– О, – сказал с напускной небрежностью Манименеш, – он достаточно хорошо знаком с этими новомодными действиями с нулями.

– Вы знаете, я отправляюсь в Китай, – сказал Ибн-Ватунан. – Это тяжелый путь, который может привести к богатству, а может и к смерти.

– Он рискует в любом случае, – философски промолвил работорговец. – Аллах наделяет богатством по своей воле.

– Это правда, – сказал караванщик.

Под столом, чтобы не заметили остальные, он подал тайный знак. Хозяин ответил тем же. Так Сиди был приглашен и принят в Братство.

С холма к северу от города весь Зальцбург восемнадцатого столетия был виден, как на ладони. Словно обкусанный сандвич.

На фоне громадных модулей крекинга и раздувшихся, похожих на колбы резервуаров нефтехранилищ руины собора Святого Руперта казались карликом у ног гигантов. Из труб завода поднимались клубы белого дыма. Угарный привкус в воздухе чувствовался даже там, где сидел Райс, — под сенью увядшего дуба.

Действо, которое разворачивалось внизу, наполняло его радостью. Чтобы работать на темпоральный проект, удовлетворенно думал он, нужно обладать склонностью ко всякого рода несообразностям. Вроде фаллической насосной станции, возвышавшейся посреди церковного двора древнего монастыря, или прямых, как стрела, нефтепроводов, прорезавших лабиринт мощеных улочек Зальцбурга. Может, городу и приходится несладко, но Райс тут ни при чем. Темпоральный луч по чистой случайности сфокусировался в скальной породе именно под Зальцбургом, создав полую сферу, соединяющую этот мир со временем самого Райса.

Райс впервые видел комплекс снаружи — для этого надо было выйти за цепи заграждения. Два года он не покладая рук трудился над запуском нефтеперегонного завода. Под его началом работали группы по всей планете: одни конопатили китобойные суда Нантакета, переоборудуя их под танкеры, другие учили местных водопроводчиков прокладывать нефтепроводы до самого Синая или Мексиканского залива.

И вот наконец он свободен! Сазерлэнд, представитель компании по связям с местными политиками, предупреждала его не ходить в город. Но Райсу было наплевать на предостережения. Любая мелочь, похоже, выводила Сазерлэнд из равновесия. Она ночей не спала из-за самых банальных жалоб местного населения. Она часами изводила «приворотников», местных, которые днем и ночью ждали у растянувшегося на милю комплекса, выпрашивая радиоприемник, нейлоновые чулки или укол пенициллина.

А пошла она, подумал Райс. Завод работает и выдает больше, чем предполагалось, и Райсу давно пора в отпуск. На его взгляд, у всякого, кто не сможет найти, как развлечься в 1775 году от Рождества Христова, мозги давным-давно отсохли.

Он встал, вытирая руки батистовым платком, чтобы избавиться от нанесенной ветром сажи.

На холм, чихая и безумно раскачиваясь, вскарабкался мопед. Сидящему на нем парнишке, похоже, с большим трудом удавалось удерживать на педалях ноги в туфлях на высоком каблуке и одновременно прижимать к себе правым локтем огромный переносной стереомагнитофон. Накренившись набок, мопед остановился, и Райс узнал музыку, несущуюся из кассетника: симфония № 40 соль-минор.

Увидев, что Райс направляется к нему, парнишка убавил громкость.

— Добрый вечер, мистер управляющий заводом, сэр. Я не помешал?

— Нет, все в порядке, — Райс глянул на стрижку «ежиком», которая заменила вышедший из моды парик. Он уже видел этого мальчишку у ворот — тот был одним из завсегдатаев. Но лишь теперь, благодаря музыке, все стало на места. — Ты Моцарт, верно?

— Вольфганг Амадей Моцарт, сэр.

— Будь я проклят! Ты знаешь, что это за пленка?

— На ней стоит мое имя.

— Да. Ты это написал. Или правильнее сказать, написал бы. Лет через пятнадцать.

Моцарт кивнул.

— Она так прекрасна. Мне не хватит английских слов, чтобы описать, каково это — слышать ее.

К этому моменту большинство «приворотников» давно бы уже попытались что-нибудь толкнуть. А паренек, напротив, производил приятное впечатление. К тому же неплохо владел английским. Стандартный словарный запас туземцев не выходил за рамки «радио, наркотики и трахаться».

— Ты сейчас поедешь в город? — спросил Райс.

— Да, мистер директор завода, сэр.

Что-то в этом пареньке притягивало Райса. Может, энтузиазм, блеск в глазах. К тому же он, как ни крути, был одним из величайших композиторов всех времен.

— Забудь о званиях, — сказал Райс. — Где здесь можно поразвлечься?

Поначалу Сазерлэнд и слышать не хотела о том, чтобы Райс присутствовал на встрече с Джефферсоном. Но Райс немного разбирался в темпоральной физике, а Джефферсон донимал американский персонал вопросами о времени и параллельных мирах.

Райс, со своей стороны, был на седьмом небе, узнав, что ему выпал шанс познакомиться с Томасом Джефферсоном, первым президентом Соединенных Штатов. Ему никогда не нравился Джордж Вашингтон, и он только радовался, что промасонистские настроения Вашингтона заставили его отказаться иметь дело с «безбожным» американским правительством ставленников компании.

Райс ерзал в своем дакроновом костюме двойной вязки, пока они с Сазерлэнд ждали в конференц-зале крепости Хохензальцбург, где лишь недавно установили кондиционер.

— Я и забыл, как эти костюмы липнут к телу, — сказал он, чтобы прервать молчание.

— Во всяком случае, — отозвалась Сазерлэнд, — сегодня на вас нет той чудовищной шляпы.

Она то и дело поглядывала на часы: «Конкорд» из Америки запаздывал.

— Вы имеете в виду треуголку? — осведомился Райс. — Она вам не понравилась?

— Господи, это же шляпа масонистов.

Это было еще одним ночным кошмаром Сазерлэнд. Масонисты, или Фронт Освобождения Вольных Каменщиков, были местной религиозно-политической группировкой, уже совершившей несколько патетически жалких терактов на нефтепроводе.

— Да расслабьтесь же, Сазерлэнд. Эту шляпу мне подарила одна из приятельниц Моцарта. Тереза Мария Анжела что-то там такое, какая-то обнищавшая аристократка. Они все тусуются в том музыкальном кабачке в центре города. Ей просто понравилось, как я в этой шляпе выгляжу.

— Моцарт? Вы общались с Моцартом? А вам не кажется, что его следует просто оставить в покое? После всего, что мы с ним сделали?

— Ерунда, — отрезал Райс. — Я имею право. Я два года провел на наладке производства, пока вы играли в лаун-теннис с Робеспьером и Томасом Пейном. А на меня набросились, стоило мне провести пару вечеров с Вольфгангом… А как насчет Паркера? Я что-то не слышал, чтобы вы ворчали по поводу того, что он до самой ночи гоняет рок-н-ролл в вечерних программах. А ведь этот рок-н-ролл несется изо всех паршивых приемников в городе.

— Он отвечает за пропаганду. Поверьте, если бы я могла остановить его, я бы это сделала. Но у Паркера связи повсюду в Реальном Времени, — она потерла щеку. — Давайте забудем об этом, о'кей? Просто попытайтесь быть вежливым с президентом Джефферсоном. Ему и так в последнее время приходится нелегко.

Вошла секретарь Сазерлэнд, бывшая придворная дама Габсбургов, и объявила о прибытии президента. Мимо нее в конференц-зал протиснулся разгневанный Джефферсон. Первый президент США оказался высоким, с гривой огненно-рыжих волос и усталыми глазами.

— Присядьте, мистер президент, — предложила Сазерлэнд. — Кофе или чай?

Джефферсон нахмурился.

— Пожалуй, немного мадеры, — пробурчал он. — Если она у вас есть.

Сазерлэнд кивнула секретарше, которая мгновение смотрела на нее в полном недоумении, потом поспешила прочь из комнаты.

— Как прошел ваш полет? — вежливо спросила Сазерлэнд.

— Ваша техника весьма впечатляет, — отозвался Джефферсон. — Как это вам, без сомнения, прекрасно известно.

Райс увидел, что руки у президента США слегка подрагивают, очевидно, полет не пошел ему на пользу.

— Хотелось бы, чтобы и ваши гражданские чувства были столь же развиты, — продолжил Джефферсон.

— Вы же знаете, что я не могу отвечать за своих работодателей, — ответила Сазерлэнд. — Со своей стороны, я глубоко сожалею обо всех негативных сторонах наших операций. Флориды нам всем будет не хватать.

— Но на самом деле вы ведь здесь не для того, чтобы обсуждать уязвленные чувства. — Райс раздраженно подался вперед. — Так?

— Свобода, сэр, — изрек Джефферсон. — Свобода, вот о чем должен идти разговор.

Вернулась секретарь с запыленной бутылкой шерри и стопкой пластиковых стаканчиков. Джефферсон, руки которого дрожали уже заметно, налил стакан и разом осушил его. На лицо его вернулись краски.

— Вы дали определенные обещания, когда мы объединяли наши силы. Вы гарантировали нам свободу, равенство и право выбора условий жизни. Вместо этого нас со всех сторон осаждают ваши машины; ваши дешевые товары соблазняют народ нашей великой страны; наши полезные ископаемые, творения наших мастеров навсегда исчезают с лица земли за воротами вашей крепости!

С последней фразой Джефферсон вскочил на ноги. Сазерлэнд, наоборот, поглубже вдавилась в кресло.

— Общее благо требует определенного периода… э-э-э… адаптации… — сказала она.

— Да будет вам, Том, — вмешался Райс. — Мы не «объединяли наши силы», все это — сплошная чепуха. Мы вышибли англичан и поставили на их место вас, и вам от этого не откреститься. Во-вторых, если мы перекачиваем нефть и увозим пару-тройку картин, это, черт побери, не имеет никакого отношения к вашим свободам. Делайте, что пожелаете, только не путайтесь у нас под ногами. Если бы мы искали возражений, то оставили бы у власти чертовых англичан.

Джефферсон сел. Сазерлэнд кротко налила ему еще стакан, который он тут же выпил.

— Я не в силах вас понять, — сказал он. — Вы заявляете, что пришли из будущего, и тем не менее как будто вознамерились разрушить собственное прошлое.

— Как раз этого мы и не делаем, — ответил Райс. — История похожа на дерево, понимаете? Когда ты отправляешься назад и вмешиваешься в прошлое, от основного ствола истории отрастает новая ветвь. Ну так вот, нынешний ваш мир — одна из таких ветвей.

— Значит, — с ужасом проговорил Джефферсон, — мое настоящее не ведет к вашему будущему?

— Вот именно, — подтвердил Райс.

— Что дает вам свободу насиловать и грабить нас, сколько вашей душе угодно! В то время как ваше собственное прошлое остается в неприкосновенности! — Джефферсон снова вскочил на ноги. — Сама эта мысль настолько чудовищна, что в нее трудно поверить, невыносимо! Как вы могли допустить подобный произвол? Есть ли у вас хоть что— то человеческое?

— Да, черт возьми, — не вытерпел Райс. — Разумеется, есть. Как насчет радио, и журналов, и лекарств, которые мы раздаем? Странно, что у вас хватает духу явиться сюда с обезображенным оспой лицом, в нестираной рубахе, оставив дома тысячи рабов, и читать мне нотации о человечности.

— Райс! — предостерегающе произнесла Сазерлэнд.

Райс не сводил глаз с Джефферсона. Медленно-медленно президент Соединенных Штатов сел.

— Послушайте, — смилостивился Райс, — мы не требуем ничего непомерного. Быть может, все идет не так, как вам представлялось, но, черт побери, такова, знаете ли, жизнь. Чего вы на самом деле хотите? Машин? Кинофильмов? Телефонов? Контроля рождаемости? Только скажите, и все у вас будет.

Джефферсон надавил большими пальцами на углы глаз.

— Ваши слова ничего для меня не значат, сэр. Я только хочу… Я хочу вернуться домой. В Монтичелло. И как можно скорее.

— Снова мигрень, мистер президент? — спросила Сазерлэнд. — Я заказала для вас это, — она толкнула ему через стол пузырек с таблетками.

— Что это?

Сазерлэнд пожала плечами.

— Вы почувствуете себя лучше.

После ухода Джефферсона Райс ожидал выговора. Вместо этого Сазерлэнд сказала:

— Вы чересчур увязли в проекте.

— А вы слишком много времени проводили с этими политиками, — отозвался Райс. — Поверьте мне: это простое время и живут в нем простые люди. Конечно, Джефферсон немного разошелся, но пообвыкнется. Расслабьтесь!

Юные годы Джеймса Эбернати были отмечены рядом зловещих знамений.

У его отца, служившего в Новой Англии таможенником, были художественные наклонности. Свои альбомы для эскизов он заполнял бесчисленными рисунками замшелых пуританских надгробий и новеньких китобоев из Нантакета. Днем он сортировал тюки с импортным чаем и ситцем, а по вечерам, прихватив с собой сына, отправлялся на встречу со своими просвещенными друзьями. Они пили портвейн, ругали своих жен и издателей и угощали Джеймса липкими ирисками.

Отец Джеймса исчез во время одной из своих прогулок, когда он делал зарисовки знаменитой вермонтской Большой Каменной Головы. Нашлись только его ботинки.

Мать Джеймса, овдовевшая, с маленьким сыном на руках, вышла в конце концов за крупного волосатого мужчину, жившего в своей полуразвалившейся усадьбе где-то в северной части штата Нью-Йорк.

Вечерами семья принимала участие в общественной жизни соседнего городка Олбени. Там отчим Джеймса разглагольствовал о политике перед своими приятелями из Национальной Анти-Масонской партии. В это время наверху его мать садилась с подругами вокруг столика для спиритических сеансов, чтобы поболтать с выдающимися покойниками.

Постепенно масонские заговоры стали все сильнее заботить отчима Джеймса. Семья перестала появляться в обществе. Все гардины были плотно задернуты, а домочадцы получили строжайшее указание глядеть в оба и не прозевать появления в городе одетых в черное незнакомцев. Мать Джеймса исхудала и побледнела. Часто она целыми днями расхаживала по дому в одном халате.

Однажды отчим Джеймса прочитал им вслух газетную заметку про ангела Морони, откопавшего поблизости золотые таблички с подробным описанием библейской истории индейцев – строителей пирамид. К концу чтения статьи голос отчима начал дрожать, а взгляд стал совсем диким. Этой ночью в доме были слышны приглушенные вопли и остервенелый стук молотка.

Утром юный Джеймс застал отчима внизу, сидящим у камина в одной ночной сорочке. Он выпивал одну чайную чашку бренди за другой и рассеянно сгибал и разгибал руками железную кочергу.

Джеймс, как всегда сердечно, пожелал отчиму доброго утра. У того забегали глаза под густыми спутанными бровями. Джеймсу было сказано, что его мать отправилась с миссией милосердия в одну очень далеко живущую семью, где все вдруг заболели корью. Затем речь зашла об одной из кладовых наверху, дверь которой была теперь наглухо забита гвоздями. Отчим строго-настрого приказал Джеймсу держаться подальше от этого запретного входа.

Шли дни. Отсутствие матери растянулось на недели. Несмотря на часто повторяющиеся и все более настойчивые предупреждения своего отчима, Джеймс не проявлял никакого интереса к той комнате наверху. В конце концов какая-то артерия в мозгу старика не выдержала напряжения и лопнула.

Когда отчима хоронили, в дом ударила шаровая молния и сожгла его дотла. Судьба Джеймса и деньги, полученные по страховке, оказались в руках одного дальнего родственника – что-то все время бормочущего и трясущегося человека, посвятившего свою жизнь борьбе с употреблением алкоголя, и выпивавшего каждую неделю несколько флаконов Опиумного Эликсира доктора Ривкина.

Джеймса пристроили в школу-интернат, которой руководил фанатичный дьякон-кальвинист. Там Джеймс был на хорошем счету благодаря прилежному изучению Святого Писания и своему ровному, рассудительному нраву. Он повзрослел и превратился в высокого, ученого вида молодого человека со спокойными манерами и лицом, абсолютно не отмеченным печатью рока.

Через два дня после того, как Джеймс закончил школу, дьякон и его жена были найдены в собственных дрожках порубленными на куски. Джеймс задержался в школе ровно на столько, сколько понадобилось, чтобы утешить их дочь, старую деву, сидевшую с сухими глазами в кресле-качалке и методично раздиравшую в клочья свой носовой платок.

После этого Джеймс отправился в Нью-Йорк получать высшее образование.

Именно там Джеймс и наткнулся на маленький магазинчик, где продавались всякие волшебные предметы. Джеймс заскочил в эту лавчонку, на которой не было никакой вывески, чисто случайно – он импульсивно скрылся в нее от душераздирающего визга жертвы, агонизирующей в зубоврачебном кабинете на противоположной стороне улицы.

В тускло освещенной лавке пахло горящим китовым жиром и горячей медью светильников. Вдоль стен тянулись широкие деревянные полки, занавешенные паутиной. Тут и там пожелтевшие политические плакаты призывали оказать военную помощь техасским повстанцам. Джеймс положил свои богословские книги на аптечный шкафчик, в котором лакированные чучела лягушек держали в лапках крохотные тромбоны и гитары. Из-за красной занавески вышел хозяин.

– Чем могу быть полезен молодому господину? – спросил он, потирая руки. Хозяином оказался маленький сухонький ирландец с остроконечными, чуть поросшими волосом ушами. На нем были бифокальные очки и туфли с бронзовыми пряжками.

– Мне очень нравится вон тот фантод под стеклянным колпаком, – сказал Джеймс, показывая пальцем.

– Бьюсь об заклад, мы сможем найти для такого прекрасного молодого человека, как вы, что-нибудь получше, – с уверенным видом знатока сказал хозяин, – вы так молоды, так полны жизни.

Джеймс смахнул толстый слой пыли с колпака над фантодом.

– Хорошо ли идет торговля?

– У нас совершенно особые клиенты, – сказал хозяин и представился. Его звали мистер О'Беронн. Он только что покинул свою родную страну, спасаясь от опустошительного картофельного голода. Джеймс пожал маленькую пергаментную руку мистера О'Беронна.

– Вы наверняка захотите купить любовное зелье, – проницательно предположил мистер О'Беронн, – оно всегда требуется парням вашего возраста.

– Вообще-то нет, – пожал плечами Джеймс.

– Ага, значит бюджетные трудности. Может быть вас заинтересует Неоскудевающий Кошель?

Старик выскочил из-за прилавка и потряс большущим мешком, сшитым из медвежьей шкуры.

– Деньги? – почти безо всякого интереса произнес Джеймс.

– Тогда – слава! У нас есть волшебные гребни... а если вы предпочитаете эти новомодные научные штучки, то у нас есть фотоаппарат, принадлежавший когда-то самому Монтаварде.

– Нет-нет, – сказал Джеймс, проявляя нетерпение. – Будьте любезны назвать цену вот этого фантода. – Он принялся критически разглядывать названный предмет. Тот был не в идеальном состоянии.

– Мы можем возвращать молодость, – с внезапным отчаянием сказал мистер О'Беронн.

– Расскажите, – выпрямился Джеймс.

– Мы только что получили партию патентованной Молодильной Воды доктора Хайдеггера, – сказал мистер О'Беронн. Он сдернул шкуру квагги со стоявшего поблизости обитого медью ящика и вытащил из него квадратный стеклянный флакон. Вынул пробку. Вода тихо зашипела, и комната наполнилась майскими запахами.

– Стоит принять один флакон, – сказал мистер О'Беронн, – и к человеку или животному возвращается румяная молодость.

– Вот так, да? – сказал Джеймс, сведя в раздумье брови. – Сколько во флаконе чайных ложек?

– Понятия не имею, – признался мистер О'Беронн. – Никогда не мерял ложками. Имейте в виду, это товар для пожилых людей. Парни вашего возраста обычно приходят за любовными зельями.

– Почем флакон? – спросил Джеймс.

– Довольно дорого, – нехотя процедил мистер О'Беронн. – Его цена – все ваше достояние.

– Вполне разумно, – согласился Джеймс. – А сколько за два?

Мистер О'Беронн выпучил глаза.

– Не надо бежать впереди самого себя, молодой человек.

Он тщательно закупорил флакон.

– Вы пока еще не отдали мне всего, что у вас есть.

– А как мне знать, будет ли у вас еще, когда мне снова понадобится эта вода? – спросил Джеймс.

Глазки мистера О'Беронна беспокойно забегали за бифокальными стеклами.

– Это уж моя забота, – самоуверенно, но уже без прежней убежденности ответил он, – я не собираюсь закрывать торговлю, пока на свете есть люди вроде вас.

– Справедливо, – сказал Джеймс, и они пожали друг другу руки в знак совершения сделки.

Через два дня Джеймс пришел обратно, продав все, что у него было. Он отдал мешочек с золотыми монетами и банковский чек на остатки полученного наследства. Он ушел, в чем был, и унес с собой флакон.

Конец двадцатого столетия и первые годы нашего нового тысячелетия в ретроспективе составляют единую эру. Это была Эпоха Нормальных Аварий, и жившие тогда люди радостно мирились с таким технологическим риском, который сегодня показался бы безумием.

В этот беспечный, если не сказать преступно халатный период, Чернобыли были на удивление часты. Девяностые годы, когда мощные промышленные технологии быстро распространились в развивающемся мире, были десятилетием пугающих огромностей. Достаточно вспомнить разлив нефти из супертанкера в Джакарте, катастрофу в Лахоре, а также постепенное, но опустошительное массовое отравление просроченными контрацептивами в Кении.

Но все же ни одно из этих событий не подготовило человечество к поразительному глобальному эффекту наихудшего из всех биотехнологических бедствий: событию, ставшему известным под названием «нейронный чернобыль».

Поэтому бы должны быть благодарны тому, что такой авторитет, как Нобелевский лауреат, системный нейрохимик доктор Феликс Хоттон посвятил свое талантливое перо истории «Нашего нейронного чернобыля» (Бессемер, декабрь 2056, цена 499.95 долларов). Уникальная квалификация автора позволяет ему дать сокрушительную переоценку тупоголовой практике прошлого, ведь д-р Хоттон – яркий представитель новой «Науки Открытой Башни», то есть того социального движения внутри научного сообщества, что возникло в ответ на Новый Луддизм второго и третьего десятилетий нового века.

И именно такие пионерские статьи Хоттона, как «Двигательная нервная сеть Locus Coeruleus[16]: на кой черт она нужна?» и «Мой великий балдеж при отслеживании нервных соединений при помощи тетраметилбензидина» заложили основу этой новой, расслабленной и триумфально субъективной школы научных исследований.

Современный ученый вовсе не похож на облаченного в белый халат социопата прошлого. Ученые сегодня демократизированы, прислушиваются ко мнению общества и полностью интегрированы в главный поток современной культуры. И нынешняя молодежь, восхищающаяся учеными с обожанием, некогда припасенным для рок-звезд, едва ли может представить ситуацию иной.

Но уже в первой главе, «Социальные корни генетического хакерства», доктор Хоттон с поразительной четкостью воспроизводит отношения, царившие на рубеже столетий. Это был золотой век прикладной биотехнологии. Тревожное отношение к «ковырянию генов» быстро изменилось после того, как ужасающая пандемия СПИДа была окончательно побеждена усилиями исследователей рекомбинантной ДНК.

Именно в этот период мир впервые осознал, что ретровирус СПИДа оказался для него фантастическим благословением из-за своей особо отвратительной маскировки. Эта болезнь, с жутким и смертоносным коварством подкапывавшаяся под саму генетическую структуру своих жертв, оказалась медицинским чудом, когда ее удалось обуздать. ДНК-транскриптазная система вируса СПИДа проявила себя способной рабочей лошадкой, успешно доставляющей в организмы страдающих от мириадов генетических дефектов целительные сегменты рекомбинантной ДНК. Перед ДНК-транскриптазной технологией неожиданно стала отступать одна болезнь за другой: серповидноклеточная анемия, кистозный фиброз, болезнь Тэй-Саша – буквально сотни синдромов ныне стали лишь неприятными воспоминаниями.

После того, как в индустрию биотехники были вложены миллиарды, а инструменты исследований упростились и стандартизировались, проявилось и неожиданное последствие – зародилось «генетическое хакерство». Как отмечает доктор Хоттон, ситуация имеет точную параллель в субкультуре компьютерного хакерства 70-х и 80-х годов. И здесь опять необыкновенно мощная технология внезапно оказалась в пределах индивидуальной достижимости.

Когда новые биотехнологические компании стали множиться, становясь все меньше и совершеннее, вокруг этой «горячей технологии», подобно облаку пара, стала разрастаться субкультура хакеров. Эти хитроумные анонимные личности, зачастую впавшие в состояние маниакальной самопоглощенности благодаря умению наудачу манипулировать с генетической судьбой, ставили собственное любопытство превыше лояльности к общественным интересам. Уже в начале восьмидесятых приборы вроде жидкостного хроматографа высокого разрешения, систем для культивации клеток и секвенаторов ДНК были достаточно малы, чтобы поместиться в шкафу или на чердаке. И если их не покупали ради развлечения на свалке или попросту не крали, то любой сообразительный и целеустремленный подросток мог собрать их из готовых продажных узлов.

Во второй главе доктор Хоттон исследует биографию одного подобного индивидуума: Эндрю «Багса» Беренбаума, ныне общепризнанного преступника.

Багс Беренбаум, как убедительно показывает автор, мало отличался от толпы подобных ему сообразительных молодых неудачников, вившихся вокруг генетических заведений Северокаролинского Исследовательского Треугольника. Отцом его был малоудачливый вольный программист, а матерью – злостная поклонница марихуаны, вся жизнь которой была сосредоточена на роли «Леди Энн Грингэблской» в Рэлейском Обществе Созидательного Анахронизма.

Оба родителя придерживались хлипкой претензии на интеллектуальное превосходство, внушая Эндрю, что все страдания их семьи происходят от общей тупости и ограниченности воображения среднего гражданина. И Беренбаум, проявивший ранний интерес к таким предметам, как математика и конструирование (считавшиеся тогда откровенно непривлекательными), тоже отчасти пострадал от гонений со стороны наставников и одноклассников. В пятнадцать лет он уже переместился в субкультуру генохакеров, собирая различные слухи и осваивая «сцену» через компьютерные информационные каналы и ночные посиделки с пивом и пиццей в компаниях других будущих профессионалов.

В возрасте двадцати одного года Беренбаум во время летней практики работал в небольшой фирме из Рэлея под названием «КоКоГенКо», производившей специализированные препараты для биохимии. Эта фирма, как позднее доказало проведенное Конгрессом расследование, в действительности служила «крышей» для калифорнийского производителя «созидательных препаратов» и контрабандиста Джимми «Скрипуна» Маккарли. Агенты Маккарли, обосновавшиеся в «КоКоГенКо», проводили по ночам в обстановке полной секретности бесчисленные «исследования». В действительности же эти «секретные проекты» были наглым производством синтетического кокаина, бета-фенилтиамина и различных сделанных на заказ производных эндорфина – естественного обезболивающего, в десять тысяч раз более мощного, чем морфин.

Одному из «черных хакеров» Маккарли, возможно, самому Беренбауму, пришла в голову идея «имплантированной фабрики наркотиков». Смысл ее был во включении производящих наркотик генов непосредственно в человеческий геном, после чего наркоман будет находиться в состоянии непрерывного опьянения. В качестве агента для фиксации предлагался ретровирус СПИДа, последовательность ДНК которого была общеизвестна и доступна через десяток научных баз данных открытого пользования. Единственным недостатком схемы было, конечно, то, что наркоман просто «сгорел бы подобно мотыльку из туалетной бумаги», если воспользоваться запоминающейся фразой автора.

Глава третья по сути техническая. Написанная легким и популярным стилем доктора Хоттона, она восхитительна при чтении. В ней автор делает попытку реконструировать неуклюжие попытки Беренбаума добиться желаемого через общие манипуляции с ДНК-транскриптазой вируса СПИДа. Беренбаум, конечно же, искал способ включать и выключать переносчика транскриптазы, что позволило бы сознательно управлять внутренней фабрикой наркотика. Созданная им транскриптаза была запрограммирована реагировать на простое пусковое вещество, то есть «триггер», принятое пользователем – вероятно, как предполагает Хоттон, d-1,2,5-фосфолитическую глютеиназу, фракционированный компонент «Сельдерейной шипучки доктора Брауна». Этот безвредный напиток был любимым питьем в кругах генохакеров.

Решив, что геномы производства кокаина слишком сложны, Беренбаум (или, возможно, его сообщник, некто Ричард «Прилипала» Равеч) переключились на более простую полезную нагрузку: только что открытый геном фактора дендритного роста млекопитающих. Дендриты – это ветвящиеся отростки мозговых клеток, известные любому современному школьнику, обеспечивающие мозг млекопитающих потрясающе сложной паутиной связей. В свое время существовала теория о том, будто фактор Д может быть ключом к значительно более высоким ступеням человеческого разума. Предположительно, и Беренбаум и Равеч делали себе инъекции собственного препарата. Как могут подтвердить многие нынешние жертвы нейронного чернобыля, это оказывает определенный эффект. Но, однако, не совсем тот, каким его представляли фанатики из «КоКоГенКо».

Во время временного сводящего с ума возбуждения от дендритного «веточного эффекта» Беренбаума посетило злосчастное озарение. Ему удалось снабдить свою модель ДНК-транскриптазы триггером, но таким, который делал эту транскриптазу гораздо опаснее исходного вируса СПИДа. Сцена для катастрофы отказалась подготовлена.

В этом месте читателю следует припомнить социальные отношения, породившие угрожающую душевному равновесию изоляцию научного работника тех лет. Доктор Хоттон довольно безжалостен в психоанализе умственного состояния своих предшественников. Предлагавшаяся в то время различными науками якобы «объективная картина мира» ныне правильнее должна рассматриваться как разновидность умственной «промывки мозгов», направленно лишающей свои жертвы полного спектра человеческих эмоций и реакций. при подобных условиях безрассудный поступок Беренбаума становится почти достойным жалости – он был судорожной сверхкомпенсацией за годы эмоционального голода. Не посоветовавшись со своим начальством, которое могло проявить большее благоразумие, Беренбаум начал предлагать бесплатные образцы своей «мокрятины» любому, желающему их испробовать.

В Рэлее разразилась внезапная короткая эпидемия эксцентричных гениев, конец которой положили лишь хорошо ныне известные симптомы «дендритного краха», вышвыривающие экспериментаторов в отгороженное от мира видениями поэтическое безумие. Сам Беренбаум покончил с собой задолго до того, как стали известны полные эффекты. А полные же эффекты, разумеется, простираются далеко за пределы этой прискорбной человеческой трагедии.

Глава четвертая постепенно, по мере того, как медленно накапливаются доказательства, превращается в захватывающую детективную историю.

Даже в наше время термин «Рэлейская колли» имеет для любителей собак особый смысл, но многие из них уже забыли о его истинном происхождении. Эти симпатичные, общительные и тревожно разумные сообразительные существа при посредничестве энергичных владельцев питомником и покупателей вскоре распространились по свей стране. Однажды перебравшись с хозяина-человека на собаку, транскриптазное производное Беренбаума, подобно исходному вирусу СПИДа, прошло и через родильные пути собак. Оно передавалось также при их случках и через слюну при укусе или облизывании.

Но ни одной дендритно обогащенной «Рэлейской колли» и в голову не придет укусить человека. Совсем наоборот, эти послушные и воспитанные домашние любимцы, как достоверно известно, даже поднимают опрокинувшиеся мусорные баки и забрасывают в них обратно просыпанный мусор. Среди людей случаи инфицирования нейронным чернобылем остаются резкими, зато среди собачьей популяции Северной Америки инфекция распространилась со скоростью лесного пожара – и доктор Хоттон иллюстрирует это серией логично составленных карт и диаграмм.

Глава пятая предоставляет нам преимущество ретроспективного взгляда. К настоящему времени мы уже свыклись с представлением о многих различных видах «разумности». Существуют, к примеру, различные типы компьютерного Искусственного Разума, не имеющего реального родства с человеческим «мышлением». Они не были неожиданностью, зато всевозможные формы разумности животных до сих пор способны удивлять нас своим разнообразием.

Различие между Canis familiaris и его диким двоюродным родственником койотом до сих пор оставалось необъясненным. Д-р Хоттон предлагает нам весьма убедительное объяснение, основывая свое толкование картой нервной системы койота, составленной его коллегой, доктором Рейной Санчес из Лос–Аламосской национальной лаборатории. Вполне вероятно, что причина кроется в строении ретикулярной формации. Сейчас, во всяком случае, ясно, что среди дико популяции койотов на всей территории страны существует поразительно совершенная форма социальной организации, использующая развитую систему кодированного лая, «запаховую монетную систему» и специализацию ролей при охоте и хранении пищи. Многие владельцы ранчо сейчас склонные прибегать к «системе защиты», при которой от стай койотов «откупаются» целиком зажаренными тушами крупного скота и мешками собачьих лакомств. Из Монтаны, Айдахо и Саскачевана упорно поступают сообщения о койотах, облачающихся в разгар зимних холодов в выброшенную на свалки одежду.

Не исключена возможность, что обычные домашние кошки оказались заражены раньше собак, однако эффекты повышения разумности у кошек малозаметны и трудноуловимы. Кошки, печально известные своим нежеланием служить объектами лабораторных исследований, в инфицированном состоянии еще больше обозляются при прохождении лабиринтов, разгадывании ящиков с сюрпризами и прочих подобных испытаниях, с несокрушимым кошачьим терпением предпочитая дожидаться, пока исследователю не надоест проводить эксперимент.

Высказывалось предположение, будто некоторые домашние кошки проявляют повышенный интерес к телевизионным программам. Д-р Хоттон проливает на это суждение скептический свет своей критики, указывая (с чем я согласен), что кошки большую часть бодрствования проводят сидя и вглядываясь в пространство. Разглядывание мелькающих на экране картинок ничуть не примечательнее склонности сидящих у камина кошек рассматривать пламя, и, конечно же, не подразумевает «понимания» смысла программы. Но, тем не менее, известно много случаев, когда кошки обучались нажимать лапой кнопки пультов дистанционного управления, а те, кто держит кошек для борьбы с грызунами утверждают, что теперь кошки долгое время мучают пойманных птиц и мышей, к тому же с большой изобретательностью и в некоторых случаях при помощи импровизированных орудий.

Остается, однако, связь между развитым дендритным ветвлением и способностью к ручному труду, о которой мы ранее не подозревали, и в существовании которой доктор Хоттон убеждает нас в шестой главе. Эта концепция вызвала революции в палеоантропологии. Теперь мы вынуждены с неудовольствием признать, что Pitecantropus robustus, некогда отброшенный эволюцией как обезьяна-вегетарианец с большими челюстями, был, по всей видимости, намного разумнее Homo sapiens'а. Исследование недавно найденного в Танзании ископаемого скелета, названного «Леонардо», выявило, что черепной купол питекантропа скрывал под собой мозг с обильным дендритным ветвлением. Было высказано предположение, что питекантропы страдали от повышенной «мыслительной активности», сходной с опасно для жизни рассеянной гениальностью, характерной для последних стадий пораженных нейронным чернобылем. Отсюда вытекает печальная теория о том, что природа при посредстве эволюции возвела «барьер тупости приматов», позволяющий людям, в отличие от Pitecantropus, успешно продолжать жить и размножаться, подобно прочим тупым животным.

Но в то же время синергические эффекты дендритного ветвления и способности к ручному труду ясно видны и среди некоторых неприматных видов. Я ссылаюсь, конечно же, на общеизвестный «чернобыльский прыжок» Procion lotor, американского енота. Поразительные достижения енотов и их китайских родственников панд занимают целиком восьмую главу.

В ней автор высказывает так называемую «современную точку зрения», от которой я вынужден отмежеваться. Для меня лично недопустима сама мысль о том, что большие участки американской дикой природы из-за вандалистской деятельности наших так называемых «полосатохвостых двоюродных братьев» будут сделаны «запретными для входа зонами». Да, действительно, при ранних попытках обуздать хулиганскую и с огромной скоростью размножающуюся популяцию этих бандитов в масках были допущены некоторые эксцессы, но ведь и урон сельскому хозяйству был нанесен жестокий. Вспомните хотя бы жуткие атаки предварительно заразивших себя бешенством енотов-камикадзе!

Д-р Хоттон стоит на том, что нам следует «разделить планету с братскими цивилизованными видами», и подкрепляет свои аргументы кажущимися мне весьма сомнительными слухами о «культуре енотов». Переплетенные полоски коры, известные как «енотовые вампумы» – впечатляющие примеры способности животных к труду, но, по моему мнению, еще следует доказать, что это действительно «деньги». А их так называемые «пиктограммы» мне кажутся более чем случайной мазней. Зато неоспорим тот факт, что численность популяции енотов растет экспоненциально, а их самки каждую весну приносят многочисленные выводки. Автор в примечании предлагает сбросить давление перенаселенности, увеличив человеческое присутствие в космосе. Подобная схема представляется мне неудовлетворительной и притянутой за уши.

Последняя глава посвящена предположениям. Перспектива существования разумных крыс в высшей степени отвратительна. Пока что, слава богу, крепкая иммунная система крыс, привычных к бактериям и грязи, не поддалась ретровирусной инфекции. Кроме того, как мне кажется, популяция диких кошек вскоре полностью уничтожит грызунов. Не болеют также опоссумы. Кажется, у сумчатых имеется природный иммунитет, делающий Австралию прибежищем ныне утерянного мира дикой природы. До сих пор есть риск для китов и дельфинов, но они вряд ли когда выйдут обратно на сушу несмотря на (пока еще неизвестные) последствия чернобылизации для китообразных. Обезьяны же, теоретически представляющие весьма существенную угрозу, ограничены немногими оставшимися клочками тропических лесов и, подобно людям, вроде бы устойчивы к заболеванию.

Наш нейронный чернобыль породил и собственный фольклор. Современный городской фольклор повествует о «наследных хозяевах» – группе жертв чернобыля, оказавшихся способными пережить атаку вируса. Предположительно они «сходят за людей», образуя среди нормальных людей, или «овец», тайную контркультуру. Это шаг назад к мрачным традициям Луддизма, и общественные страхи, некогда проецируемые на опасное и безрассудное «жречество науки», ныне трансформировались в эти сказки о суперлюдях. Подобный психологический перенос становится ясным, когда узнаешь, что эти «наследные хозяева» специализируются на научных исследованиях того рода, на которые сейчас смотрят с неодобрением. Мнение, будто некоторая часть человеческой популяции достигла физического бессмертия и скрывает ее от все нас – полный абсурд.

Автор, и совершенно правильно, относится к этому мифу с тем презрением, какого тот заслуживает.

За исключением уже отмеченных мной некоторых мест, книга доктора Хоттона просто замечательная, и, вероятно, станет решающим трудом по этому центральному явлению современности. Доктор Хоттон вполне может надеяться добавить к своему списку почетных наград еще одну Путлицеровскую премию. Этот великий патриарх науки в возрасте девяноста пяти лет создал еще один выдающийся труд в своей быстро развивающейся области знаний. И его многочисленные читатели, включая автора настоящей рецензии, могут лишь восхищаться его энергией и требовать продолжения.

Голые факты: Лестер Бэнгс родился в Калифорнии в 1948 году. Он опубликовал свою первую статью в 1969 в Rolling Stone. Это был разгромный обзор альбома «Kick Out the Jams» MC5.

Незаметно Лестер Бэнгс превратился из жадного до травки мальчика из колледжа в «профессионального рок-критика». В 1969 году никто толком не понимал, что это такое, и Лестеру пришлось сформировать само понятие, нащупать свою роль. У него было тонкое чувство культуры, чувствительные антенны. Например, он пустил в обиход термин «панк-рок». Это главное, что оставил потомству Бэнгс.

Сейчас Лестер не так известен, как раньше – в основном из-за того что он уже достаточно давно мертв – но в 70-е он написал миллионы обзоров дисков для Cream, Village Voice, NME, Who Put the Bomp. Он любил, согнувшись над старой пишущей машинкой, разносить вдребезги очередную подделку под Beatles, слушая при этом Velvet Underground или Stooges. Это несколько осложняло жизнь соседям но мнение соседей его волновало меньше всего. Эпатируйте буржуев!

Лестер любил тусовки. На самом деле это было профессиональным долгом. С Лестером было интересно развлекаться – он начинал фонтанировать, становился умным, злым, грубым и сумасшедшим. Лестер был оркестром одного человека пока не напивался. Травка, белладонна, кокаин – это он переносил спокойно, но выпивка, казалось, пробивала его насквозь и неожиданно черная струя злости и боли вытекала из него, как масло из двигателя.

К концу – хотя Лестер и не знал, что конец близок – он почти совсем перестал пить. Он пьянел даже от кружки пива. Лестеру было 33 и он ненавидел рутину, то, что он писал в последнее время, его не устраивало. Он часто говорил друзьям, что покинет Нью-Йорк и поедет в Мексику писать глубокий, серьезный роман – о серьезных вещах, старик! В этот раз – по-настоящему. Он должен наконец поймать это, проникнуть в суть Западной Культуры, что бы это ни было.

Но тогда, в апреле 82 года, Лестер подцепил грипп. Он жил один, его мать, свидетельница Иеговы, умерла незадолго до того. Не было никого, кто сварил бы ему куриного супчика – и грипп победил его. Грипп – хитрая штука, он умеет побеждать.

Лестер принял дарвон, но вместо того чтобы почувствовать привычную звонкую легкость он впал в отчаяние. Ему было слишком плохо, чтобы выйти из комнаты, возиться с врачами и скорой помощью, он принял еще дарвон. Его сердце остановилось.

Не было никого, кто бы сделал что-нибудь, и он пролежал так некоторое время, пока его не обнаружил случайно зашедший приятель.

Джим извлекает дневник из кармана куртки, садится, скрестив ноги, дневник – на сморщенной коже ковбойского ботинка. Наклоняется, пишет:

Прочищает нос влажным «клинексом».

– Мистер, – произносит женский голос.

Джим вздрагивает, смотрит вверх из-под козырька бейсбольной кепки.

Худая женщина, далеко за тридцать, когда-то коричневые седеющие волосы, короткая стрижка обрамляет тонкое, обветренное, много повидавшее лицо. На ней мальчиковая куртка, вытертые джинсы, кроссовки поверх теплых фланелевых носков.

Глаза острые и злые, два осколка холодного голубого стекла. От них трудно отвести взгляд.

Джим убирает «клинекс», закладывает карандаш за ухо:

– Мэм, чем могу быть полезен?

Она показывает на разменный автомат:

– Мистер, машину разбили. Если есть, мне нужны монеты.

– Конечно. – Джим встает, пытается изобразить дружескую улыбку. Женщина отступает чуть назад, руки в карманах куртки сжимаются в кулаки. Немного испугана. Кто знает, чего нынче можно ожидать от незнакомца.

Они одни в прачечной. Еще есть стайка подростков, загипнотизированных «Пэкменом» в углу – но их можно не считать. Дети там слишком долго и стали невидимы. К тому же они мексиканцы. Или индейцы. Или что-то в этом роде.

Джим роется в куртке и вытаскивает кожаный мешочек. Внутри – десять долларов четвертаками:

– Я именно тот, кто Вам нужен, мэм.

Женщина долго ищет в большой сумке. Джим понимает, что она иностранка.

У нее сильный, неприятный акцент – но в первую очередь ее выдает то, как она обращается с американскими деньгами. Она аккуратно распрямляет три долларовые бумажки. Как будто это портреты человека в парике.

Джим дает ей двенадцать четвертаков и смотрит, как она старательно и грустно пересчитывает их. «Хорошие кроссовки», – говорит он, чтобы что-нибудь сказать. Она бросает на него взгляд, как на буйного сумасшедшего, затем смотрит вниз – не на свои кроссовки, а на его ковбойские ботинки, как будто он предлагает ей купить их. Похоже, они ей не нравятся. Она кивает, уходит за ряд молчащих машин горчичного цвета. Перекладывает капающую одежду в сушилку.

Джим снова садится, поднимает дневник. У него сложные чувства к дневнику – он думал, что тот поможет ему, позволит что-то сохранить, чтобы потом восстановить и найти свое место. Но все это как-то высохло в бесконечной череде шоссе, остановок, гамбургеров и мотелей. Ему нечего себе сказать.

Джим приподнимает очки в золотой оправе и сильно нажимает на болящую переносицу. Забитые пазухи поскрипывают внутри, как ржавый гвоздь, выдираемый из старой балки.

В углу желтый «Пэкмен» издает очень похожий звук, протестующее взвизгивание – синие копы наконец поймали его. Джим хорошо знает этот звук. Джим был превосходным игроком, он вложил тысячи четвертаков в автоматы во всевозможных забегаловках. Фокус в том, чтобы определить маршруты копов и не быть слишком жадным, собирать только те точки, которые нужны для того, чтобы перейти на следующий уровень.

Две его стиральные машины закончили полоскание. Он перебрасывает светлое и темное в пару сушилок, рядом с машинами женщины. Похоже, у нее не слишком много одежды. Он замечает, что она сидит в углу, читает оставленную кем-то газету.

Новость дня – телевизор какого-то калифорнийца, показывающий загадочные образы. Большая нечеткая фотография – что-то, похожее на ангела или призрака. Или надутый мешок для мусора. Женщина изучает статью, не замечая Джима. Ее губы шевелятся в борьбе с английским языком.

Джим отправляется обратно в пластиковое кресло, чувствует себя больным и слабым, стены прачечной как будто падают на него. Надо осесть где-то, говорит он себе. Купить ингалятор, и вдыхать горячий пар, и смотреть видео в тихом спокойном мотеле. Может быть, попринимать женьшень, или витамин C, или еще что-нибудь, пока не выздоровеет.

Но у него нет денег на неделю в мотеле. Сначала придется сделать несколько остановок – он сильно потратился, покупая бесполезные игрушки себе на Рождество. Сейчас они ему ничем не могут помочь – ни электромассажер ступней, ни цифровой генератор белого шума, ни штопор с газоанализатором.

Так что придется делать остановки – или воспользоваться кредиткой – но у него появилось к ней параноидальное чувство.

«У меня появилось параноидальное чувство к кредитке – пишет он в дневнике, грызет карандаш, думает. – Каждый раз, когда используешь этот пластик... это не настоящие деньги. Как будто ты покупаешь вещи по удостоверению личности. Поэтому часто просят удостоверение личности, когда расплачиваешься кредиткой. Сегодня удостоверение личности – это все. Раньше деньги были золотом или серебром, или еще чем-то осязаемым. Пластиковые деньги – это просто способ сказать людям, кто ты есть, как тебя найти. Где ты. Как тебя достать».

Он решил не записывать это – из страха, что, когда он позже это прочитает – решит, что сходил с ума.

Джим засовывает дневник обратно в куртку, поглубже усаживается в пластиковое кресло, натягивает кепку пониже и наблюдает, как крутится одежда в машинах. Возвышенная тоска этого процесса поглощает, его как двойная доза «никвилла» – «Восстанавливающего Сна, Так Нужного Вашему Телу». Стеклянная стена, за ней – движущиеся цветные пятна. Очень похоже на телевидение.

Проходят двое парней, игравших в «Пэкмен». Пыльные теннисные тапочки ступают бесшумно. Похоже, что эти ребята могут пить «никвилл» для развлечения. Грязные черные волосы свисают во все стороны, толстые серые дырявые свитера. Джим смотрит на них из-под козырька кепки, глаза прищурены, мозг почти отключился.

Парни тихо открывают дверь сушилки и перекладывают вещи в грязные бакалейные сумки.

Джим впадает во вневременную апатию.

Внезапно женщина вскрикивает и вскакивает на ноги. Парни уносятся, дверцы сушилок качаются на петлях.

Парни стремятся наружу – пробегают мимо Джима, выскакивают за дверь они уже на улице.

Они забрали его одежду – доходит наконец до Джима. Его, и женщины. Они просто вынули одежду из сушилок и засунули в бакалейные пакеты. Джим неуверенно встает на ноги, в голове шумит. Женщина пытается гнаться за ними, лицо ее искажено яростью и каким-то незнакомым, болезненным отчаянием.

Джим бежит за ней.

Распахивает стеклянную дверь, выбегает к слабому зимнему солнцу. Дети несутся по тротуару, из сумок падают носки. Джим кашляет. Пешком он их не догонит. Он распахивает дверь своего фургончика, запрыгивает внутрь, зовет женщину – «Эй!», включает зажигание. Женщина быстро соображает, запрыгивает на пассажирское сиденье.

Джим врубает заднюю, затем первую и с ревом устремляется в погоню.

Парни опередили их на полквартала, неуклюже бегут вдоль витрины магазина.

Джим нагоняет их, мотор ревет, мозг медленно, неохотно оживает. Сзади, за сварочным аппаратом, у него лежит дубинка. Еще у него есть коротконосый револьвер 38 калибра в правом ботинке. При минимальном везении парни сообразят, что дело плохо, бросят сумки и разбегутся. Он не хочет неприятностей.

Парни увидели надвигающийся фургон, глаза от ужаса расширились. Они свернули на стоянку магазина подержанных автомобилей. Из сумок посыпались майки Джима и плотное, теплое белье женщины.

Женщина роется в сумочке, кричит:

– Они обокрали нас!

– Точно. – Джим сконцентрировался на управлении. Женщина рывками опустила затемненное окно. Они набирают скорость, сокращают расстояние, маневрируют на стоянке. Джим влетает в промежуток между двумя рядами старых «тойот».

Женщина нащупала в сумочке пистолет. Высовывает руку в окно.

Джим услышал грохот выстрела до того, как понял, что она делает. Она быстро выпускает три пули вслед детям – огромные, звонкие шары звука. Стекло дальней «тойоты» как будто покрывается снегом.

Джим бьет по тормозам, фургон заносит. Женщина ударяется головой о ветровое стекло, поворачивается к нему, глаза ее наполнены яростью.

– Черт тебя побери! – кричит Джим, в ужасе глядя на детей. Те в панике прижались друг к другу, пригнулись – но все еще держат сумки. Слава Богу, она промахнулась. Через секунду парни уносятся со стоянки и исчезают за холмом. – Ты могла их убить! – кричит Джим.

Она уставилась на него, убирает руку из окна. Джим только сейчас по-настоящему испугался. Никелированный ствол ее пистолета длинный, как рука. Магнум -357. Пушка.

Джим врубает задний ход:

– Надо убираться отсюда. Копы слышали выстрелы. Полиция.

– Но мои вещи!

– Забудь о них. Они пропали.

Фургон поворачивает на улицу. Джим проезжает желтый сигнал, направляется на восток. Кожаная накладка на руль под потными руками.

Женщина хмурится, потирает шишку на лбу, смотрит на свои руки, как будто боится увидеть на них кровь.

– В прачечной еще остались мои вещи, – произносит она сухо. – Мы возвращаемся, -Колеблется, обдумывает. – Мы вызовем полицию и сообщим о преступлении.

– Полиция не поможет нам. Послушайте, уберите эту штуку. Леди, она действует мне на нервы.

– Я не «леди», я миссис Бейлис.

Джим почувствовал момент, когда она решила не направлять пистолет на него. Такая возможность приходила ей в голову, он видел, как она пробежала по ее лицу.

Она не глядя запихивает магнум в сумочку, откидывается в кресле, подавленная. Растирает запястье правой руки – у магнума сильная отдача.

Смотрит в окно.

– Мы не возвращаемся в прачечную. Куда вы везете меня, мистер?

– Я не мистер. Я – Джим.

Она закрывает сумочку.

– Джим, да? Тогда называй меня Ирина.

– Хорошо, Адина, – Джим пытается улыбнуться.

– Ирина.

– А, Айрин. Понял. Прошу прощения. – Джим улыбается, как ему кажется – успокаивающе. – Послушай, Айрина, нам лучше некоторое время держаться подальше от этой прачечной. Там будет полиция, к тому же ты прострелила одну из этих старых тачек. У тебя есть лицензия на этот пистолет?

– Лицензия? Официальная бумага, разрешение на оружие? Джим, это Америка.

– Правда? – Джим встряхивает головой. – А ты откуда? С Плутона?

– Я из Советского Союза. Из города Магнитогорска.

– Ты – русская? Ничего себе. Никогда не видел русских раньше.

Джим сбавил скорость, пристроился за мебельным фургоном. Он чувствует себя не то чтобы лучше – но спокойнее, более уверенно. Снова на дороге, руки на кожаном руле. В движении, где ничто не может достать его.

Заработала печка, погнала сухой горячий воздух к его ногам. Проснулось любопытство.

– Что с тобой произошло? Как ты дошла до жизни такой?

– Мой муж и я – эмигранты. Диссиденты. Муж – образованный, талантливый инженер! Интеллигенция! Я сама – юрист.

Джим вздрагивает. Она говорит все быстрее, ее английский превращается в кучу согласных. Джим вытаскивает еще один «клинекс» из приклеенной к панели коробке. Звучно сморкается:

– Прошу прощения.

– Они украдут всю нашу одежду, которая осталась в прачечной, если мы туда не вернемся.

Джим прочистил горло:

– Кто-нибудь мог заметить фургон. Вот что я вам скажу: я могу высадить вас здесь, вы ловите такси и возвращаетесь – если хотите.

Она как будто сжалась:

– Джим, у меня нет денег.

– Даже на такси?

– На следующей неделе придет чек, из Общества Помощи Еврейским Эмигрантам. Это немного. Мне все они нужны, – минутное молчание – у меня нет работы.

– А ваш старик? – Непонимающий взгляд. – Муж?

– Муж мертв.

– О Господи. Мои соболезнования.

Судя по ее одежде, только адидасовские кроссовки отделяли миссис Айрин Бейлис от нищенки. Без работы, вдова, иностранка. С хромированным магнумом в сумочке и весьма странным отношением к миру.

– Послушай, – Джим импровизирует, – я правда не хочу туда сейчас возвращаться. Это небезопасно. Давай лучше я куплю чего-нибудь поесть, мы немного подождем, все обсудим. Айрин, ты голодна?

Ее глаза загораются, как бутылочки «Викс»:

– Ты купишь нам еду?

– Конечно. С радостью. Добро пожаловать в Америку...

Айрин молча кивает. Никаких признаков благодарности. Возможно, задета ее гордость.

Он видит, как Айрин смотрит прямо вперед, через затемненное ветровое стекло. Ее странное лицо становится мягким и отстраненным, как будто она женщина-космонавт, наблюдающая за проносящимися под иллюминатором безымянными пейзажами. Типичный американский пригород, построенный для проносящихся машин, один из миллионов похожих друг на друга.

– Твой магнум стоит хороших денег, – говорит Джим.

Озадаченный взгляд.

– Джим, ты торгуешь оружием?

– Что? – Второй раз она думает, что он хочет ей что-то продать. Возможно, это к лучшему: проговорить все относительно этого пистолета. На всякий случай. – Да, у меня есть пистолет. Я много путешествую, понимаешь? Мне нужен пистолет, для самозащиты.

Она смотрит ему в глаза:

– Тогда почему ты их не пристрелил?

Джим отводит взгляд:

– Полиция посадила бы нас в тюрьму, понимаешь? Нельзя стрелять в детей только из-за того, что они украли твои шмотки. Может быть, можно пригрозить – но не стрелять на самом деле.

– Это не «дети». Это настоящие бандиты. Грязные, страшные. Некультурные.

Джим промокнул текущий нос:

– Может, они никарагуанцы.

Сниффи привиделась хрустальная вазочка с шариками восхитительного, чуть подтаявшего, бананового мороженого, посыпанного молотым арахисом. Но чудесный сон был грубо нарушен. Над самой крышей истошно ревел турбинами громадный вертолет. Толком еще не проснувшись, Сниффи скатился с кровати на пол, заполз под ржавую панцирную сетку и замер среди пыли и мусора. За ним охотятся! В груди гулко стучало сердце. Немного погодя, Сниффи почти овладел собой. Ведь он ребенок, так? А кому нужен ребенок?

Свист и рокот вертолета мало-помалу затихли вдали. Сниффи вылез из-под кровати и, чуть-чуть раздвинув светомаскировку, осторожно выглянул в окно. В безоблачно-голубом утреннем небе не было ни пятнышка.

Сниффи почувствовал голод. Конечно, мороженое давно стало легендой, но есть все равно что-то нужно. Сниффи натянул разбитые кроссовки, вылинявшие джинсы и рваную футболку. В брошенном двухквартирном доме на Бруксе он поселился после того как покровительствующие ему бандиты из Торговой Палаты недели две назад захватили эту и прилегающие к ней улицы. Сниффи выволок из-под задней лестницы порядком тронутый ржавчиной велосипед, водрузил поперек руля бейсбольную биту с автографом некогда знаменитого, а теперь позабытого игрока, вскочил в седло и направился к университетскому городку.

Пригород Западного Роли все более превращался в дремучий лес. Многие годы деревья здесь не вырубали, и теперь высокие сосны подпирали небо своими вершинами, а под ними, жадно ловя редкие лучи света, жались дубы и клены. Над самыми узкими улицами мощные ветви, переплетаясь, образовывали толстый зеленый полог – весьма удобное прикрытие от вертолетов.

Перекресток Брукса и Уэйда перегораживали три сгоревших грузовичка с наваленными в кузова дырявыми мешками с песком. Бока давно превратившихся в металлолом машин покрывали полные злобы и болезненного хвастовства надписи, вкривь и вкось начертанные боевиками из местных отрядов самообороны. За грузовиками затаились два бандита, пристально вглядывающихся в верхушки деревьев, хотя вертолета слышно не было.

Сниффи остановился, прислонил велосипед к покосившемуся пожарному гидранту и дальше последовал пешком.

Оказалось, что обоих бандитов он знает. Широкоплечего звали Трампом. На нем были грязные, латаные-перелатанные джинсы и рубашка, на голове – алая бейсболка с изображением угрюмого волка, с поясного ремня свисала черная лыжная шапка. Глядя на молодое лицо Трампа, Сниффи попробовал догадаться, сколько тому на самом деле лет. Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят пять? Представить, что этот головорез с жидкой бороденкой гораздо старше, чем выглядит, было невозможно.

На краю изрешеченного кузова «тойоты» лежали ветошь, длинный латунный шомпол и банка вонючего растворителя, с помощью которых напарник Трампа чистил штурмовую винтовку. На спине его форменного камуфляжного жилета красовалась кличка «Гетти», вышитая либо его девчонкой, либо матерью, либо даже бабушкой. Запихав кусок ветоши в ствол винтовки, Гетти сказал:

– Пригибайся пониже, малыш, а то не ровен час пулю схлопочешь!

– Что-то случилось? – с наивным видом поинтересовался Сниффи.

– С самого утра тут кружит неизвестно чей вертолет, – ответил Трамп.

– Может, это вертолет Национальной Гвардии? – предположил Сниффи.

– Вряд ли. Скорее, европейцев. На нем я заметил, вроде бы, швейцарский флаг. Белый крест на красном поле. Город осматривают, заразы, – мрачно изрек Гетти.

Пока они разговаривали, вертолет вернулся и, свистя лопастями всего в сотне ярдов над верхушками деревьев, пролетел прямо над ними. Сниффи инстинктивно бросился на покрытый трещинами асфальт, но, приподняв голову и прищурившись, разглядел, что вертолет грузовой, а не военный. Меж тем люк вертолета распахнулся, и в небе закружилось желтое облачко. Поток воздуха от винта, ударив по облачку, разметал его на отдельные листки, и они устремились вниз, навстречу деревьям и улицам. Вертолет, сделав круг, выбросил еще партию листков и скрылся за домами.

Над перекрестком порхало несколько листков. Сниффи поймал один прямо в воздухе и увидел отпечатанный на дешевой газетной бумаге портрет лысого мужчины в очках с толстыми стеклами. Подпись под портретом гласила:

– Черт возьми, – пробормотал Гетти. – Европейцы, и те разыскивают Хаверкемпа.

– Целых пятьдесят ампул! – Трамп мечтательно закатил глаза. – Года два-три жизни, не меньше.

– Подумаешь, пятьдесят ампул. – Гетти презрительно сплюнул. – Умник, что изловит Хаверкемпа, загребет столько омолаживателя, сколько захочет.

– Всякому известно, что Хаверкемп мертв, – твердо заявил Сниффи. – Мертв давным-давно.

– Ты что-то путаешь, парень, – серьезно возразил Гетти. – Хаверкемп живет в Коста-Рике. Говорят, он заправляет несметными отрядами накачанных дурманом парней, и в его власти – вся страна. 

– А я слышал, что его держат люди из Продовольственной Программы в старой тюрьме где-то на Западе, – поделился Трамп.

Гетти, еще раз изучив листок, сказал:

– Чертовы европейцы! Напишут же! Сто шестьдесят два сантиметра! Что за сантиметры такие?

– А как, по-твоему, Сниффи, если по-человечески, то какого Хаверкемп роста? – спросил Трамп.

Сниффи небрежно запихал листок в карман джинсов. Под пристальным взглядом Трампа ему сделалось не по себе, и он потерянно забормотал:

– Думаю, ростом он – дюймов шестьдесят пять – шестьдесят шесть. Гляди-ка, патруль пожаловал!

И действительно, на гребне ближайшего к востоку по Уэйд-Авеню холма показались четыре фургона. Окна фургонов были закрыты ставнями из стальных полос, на раскачивающихся антеннах мотались флажки с черными остроугольными буквами УОЛ на красном фоне. Всякому сразу становилось ясно, что патруль принадлежит Университетской Оборонной Лиге. Фургоны спустились к подножию холма и встали, не глуша двигателей. Видимо, вскоре патрульные убедились, что обстановка здесь спокойная, и в первом фургоне отворилась боковая дверца. Наружу высунулся толстый парень в кожаном шлеме и драном пиджаке, проворно сгреб несколько листков с мостовой и, поскорее убравшись в безопасное чрево машины, гулко захлопнул тяжелую дверцу.

Сниффи, Гетти и Трамп перевели дыхание.

– У университетских кишка тонка для ближнего боя, – с расстановкой проговорил Трамп.

– Что с них возьмешь?! – с холодной ненавистью произнес Гетти. – Одно слово, интеллектуалы! Хотят жить вечно!

Что правда, то правда, яйцеголовые из Лиги действительно избегали ближних боев. Несколько месяцев назад, не поделив что-то с Черными Беретами, они полдня методично обстреливали центр Западной Роли из 105-миллиметровых орудий, установленных на верхних этажах небоскреба в северной части университетского городка, но даже затем руины штурмовать не стали. Вполне возможно, что и утренний облет был совершен по просьбе Лиги.

Гетти помыл руки, перепачканные ружейной смазкой, под струей коричневатой воды из пластиковой бутыли и придирчиво осмотрел пальцы. Ногти и прежде выглядели неважно, а теперь их еще и разъел растворитель. На большом пальце правой руки ноготь вообще треснул пополам. У самого Сниффи ногти давно стерлись до самого мяса, и, хоть он и носил безумно дорогие искусственные, кончики пальцев все равно давно превратились в уродливые мозоли. Да и с волосами на голове творилось что-то неладное. Вот уже год они оставались короткими, пшеничного цвета завитушками длиной всего в два дюйма, но зато Сниффи не приходилось заботиться о прическе.

Влажный ветерок, прошелестев в ветвях дуба, бросил Трампу под ноги очередной листок. Тот поднял его, еще раз бегло просмотрел текст объявления о розыске и, наколов листок левым глазом Сидни Хаверкемпа на ржавую антенну «тойоты», спросил:

– А может, поиски Сидни Хаверкемпа европейцы используют лишь как прикрытие? Может, в действительности они замышляют проникнуть в глубь страны и захватить нас?

– Лучше бы им сюда не соваться, – авторитетно заявил Гетти.

Послышался протяжный автомобильный гудок. Это, следуя давно заведенному обычаю, водитель за квартал до блок-поста нажал на клаксон. Трамп поспешно натянул на лицо лыжную шапочку с прорезями для глаз и, выпятив грудь, вышел на дорогу. С тыла, вооруженный автоматической винтовкой М-16, его прикрывал Гетти.

– Эх, мне бы пушка тоже не помешала, – завистливо пробурчал Сниффи.

– Не лезь в дерьмо, парень, целее будешь, – посоветовал ему Гетти.

К перекрестку подкатил бронированный фургон. В нем сидели служащий кентуккской компании по продаже бройлеров и охранник. Бандиты, хотя и обрадовались жареной курятине, пропуск для порядка потребовали.

Торгаш, порывшись в кожаной сумке, вытащил толстую пачку пестрых листков и листочков. Здесь нашлись пропуска и Университетской Оборонной Лиги, и Коричневых Беретов, и Департамента полиции Роли, и Добровольческих Христианских Отрядов, и Наблюдательного Совета Бевелью, и Народного Фронта Освобождения Графства Робсон, и даже жеваные листочки крошечных вооруженных группок, подчинивших себе всего один-два квартала.

– В ваш конец города залетал вертолет? – поинтересовался Трамп.

– Да, сэр. Листовки разбрасывал. Кажется, потом вертолет приземлился за университетом.

– Как думаешь, отыщут европейцы старика Хаверкемпа?

Торговец, хрипло рассмеявшись, кивнул на своего телохранителя и сказал:

– Бобби считает Хаверкемпа антихристом.

– Точно, ведь у него, как у антихриста, пять глаз и девять рогов, – подтвердил Бобби – чернокожий гигант с изувеченным, почти лишенным подбородка лицом. По-видимому, Бобби наткнулся на прыгающую мину. Неудивительно, что, по его мнению, конец света уже наступил.

– Отыскать его по таким приметам будет несложно. – Трамп улыбнулся собственной остроте.

Наконец в пачке был найден пропуск Торговой Палаты, но он оказался просроченным.

Трамп достал из кармана чистый бланк, от души шлепнул по нему резиновой печатью и выдал торгашу в обмен на пять старых серебряных четвертаков пошлины. После окончания этой процедуры Сниффи приблизился к машине и, просунув белобрысую голову в окошечко, спросил:

– У вас куриная печенка найдется?

Бобби выпучил глаза.

– А у тебя и деньги водятся, малыш?

– У меня с собой двадцать миллиграммов. Меняю на полуторакилограммовую упаковку печенки.

Услышав про двадцать миллиграммов, Бобби притих. Торговец открыл фургон и, получив от Сниффи самодельную ампулу, вручил ему картонную коробку с замороженной куриной печенкой.

Фургон покатил к следующему блок-посту, старательно объезжая колдобины, а Трамп, задумчиво глядя на Сниффи, пробормотал:

– Похоже, парень, у тебя всегда при себе лишняя ампула с омолаживателем.

– Причем стабильно отменного качества, – буркнул Гетти.

Листки с проклятого вертолета, несомненно, пробудили в бандитах подозрительность.

– Все дело в моем нюхе, – с запинкой ответствовал Сниффи. – Хоть я и ребенок, но легко распознаю качество товара по запаху. Если бы не я, вы бы, парни, все время нарывались на омолаживатель-суррогат. – Привязав коробку к багажнику велосипеда, он добавил: – Хотите куриной печенки? В ней прорва полезного для костей железа.

– Ты и в продуктах разбираешься? – удивился Гетти.

По спине Сниффи покатились капельки холодного пота. Напрасно он распустил язык. Сниффи, сжав правой рукой ручку бейсбольной биты, прикинул расстояние до банки с растворителем. Если плеснуть растворитель Гетти в лицо, то, возможно, удастся треснуть Трампа по лбу прежде, чем тот выстрелит... Сниффи мысленно приказал себе не паниковать. Вряд ли бандиты что-то заподозрили. Опять воображение играет с ним злые шутки.

– Пока, парни, мне пора, – быстро проговорил Сниффи и, собрав волю в кулак, повернулся к бандитам спиной, не спеша взгромоздился на велосипед и надавил на педали.

Еще со времен переговоров по вопросам стратегического вооружения в начале семидесятых политикой Советов стало проведение переговоров в собственных апартаментах — причиной, как подозревали американцы, был страх перед новой, ранее неизвестной техникой подслушивания.

Избушка Бабы-Яги, где размещалась штаб-квартира д-ра Цыганова, присела на краешке по-швейцарски тщательно подстриженной лужайки. Д-р Элвуд Даути зажал в руке карты и посмотрел в окно избушки. Немного выше подоконника торчало громадное чешуйчатое колено одной из шести гигантских курьих ног — чудовищная узловатая конечность в обхват толщиной. Как раз в этот момент курье колено согнулось, избушка под ними покачнулась, и затем под скрип бревен и шорох соломенной крыши вновь приняла прежнее положение.

Цыганов сбросил карту, взял еще две из колоды и принялся их изучать, пощипывая профессионально неухоженными руками с грязью под ногтями редкую бородку; его голубые глаза хитро поглядывали из-под сальных прядей длинных седеющих волос.

К своему приятному удивлению, Даути удалось собрать полную масть Жезлов. Изящным движением он выдернул из кучки банкнот две десятидолларовые бумажки и обронил их на стол подле себя.

Взглядом, полным славянского фатализма, Цыганов смерил свой истощающийся запас твердой валюты. Затем что-то проворчал, почесался и бросил карты на стол лицом вверх. Смерть. Башня. Двойка, тройка, пятерка Денариев[18].

— Может, в шахматы? — предложил Цыганов, поднимаясь.

— В другой раз, — отозвался Даути. Хотя, из соображений безопасности, он не добивался официального признания в шахматном мире, фактически Даути достиг совершенства в шахматной стратегии, особенно проявлявшегося под конец игры. Когда-то в знаменитых своей длительностью марафонских переговорах 83-го года они с Цыгановым поразили своих военных коллег турниром, который начался экспромтом, однако продлился почти четыре месяца, в то время как делегация ожидала (и напрасно) какого-либо сдвига в зашедших в тупик переговорах о контроле над вооружениями. Даути не смог переиграть поистине одаренного Цыганова, но зато ему удалось проникнуть в ход мыслей своего соперника.

Однако, главным образом, Даути испытывал смутное отвращение к хваленым шахматам Цыганова, где вместо черных с белыми сражались красные, как во времена гражданской войны в России. Атакуемые слонами-комиссарами и казаками, маленькие механические пешки издавали слабый, но довольно жуткий мученический писк.

— В другой раз? — пробормотал Цыганов, открывая небольшой шкафчик и вынимая бутылку «Столичной». Внутри холодильника маленький перетрудившийся морозильный демон сердито глянул из своего заточения среди спиралей и злобно выдохнул порцию густого, холодного тумана. — Другого раза может и не оказаться, Элвуд.

— Мне ли не знать. — Даути заметил, что экспортная этикетка на бутылке русской водки была напечатана по-английски. Было время, когда Даути побоялся бы пить у русских. Отрава в бокале. Губительное зелье. Это время уже вспоминалось с удивлением.

— Я имею в виду, что скоро нашей деятельности настанет конец. История продолжается. Все это, — Цыганов взмахнул своей мускулистой рукой так, будто хотел охватить не одну Женеву, а целое человечество, — станет всего лишь историческим эпизодом, не более.

— Я готов к этому, — мужественно заявил Даути. Водка расплескалась по стенкам его рюмки, стекая холодными, маслянистыми струйками. — Мне никогда не нравилась такая жизнь, Иван.

— Неужели?

— Все, что я делал, я делал из чувства долга.

— А, — улыбнулся Цыганов. — И уж, конечно, не ради командировочных?

— Я отправляюсь домой, — сказал Даути. — Навсегда. В окрестностях Форт Уэрта есть одно место, где я собираюсь выращивать скот.

— Обратно в Техас? — казалось, Цыганова это известие развеселило. — Главный теоретик стратегических вооружений становится фермером, Элвуд? Да вы второй римский Цинциннат[19]!

Даути пил водку небольшими глотками, вглядываясь в развешанные по грубым бревенчатым стенам выполненные в духе соцреализма позолоченные иконы. Он подумал о своем собственном офисе, расположенном в подвале Пентагона. Относительно просторном, хотя и низковатом, по подвальным стандартам. Уютно обитом коврами. Отстоящем всего на несколько ярдов от могущественнейших в мире центров военной власти. Совсем рядом министр Обороны. Объединенный комитет начальников штабов. Министры Сухопутных войск, ВМС и ВВС. Начальник Оборонных исследований и Некромантии. Лагуна, Потомак, Мемориал Джефферсона. Вспомнил розовый отблеск рассвета на куполе Капитолия после бессонной ночи. Будет ли ему недоставать всего этого? Нет.

— Вашингтон — неподходящее место для воспитания ребенка.

— А-а. — Цыганов приподнял брови. — Я слышал, вы наконец женились. — Конечно же, он читал досье Даути. — А ваш ребенок, Элвуд, с ним все в порядке, он крепок и здоров?

Даути ничего не ответил. Было бы трудно скрыть нотки гордости в голосе. Вместо этого он открыл бумажник из кожи василиска и показал русскому портрет своей жены с новорожденным сыном. Цыганов откинул с глаз волосы и рассмотрел фотографию повнимательнее.

— А, — сказал он. — Мальчик очень похож на вас.

— Возможно, — ответил Даути.

— У вашей жены, — вежливо заметил Цыганов, — очень привлекательная внешность.

— В девичестве Джэйн Сейджел. Служащая Сенатского Комитета по международным отношениям.

— Понимаю. Оборонная интеллигенция?

— Она опубликовала книгу «Корея и теория ограниченной войны». Считается одной из первых работ по данной проблематике.

— Должно быть, она станет замечательной мамочкой. — Цыганов залпом выпил свою водку, жадно закусил коркой черного хлеба. — Мой сын уже совсем взрослый. Пишет для «Литературной газеты». Вы видели его статью по вопросу иракского вооружения? О кое-каких недавних очень серьезных разработках, касающихся исламских демонов.

— Я бы непременно ее прочел, — ответил Даути. — Но я выхожу из игры, Иван. К тому же, дела плохи. — Холодная водка ударила ему в голову. Он коротко рассмеялся. — Они собираются прикрыть нас в Штатах. Отобрать средства. Обчистить до костей. «Мир поделен». Мы все сгинем. Как Макартур[20]. Как Роберт Оппенгеймер[21].

— «Я есмь Смерть, Разрушитель миров», — процитировал Цыганов.

— Да-а, — Даути задумался. — Бедняга Оппи плохо кончил, после того как заделался Смертью.

Цыганов сосредоточился на своих ногтях.

— Думаете, будут чистки?

— Прошу прощенья?

— Я слышал, граждане штата Юта подали в суд на ваше федеральное правительство. По поводу испытаний, которые проводились сорок лет назад…

— А, — перебил его Даути, — вы имеете в виду тех двухголовых овец… На старых полигонах еще до сих пор стелются ночные тени и раздаются стоны банши. Где-то в Скалистых горах… Неподходящее место для прогулок в полнолуние. — Он содрогнулся. — Но «чистки»? Нет. У нас действуют другими методами.

— Вы бы посмотрели на овец неподалеку от Чернобыля.

— «Полынь горькая», — в свою очередь, процитировал Даут.

— Ни один «акт долга» не остается без воздаяния, — Цыганов открыл консервы с какой-то черной рыбой, пахнувшей наподобие пряной копченой сельди. — А как насчет Непредставимого? Какую цену пришлось заплатить в этом случае?

Голос Даути прозвучал ровно, без тени иронии.

— Мы готовы нести любое бремя, сражаясь во имя свободы.

— А вот это, возможно, не лучшее в ряду ваших американских ценностей. — Трезубой вилкой Цыганов выудил из банки ломтик рыбы. — Осмелиться вступить в контакт с совершенно чуждым порождением бездны между мирами… Сверхдемоническим полубогом, сама пространственная структура которого противоречит всякому здравому смыслу… Этим Созданием безымянных времен и непостижимых измерений… — Цыганов промокнул губы и бороду салфеткой. — Этим ужасным Сиянием, бурлящим и бесчинствующим в самом центре бесконечности.

— Вы слишком сентиментальны, — возразил Даути, — мы должны вспомнить те исторические обстоятельства, в которых было принято решение создать Бомбу Азатот. Японских великанов Маджина и Годжиру, крушивших Азию. Бескрайние эскадроны нацистских Джаггернаутов[22], громивших Европу… А также их подводных левиафанов, охотившихся за морскими судами…

— Вы когда-нибудь видели современного левиафана, Элвуд?

— Да, одного… когда он кормился. На базе в Сан-Диего. — Даути помнил его с ужасающей отчетливостью — огромное водное чудовище с плавниками; в поросших морскими желудями углублениях на его бочкообразной брюхе дремали отвратительные тощие духи с крыльями летучей мыши.

А по команде из Вашингтона пробудились бы низшие демоны, вырвались из чрева, взметнулись в небо и понеслись бы с ураганной скоростью и неумолимой точностью к указанным целям. В своих когтях они сжимали бы заклятия под тремя печатями, способные на несколько ужасных микросекунд распахнуть врата между вселенными. И тогда в мгновенье ока хлынуло бы Сияние Азатота. И на что бы оно ни пало, где бы ни коснулся его луч земного вещества, повсюду Земля начала бы корчиться в непредставимых муках. И сама пыль от взрыва покрыла бы все неземным налетом.

— Вы присутствовали при испытаниях той бомбы, Элвуд?

— Только при подземных. Воздушные испытания проводились задолго до меня…

— А как насчет отходов, Элвуд? Из-под стен десятков ядерных станций.

— С ними мы разберемся. Запустим их в космическую бездну, если нужно будет. — Даути с трудом скрывал свое раздражение. — К чему вы клоните?

— Трудно оставаться спокойным, друг мой. Я боюсь, что мы зашли чересчур далеко. Мы с вами были ответственными людьми. В своих трудах мы следовали распоряжениям осознающего ответственность руководства. Прошло пятьдесят долгих лет, и ни разу Непредставимое не сорвалось с цепи по безрассудству. Мы потревожили Вечность ради своих преходящих целей. Но что наши жалкие пятьдесят лет перед вечностью Старших Богов? Мы думаем, что теперь нам удастся отказаться от неразумного применения этого ужасного знания. Но очистимся ли мы когда-нибудь?

— Это задача следующего поколения. Сделав все, что в моих силах, силах смертного, я смирился.

— Не думаю, чтобы это можно было просто так взять и бросить. Слищком близко мы подошли. Мы прожили слишком долго в его тени, и оно затронуло наши души.

— Мой долг исполнен, — настаивал Даути, — до конца. Я устал от бремени. Устал от попыток осмыслить происходящее, представить грядущие кошмары, постоянно бороться со страхом и искушением, превосходящими пределы представимого. Я заработал свой отдых, Иван. И у меня есть право на человеческую жизнь.

— Непредставимое коснулось вас. Ведь от этого вы не сможете отмахнуться?

— Я профессионал, — ответил Даути. — Я всегда предпринимал необходимые меры предосторожности. Меня осматривали лучшие военные доктора-заклинатели духов… Я чист.

— Разве это можно знать наверняка?

— Они лучшие из наших специалистов; я верю в их заключение… Если я снова обнаружу тень в своей жизни, то отброшу ее прочь. Отсеку. Поверьте мне, я знаю вкус и запах Непредставимого — он больше никогда не найдет места в моей жизни…

Из правого кармана брюк Даути раздался мелодичный перезвон. Цыганов прищурился, затем продолжил:

— А что если оно обнаружится совсем рядом с вами?

Карман Даути снова зазвенел. Американец рассеянно встал.

— Вы знаете меня много лет, Иван, — проговорил он, опуская руку в карман. — Конечно, мы смертны, но мы всегда были готовы предпринять необходимые меры. Всегда. Неважно, какой ценой.

Даут извлек из кармана большей шелковый квадрат с изображением пентаграммы и размашистым жестом расстелил его перед собой.

Цыганов был поражен.

— Что это?

— Портативный телефон, — ответил Даути. — Модная безделушка… Я теперь постоянно ношу его с собой.

Цыганов возмутился.

— Вы принесли телефон ко мне в дом?

— Черт, — воскликнул Даути с неподдельным раскаяньем. — Простите меня, Иван. Я действительно забыл, что у меня с собой эта штука. Послушайте, я не стану отвечать отсюда. Выйду наружу. — Он открыл дверь, спустился по деревянной лестнице на траву, залитую швейцарским солнцем.

Позади него избушка Цыганова поднялась на своих чудовищных курьих ногах и важно удалилась, раскачиваясь, — как показалось Даути, с чувством оскорбленного достоинства. В отдаляющемся окне он увидел, что Цыганов украдкой подглядывает, не в силах подавить свое любопытство. Портативные телефоны. Еще одно достижение изобретательного Запада.

Даути разгладил звенящий шелк на железном столике посреди лужайки и пробормотал Заклинание. Над вытканной пентаграммой поднялось искрящееся изображение его жены по грудь.

С первого взгляда он тотчас догадался, что новости плохи.