Выглядит необычным, но фабула этого произведения окончательно оформилась лишь тогда, когда оно близилось к завершению. Именно в это время мне пришла в голову мысль, что все написанное, — а речь шла о событиях Средневековья, — сильно смахивает на сюжет одного «очень древнего» мифа — мифа о похищении красавицы Европы Зевсом, обратившимся в быка.

То, что «античный» миф оказался при этом моложе лет эдак на тысячу с лишним, не показалось мне удивительным. Историография изобилует подобными анахронизмами. Более впечатляющим выглядело практически полное совпадение его сути с основной идеей произведения. Это не могло быть случайностью. Миф, скорей всего, описывал эзоповым языком события, превратное представление о которых я как раз и намеревался разрушить своей работой.

Понятно, что ничего принципиально нового в уже почти завершенное произведение это запоздалое открытие внести не могло. Да от него этого и не требовалось. Достаточно было того, что оно укрепило меня в моей правоте, подчинило все части произведения единой идее. А еще оно придало ему актуальности, обнажив исторические корни современного противостояния «Восток — Запад».

Изначально же целью работы было решение сугубо исторических задач. Планировалось показать истинное положение дел в религиозной и политической сферах в эпоху Крестовых походов, вскрыть подлинные мотивы и цели крестоносного движения. Многое на фоне политической обстановки того времени казалось странным и нелепым. Представлялось анахронизмом, например, так называемое «авиньонское пленение пап». Наводили на размышления некоторые детали таких знаменательных событий, как Альбигойский крестовый поход и как бы случайный захват крестоносцами Константинополя в результате IV Крестового похода. Выглядело так, что за мелкими фигурами венецианского дожа и сына свергнутого византийского императора, якобы спровоцировавших этот захват, стояли игроки иного, действительно глобального масштаба, жаждущие коренного передела политической карты мира того времени. И вовсе не о помощи единоверцам шла речь в их планах. Напротив, Византии в них была отведена жалкая роль. Явно не ошиблись тогда дверью крестоносцы, «заглянув» в Константинополь вместо Палестины.

И вот еще с чем хотелось бы определиться в связи со всем этим. Если поход тот был направлен против братьев по вере, коими считаются византийцы, то отчего он тогда именуется «крестовым»? То же касается и катар, которые, как считается, не только по вере были братьями французам, но еще и по крови. Где логика? Ведь тем самым катары с греками ставятся на одну доску с нехристями-сельджуками. Внутренняя ересь? Да, но ведь христианская! А может и вправду они не христиане, а турки, соответственно, не враги Константинополя? Вроде бы «детские» вопросы с точки зрения традиционной истории, но оказалось, что они очень даже уместны.

Я уже касался этой темы в своей предыдущей работе, но в рамках других задач[1]. Упор тогда делался на происхождении еврейства, в связи с чем позиция катаров, например, их подлинная роль в жизни средневековой Европы и их связь с тамплиерами, — как оказалось, еще одним проявлением византийства, — были даны лишь схематично.

Не стану пока распространяться о связи всех этих вопросов с мифом о похищении Европы. Всему свое время. Что же до их актуальности, то они помогли вскрыть корни drang nacht Osten — перманентного натиска на Восток, на острие которого оказывалась и оказывается Россия. Расхожее мнение о том, что виной всему природные богатства этой страны, на которые якобы положили глаз западные толстосумы, звучит неубедительно. Не только в этом дело. Выясняется, что натиск этот, как и вообще русофобия, есть продолжение политики того же Запада в отношении Византии, одной из воспреемниц которой и стала Россия — «Третий Рим», по выражению монаха Филофея[2]. Даже став центром влияния, Европа не избавилась от застарелой провинциальной болезни — патологической ненависти к имперскому центру, олицетворением которого в ее глазах после Византии стала Россия.

Постараюсь восполнить все эти пробелы в данной работе. Думаю, многое прояснится после этого. В том числе и то, каким образом и у кого на самом деле оказалась похищенной Европа.

…Уже почти год десятитысячное войско французского сенешаля Гуго де Арси осаждало крепость Монсегюр — последний оплот еретиков-катаров, против которых папой Иннокентием III (правил в 1198–1216 гг.) был объявлен Крестовый поход. Нельзя сказать, что крепость была так уж неприступна. Гора, вершину которой она венчала, достигала в высоту 1200 м, но ее склоны были достаточно покатыми, чтобы можно было их преодолеть без особого риска для жизни.

Крепостные стены Монсегюра также не впечатляли. Их высота была не более трех с половиной метров. Ничтожным в сравнении с армией осаждающих был и гарнизон крепости. Ее удерживало три-четыре сотни защитников, из которых далеко не все имели право пользоваться оружием. Тем катарам, которые в результате обряда consolamentum (катарское «крещение» наложением рук) стали «совершенными» (perfecti), в соответствии с доктриной учения запрещалось применять оружие.

Сейчас можно только догадываться о причинах столь долго длящейся осады. Скорее всего, сенешалю просто не хотелось терять людей. Монсегюр был последней катарской крепостью на пути крестоносцев. Покорение южной Франции было в основном завершено еще в 1229 году, когда покровитель катаров тулузский граф Раймонд VII подписал унизительный договор о передаче дотоле независимых областей Окситании французской короне. Так что можно было не торопиться, уповая на то, что защитники, снедаемые голодом и жаждой, в конце концов сами сдадутся на милость победителю. Тем более что взять Монсегюр приступом без больших потерь все равно не удалось бы.

Но время шло, а крепость все держалась. Крестоносцы недооценили запас ее прочности. Дело в том, что, во-первых, в ней заранее были созданы огромные запасы продовольствия и оружия, а во-вторых, существовало сообщение между обороняющимися и жителями деревушки Монсегюр, благодаря которому как в провианте, так и в свежем пополнении из смельчаков, готовых постоять за дело веры, не было недостатка. Крестоносцы не могли проконтролировать все горные тропинки, ведущие в замок. Слишком широкой была гора у основания, и полностью перекрыть подступы к ней не удалось.

Однако ничто не вечно, и удача стала изменять оборонявшимся. Случилось это из-за успеха баскских (чуть не сказал «сепаратистов») рутьеров (от «рейтар», «рыцарь»; здесь — наемник, солдат фортуны), пиренейских горцев, нанятых сенешалем. Этим непревзойденным скалолазам удалось овладеть небольшим уступом на восточном склоне горы, метрах в восьмидесяти ниже замка.

Это стало началом конца Монсегюра. Крестоносцы соорудили на уступе катапульту и стали методично обстреливать барбакан — деревянный балкон, позволявший защитникам контролировать наиболее доступные для нападения тропы. В концов концов пал и барбакан, и осаждающие взяли под контроль все подходы к крепости, которая, таким образом, оказалась отрезанной от внешнего мира.

Дальнейшее сопротивление стало терять смысл, и вскорости осажденные пошли на переговоры. Условия сдачи крепости, выдвинутые крестоносцами, были на удивление мягкими, однако не таков был характер ее защитников. 14 марта 1244 года катары, еще не прошедшие обряд consolamentum, взошли на крепостные стены и совершили его. Отныне смерть им была не страшна, и 16 марта, так и не раскаявшись, хотя условия капитуляции предполагали жизнь и даже свободу в обмен на раскаянье, они были сожжены у подножия горы в деревянном сарае, после чего та местность получила название «Поля сожженных» (Prat dels Cremats).

Сожженных было двести или двести пять человек. (Впрочем, называют и другие цифры.) Крепость по приказу папы была срыта, что не оставило нам возможности лицезреть ее оригинал, но лишь дубликат, построенный в XVII веке. Впрочем, и от дубликата остались к настоящему времени одни руины, всем своим бесформенным видом как бы предупреждающие о тщетности попыток разгадать тайну популярного движения.

А в том, что тайна существует и по сей день остается нераскрытой, нет никакого сомнения. Причем заключается она отнюдь не в традиционном, набившем оскомину вопросе, куда делись сокровища, будто бы вынесенные из крепости четырьмя ее защитниками за день до роковых событий. Точнее, не только в этом вопросе. Кем на самом деле были катары, в чем подлинная суть их учения и деяний — вот что не дает покоя. Думается, от ответа на эти вопросы напрямую зависит и возможность раскрытия тайны сокровищ (или реликвий).

Вроде бы все здесь уже разложено по полочкам. Кажется невозможным, что после стольких лет скрупулезных исследований что-то могло ускользнуть от внимания ученых. И все же остается ощущение какой-то недосказанности, смутное предчувствие того, что мы столкнулись с чем-то большим, чем специфический феномен юга Франции и севера Испании XII–XIII вв. Не верится в россказни о «ереси» местного розлива. Слишком уж обширные связи и аналогии обнаруживаются у катаризма с другими религиозными доктринами и движениями, не исключая даже современных. Это и мучает подспудно исследователей, заставляя их вновь и вновь обращаться к этой теме.

Не Сизифов ли это труд? Трудно поверить, что факты, некогда ускользнувшие от внимания, увидят свет после восьми веков забвения и замалчивания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Если не осталось фактов — остались противоречия в трактовках. Они-то и станут нашей путеводной нитью.

А противоречий в сведениях о катарах хоть отбавляй. Уже само употребление понятия «ереси» по отношению к этому явлению вызывает вопросы[3]. Со многими вещами оно не стыкуется. Например, с массовостью движения, которое только во Франции охватывало огромные территории, неподвластные короне. Можно ли считать еретиками проповедников, под влиянием которых находилось или хотя бы симпатизировало им население практически всего северного Средиземноморья, включая западные склоны Пиренеев? (И даже это не все. Влиятельные общины катаров существовали в Италии, Германии, Англии, Фландрии, Греции и других европейских странах. Катарами были боснийцы. Вообще же Балканы были охвачены учением богомилов, отличающимся от катаризма, пожалуй, только названием.)

Не слишком ли большие масштабы для ереси?

Уже одно это обстоятельство заставляет поверить скорее в еретичность католицизма, чем катаризма. В этом же убеждает отнюдь не мимолетный характер присутствия учения на указанных территориях. Его, конечно, стараются загнать в узкие временные рамки, пытаясь убедить нас в том, что оно распространилось во Франции буквально перед началом альбигойских войн[4]. Вспыхнуло-де, как огонь, охвативший вязанку сухого хвороста, и так же быстро погасло. Такова позиция официальной церкви, и она вполне понятна. Ей, конечно же, хочется представить ка-таризм в качестве досадного недоразумения в сравнении с освященным веками католицизмом. Так, наверное, поступают с побежденными все победители. Vae victis![5]

Между тем некоторые источники упоминают о ката-ризме как о стародавнем учении местного происхождения. А по свидетельству монаха Эвервина из Штайнфель-да, сами катары считали свое учение чрезвычайно древним, полагая его родиной Древнюю Грецию[6].

Трудно поверить, что религия могла принять массовый характер и распространиться на огромной территории в столь сжатые сроки при отсутствии сколько-нибудь действенных средств коммуникации. Причем без каких-либо существенных искажений в различных регионах. Такое характерно лишь для представлений, отшлифованных и принявших законченный вид в ходе многовековой передачи от поколения к поколению и обретших в итоге силу традиции. Да и странную привязанность к «ереси» огромных масс людей, готовность идти ради нее на смерть, легче всего объяснить с помощью той же силы. Вряд ли такая готовность была бы проявлена окситанцами ради доктрины каких-то «понаехавших» из балканской глубинки, в данном случае — болгарских богомилов.

Показателен в этом плане сюжет, приведенный Аюше-ром Ашилем — писателем, которого трудно упрекнуть в отсутствии лояльности к официальному мнению на проблему. В 1203 году Петр (Пьер) де Кастельно, папский легат, дабы получить расположение жителей Аангедока, подтвердил все их муниципальные вольности, но взамен потребовал от них клятву в верности католичеству. «Эта клятва, — добавил он, — не нанесет никакого урона вашим свободам. Именем Папы мы подтверждаем ваши обычаи и ваши привилегии; но те, кто откажется ее принести, будут преданы анафеме»… Тулузцы согласились и поклялись. Но когда легат сверх того захотел их заставить изгнать еретиков, горожане уперлись. Пришлось припугнуть их гневом князей и королей, нависшим над их головами, перспективой разорения их города и уничтожения богатств. «Они уступили, — пишет монах из Сернея, — силе и из страха. Но едва посланцы Папы уехали, они вновь стали собираться по ночам, чтобы слушать проповедь сектантов. Ах, как трудно отказаться от своих повадок!»[7]

Вряд ли подобное стало бы возможным, будь эти повадки лишь сиюминутным капризом.

Нас пытаются убедить в том, что Окситания «приютила общины катаров». Тем самым создается образ эдакого бродячего юродивого, которого просто пустили переночевать из жалости. Но факты говорят об обратном. Катары не были здесь гостями. Они были хозяевами замков, аристократией Аангедока. Ведь говорят же: «катарские замки», а не «замки, приютившие катаров».

Неизвестно в точности, был ли катаром хозяин этих мест граф Тулузы Раймонд VI. Скорее всего, был (во всяком случае, так утверждал Петр из Во-де-Сернея, хронист Симона де Монфора), но политические интересы вынуждали его мимикрировать под католика. В этом не будет ничего удивительного, если вспомнить, что за самим императором Римской империи германской нации Фридрихом II Гогенштауфеном водился такой грешок. Я имею в виду не приверженность к катаризму, а мимикрию. Император был католиком, но его католическая ориентация носила во многом показной характер. Хорошо известна характеристика, данная ему папой Григорием IX: «Этот король чумы утверждает, будто бы весь мир (воспользуемся его словами) был обманут тремя мошенниками — Моисеем, Мухаммедом и Христом, — два из которых почили во славе, а третий — вися на деревяшке… Эту ересь оправдывает он заблуждением, что якобы человек вообще не имеет права верить во что-либо, что не может быть выявлено природой и разумом»[8].

Впрочем, нельзя отрицать определенные симпатии императора и к катаризму. Известно, что гиббелинские города Италии, — а Фридрих II принадлежал к партии гиб-белинов, оппонирующей папистам-гвельфам, — лояльно относились к катарам.

Как видим, не только в Окситании, но и в Священной Римской империи католицизм не занимал достаточно прочных позиций. Что же касается Раймонда VI, то он за покровительство катарам был дважды подвергнут отлучению. Причем причина второго его отлучения, — убийство графским служащим в 1208 году папского легата Пьера де Кастельно, — была настолько серьезной, что послужила одновременно и поводом к началу Альбигойского крестового похода.

Скорее всего, катаром (хотя бы втайне) был еще один хозяин тех мест — Раймонд-Роже де Тренкавель, племянник и вассал Раймонда VI, виконт Безье, Каркассона и Ра-зеса. Его история трогательна. В 1209 году при осаде его родного Каркассона войсками Симона де Монфора он, предчувствуя скорое падение крепости, предложил себя в заложники в обмен на жизни ее обитателей — катаров и евреев. Горожане покинули город целыми и невредимыми, однако сам Раймонд-Роже погиб в заточении у Монфора. Еще один штрих к портрету отважного виконта: его опекуном в детстве был Бертран де Сессак — известный катар.

То есть сказать, что движение катаров имело лишь духовную основу, было бы неверно. Катары помимо всего прочего принадлежали к аристократии Аангедока и поддерживались ею. Причем это была военная аристократия со всеми присущими этому явлению атрибутами — крайней воинственностью, жестокостью и нетерпимостью к любым проявлениям инакомыслия. Уже сам грозный вид и неприступность катарских замков отнюдь не гармонировали с их характеристикой как «добрых людей» или «добрых христиан». Катарское рыцарство вовсе не чуралось насилия и убийств по отношению к своим врагам. Поверить в это, в особенности после рассказов об отказе катаров отнимать жизнь не только у людей, но даже у животных, крайне трудно. (Кстати, именно благодаря тесту на способность отнять жизнь у животного, а также изможденному в религиозных бдениях внешнему виду, их легко идентифицировала инквизиция.)

В качестве яркого примера воинственности и жестокости «еретиков» можно привести известное избиение католиков, именуемое «резней в Авиньонете». В мае 1242 года семеро инквизиторов во главе с Гильомом Арно прибыли в Авиньонет, расположенный во владениях графа Тулузского (тогда им был Раймонд VII). Здесь они остановились в доме самого графа, любезно предоставленном им городским бальи Раймондом д'Альфаро — племянником графа. Авиньонет слыл еретическим городом, и уже само передвижение по нему без охраны являлось признаком величайшего мужества. Если же учесть, что Гиль-ом Арно своей непримиримостью и принципиальностью настроил против себя верхушку катаров, то его миссию вполне можно приравнять к самопожертвованию.

Им она и ознаменовалась. Раймонд д'Альфаро тотчас сообщил о приезжих катарам Монсегюра, предложив им расправиться с миссионерами. Катары восприняли предложение с радостным воодушевлением. По словам французской исследовательницы Зои Ольденбург, «они ринулись на мрачное рандеву с нетерпением влюбленных, жаждущих поскорее вновь увидеть свою милую». В свете данных о неспособности катаров отнимать жизнь даже у животных это крайне удивительно. Не менее удивительно слышать эту информацию из уст почитательницы катаров, коей являлась данная исследовательница. Впрочем, это только укрепляет нас в мысли о правдивости сообщения.

Итак, катарские воители, возглавляемые комендантом Монсегюра Пьером-Роже де Мирпуа, в количестве шестидесяти человек нагрянули среди ночи к спящим монахам. Расправа была короткой. Монахи даже не успели спеть «Salve, Regina», как им раскроили черепа секирами[9]. То, что произошло потом, еще меньше напоминало образ действий «добрых христиан». Рыцари занялись банальным грабежом, выглядевшим еще менее привлекательно оттого, что пожитки монахов были более чем скромными. Добычей стали книги, подсвечники, одеяла, ладанки, ножи и прочий нехитрый скарб странствующих проповедников.

Не мешала, стало быть, «чистая» религия грабить и убивать. Но может быть, религия тут ни при чем? Может быть, рыцари давали волю своим низменным инстинктам втайне от общины, будучи садистами-изгоями? Оказывается, нет. «Миссия, на которую Раймонд д'Альфаро подвигал людей Монсегюра, — утверждает Зоя Ольденбург, — противоречила христианскому милосердию, но нет оснований предполагать, что Бертран Марти (глава общины катаров Монсегюра. — Г.К.) ее не одобрял».

То есть, надо полагать, в катаризме существовало такое же «разделение труда», как и в христианстве, где мирянам позволялось и даже вменялось в обязанность делать то, что возбранялось клиру. В данном случае речь идет о собственной армии, призванной отстаивать положения веры методами, кардинально отличающимися от действий клира, в качестве которого выступали «совершенные». Но это опять-таки приводит нас к выводу, идущему вразрез с официальным мнением: религия, которую защищает собственная армия, не может считаться ересью. Слишком большая роскошь для такого пустяка. Еще одно подтверждение того, что катаризм — явление, гораздо более широкое, чем просто духовное подвижничество.

Удивительным открытием на фоне рассказов о чуть ли не вселенской распространенности, древности и совершенстве католицизма воспринимается тот факт, что религия катаров до вторжения французов была в тех местах совершенно легальной и представленной собственными церквями и духовенством. «Катарское движение, — писал Жак Мадоль, — не было инициативой простого люда, оно так же организованно и почти так же широко распространено, как и само христианство: не менее четырнадцати диоцезов во Франции и в Италии, не считая Сербии, Болгарии и Византийской империи»[10].

В одном только Аангедоке в начале XII века существовало четыре катарских церкви — Альбижуа, Аженуа, Тулузская и Каркассонская. В 1226 году к ним прибавилась еще одна — Разесская.

Католицизм же, напротив, был здесь ненавидим и гоним, что с горечью отмечал Бернар Клервосский — один из идеологов Крестовых походов[11]. Ситуация до крайности странная, если вспомнить предысторию этой религии на юге Франции и в Испании. Как сказывают, еще в VI веке христианство в его католической редакции принял король вестготов Рекаред с супругой и свитой. До этого вестготы были арианами. Католичество было принято Ре-каредом по соображениям политкорректности. Его исповедовали испано-римляне, коренное население Пиренеев, и дабы не дать разгореться межконфессиональному конфликту в стране, и было на II Толедском соборе в 587 году принято такое решение.

Собственно, попытки объединения двух конфессий предпринимались и раньше, еще при отце Рекареда — Ае-овигильде. В правление этого короля вспыхнул прокатолический мятеж под руководством его старшего сына Херменегильда, который, незадолго до этого, вероятно, не без содействия его жены, франкской принцессы Ингунды, был обращен в католичество. Мятеж, охвативший вверенную Херменегильду область со столицей в Севилье, тогда был подавлен, но во избежание рецидива Аеовигильд решил как-то примирить протестующих.

Впрочем, тогда речь шла лишь о незначительных уступках католицизму. Так, на Толедском соборе 580 г. было введено почитание реликвий и мучеников, дотоле неизвестное арианству с его иконоборческой традицией. В пользу католичества была несколько изменена и догматика. Вместо понятия «подобосущности» (similis) Сына Отцу было введено понятие их равенства (aequalis).

При Рекареде же католичество окончательно восторжествовало на полуострове и прилегающих к нему с северо-запада территориях. Я имею в виду области будущего Тулузского графства, входившие в империю вестготов и ставшие впоследствии оплотом ереси катаров. «Река-ред, — писал Григорий Турский в своей «Истории франков», — прекратил спор, принял кафолическое вероисповедание и чрез осенение священным крестом и миропомазание уверовал в Иисуса Христа».

Получается нечто странное: вначале среди вестготов, сменивших римлян в этих местах, восторжествовало христианство в католической редакции, а затем неизвестно по какой причине потомки вестготов вдруг резко отпали от него (вплоть до полного неприятия и даже изгнания его из подконтрольных им территорий) и ударились в ката-ризм, являющийся, по-видимому, одной из форм их «отчей веры» — арианства!

Но почему в других местах этого не произошло, если католицизм был таким уж никудышным? И почему он при вестготах завоевал всенародное признание?

Причин для подобной метаморфозы не видно. История с принятием католичества Рекаредом воспринимается как сказка.

То есть, если мы хотим иметь связное представление о прошлом, то должны согласиться с тем, что католицизм возник и утвердился в качестве доминирующей доктрины Запада лишь в эпоху Крестовых войн. Очевидно и то, что в роли пусть даже и несколько поиздержавшегося, но все еще официального имперского учения, тогда выступала как раз религия катаров.

Но если эта религия была действительно такой древней и всеобъемлющей, как здесь выясняется, то широкую известность она должна была получить и в прошлом, пусть даже под другим названием. Но к каким верованиям прошлого ее можно отнести? Мнения исследователей на этот счет разнятся. Одни убеждены в ее происхождении от манихейства — персидской ереси дуалистического характера, изобретенной пророком Мани еще в III веке под влиянием идей зороастризма. Другие усматривают связь с раннехристианским гностицизмом. Третьи, не мудрствуя лукаво, просто производят ее от уже упомянутого богомильства, восторжествовавшего чуть раньше на Балканах и достигшего юга Франции через посредство ломбардских патаренов[12].

Бесспорно, связь со всеми этими учениями есть, — а в случае с богомилами даже и полное тождество, — но что-то не позволяет усматривать в них корни катаризма. Не дотягивает каждое из них до имперской религии. Видимо, надо искать более древнее и универсальное начало.

И здесь следует обратить внимание на еще одну группу оценок. Ряд исследователей видят в «ереси» происки евреев, связывая ее корни с иудейской доктриной. Например, французский историк Мишле называет Аангедок «французской Иудеей» и пишет о его обитателях следующее: «В эту французскую Иудею, как справедливо называли Аангедок, проникли восточные верования: персидский дуализм, мистицизм и манихейство… Руководители бра-бансонов и альбигойцев, прикрываясь учением Аристотеля, тайно проповедовали пантеизм Аверроэса, тонкости каббалы и вообще иудейские идеи».

У той же Зои Ольденбург можно встретить если не прямое указание на связь с иудаизмом, то хотя бы отнесение катаризма к первоначальному христианству, которое, как мы знаем, не сильно отличалось от иудаизма[13]. Вот что она сообщает: «Современные историки (Фернан Ниэль) пишут, что учение катаров было не ересью, а религией, не имевшей ничего общего с христианством. Точнее было бы сказать, что оно не имело ничего общего с тем христианством, которое сформировалось за 10 веков существования Церкви. Религия катаров — это ересь, возвратившаяся к временам, когда догматы христианства еще не выкристаллизовались, и античный мир, столкнувшись с новой верой, искал пути ассимиляции с этой чуждой, чересчур динамичной и живучей доктриной, чьи явные противоречия смущали привыкшие к ясности античные умы».

В другом месте она высказывается еще более определенно: «Катары объявляли себя последователями традиции более древней, более чистой и более близкой к учению апостолов, чем римская Церковь, и требовали считать себя единственными христианами Святого Духа, ниспосланного им через Христа. Казалось бы, в этом они отчасти правы: катарский ритуал, из которого до нас дошли лишь два документа, датированных XIII веком, свидетельствует (и о том же пишет Жан Гиро в своей работе об инквизиции), что эта Церковь, без сомнения, располагала очень древними текстами, восходящими к первоначальной Церкви»[14].

На первый взгляд, сравнение катаризма с иудаизмом или иудео-христианством кажется даже нелепым. Катары не признавали Ветхий Завет, а самого Яхве называли «злым богом». Римскую церковь, признававшую Ветхий Завет, они считали «синагогой Сатаны». (Впрочем, так же и католики называли церковь катаров.) Все положения ка-таризма восходят к Новому Завету, в особенности — к Откровению Иоанна Богослова. Да и сами себя они называли «добрыми христианами».

А еще, как утверждают, катаризм был дуалистической концепцией, что, собственно, и позволяет усматривать в нем именно манихейское начало, лишенное монотеистической подоплеки иудаизма. В картине мира, нарисованной катарами, присутствовали два бога — добрый и злой.

Злым, как уже отмечалось, был бог Ветхого Завета. Добрый бог явился творцом духовного мира, в том числе и человеческих душ. Злой бог, он же Дьявол, он же Сатанаил, он же «Князь мира сего», облек эти души, изначально добрые, в темницу из греховной материи, творцом которой он и являлся, где они вынуждены томиться, переселяясь из одного тела в другое и не находя выхода. Христос, по их мнению, и был тем указующим перстом, ангелом, который был призван помочь душам освободиться из оков материального мира и воссоединиться с Богом. Средством такого воссоединения служил обряд consolamentum, в ходе которого человек становился «совершенным».

К слову сказать, далеко не каждый желающий мог рассчитывать на переход в разряд «чистых», как иначе называли «совершенных». Считалось, что этого достойны лишь люди, сознательно открестившиеся от соблазнов материального мира и подтверждавшие это праведной жизнью. Все остальные были рядовыми верующими — credentes.

Таково вкратце мировоззрение катаров, на первый взгляд, имеющее мало общего с иудейской доктриной. Впрочем, изложено оно здесь в основном по протоколам допросов инквизиции, что не позволяет считать эту трактовку полностью отвечающей действительности. Вряд ли инквизиторы удержались от соблазна исказить учение в целях оправдания своих зверств. Слишком уж мрачным и противоречивым оно здесь представляется для того, чтобы охватить пол-Европы. А уж для жителей Аангедока, славящегося своими балладами, трубадурами и менестрелями и называемого некоторыми «смеющейся цивилизацией», подобная система взглядов и вовсе кажется нехарактерной. Ну а как выбивались в застенках инквизиции нужные показания, мы все прекрасно знаем.

А поэтому стоит присмотреться к данному вероучению внимательней, используя для этого в том числе и те источники, в которых напрямую о нем не говорится.

И вот что обнаруживается при таком подходе. Оказывается, существовали две разновидности катаризма — радикальный и умеренный. Изложенная выше система представляет собой радикальную разновидность с ярко выраженной дуалистичностью понятия о Боге. Конечно, и в такой форме данная религия имела место быть. Но, думается, наиболее популярным был все-таки умеренный вариант. И вот почему. Безнадегу, нарисованную радикальными катарами, здесь сменял более оптимистичный сценарий борьбы Добра со Злом, Бога с Дьяволом, Света с Тьмой, Духа с Материей. Сатанаил здесь выступает в роли не Бога, но лишь падшего ангела, иногда даже Сына Божьего, который по степени влияния на ситуацию в мире, конечно же, уступает Богу, что предрекает противостоянию Добра и Зла более радужные перспективы.

Нетрудно заметить, что в таком виде катаризм не противоречит не только иудаизму, но и христианству в его ортодоксальной интерпретации. Правда, это, наверное, единственное, что роднит его с христианством. Ибо даже в умеренном своем виде он далек от последнего, несмотря на то, что ссылается на его священные книги. А. Иванов по этому поводу остроумно замечает: «Исследователей катаризма вводит в заблуждение его христианское внешнее оформление. Но оно было непременным условием сохранения жизни, свободы и возможности вести пропаганду. Нам в условиях коммунистической диктатуры тоже постоянно приходилось мимикрировать под язык господствующей идеологии, выступать, скажем, за «чистоту ленинизма», как в Средние века призывали вернуться к первоначальному христианству. При этом среди нас были и такие, кто действительно верил в этот самый чистый ленинизм, а были и такие, кто Денина на дух не переносил, и тем не менее с совершенно серьезным видом ссылался на его авторитет. Это диктовалось не только инстинктом самосохранения, но и тем, что народ был приучен к определенному языку и другого языка просто не понимал. Поэтому и приходилось ссылаться на Денина, а не, скажем, на Жоржа Сореля»[15].

А вот с иудаизмом «ересь» была связана более основательно. Уже сама легенда о падении Сатаны, используемая катарами, свидетельствует об этом, ибо берет свое начало в ветхозаветных, т. е. иудейских преданиях[16]. Само слово сатан в переводе с иврита означает «противник», «клеветник». Но, самое главное, эта легенда дает основание для вывода о монотеистической подоплеке катариз-ма. Падший-то ангел, которого обуял грех гордыни, был всего лишь ангелом, а не Богом. Иерархия исключает равенство.

И вообще, не мешает ведь та же легенда иудаизму считаться монотеистической доктриной?

Скорее всего, какая-то часть катаров неправильно усвоила суть учения, представив ангела равным Богу. Может, именно из-за этого и пал Лангедок, где угнездилась община радикалов, проповедующая одиозные, дуалистические взгляды, несовместимые как с общей линией ката-ризма, так и с ортодоксальным христианством. Твердые, непреклонные радикалы-фанатики, практически фидаи-ны (файдиты), первыми попадали под топор инквизиции. Их показания и фигурируют в основном в материалах допросов инквизиции. Поскольку же именно на этих материалах базируются наши представления о доктрине катаров, то становится понятным, отчего они столь противоречивы.

Другое дело — умеренные катары. Они не попадали в поле зрения инквизиции, вдобавок ко всему мимикрировали, отчего их и не рассматривают в качестве типичных еретиков. Подтверждением этого является следующая закономерность: в тех странах, где еретики занимали умеренные позиции, никаких гонений на них не было.

В том, что именно умеренный, близкий к монотеизму, вариант учения получил наибольшее распространение среди катаров, убеждены многие авторы. Вот что пишет по этому поводу Жак Мадоль: «Что же касается дуализма, то он никогда не доходил, как уже говорилось, до признания двух равных божественных начал, как, например, в маз-дакизме, и ограничивался отведением Сатане более важной роли, чем в католической теологии. К тому же, здраво рассуждая, следует вспомнить о видном месте дьявола в средневековом менталитете. Не само ли Евангелие считает его Князем мира сего? (Ио. 11:31; 14:30; 16:11). Разве не Христос заявил, что не возносит молитв за этот мир? Если катарский дуализм и был радикальнее практического дуализма, весьма распространенного в средневековом христианстве, то по существу не отличался от него»[17].

И все-таки некоторый оптимизм и монотеизм доктрины умеренных катаров еще не ставит знак равенства между ней и иудаизмом. Те же качества присущи и христианству, но это не делает его еврейской верой. Что еще роднит это вероучение с «древнейшей из религий»?

В качестве еще одной точки соприкосновения можно назвать иконоборческую традицию, которой катары следовали неукоснительно. Они, как и иудеи, не признавали креста, других религиозных и христианских символов, изображений Бога и святых. Традиция опиралась на известную заповедь Моисееву из Второзакония.

Еще одним примером сходства является возложение рук — древний библейский обряд, использовавшийся катарами вместо христианского крещения. В древнем иудаизме посредством возложения рук священниками и левитами передавалось право совершать священнослужение. У катаров данный обряд помимо всего прочего символизировал переход верующего в разряд «совершенных», т. е. практически то же самое, ибо «совершенные» составляли духовную элиту религии — ее священство.

Но и это не самое главное из того, что роднит катаров с иудеями. Ведь и в христианстве по сей день практикуется данный обряд, где он называется «рукоположением» или «хиротонией» и означает посвящение в церковную должность. Настоящее сходство проявляется в другом. Я имею в виду такой раздел религиозной догматики, как сотериология, т. е. учение о спасении. Здесь можно увидеть то единственное, что явно уводило катаров от христианства в сторону иудаизма. Собственно, именно сотериология предоставляет наиболее мощный аргумент в пользу выводов об антихристианстве катаров, аргумент, который, видимо, и послужил импульсом к началу Альбигойского крестового похода.

Уже сами понятия «совершенные» и «богоизбранные» обнаруживают определенное сходство. Даже не зная их содержания, можно догадаться, что речь идет о некой элите. Но и по содержанию они означают людей, достойных спасения. То есть спасение доступно не всем, но лишь тем, кто его достоин, «избранным». Разница между понятиями заключается только в том, кого считать таковыми. В иудаизме спастись можно лишь путем следования Закону. «Избранным» является тот, кто следует Талмуду, неукоснительно соблюдает религиозные обряды, предписания и нормы. В катаризме больше внимания уделяется нравственным принципам, морали, духовному совершенству. Общий же лейтмотив таков: не спасетесь, если не приложите к этому усилий. Или, если хотите, спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Ибо Спасителя в мире, по мнению иудеев и катаров, нет. Никто, так сказать, не даст нам избавленья… Мир безбожен, ибо, как утверждают иудеи, Бог, сотворив его, самоустранился от своего творения, а в катарской версии — мир хоть и сотворен Богом, но извращен Люцифером (Сатаной, Дьяволом, Князем мира сего), опутавшим чистые души человеческие тенетами греховных материальных оболочек. Это в лучшем случае. В худшем же «мир сей» вообще является творением этого самого Люцифера, а отнюдь не Бога. Единственное, что внушает здесь хоть какой-то оптимизм — это робкое присутствие Христа в качестве связующей нити между Творением (в данном случае человеческими душами) и Творцом.

Совсем не так в христианстве. Здесь Христос — уже настоящий Спаситель, Бог. Своей искупительной жертвой он расплатился за первородный грех Адама и Евы. Первочеловеки, несмотря на запрет Божий, вкусили запретного плода от древа познания Добра и Зла, что принесло в мир неисчислимые страданья, болезни и смерть. Искупительная жертва дала возможность спастись любому, независимо от того, достоин он этого или нет.

Нельзя сказать, что спасение является в христианстве стопроцентным. Остаются еще личные грехи, за которые грешник должен получить по заслугам на том свете, но плюсы тем не менее налицо. Мир стал менее мрачным, заиграл всеми цветами радуги. Исчезло ощущение вины, преследовавшее человека с самого начала его сознательной жизни. Но и без минусов не обошлось. Поубавилось стимулов к духовному совершенствованию. И все по той же причине: появилась возможность спастись, не прикладывая к этому особых усилий. Ведь Спаситель авансом искупил наши грехи.

Конечно, и здесь имеют значение так называемые «добрые дела» и воздаяние за личные грехи на том свете, но сути это не меняет. Христианство не налагает на человека столь суровых нравственных ограничений, как это делает религия катаров. Впрочем, можно ли считать это минусом, зависит от жизненной позиции. А вот то, что в христианстве отсутствует дискриминация по признаку «избранности» или «совершенства», уже точно минусом не является.

Но мы несколько отвлеклись. Становится очевидным поразительное сходство между катаризмом и религией евреев. И все же, несмотря на все старания, полностью отождествить доктрины не удается. Как мы только что увидели, даже в сотериологии, где обнаруживается наибольшее сходство между ними, не менее отчетливо выглядят и различия, что позволяет некоторым даже выделять учение в самостоятельный раздел религиозной мысли.

Вопросы, возникающие в связи со всем этим, невозможно решить, основываясь только на букве учения катаров и их приключениях в Аангедоке. А решить их надо, ибо не покидает ощущение, что мы стоим на верном пути и роль еврейства в формировании ереси и того, что с ней связано, все-таки недооценена.

И здесь без анализа данных, выходящих за рамки изучения собственно южнофранцузского феномена, не обойтись. И в первую очередь не мешало бы озаботиться вопросом о том, насколько хорошо мы знаем сам иудаизм и его приверженцев. Ведь может случиться так, что в те времена он был не совсем таким, как сейчас, и, возможно даже, не сильно отличающимся от катаризма. И хотя уже сама постановка этого вопроса попахивает крамолой, — предполагается, что религия евреев на всем протяжении своей трехтысячелетней истории не подвергалась пересмотрам, — необходимо проверить эту догадку, могущую в случае своего подтверждения перевернуть имеющиеся представления о катарах.

Это может стать ключом и к пониманию истинного отношения катаров к Ветхому Завету, считающегося неприязненным и отвергающим всякую возможность связи двух религий. Где гарантии, что первоначальная редакция Книги не отличалась от той, которая получила хождение в более поздние времена? И что мешает допустить, что катарами отторгалась лишь современная им редакция Библии, которую они могли не считать аутентичной? Ничего. Тем более что имеются факты в пользу этого допущения.

В книге Жака Мадоля есть описание церемонии consolamentum, основанное на фрагменте из «Альбигойской истории» Петра из Во-де-Сернея. Так вот, наряду со словами, нацеливающими послушника на отказ от мирских благ, в речи наставляющего (Старца) звучит фраза из книги пророка Экклезиаста, входящей в канон Ветхого Завета. «И в Книге Соломона написано: „Я узрел все, что творится под солнцем, и все есть тщета и томление духа” (Экл. 2:17). А Иуда, брат Иакова, наставляя нас, говорит: „Гнушайтесь даже одеждою, оскверненной плотью” (Иу. 1:23). И, внимая этим наставлениям и многим другим, вам надлежит исполнять волю Божью и ненавидеть мир. И если вы будете так поступать до самой кончины, мы надеемся, что душа ваша обретет вечную жизнь».

По этому поводу Жак Мадоль замечает: «Эта речь заслуживает обстоятельных комментариев. Она так же ортодоксальна, как и первая; что же до ссылки на Книгу Экклезиаста, то она доказывает, что катары не отбрасывали весь Ветхий Завет»[18].

Можно и по-другому истолковать данный фрагмент. А что, если катары полностью признавали Ветхий Завет, но в редакции, отличающейся от современной и используемой ныне католиками? Если да, то надо будет согласиться и с тем, что такая редакция как минимум существовала, а стало быть, имелось два варианта Библии — древний и современный. Это может стать еще одним камнем в огород тех, кто верит в неизменность иудаизма. Но прежде чем заняться вопросами предполагаемой в этой связи эволюции этого учения, хотелось бы приблизиться к пониманию субъекта этой эволюции — еврейского народа. Или того, с чего некогда «есть пошел» еврейский народ и чему, собственно, он и обязан своей «богоизбранностью».

…Кажется, все уже известно на этот счет. Историки копаются в деталях, не замечая, или делая вид, что не замечают, указанных противоречий. Однако такой подход не приближает к истине. Ведь последняя как раз и проявляется в противоречиях. Поэтому иногда полезно бросить археологическую лопатку и просто переосмыслить происшедшее.

Если просуммировать все известное о евреях и иудаизме, то получится парадоксальная картина. Евреи, этот ничтожный в количественном отношении народ, будучи выселенным после череды антиримских восстаний со своей исторической родины, не только не оказался на грани вымирания, что было бы вполне естественно для беженцев, но расплодился так, что заполонил собою все живописные уголки территории своего смертельного врага — Римской империи. Никакая живность в неволе не размножается, однако же это незыблемое правило почему-то не коснулось евреев, как бы подтверждая их пресловутую «богоизбранность». Мало того, несчастные изгнанники каким-то непостижимым образом умудрились позанимать в империи все ключевые посты, что по сей день вызывает страшное негодование со стороны антисемитов.

Вспоминается картина «Страшный Суд» («Day of Wrath») с Кристофером ламбертом в главной роли. Она повествует о событиях, происшедших в испанском провинциальном городке после изгнания из Испании евреев. В 1492 году объединение Испании было скреплено узами брака между наследником Арагонского престола Фердинандом II и кастильской принцессой Изабеллой Католической. Супружеская чета решила завершить Реконкисту, превратив Испанию в сугубо католическое королевство. Предполагалось отвоевать мусульманскую Гранаду, крестить испанских иудеев и мусульман. С этой целью был издан так называемый Альгамбрский декрет, согласно которому евреям предписывалось в трехмесячный срок либо принять христианство, либо покинуть страну. Оставшиеся лишались всех гражданских прав и объявлялись вне закона. Многие предпочли сохранить отчую веру и бежали из королевства. Большинство же из тех, кто приняли христианство, сделали это притворно, продолжая втайне оставаться иудеями. Именно с целью преследования криптоевреев, или, как их еще называли, марранов, и была создана инквизиция, применявшая к ним бескровную казнь — аутодафе, или сожжение на костре[19]. Примечательно, что явные иудеи не подлежали аутодафе.

В фильме, действие которого разворачивается через пятьдесят лет после указанных событий, расследуется цепь загадочных убийств высокопоставленных лиц города. Шериф (Кристофер Аамберт) выясняет, что существуют некие списки, за которыми ведет охоту главный инквизитор города и его клика. Списки, как оказалось, содержат перечень аристократических семей города еврейского происхождения. Для лиц, указанных в списках, информация о еврейских корнях, будучи обнародованной, могла обернуться непоправимым. Даже принявшие христианство евреи в католической Испании приравнивались к еретикам с далеко идущими последствиями, часто даже независимо от того, соблюдают ли они субботу или хранят дома Тору. С целью недопущения этого одни евреи по списку уничтожали других, дабы те не раскрыли их тайну.

Что особенно интересно и ради чего, собственно, я и привел этот эпизод, так это то, что согласно спискам практически все аристократические роды города, включая главного инквизитора и даже самого короля, оказались еврейскими по происхождению.

Еврей-аристократ? В это трудно поверить. Слово «еврей» обычно вызывает другие ассоциации. Это, например, тщедушный очкарик с книгами под мышкой, пронырливый ростовщик или пейсатый хасид. Тем не менее это не досужие фантазии режиссера. Факты занятия евреями в прошлом высшего положения в обществе хорошо известны специалистам. «Многие мараны, — пишет, например, Галина Зеленина, — успешно ассимилировались в испанском обществе и, обходя все преграды, расставленные новоявленной доктриной «чистоты крови», заняли ключевые посты в светской и церковной иерархиях. Согласно генеалогическим трактатам, в Кастилии и Арагоне в XVI веке не осталось ни одного аристократического рода, не «запятнанного» еврейской кровью»[20].

Конечно, не одна только Испания подверглась массированному еврейскому влиянию. Им была охвачена практически вся Европа, о чем можно судить хотя бы по фактам тамошних гонений на потомков Авраама. Масштабные акции такого рода были предприняты во Франции при Филиппе II Августе и Филиппе IV Красивом (соответственно 1182 и 1306 гг.), Швейцарии (1287–1290), Англии (1290), Венгрии (1349, 1360), Австрии (1421), Португалии (1496), Польше (1525), Московии (1530–1584 гг.).

Впрочем, всего не перечислить. И вряд ли ненависть к «беженцам» можно объяснить единственно их ростовщической деятельностью или иноверием, как это обычно делается. Не было бы у них возможности заниматься ростовщичеством, не имей они покровителей в верхах. В свою очередь, такое покровительство могло исходить только от братьев по вере и крови, принявших христианство лишь ради сохранения высоких постов. Если же это так, то следует признать, что указанные гонения, по крайней мере на начальном своем этапе, носили характер не обычных еврейских погромов с их направленностью против произвола кредиторов, а самых настоящих социальных революций, инспирированных, впрочем, чаще сверху, чем снизу.

То есть вся Европа представляла картину, аналогичную испанской, с криптоевреями на самом верху иерархической лестницы. Единственное отличие — присутствие евреев на руководящих постах не является явным. О нем, как я уже сказал, можно только догадываться по поддержке сверху. Марраны — исключительно испанский феномен[21].

Вообще-то официальная историография старается не заострять внимание на подобных фактах, поскольку они ей противоречат. Ведь стержнем традиционной версии еврейской истории является положение о незначительном присутствии евреев в Европе и о пребывании их там в качестве «пленников».

Поразительно, но даже углубленно занимающиеся этим вопросом стараются не отступать от данного положения. Например, подчеркивается, что удельный вес еврейства в народонаселении той же Испании XV века составлял не более двух процентов. Как, интересно, это можно было подсчитать, если подавляющее число евреев маскировалось под испанцев? Думаю, такая точка зрения как раз и обязана своим существованием легенде о «на-роде-беженце», «народе, лишенном своей территории», или была подогнана под нее. Этого мнения, как ни странно, придерживаются и сами евреи, несмотря на то, что оно явно принижает их роль и значение в жизни средневековой Европы. Впрочем, на самом деле ничего странного в этом нет. Можно даже сказать больше: они и подсунули эту жалостливую сказочку незадачливым европейцам. Я потом скажу, зачем.

Высокое социальное положение — не единственное, чем отметился в истории «богоизбранный» народ. Есть мнение, что его представители стояли у истоков многих средневековых ересей и более современного протестантства. Вот что пишет, например, В. Зомбарт: «Внимательное рассмотрение веберовских доводов обнаружило, что все те элементы пуританской догмы, которые, как мне казалось, имели в действительности влияние на образование капиталистического духа, были позаимствованы из круга идей еврейской религии»[22].

Зомбарт не принадлежал к числу официальных историков. Он, скорее, публицист, как и большинство тех, кто высказывался и высказывается в пользу мнения о связи многих ересей с иудаизмом. Официальные же источники предпочитают отмалчиваться на этот счет. Причины понятны: это противоречит приведенному выше тези-су о ничтожности как самого еврейского народа, так и его вклада в развитие мировой цивилизации. Ереси согласно официальной доктрине просто носили антиклерикальный характер или даже характер социальных протестов. При чем тут евреи с их иудаизмом? Движение гуситов, например, в официальной литературе вообще принято приравнивать к народной революции, зачастую даже не упоминая, что в основе его лежит набор идей, не просто просветительских и реформаторских, но перекликающихся с религией евреев[23].

В большинстве случаев лишь у антисемитов (Зом-барт, правда, не принадлежал к их числу) можно встретить подчеркивание духовной близости ересей к еврейской религии. Правда, у них это подчеркивание выполняет своеобразную роль, помогая, так сказать, выявлять злокозненную сущность «христопродавцев». С помощью изобретенных ими сект и тайных обществ иудеи, якобы, вели и ведут непримиримую борьбу с ненавистным христианством. Подпитывает же эту борьбу их безумная мечта о мировом господстве.

Н.Л. Бутми: «Но как объяснить тот факт, что лишенные отечества, рассеянные по всему миру иудеи не только не утратили сознания своей национальной солидарности, но в течение долгих веков продолжали и продолжают лелеять и преследовать безумную мечту свою о мировом господстве? Эта верность сынов Израиля их древним идеалам, эта беспримерная настойчивость и систематическая последовательность в преследовании издревле намеченных целей, эта солидарность и единство действий, характеризующая иудеев всех стран и всех времен, не могут быть объяснены ничем иным, как существованием тайного иудейского правительства, которое со времен рассеяния полновластно управляет и неустанно руководит иудеями всего мира»[24].

Это самое растиражированное объяснение идейной близости ересей иудаизму. Оно же и самое неудачное из всех положений антисемитской пропаганды, поскольку как раз освобождает «плененный народ» из тенет, в которые его загнала официальная историография, порождая уверенность в том, что вклад еврейства в развитие человеческой цивилизации является гораздо более весомым, чем принято считать. (Кстати, «тайным иудейским правительством» Бутми считал и катарское духовенство.)

Получается, евреи преуспели и на духовной ниве, внеся существенную лепту в формирование общечеловеческого мировоззрения, культуры и даже науки. Ведь ереси можно считать провозвестниками указанных направлений человеческой мысли. Как согласовать это с данными официальных источников, не столь прямолинейных в оценке еврейских достижений?

Один очень важный вопрос напрашивается в связи с испанским феноменом. Если даже на пике тотальной христианизации и гонений засилье приверженцев Яхве на руководящих постах является неоспоримым, то какими же сильными должны быть их позиции в более далеком прошлом, когда на евреев еще не пало обвинение в убийстве Христа и, соответственно, не существовало мотива в их преследовании? Имеются в виду те времена, когда христианство только начинало поигрывать мускулами или вообще еще не родилось.

В поисках ответа обращаемся к традиционной истории. И что же видим? Как бы вопреки здравому смыслу еврейство не только в раннем Средневековье, но и в дохристианскую эпоху влачит в целом такое же заурядное и даже жалкое существование, как и во времена Крестовых походов. Давнюю и однообразную историю имеют и проявления антисемитизма, в том числе и еврейские погромы. Во всяком случае, именно это бросается в глаза при поверхностном знакомстве с предметом.

Считается, что юдофобия, а равно и гонения на евреев, начались задолго до появления на свет христианства. Их отсчет ведется уже с даты Исхода из Египта (XV–XII вв. до н. э.) Тогда евреи, находившиеся в рабстве у фараона, решили поискать себе лучшей доли и под водительством Моисея и Аарона отправились в Палестину. Собственно, это не было стопроцентным изгнанием, — фараон всячески противился Исходу, — однако признаки гонений налицо. К таковым можно причислить не только униженное положение еврейства в земле Гесем, но и приказ фараона умерщвлять еврейских младенцев во избежание прироста еврейского населения.

Еще одним примером геноцида в отношении почитателей Яхве в дохристианскую эпоху может послужить знаменитое Вавилонское пленение (598–582 гг. до н. э.), в ходе которого царь Навуходоносор II разрушил Первый Храм и переселил в Вавилонию почти все население Иудеи.

Преследовались евреи и в античности. В 38 году произошли антиеврейские выступления в Александрии. Тогда было убито множество евреев, трупы их таскали по улицам. Римский наместник Флакк не стал заступаться за преследуемых. Напротив, он принялся их разоружать вместо того, чтобы усмирять нападавших на них смутьянов.

Как это понимать? Следы древнего могущества присутствуют, но сколько бы мы не углублялись в прошлое, ничего, кроме гонений, с ним несовместимых, не обнаруживается. Выходит, понятие о своей «богоизбранности» у евреев на пустом месте родилось? Как-то не верится в это. О Завете с Богом в качестве объяснения этому лучше вообще умолчать.

Впрочем, историки традиционного толка и на этот раз вывернутся. Каким образом — догадаться нетрудно. Стесненное положение евреев в дохристианские времена они отнесут на счет прессинга со стороны дохристианских же верований. Утверждается, что со стороны язычества евреи испытывали не меньшее, а то и большее давление, чем со стороны христианства. Ни в одной из стран дохристианского мира — будь то Древняя Греция, Рим или эллинистические государства Востока — несчастные изгои не чувствовали себя в безопасности. О монопольном же доминировании во всех сферах жизни, как будто вытекающем из приведенного выше сращивания еврейского капитала с властными структурами, вообще говорить не приходится.

Нетрудно догадаться и об остальном. Я уже не говорю о погромах, но, как и в позднем Средневековье, в античных державах евреи, по мнению историков, удалены от высших должностей; как и в позднем Средневековье, они почти не занимаются земледелием и производством, но в основном торговлей и ростовщичеством.

Некоторые авторы (тот же В. Зомбарт) обнаруживают неодолимую тягу к такого рода деятельности у «гонимых» уже в самом начале их истории, в подтверждение чего приводится следующая цитата из Библии: «Ибо Господь, Бог твой, благословит тебя, как Он говорил тебе, и ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы; и господствовать будешь над многими народами, а они над тобою не будут господствовать» [Втор. 15:6].

Легко заметить, что все это не решает проблему — проблему наличия у «гонимых» и «бесправных» признаков принадлежности хотя бы в прошлом к привилегированным слоям общества. Ну не могут «проклятый жид» и «почтенный Соломон» уживаться в одном лице! Что же касается торговли и ростовщичества как профессий, будто бы определяющих во все века самое лицо еврейства, то и это не факт. Запрет евреям заниматься любыми другими видами деятельности, кроме указанных, появился только в позднем Средневековье, точнее — в XIII веке. Его, как и ряд других антиеврейских указов, издал тот самый папа Иннокентий III, который был и инициатором Альбигойского крестового похода. Аогично предположить, что именно этот запрет и именно в это время закрепил за ростовщичеством статус основной еврейской профессии.

А вот с тем, что склонность к нему коренилась в самой еврейской натуре, не будучи связанной с условиями существования, вряд ли можно согласиться. О Божьем волеизъявлении, якобы навеки связавшем судьбу Израиля с данной профессией, также говорить не приходится.

И потом, разве не подразумевает само наличие запрета на профессии то, что до него эти самые профессии были распространены среди евреев? Я имею в виду профессии, не связанные с ростовщичеством. В том, что дело обстояло именно так, можно убедиться, даже не заглядывая слишком далеко в прошлое.

Например, из «Книги путешествий» Биньямина из Ту-делы (вторая половина XII в.) можно узнать, что в его время евреи еще выступали в качестве крупных землевладельцев. Правда, уже не очень успешных, так как в условиях нарастающей христианизации, во-первых, появилась реальная угроза погромов и конфискации земель, а во-вторых, из-за запрета на использование рабов-христиан возникли серьезные преграды на пути расширения дела. В селении Крисса Биньямин обнаружил еврейскую общину из двухсот семей, которым из-за данного запрета приходилось самим обрабатывать землю. Когда гонения на евреев приобрели массовый характер, им зачастую вообще приходилось бросать свои наделы, и последние за символические суммы переходили в собственность христианских землевладельцев.

Так, всего через пару лет после изгнания евреев из Франции (1306 г.) один христианский помещик приобрел 50 еврейских наделов в процветающей Нарбонне за «смешную» по тем временам сумму в 3957 ливров. А после изгнания евреев из Испании в 1493 году, по свидетельству испанского историка Андреса Бернальдеза, любой желающий мог приобрести оставленный евреями виноградник за кусок полотна или ворох белья.

Для нас эта информация ценна не сама по себе, а прежде всего тем, что указывает на некогда широкую распространенность среди «богоизбранных» профессии землепользователя, не очень вяжущуюся с обликом современного еврея. О каком нерасположении к евреям язычников или даже ранних христиан можно говорить, если они позволили массово выбиться несчастным изгоям в латифундисты?

Выясняется также, что изгои эти вопреки утверждениям историков о действовавшем запрете на использование ими труда христианских рабов или крестьян-колонов все-таки его использовали, причем широко. Ведь собственными усилиями огромные наделы не обработать.

Будь евреи действительно «несчастными изгнанниками», им вряд ли удалось обойти подобные запреты.

О том, что землепользование некогда было весьма популярным еврейским занятием, говорит и тот факт, что в странах Центральной Европы евреи не облагались специальным земельным налогом. Попытки ввести его, конечно, были, но в большинстве случаев евреи их пресекали при поддержке (обратите внимание!) власть предержащих, т. е. королей. Вплоть до Аатеранского собора 1215 года они не платили также десятину с принадлежащих им земель и церковь длительное время пыталась уговорить их (!) вносить ее хотя бы с земель, купленных у христиан. Собор поставил точку в этом противоборстве, сделав этот взнос обязательным для всех.

«Несчастные изгои», оказывается, пользовались в прошлом привилегиями аристократов.

Также популярными у евреев считались занятия ремеслами — менее респектабельные, нежели землевладение, но не менее прибыльные. Как правило, высокими профессиональными навыками в этом деле обладали еврейские выходцы из Северной Африки и Ближнего Востока.

Они par excellence и составили класс европейских ремесленников. Так, из византийских Фив, — центра производства шелка, — после их захвата неаполитанским королем Роже II в 1147 году были вывезены в Южную Италию евреи — специалисты в шелководстве, где ими была создана процветающая шелковая промышленность.

Весьма распространенным среди европейских евреев было ремесло красильщика. В Бриндизи Биньямин из Ту-делы встретил десять евреев-красильщиков. В Неаполитанском королевстве также имелись евреи-красильщики, судя по тому, что там была известна краска, которую называли «еврейской».

Не покладая рук трудились евреи и в сфере ткацкого производства, доминировали в отраслях пошива и ремонта одежды. Профессия портного еще и сейчас является актуальной для потомков Авраама. Дополнительным стимулом к ее распространению в их среде послужили занятия ссудным делом. Одежду, которую приносили в качестве залога, в случае невозврата ссуды требовалось продать. Отсюда — необходимость ее приведения в надлежащий вид, требующая определенных профессиональных навыков. Скупка и перепродажа подержанных вещей явилась продолжением данного рода занятий. Тем более что христиане не ввели здесь для евреев ограничений.

Были популярны среди евреев и другие ремесла. В Кельне, несмотря на запрет заниматься стекольным делом, евреи все же его не оставили. Дело в том, что кроме них там некому было этим заниматься в силу отсутствия квалифицированных стеклодувов-христиан. Во Франкском государстве VII века о евреях-стеклодувах нет прямых сведений. Зато имеются упоминания о греках-стекло-дувах, которые хвастались, что могли производить стекло столь же качественно, как евреи.

Вообще евреи лидировали во всех видах ремесел. В Испании, в небольшом городке Вальдеоливас близ Куэнки, среди двадцати еврейских семей было трое портных, один ткач, шесть сапожников, кузнец и один странствующий ремесленник. В г. Талавера-де-ла-Рейна из 168 наиболее зажиточных евреев незадолго до Альгамбрского декрета 1492 года было 13 корзинщиков и трое ювелиров. Кроме того, здесь же относительно безбедно проживали кузнецы, сапожники, портные и шорники еврейского происхождения. До 1412 года в Кастилии и Арагоне преимущественно евреи занимались такими ремеслами, как цирюльничество, ветеринарство, скорняжное дело, пошив белья и чулок, торговля старьем. Об этом можно судить по появившимся как раз в это время запретам на эти виды деятельности для евреев. Примечательно, что запреты эти не помешали издавшему их антипапе Бенедикту XIII держать у себя еврея-переплетчика, двух писцов на иврите и еврейскую швею-прачку.

А еще в христианском мире тех времен ценились евреи-аптекари и врачи.

О доминировании потомков Авраама в сфере ремесел свидетельствует такой, например, факт. Когда в 1492 году указ об изгнании испанских евреев был распространен на Сицилию, власти Палермо и других городов острова активно воспротивились ему. По их мнению, исполнение указа могло привести к коллапсу хозяйственной жизни региона из-за нехватки товаров и услуг, традиционно поставляемых евреями — монополистами в данных сферах. Сообщалось, что коллапс мог возникнуть в таких отраслях, как подковывание лошадей, обработка земли и оснащение флота, особенно зависящих от поставок евреями металлических изделий.

В мусульманском мире ремесла также были чуть ли не исключительной привилегией евреев. Арабский автор аль-

Джахиз свидетельствует, что в Египте, Сирии, Вавилонии на рубеже первого и второго тысячелетий евреи составляли большинство среди красильщиков и дубильщиков кож. А в Персии и Вавилонии евреями было подавляющее количество цирюльников, сапожников и мясников.

Еще один арабский автор, Мукаддаси, отмечал, что «большая часть сортировщиков зерна, красильщиков, ростовщиков и дубильщиков — евреи, тогда как врачи и писцы — обыкновенно христиане». В документах Каирской генизы насчитывается 265 ремесел, представленных евреями, что опровергает устоявшийся миф о природной тяге «богоизбранных» исключительно к торговле и ростовщичеству. Те же документы выявляют более высокий процент евреев — ремесленников (38,4—52,1 %), в сравнении с евреями — торговцами и процентщиками (17,3— 37,5 %), что опять-таки не свидетельствует в пользу данного мифа.

Лишь в XIII веке начинают появляться признаки превращения еврейства исключительно в финансовую империю. Запрет на профессии, введенный Иннокентием III, был не единственным катализатором этого процесса. Еврейство и раньше вытеснялось из многих сфер хозяйственной жизни, и понтифик лишь оформил этот процесс законодательно. Однако без кое-каких сопутствующих факторов превращение не состоялось бы. В 1179 году католической церковью был принят закон, запрещающий христианам заниматься ростовщичеством. Он-то и стал таким фактором. Поскольку почитателей Яхве, как иноверцев, этот запрет не касался, он создал для них ту, чуть ли не единственную, нишу, в которую без опаски могли устремиться их таланты.

Сказать, что евреи не замедлили этим воспользоваться, было бы несколько некорректно. Они и раньше этим занимались, причем весьма успешно. В «Электронной еврейской энциклопедии» можно найти сведения, опирающиеся на некие папирусы из Элефантины, о том, что еще в V в. до н. э. ссудное дело было широко распространено среди евреев. Просто с введением запрета на профессии оно стало едва ли не единственным способом выживания, превратив еврейство в синоним ростовщичества.

Пришлось, правда, приспособить к этому Талмуд, который, как и христианское Писание, не приветствовал данный вид заработка. Особенно неодобрительным было отношение к нему в библейские времена. Некоторые пророки, например Иезекииль, приравнивали ссудное дело к таким преступлениям, как воровство, прелюбодеяние и даже убийство. Впрочем, уже во Второзаконии наметилась линия на смягчение столь строгих оценок: «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого… иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост». [Втор. 23:20–21] Ч

То есть взимание процента с нееврея преступлением (даже моральным) не считалось.

В дальнейшем, уже в раввинистическую эпоху, этот подход возобладал и перед ростовщичеством открылись по-настоящему широкие перспективы. С XIII по XV в. доходы от этого вида бизнеса были едва ли не единственным средством существования еврейских общин.

Следует подчеркнуть, что даже в этот период не прекращалась работа по легализации и оправданию этого занятия, ибо как тогда, так и позже оно воспринималось неоднозначно даже с учетом того, что процент взимался [25] лишь с иноверцев. Многие испанские каббалисты XIII века, например, Хасидей Ашкеназ, выражали беспокойство по поводу растущего участия евреев в подобных, как они считали, недостойных сделках. Частичное оправдание им находили в том, что ссуды предоставлялись не беднякам, а лишь привилегированному сословию, как, собственно, и предписывал Талмуд.

Были найдены и другие способы избежать обвинений в лихоимстве. Например, взимание процента допускалось в том случае, если было вынужденной мерой, т. е. если не оставалось иных способов поддержки существования. Однако до конца подспудная неприязнь к взысканию лихвы так и не была преодолена. Даже сейчас еще некоторые богобоязненные иудеи при совершении подобных сделок произносят слова покаяния[25]. Это лишнее подтверждение той мысли, что склонность к ростовщичеству не являлась врожденной чертой еврейского характера и была выработана под давлением обстоятельств.

Что из всего этого можно извлечь? То, что сугубо финансовая деятельность евреев в дохристианскую эпоху была во многом эфемерным отражением событий Средневековья. На самом деле древний мир являет примеры более широкой и качественно иной сферы приложения еврейских талантов. Похоже, там следует искать и наиболее глубинную причину антисемитизма, ибо ростовщичество, выдвинувшееся на первое место в списке еврейских профессий в Средневековье, таковой являться не может. Оно — следствие антисемитского запрета на профессии и к дохристианской эпохе имеет не самое прямое отношение. Неудивительно, поэтому, что «юдофобы древности никогда не бросали евреям прямого обвинения в ростовщичестве», чему не перестают удивляться те авторы (Блу- [26] дау), которые эту профессию считают родовой меткой потомков Авраама[27].

Впрочем, ростовщичество даже в христианскую эпоху не могло породить антиеврейских настроений. Да, оно всегда было презираемым делом, и отчасти именно поэтому сильные мира сего предоставляли возможность заниматься им потомкам Авраама. Но можно ли из этого вывести юдофобию? Ведь этим презренным делом занимались и христиане, например, ростовщики Аомбардии и Кагора, но их почему-то не принято ненавидеть, при том что они устанавливали зачастую гораздо более высокий процент по ссудам[28].

Еще один момент. Даже из современного опыта известно, что кредитование возможно только в том случае, если кредитуемый в состоянии отдать долг. Простолюдины, осуществлявшие погромы, не были платежеспособны и уже по этой причине не могли быть клиентами ростовщиков. Стало быть, ненависть их к евреям имела иную природу, нежели антипатия к кредиторам.

Практика средневекового ссудного дела дает убедительное подтверждение этого. Известно, что в большинстве случаев клиентами ростовщиков были состоятельные особы, в том числе члены королевского двора и сами короли. Более того, существовало понятие «каммеркнехтен» (рабы казны), в соответствии с которым евреям предоставлялись определенные привилегии и защита закона. Несмотря на то, что понятие «раб» здесь используется лишь в смысле королевского служащего, оно налагало на того, кто им обозначался, серьезные ограничения. Доходило до того, что даже крепостной банкира приравнивался к собственности короля. Так, когда некто Элиас из Чиппенема, еврей, покинул Англию в 1253 году, прихватив с собой своих крепостных, он был осужден королем Генрихом III за «воровской увод… собственных рабов [короля]»[29].

Собственно говоря, запрет христианам заниматься ссудным делом еще более упрочил уже существующий союз еврейства с властью. Не имея возможности пользоваться услугами христианских ростовщиков, христианские властители вынуждены были прибегать к услугам евреев. Во многих случаях компенсация потерь от невозможности заниматься банковским делом осуществлялась по линии взимания соответствующего налога с евреев, становившихся вследствие этого посредниками в перераспределении доходов в пользу королей и, соответственно, едва ли не первыми людьми в державе. «Придворный еврей», т. е., по сути, королевский казначей был особой, защищенной от ненависти толпы законами и стенами королевского замка. А главное, отсутствовали какие-либо контакты его с простонародьем, могущие спровоцировать эту самую ненависть.

Никак не мог этот аспект деятельности еврейства стать причиной антиеврейских настроений, а тем более гонений. Надо полагать, для Средневековья типичен все-таки религиозно мотивированный антисемитизм, т. е. антисемитизм, вызванный антихристианской позицией почитателей Яхве. Подчеркиваю: только для Средневековья. Для дохристианской эпохи это не характерно. Я уже не говорю о ростовщичестве, но, похоже, здесь другая мотивация, нежели даже иноверие.

Большинство исследователей, впрочем, не видят в этом плане особой разницы между эпохами, усматривая одни и те же причины для гонений на протяжении всей истории иудаизма. Вот что говорит по этому поводу С. Аурье: «Изучение исторического материала приводит нас к выводу, что антисемитизм в древнем мире не только не был менее интенсивен, чем в наше время, но и выражался как раз в таких же формах, как и теперь. Нет ни одного обвинения, бросаемого ныне евреям, которое не предъявлялось бы им уже в древности. Более того, самое развитие отношений между евреями и не евреями — терпимость и ассимиляция, антисемитизм и партикуляризм — в древности происходило в таких же формах, как и ныне»[30].

Варианты мотивации гонений при этом предлагаются разные. Если Аурье объясняет антисемитизм некими национальными особенностями евреев, якобы извечно им присущими, то другие исследователи склоняются все-таки к тому, что именно доктрина иудаизма с содержащимися в ней одиозными моментами вызывала у окружающих народов, — как язычников, так, позже, и христиан, — неприязнь к ее приверженцам.

То есть на первый план выдвигается идеологическая несовместимость с другими конфессиями.

Впрочем, эта позиция недалека от мнения С. Аурье. Нетрудно заметить, что отмеченные одиозные моменты (понятие о богоизбранности, например) связаны с соответствующими национальными чертами евреев. Я имею в виду высокомерие, презрение к иноверцам, склонность к лидерству.

Но послушаем мнения некоторых представителей этого — назовем его идеологическим — направления в определении причин антисемитизма.

Эдуард Майер: «Вместе с еврейством в мир пришел и его вечный спутник — ненависть к евреям (Judenhass). В корне неправильно, как это делают теперь, считать его продуктом новейшего времени или христианства. Уже в псалмах все время говорится о нем. Не их Бог и религия сама по себе были причиной насмешек, презрения и преследований евреев со стороны язычников, но высокомерное убеждение в своем превосходстве, с которым они как единственные исповедники истинного Бога противопоставляли себя всем остальным народам, отрицали всякое соприкосновение с ними как с нечистыми, считали себя выше и лучше их, предназначенными над ними господствовать. Кто не стал через откровение прозелитом, тому евреи представлялись столь же нечистыми и отталкивающими, как и он им. Евреи воспринимали это противоречие с тем большей горечью, что оно казалось им обращением естественного порядка вещей, — поэтому все повторяющиеся требования Суда, Расплаты с грешниками, призывы дня Ягве. Движущей силой являлась здесь жажда мести, а не стремление к постижению тайны Божества. Ненависть к язычникам была обратной стороной стремления их обратить. Поэтому в бессилии современности фантазия все ярче рисовала картины истребления язычников».

Макс Вебер: «Всеобщее распространение „антисемитизма” в античности — факт. Также бесспорно, что это постепенно растущее отрицательное отношение к евреям развивалось параллельно с ростом отрицательного отношения евреев к общению с иноверцами. Античное отрицательное отношение к евреям было в корне отлично от „расовой антипатии”: это показывает, например, грандиозный размах иудейского прозелитизма. Как раз отрицательное отношение самих евреев определяло то, как складывались взаимоотношения. Непривычных и кажущихся абсурдными обычаев было в античности более чем достаточно: не в этом, конечно, была причина. Подчеркнутый отказ в почтении к богам того полиса, гостями которого они были, конечно, воспринимался как оскорбление и безбожие. Но и это не было решающим. „Человеконенавистничество” евреев — это и был, если смотреть в корень, решающий и последний упрек, отрицание совместной жизни, сближения и товарищеского отношения какого-либо рода, даже на деловой почве. Нельзя недооценивать и исключительно сильного отталкивания каждого, стоящего на почве фарисейства, от сотрудничества с иноверцами — момента, экономическое действие которого не могли не заметить их языческие конкуренты. Социальная изоляция евреев, это «гетто» в самом глубоком смысле слова, первоначально было избрано и создано исключительно по собственной инициативе — и со временем все в большей и большей степени…И рука об руку с безоговорочной изоляцией от ритуально нечистых шла страстная работа по вербовке прозелитов».

Т. Моммзен: «Чужеземцами Иудеи всегда были и хотели быть; но чувство отчуждения усилилось и в них самих и против них, до крайности, и из него обе стороны стали упорно извлекать его гнусные вредные последствия. От легких насмешек Горация над навязчивыми Иудеями из Римского Гетто был велик шаг до безусловной ненависти Тацита к этим извергам рода человеческого, для которых все чистое нечисто, а все нечистое — чисто.

Жизнь Иудеев рядом с не-Иудеями становилась все более и более неизбежной и при данных условиях все более и более невозможной; противоположность в верованиях, в законах, в нравах обострялась, и как обоюдное презрение, так и обоюдная ненависть оказывали в обе стороны губительное влияние на нравственность… Это ожесточение, это высокомерие и эта ненависть, в том виде, в каком они возникли в ту пору, конечно, были лишь неизбежным всходом, быть может, не менее неизбежного посева; но оставленное теми временами наследие до сих пор лежит тяжелым бременем на человечестве»[31].

То есть иудейская доктрина якобы изначально содержала в себе тот партикуляризм, ту идеологию отчуждения, которые провоцировали к ней совершенно естественную негативную реакцию и которые впоследствии стали визитной карточкой иудаизма как такового. Обвинения в «убийстве» Христа лишь подлили масла в огонь, зажженный еще в древности.

Но, при всем уважении к классикам, с этим невозможно согласиться. Факты говорят об обратном. Обособленность, презрение к «гоям» есть не что иное, как приметы нового, фарисейского, направления в идеологии иудеев, восторжествовавшего в ней лишь с утверждением христианства в качестве мировой религии.

Причем произошедшая метаморфоза — не какой-то сомнительный, слабо аргументированный «фактик», который можно принимать во внимание, а можно и проигнорировать. Это хорошо прописанный, очевидный для многих эпизод истории. Вот хотя бы: «Однако после отвержения Христа вера еврейского народа претерпела резкое изменение. По существу, ветхозаветная вера и новозаветный иудаизм — это две совершенно разные религии»[32].

Получилось так, что с мнением о неизменности доктрины иудаизма легко уживается знание о происшедшей с ним на рубеже эр трансформации. Как могло произойти в сознании это совмещение несовместимых начал — загадка. Скорее всего, оно и не происходило вовсе. Просто положение о неизменности прилагается к истории иудаизма в качестве предмета для внешнего пользования, а факт трансформации — для внутреннего. Для своих, так сказать.

Таким образом, помимо ростовщичества обнаружился еще один атрибут еврейства, пересаженный историками, сознательно или нет, на древнюю почву. Речь идет об идеологии замкнутости. Зачем понадобился этот перенос, я скажу позже. Сейчас же предстоит выяснить, как и почему произошла эта метаморфоза — превращение «религии для всех» в идеологию узкого круга «богоизбранных».

О древнем иудаизме имеются туманные представления. Но даже то, что мы знаем наверняка, представляет картину, сильно отличающуюся от современной. Известно, что едва ли не с библейских времен (по другим данным — с 150 г. до н. э.) в нем господствовало саддукейское направление мысли, имеющее мало общего со сменившей его после разрушения Храма фарисейской идеологией. Основателем этого направления являлся то ли библейский Садок, сподвижник царя Давида, то ли человек с тем же именем, но уже последователь некоего Антигона Сохосского. Письменных источников по этому учению не сохранилось, однако о нем можно судить по высказываниям его оппонентов — фарисеев, одним из которых был, например, Иосиф Флавий — придворный историк императоров Веспасиана и его сына Тита[33]. Многое о саддукеях можно почерпнуть и из Библии.

Учению саддукеев я уже уделял внимание в своей предыдущей работе, поэтому воспользуюсь уже написанным.

«Своим названием саддукеи по некоторым сведениям обязаны соратнику Давида и Соломона — некоему Садоку. Основным отличием последователей этого священника от пришедшей им на смену группировки, как указывает Флавий в «Древностях», была ориентация на писаный Закон Моисея (Пятикнижие Моисеево или Тора). Все, что сюда не входило (вековые традиции, народные обряды, высказывания более поздних законоучителей, комментарии к Торе) ими отвергалось. Соответственно, отвергались и предписания, направленные на изоляцию еврейства от других сообществ. То есть отвергалось все то, что почитали новые иудеи — фарисеи…

…Уже из этого можно понять, что саддукеи отстаивали позиции иудаизма именно как мировой религии, а не религии для «избранного» народа. Этим, а не их богатствами, объясняется их так называемое «заигрывание с властью» в лице верхушки Римской империи. В сотрудничестве с единоверцами нет ничего противоестественного. Этим же можно объяснить и большую подверженность их влиянию римской культуры, а еще раньше — эллинизма.

В противоположность этому фарисеи сделали попытку как-то выделиться из огромного сообщества монотеистов, превратиться в «народ». Их можно считать первыми сепаратистами.

Считается, что устный Закон был дан Моисею на горе Синай вместе с письменным для того, чтобы облегчить понимание последнего. Существовала также традиция толкования Торы в соответствии с требованиями времени[34]. Толкования эти вкупе с устной Торой были записаны во II в. в виде Мишны и многочисленных мидрашей.

В связи с этим предлагаю ответить на следующий вопрос: стала ли жизнь правоверных иудеев легче оттого, что они вдобавок к письменной Торе получили и устную с массой мидрашей?

На самом деле не на облегчение понимания были направлены реформы фарисеев. Нововведениями была обозначена граница между старой мировой религией и новой национальной и сделана заявка на обретение «святой земли».

Разногласия с фарисеями не сводились, конечно, к указанным моментам. Их взгляды различались и более радикальным образом. Саддукеи отвергали не только комментарии к Торе, но, похоже, и сам ее фарисейский вариант. Идеология у них была другой. Не могла эта идеология отталкиваться от ныне существующего Пятикнижия.

Судите сами. В существующей версии Пятикнижия евреи — даже не первые среди равных, а просто первые. Начнем с того, что только им Богом был дан Завет на горе Синай. Они, стало быть, отмечены печатью Божьей. Бог все время вмешивается в их жизнь, указует им путь, карает и милует. Заметьте: только в их жизнь он вмешивается, в жизнь «богоизбранного» народа. До остальных ему нет дела. Впрочем, нет. Остальных этот Бог рассматривает в качестве добычи для «богоизбранных». Последние должны покорить мир, подчинить его своему влиянию. Такова их миссия по задумке Всевышнего. Нетрудно заметить, что Всевышний здесь — отнюдь не великодушный Бог древних монотеистов, для которого «несть иудея, ни эллина», а мелкий, мстительный божок, не отказывающийся даже от человеческих жертв. Божок племени Израиль.

Не таков Бог саддукеев. Он далеко не такой назойливый и вездесущий, как у фарисеев. Создав мир с Адамом и Евой, он «отошел от дел», предоставив людям возможность самим решать свои судьбы. Человек в воззрениях саддукеев предоставлен самому себе, обладает полной свободой воли. Понятно, что и никакого Завета с Богом у евреев быть не могло, так же как не могло быть и никакой божественной миссии по порабощению человечества. А то, что они все же занимались миссионерством, объясняется вполне земным желанием приобрести как можно больше союзников и единомышленников.

Саддукеи отрицали бессмертие души, воскресение из мертвых (Мф. 22:20; Деян. 23:8), существование ангелов и духов, т. е. многое из того, что входило в концепцию фарисеев. Отрицалось ими и загробное воздаяние, о чем свидетельствовал Флавий в «Иудейских войнах». Чужды саддукеям были также эсхатологические настроения и мессианские ожидания. Спаситель человечества из потомков рода Давида находился за гранью их воображения.

Человек, считали саддукеи, жил в огромном, холодном мире, в котором о нем, кроме него самого, некому было позаботиться. Иными словами, спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Мировоззрение это, как видно, чем-то сродни атеизму.

Разногласия между фарисеями и саддукеями были столь нешуточными, что даже послужили причиной шестилетней войны между ними. Поводом стало наплевательское отношение царя-первосвященника Александра-Янная (95 г. до н. э.) к обряду возлияния воды на алтарь в праздник Кущей. Обряд был очень популярен в народе и совершался с особой торжественностью. Полагают, что он призван был заменить кровавые жертвоприношения бескровными. Саддукеи отвергали этот обряд как не соответствующий Закону Моисееву. Однажды, исполняя этот обряд в Храме в качестве первосвященника, Яннай, будучи последовательным саддукеем, поданную ему для возлияния воду вылил на землю вместо того, чтобы вылить ее на алтарь. Народ, естественно, не стерпел такого глумления над старинным обычаем и стал бросать в царя чем попало. Но тут на него набросилась царская стража. Погибли тысячи людей. Святое место обагрилось кровью.

Вскоре после этого разразилась шестилетняя война, в которой погибло до пятидесяти тысяч фарисеев. Оставшиеся в живых вынуждены были искать убежища в Египте.

Я привел этот фрагмент для того, чтобы можно было понять: фарисеи и саддукеи молились разным богам, а значит, и священные книги у них были разные. Тора с ее племенным божком не могла быть и не была Торой саддукеев. То, что сейчас изучают иудеи, — это учение, появившееся практически одновременно с христианством и, следовательно, никак не причастное к его зарождению. Оба этих учения были обломками третьего — более простого и универсального, которое не нуждалось в огромном штате священников для его передачи непосвященным, поскольку было более доступным для понимания.

Это, между прочим, ставит под вопрос существующую точку зрения о демократичности учения и ритуалов фарисеев. Якобы последние были ближе к народу, ибо в отличие от саддукеев учли в своих верованиях вековые народные традиции и обряды. Так считают современные иудеи и не могут иначе. Ведь они как раз и являются потомками тех самых фарисеев. Кто же о своих отцах-основателях скажет плохо?

На самом деле фарисеи сделали все, чтобы максимально отдалиться от народа. Потому-то и изгнал их Христос из Храма. И тот факт, что Каиафа, отправивший Христа на смерть, был саддукеем, не добавляет фарисейству демократичности. Это было как раз то исключение, которое подтверждает правило. Вдумайтесь: беднейшие слои населения, сельских жителей, стали называть крестьянами. Отчего? Да оттого, что они были первыми христианами. Теперь понятно, насколько далеки были фарисеи от народа?

Впрочем, саддукеев здесь также никто не выгораживает. Аюбая религия имеет тенденцию к подмене своего духовного наполнения чередой бездумных обрядов. И жрецы в этом процессе играют не последнюю роль. Надо полагать, саддукеи также были не свободны от некоторой склонности к ритуализации веры. Может, именно это имел в виду Христос, когда призывал беречься «закваски фарисейской и саддукейской» (Мф. 16:11–12).

Да и крестьянами стали называть бедняков не только в противоположность более состоятельным фарисеям, но, возможно, даже в большей степени в противоположность саддукеям. Ведь последние принадлежали к еще более зажиточным слоям населения. Не в пользу демократичности саддукеев свидетельствует и эпизод с глумлением царя-первосвященника над народным обычаем. Собственно, и Иисуса, как живое воплощение мессианской идеи, они, как и фарисеи, не признавали. В лучшем случае, как пророка.

Впрочем, все это не так важно. Речь ведь не о людях, а об учении. А оно в саддукейской редакции все-таки выглядело привлекательней, чем у фарисеев. Хотя бы уже тем, что, как и христианство, было обращено ко всем «языкам»[35].

Итак, первоначальный иудаизм был чужд кастовой замкнутости и ксенофобии и, следовательно, никоим образом не мог стать катализатором антисемитских настроений. Даже само понятие «богоизбранной нации» не могло возникнуть в эпоху владычества саддукеев, т. е. до появления на свет христианства, и поэтому не могло породить антисемитизм. А библейские сюжеты о заключении соглашений (Заветов) с Богом вначале Авраама, затем Моисея, обозначившие водораздел между иудеями и всем остальным человечеством, являются в свете сказанного не более чем идеологическими вставками.

Что же вызвало победу фарисейского направления в иудаизме?

Вот христианство и вызвало. Большая часть иудеев крестилась и стала христианами, что сразу же лишило иудаизм права называться мировой религией, превратив его в некое подобие секты, правда, еще очень влиятельной. (Вспомним, что даже в Средние века евреи умудрялись занимать руководящие посты.) Поначалу не очень серьезный, коснувшийся лишь обрядовой стороны древней веры, конфликт между точками зрения внутри иудаизма стал разрастаться, охватывая все более широкие слои иудеев, все большее количество догматов и ритуалов. И если начальная фаза рождения христианства носила всего лишь характер бунта против закосневшего в законничест-ве иудейского истеблишмента, то итогом стало полномасштабное межконфессиональное противостояние.

По-разному стали разрешать эту проблему ортодоксы и ранние христиане. Если христиане пошли по уже проторенному саддукеями пути интернационализации религии, вербовки неофитов, то ортодоксы избрали путь самоизоляции, отказа от прозелитизма и запрета межконфессиональных браков (впоследствии превратившихся в «межэтнические»), решив, что только так можно добиться сохранения веры в неизменном (чистом) виде.

Собственно, в «чистом» виде хотели сохранить иудаизм и христиане. Недаром время от времени из их рядов раздавались протестантские призывы к возврату к «чистой», «отчей» или «старой» вере, под которой, конечно же, имелся в виду иудаизм саддукейского толка.

Однако же ни тот, ни другой путь не способствовал решению данной задачи. Ну, с христианством более-менее ясно. Его возврату к «чистой» вере мешал образ Христа-Спасителя, пришествие которого считалось христианами уже свершившимся фактом в отличие от царства иудейского «Машиаха» (Мессии), которое, как считали ортодоксы, еще только грядет. Фигура Спасителя вызывала наибольшее раздражение у иудеев как нового, так и старого толка.

Не так заметны различия между модернизированным и прежним вариантами иудаизма, не столь афишируемые из-за своего несоответствия идее неизменности учения. Но и они, если присмотреться, огромны. И это при том, что иллюзия неизменности поддерживается еще и за счет обилия соответствующих вставок в текстах, одной из которых, как уже было отмечено, является библейский сюжет о заключении Завета с Богом, имеющий фарисейское, т. е. позднее происхождение.

На первый взгляд, не совсем понятно, зачем все это. Я имею в виду самоизоляцию. Ведь цель, которая ставилась при этом, — сохранение веры в «чистом» виде, — не была достигнута. Более того, вставки и исправления по сути породили новую религию.

Все становится на свои места, если предположить, что таким способом можно было добиться превращения еврейства из социальной прослойки империи, коей, как выясняется, оно и было на тот момент, в «народ». Не стану настаивать на том, что именно желанием такого рода руководствовались еврейские вожди, предпочтя фарисейский партикуляризм интернационализму саддукеев. Скорее, вначале это произошло спонтанно на почве бойкота ненавистного христианства. Но в том, что желание стать «народом» впоследствии сыграло огромную роль в деле перевода иудаизма на фарисейские рельсы, сомневаться не приходится. Ведь без его осуществления не воплотилась бы в жизнь главная сионистская мечта — «возвращение исторических территорий».

Ибо наивно было бы думать, что мировое сообщество могло пойти на выделение территории под строительство государства может и не совсем заурядной, но секте.

Отсюда и затушевывание различий между двумя версиями учения, уничтожение следов его функционирования в качестве мировой религии, локализация историками еврейской прародины в Палестине. Иудеи с самого своего появления на исторической сцене должны были выглядеть этнической, а не религиозной или какой-либо еще общностью. Только в этом статусе они могли обладать исторической родиной. Саддукеизм с его прозелитизмом препятствовал этому, выявлял в них «безродных космополитов», а следовательно, не должен был даже афишироваться, не говоря уже о том, чтобы почитаться в качестве официальной доктрины.

Становится очевидным, что саддукейская пропаганда не могла стать причиной антисемитских настроений. В то же время не подлежит сомнению, что причина этому все-таки имелась и была связана с определенными функциями, выполняемыми евреями в обществе. Иначе пришлось бы согласиться с С. Аурье, приписывающим евреям некие специфические национальные черты, изначально сделавшие их отщепенцами в глазах окружающих. «Я определенно примыкаю к той группе ученых, — заявил он в духе популярной в сионистских кругах теории «богоизбранности», — которые, исходя хотя бы из одного того, что везде, где только ни появляются евреи, вспыхивает и антисемитизм, делают вывод, что антисемитизм возник не вследствие каких-либо временных или случайных причин, а вследствие тех или иных свойств, постоянно соприсущих еврейскому народу»[36].

Нетрудно заметить, что такой подход закрывает доступ к решению вопроса о роли и месте еврейства в Древнем мире. Ибо если и есть у евреев национальные особенности, то это не причина, а как раз следствие той роли, которую потомки Авраамовы играли в обществе в разные моменты своей истории — роли, которая и сделала их отщепенцами в глазах окружающих.

Я сейчас не буду отвлекаться на рассмотрение теории «еврейского гена», связанной с позицией С. Аурье и являющейся современным выражением упомянутой доктрины «богоизбранности». Ее ошибочности и так уже уделено достаточно внимания, в том числе и в моей предыдущей работе[37]. Отмечу только, что эта, некогда очень популярная, теория сейчас активно теряет своих приверженцев, как, впрочем, и любая другая расовая доктрина. И политкорректность, то есть табу на теории такого рода, негласно действующее в ученом мире со времен Второй мировой войны с ее Холокостом, здесь ни при чем. Речь идет о чисто гносеологических просчетах, связанных с преувеличением роли генотипа в формировании нации.

Но за что же все-таки евреи подвергались и подвергаются дружному охаиванию? Что тому причиной, если не ростовщичество, не иудейская доктрина, не ущербные национальные особенности? Вопрос этот, как можно будет увидеть позже, связан с проблемой социальной ниши, которую евреи занимали в прошлом. Поэтому, собственно, я и пытаюсь найти на него ответ.

И частично на него я уже ответил. Евреи были верхушкой общественной пирамиды, кастой управленцев, своего рода дворянством. Становится понятным и то, каким именно обществом они управляли. Все указывает на то, что это Рим. Тот Рим, чей облик во многом совпадает с описанием в источниках Древнего или Первого Рима или Римской империи дохристианского периода, павшей под ударами варваров. Только вот считать, что империя евреев полностью умещалась на территории этого летописного Рима, будет неправильно. Речь идет о государстве вселенского значения, что следует уже из самого его названия («Рим» — это «мир», если читать это слово по-арамейски, т. е. справа-налево), государстве, расколовшемся надвое (а то и натрое, если учесть исламскую составляющую) в результате религиозной распри. Придать этому первогосу-дарству очертания более поздней Западной Римской империи со столицей в итальянском Риме постановили позже, в этом самом итальянском Риме, с понятной целью обосновать свое первородство, а с ним и свои претензии на его материальное и духовное наследие Империи[38].

Что касается варваров-ариан, то их подлинная роль в римской истории также передана не совсем корректно. Набеги на праматерь всех государств, конечно, были, но не только с грабительскими намерениями. Без религии опять-таки не обошлось. Экспансия осуществлялась под лозунгами приведения религии Рима в соответствие с христианскими идеями. Это, собственно, и явилось одной из причин указанного раскола империи.

Но если Империя эта была еврейской, то, значит, и язычество римлян — миф? Вот именно. То почитание разноплеменных богов, божков и духов, которое старательно приписывают римлянам хроники, только на первый взгляд являлось язычеством. При более пристальном рассмотрении в нем угадывается монотеизм саддукейского толка. При этом даже не требуется обращение к закрытым источникам.

Вот, например, как отвечал на вопрос «Каковы же были те боги, которым римлянин нес свои скромные знаки почитания?» о. Александр Мень.

«От арийских пращуров он (римлянин. — ГК.) унаследовал культ верховного бога Дьяушпитара, которого именовал Дивус Патер, или Юпитер. Этот бог считался владыкой неба, света и грозовых бурь. Его призывали под сенью старых раскидистых дубов, у камней и гротов. Со времен Ромула главным местом поклонения Юпитеру стал Капитолийский холм. Туда, на открытую ветрам скалу, поднимался народ, чтобы совершать древние обряды предков.

В Юпитере видели не просто одного из богов, пусть даже и главного. Он казался чем-то большим. «Все полно Юпитером», — говорил Вергилий, выражая в этой формуле изначальную веру римлян. А другой поэт называл Громовержца «прародителем, матерью богов, Богом единым». (Здесь и далее выделено мной. — Г.К.) Впоследствии языческий богослов Варрон пытался даже сблизить религию Юпитера с учением стоиков о мировой душе. «Он есть един, — писал Варрон о Юпитере, — и в то же время — все, ибо мир один и в нем одном все».

Разумеется, нельзя приписывать такого рода монистическую философию крестьянам Аациума. Им были малодоступны отвлеченные идеи, однако по существу Вар-рон довольно точно обрисовал суть старой латинской религии.

Божественное у римлян именовалось также Numen. Этим же словом обозначали не только высшее Начало, но и множество богов. На вопрос, откуда они появились, римлянин мог ответить примерно так: Numen дробится на бесконечные явления и события; колос и облако, вода и огонь, смелость и любовь, беда и удача — все это numina. Построением мостов через Тибр, выходом в поле, отпиранием дверей, началом войны, да и почти всем управляют специальные боги; одна только пора младенчества человека подведомственна сорока трем numina.

Подобное разложение единобожия свойственно многим религиям, но Рим и тут обнаруживает своеобразие. В то время как большинство язычников представляли себе богов человекоподобными, римляне долго противились антропоморфизму. Им казалось уместнее сохранять древнейшую символику фетишизма, нежели наделять богов чертами смертных. Юпитера, например, они чтили под видом кремня, Марса — под видом копья, Весту — в виде пламени. Тем самым как бы выражалась вера в Божество, пребывающее по ту сторону человеческого. Римлянин интуитивно ощущал здесь тайну, постичь которую люди не могут, если она не воплощается в конкретных явлениях.

Как бы ни называть этот взгляд: пантеизмом, демонизмом или полидемонизмом, главное в нем — благоговение перед сокровенной Сущностью вещей и сознание зависимости от нее. То воистину была религия «неведомого Бога». «Великий Юпитер, или каким именем повелишь тебя называть» — так в смирении обращался римлянин к Непостижимому…

…По мнению Теодора Моммзена, есть глубокий смысл в том, что греки, молясь, обращались к небу, а римляне — покрывали голову. Смирение и страх Божий пронизывали старое латинское благочестие. И тем не менее древнего римлянина трудно назвать мистиком.

Мистик ищет единения с Божеством, он устремлен за грань земного. Римлянина же высоты пугали, даже в религии он оставался приземленным прагматиком. Ему казалось достаточным верить, что все в мире объемлет Юпитер, или Нумен, и он хотел о нем знать лишь то, что касается обычной жизни людей, ее обстоятельств и нужд. Человеку, по словам Варрона, важнее всего помнить, «каких богов надлежит почитать публично, какие совершать каждому из них обряды и жертвоприношения».

Разобраться в этом было непросто: древнейший перечень латинских божеств показывает, как велико было их число, а Варрон доводил его до тридцати тысяч. Иной раз, шутя, говорили, что в Риме больше богов, чем людей. Характерно притом, что об этих загадочных существах не знали почти ничего, кроме имен. Да и сами имена — Страх, Болезнь, Доблесть — указывали только на их функции. Это лишний раз подтверждает тот факт, что в богах римляне видели скорее проявления Единого, чем обособленные личности. Можно поэтому сказать, что у римлян, как и у индийцев, многобожие существовало рука об руку со своего рода монотеизмом.

В гробницах Аациума часто находили изображения хижин. И это не случайно, ибо в древности не храм, а дом был для римлянина главным местом богопочитания. Храмы появились позднее в результате чуждых влияний…

…Не только обитатели отдельного жилища, но и весь Populus Romanus, «римский народ», чувствовал себя единой семьей. Из нее исключались только рабы, на которых смотрели как на домашний скот. Кроме того, плебеи — крестьяне, переселившиеся в Рим из других областей, подобно греческим метекам, были сначала ограничены в правах. Совершать обряды могли только патриции, что являлось знаком их господствующего положения»[39].

Из текста вытекает просто поразительное сходство римской веры со старым иудаизмом. Бог-Отец иудеев и римский Ю-Питер (Патер) — тоже Отец. Налицо также иудейская традиция не называть Бога по имени, а лишь по прозвищу («Великий Юпитер, или каким именем повелишь тебя называть»). «Отец» — это ведь прозвище. Даже обычай покрывать голову во время молитвы, — проявление страха перед неведомым, — имеет иудейские корни. А то, что в противоположность язычникам «римляне долго противились антропоморфизму», разве не напоминает иудейскую традицию избегать изображений Божьих? Если о. Мень и не называл приверженцев римского монотеизма евреями, то наверняка только из-за того, что ими они были не в общепринятом смысле этого слова. Я имею в виду их отличное от современного положение в обществе и приверженность архаичному варианту иудаизма — той самой «старой латинской религии» Варрона.

При этом нельзя исключать и язычество римлян. Но здесь надо иметь в виду, что язычниками они были лишь в том смысле, в каком слово «язык» означает «народ». Язычество на самом деле — «народная» религия, т. е. религия простолюдинов, плебса, а отнюдь не всего римского общества. В этом смысле становится понятной фраза о недоступности «монистической философии» «крестьянам Аациума».

Вот «крестьянский» политеизм и лег в основу шаблонных представлений о язычестве римлян, тогда как монотеизм взглядов верхушки, напротив, был потихоньку отодвинут в тень.

Полностью скрыть его все же не удалось. И отнюдь не только рассуждения, подобные приведенным выше, делают его очевидным. Имеются и другие свидетельства, более осязаемые, что ли. Весьма необычно с точки зрения общепринятых представлений о римской истории и религии выглядит, например, факт навязывания римлянам евреями культа некоего «Юпитера Сабазия», малоизвестный широкой публике.

«Согласно Валерию Максиму (Valerius Maximus), жившему в эпоху императора Августа, уже в 139 году до н. э. из Рима были высланы на родину иудеи и астрологи за то, что «пытались повлиять на умы римлян отправлением культа Юпитера Сабазия»…

Мы не знаем, откуда пришли упомянутые выше иудейские проповедники. Относительно термина «Юпитер Са-базий» также существуют разные мнения. Возможно, речь идет о каком-то иудеоязыческом синкретическом культе. Однако куда вероятнее, что Юпитер — это просто обозначение иудейского «Бога», а под Сабазием подразумевается Саваоф (от «цеваот» — воинство) или Шабат (суббота). Уже Теренций Варро (Varro, 116—27 до н. э.), блестящий римский ученый, отождествил Юпитера с иудейским Богом и с присущим ему жестким латинским здравым смыслом заявил: «Неважно, каким именем его называют, если подразумевается одно и то же»[40].

И это уже не итог умозрительных рассуждений, а сведения источников.

В связи со всем этим по-новому воспринимаются многие, кажущиеся незыблемыми, понятия. Это касается, в частности, идентификации патрициев и их роли в римском обществе. Становится понятным смысл высказывания А. Меня о том, что совершение ими обрядов «являлось знаком их господствующего положения».

Вот как трактуется этот вопрос в моей предыдущей работе.

«Теперь о патрициях. Все считают оных, наряду с всадниками, аристократией Рима. И это правильно. Но не все знают, что патриции были еще и жрецами, и отнюдь не жрецами языческих культов. Учитывая замечание о недоступности «монистической философии крестьянам Лациу-ма», можно смело утверждать, что они, как аристократы, были жрецами единобожия. И уже само их название говорит об этом. Патриции — учителя, отцы, или, лучше сказать, приверженцы Отца (Юпитер — Иу-патер, т. е. отец).

Это сближает их с иудеями. Даже не сближает, а прямо отождествляет. Считается, что термин «иудаизм» возник в древности из названия колена Иуды, наряду с коленом Вениамина, образовавшим народ Иудеи. Думаю, что это искусственная точка зрения. На самом деле, наоборот, колено Иуды своим происхождением и названием обязано жрецам, исповедующим веру в единого Бога, Деуса, т. е. Отца. От Деуса они и поименованы, а уже Иуда — от них. Иу-деи, т. е. приверженцы Отца-Деуса. Подобно патрициям с их Отцом-Иу-Патером или Дивус-Патером в трактовке Меня…

…Между прочим, из положения об иудеях, как жрецах Деуса, вытекает еще один очень важный вывод. Получает объяснение термин «иудаизм». Если иудеи — это почитатели Деуса, то и данный термин следует трактовать соответственно. А это значит, что его надо укоротить. Переусердствовали масореты в искусстве огласовок. Переборщили с гласными. «Иудаизм» на самом деле следует интерпретировать как «деизм». Да-да, тот самый деизм, который считают детищем более поздних авторов Ж. Бодена (XVI в.) и Э. Герберта Чербери (XVII в.) И если мы вникнем поглубже в суть этой «естественной религии», как его еще называют, то можем легко убедиться, насколько это верно.

Впрочем, религией деизм можно назвать с очень большой натяжкой. Дело в том, что он хотя и не отвергает важную роль Бога в деле строительства мироздания, тем не менее не предполагает его повседневного участия в жизни людей, минимизируя его функции. Бог в деизме — лишь создатель Вселенной. Все остальное — в руках человеческих. Сотворив мир и законы, которые следует соблюдать, Создатель словно завел часы, которые теперь тикают без его помощи. Поскольку Бог трансцендентен миру, т. е. находится вне его, постольку он непознаваем и индифферентен к происходящему в мире.

Нетрудно догадаться, что положение о Боге втиснуто в концепцию лишь для того, чтобы отдать дань традиции и только. Рационализм здесь граничит с атеизмом. По этой причине деизм наряду с родственными ему учениями — теизмом и пантеизмом, нередко причисляют к псевдорелигиозным системам мышления. От христианских мыслителей можно услышать даже обвинения деистов в богоборчестве. В том самом богоборчестве, в котором, между прочим, обвиняют и иудеев. Деистом, например, был Вольтер, выступивший с призывом «раздавить гадину», имея в виду католическую церковь[41].

То, что иудаизм в его ранней редакции, т. е. учение саддукеев, был тождествен деизму, не является такой уж тайной. Вот что пишет А.И. Осипов в книге «Путь разума в поисках истины», упоминая саддукеев в контексте повествования о деизме: «Так, иудейское учение саддукеев при полном соблюдении культа ветхозаветной религии отрицает важнейшие истины: существование духовного мира, души человека, вечность жизни (они «говорят, что нет воскресения, ни ангела, ни духа» (Деян. 23:8)). Саддукейство поэтому, находясь даже в системе религии, не является таковой, но оказывается очевидным материализмом и, фактически, атеизмом».

Но как совместить взгляды на Бодена и Чербери как на творцов деизма с представлениями о глубокой древности этого учения, вытекающей из тождества его с ранним иудаизмом? Нет ничего проще. Надо только допустить, что в трудах указанных авторов он лишь в очередной раз проявился. Что же касается названия деизма, которое родилось даже позже указанных авторов и по этой причине как будто не может совпадать семантически с более ранним по происхождению названием иудаизма, то на этот счет есть следующие соображения. Не исключено, что слово «иудаизм» было занесено в Библию задним числом более поздними переписчиками, уже знакомыми с деизмом»[42].

Становится очевидным, что Рим для евреев был отнюдь не тюрьмой и даже не просто родиной. Он был для них, что называется, «окучиваемой» территорией. Но, как мы увидим позже, господство «богоизбранных» проявлялось не только в религиозной сфере. О разносторонности еврейских интересов я уже говорил в связи с перечнем еврейских профессий в период, непосредственно предшествующий антиеврейским реформам Иннокентия III. Осталось лишь дополнить сказанное соображениями о направленности их деятельности в дохристианское время. Впрочем, об этом — в следующем разделе.

Все это не означает, что библейская история об основании евреями государства Израиль на землях Ханаана из пальца высосана. Она правдива, но правдива лишь в той мере, в какой повествует о той самой империи, которую принято называть «древнеримской». Соответственно и прообразом истории о распаде Израиля на Израиль же и Иудею вследствие поклонения его обитателей «чужим богам» послужила реальная история раскола этого самого «Рима» на западную и восточную части из-за рождения христианства и возникших по этому поводу разногласий.

История эта больше известна нам в виде «романа» о падении «Первого Рима» и образовании «Византии» или «Второго Рима». (Собственно, слово «роман» и являлось первоначально названием римских хроник.) В этом «романе» обновленный за счет идей раннего христианства и уменьшившийся до размеров Иудеи Израиль представлен «Византией», появившейся как бы из ниоткуда и как бы не в связи с экспансией христианства. Просто Константину I, как объясняют историки, взбрело в голову перенести столицу империи из Италии в маленький городок Византий на Босфоре. Якобы варвары стали одолевать. Так и хочется спросить: а на Босфоре варваров разве меньше было?

Как бы то ни было, а страна иудейских «жрецов» превратилась в страну «греков», что становится очевидным не только по результатам сравнительного анализа историй двух государственных образований, но и благодаря бросающемуся в глаза сходству в написании слов «жрец» и «грек» (Greece).

Как видно, об истинной подоплеке постигших империю катаклизмов из самого «романа» о Риме догадаться трудно, не вспомнив библейскую историю. Так же нелегко понять без нее, что Первый Рим по сути и по расположению своей метрополии был больше Византией, нежели итальянским Римом, хотя и включал в себя последний. Римскую историю нельзя рассматривать в отрыве от библейской или объявлять какую-то одну из них фикцией. Обе они описывают, каждая по-своему, одно и то же явление.

Здесь следует внести уточнение. Древнеримская история — не единственный и не самый близкий к реальности оригинал библейской. Скорее это промежуточное звено в цепи прообразов. Настоящий оригинал — история крестовых походов. Крестоносцы — вот кто стал первичным прототипом римлян Тита, «замирявших» непокорную Иудею. Они же выступили и в роли «варваров-ариан», обрушившихся на многострадальный Рим — на самом деле византийский, конечно.

Именно крестоносцы, основавшие в Палестине Иерусалимское королевство, были представлены в Библии в виде израильтян, основавших после сорокалетних странствий по пустыне Синайской государство в той же Палестине. Не случайно в клермонской речи Урбана II промелькнуло упоминание о земле, «текущей молоком и медом» («Начните путь к Святому Гробу, исторгните землю эту у нечестивого народа, землю, которая была дана Господом нашим детям Израилевым и которая, как гласит Писание, течет млеком и медом»), заставляющее вспомнить слова призыва Моисея к завоеванию Ханаана: «Я… иду избавить его (народ Израиля) от руки Египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед». [Исх. 3:8].

Кстати, упоминание о «детях Израилевых», под которыми в тексте подразумеваются те же римляне-крестоносцы, также работает на версию об Израиле как копии «Рима», в данном случае — «Священной Римской империи», современницы Крестовых походов.

Здесь следует оговориться. Возможно, при написании «романа» о «древнем» Риме история Крестовых походов была использована лишь фрагментарно. То есть на самом деле древнеримская история — это все-таки отдельная история, но со вставками из хроник Средневековья. Думать так заставляет следующее обстоятельство. Если в сюжете о падении Первого Рима и рождении Византии речь идет о смене протоиудаизма (саддукеизма) ранним христианством (арианством), то накануне Крестовых войн Запад уже «дорос» до несторианства и камнем преткновения между ним и все еще арианской Византией стало пресловутое «филиокве» — последний этап эволюции христианства, по завершении которого оно (по крайней мере на Западе) приняло более-менее законченный вид. Именно в это время, — а это, по мнению историков, был 1054 год, — родилось то, что называется ныне католицизмом. Но в это же время оформился и окончательный разрыв Запада с Востоком, где идеи католицизма не нашли поддержки. «Фи-лиокве» обозначило водораздел между ветвями христианства, сохранившийся и поныне. Напомню, что тезис о «филиокве», фиксирующий возможность исхода Духа Святого и от Сына (filioque — «от Сына»), так и не был принят православной церковью.

То есть не исключено, что существовало два раскола — раскол между архаичным иудаизмом, лишенным идеи Спасителя в каком бы то ни было виде, и первоначальным христианством (арианством), и раскол между арианством и католицизмом (латинством). Первый породил современную, мессианскую, версию иудаизма с его синагогами, Устной Торой и многочисленными мидраша-ми, второй, будучи итогом ожесточенного сопротивления константинопольских патриархов внедрению «филиок-ве», стал прелюдией к Крестовым походам.

Но даже в этом случае временной разрыв между расколами не мог быть огромным. Больше верится в то, что Крестовые походы последовали вскорости после образования в северо-западной части Империи так называемых «варварских королевств» — на самом деле федератов того же Рима, наиболее могущественным из которых и поэтому позволявшим себе некоторые вольности в обращении с метрополией была Франция.

Уже пример с верованиями катаров, которые мало чем отличались от взглядов первоначальных христиан, ясно показывает, что прогресса в этой сфере на протяжении почти тысячи лет не было, а значит, не было и этой тысячи лет. Да и тот «факт», что на Западе почти пятьсот лет мирились с пребыванием Иерусалима в руках неверных («святой» город, как утверждают историки, вошел в состав Халифата еще в 638 году) и встрепенулись только после того, как сельджуками в 1077 году была захвачена Никея, также работает в пользу данной версии.

Как бы то ни было, а факт остается фактом: Рим был по сути еврейским, точнее, протоеврейским, несмотря на то, что в источниках еврейство Рима представлено диспорой, т. е. образованием, абсолютно чуждым римскому народу как в этническом, так в и религиозном плане. Еще раз повторю: евреи стали собственно евреями, т. е. инородцами и иноверцами по отношению к римлянам, только после утверждения христианства в качестве государственной религии Рима.

Если же учесть, что Рим — это метафора вселенско-сти (Рим = мир), то вскроется еще одна парадоксальная вещь: до того, как пальма первенства перешла к христианству, иудаизм в том или ином виде охватывал все народы.

Впрочем, это тайной уже является не для всех, судя хотя бы по следующему высказыванию: «Есть серьезные основания считать, что иудеями раньше были практически все. Отдельного такого народа в древности не было»[43].

Это выглядит парадоксально, но став евреями номинально, иудеи перестали ими быть по сути. Существо иудаизма настолько изменилось, что была даже утрачена его первоначальная, деистическая подоплека, благодаря которой он и получил свое название. Иудаизм из деизма превратился в теизм и лишь очень немногое напоминает в нем теперь старую веру. Даже названием своим фарисейство, т. е. новый иудаизм, символизировало акт обособления от архаичной имперской веры — акт превращения в секту[44]. В это же время (и никак не раньше) иудаизм стал обретать национальные черты.

Что касается происхождения взгляда на еврейство «древнего» Рима как на диаспору, то по этому поводу можно сказать лишь одно: не надо безоглядно доверять источникам. Слишком выгодной, как уже отмечалось, как антисемитам, так и сионистам, была идея представить евреев несчастными пленниками или изгнанниками из далекой Иудеи, т. е. чужаками в Риме, чтобы не возник соблазн переделать в соответствии с ней эти самые «источники».

К тому же и переделать понадобилось немногое: высшее сословие империи, коим изначально было еврейство, представляло собой замкнутую социальную группу, своего рода касту «неприкасаемых», селившуюся компактно и защищенную от простого люда Рима прочными стенами замков, «гетто», «сите» или польских «местечек». Противопоставить его в таком качестве этому простому люду (в том числе и в этническом плане) не составило большого труда.

Так и возник нелепый симбиоз «проклятого жида» с «почтенным Соломоном» — «пленники» на руководящих должностях, «изгнанники», каким-то непостижимым образом держащие в своих цепких руках всю финансовую систему империи.

И все же с причинами ненависти к «богоборцам» мы так и не разобрались. Высшие сословия, конечно, во все времена заслуживали порицания. В конце концов именно из-за своей склонности к безудержной эксплуатации они и прекратили существование в ходе социальных революций. Однако дворянин, аристократ — это далеко не всегда плохо. Разработка и принятие законов, надзор за их соблюдением, защита рубежей Отечества, формирование духовности и культурных ориентиров — все это и многое другое, без чего невозможно нормальное функционирование государства, входило в сферу профессиональных интересов элиты.

Ясно, что не сама по себе принадлежность к власть предержащим сослужила нашим фигурантам дурную службу.

Чтобы понять, откуда все-таки ноги растут у антисемитизма, надо обратиться не ко всем этим возвышенным вещам, а к пункту о безудержной эксплуатации. Информация к размышлению: во время Великой Французской революции восставшие массы в Париже пытались разрушить статуи двадцати восьми израильских царей, украшавшие Собор Парижской Богоматери. Казалось бы, какое отношение французы имели к древним идолам? Чем они им не угодили? Какое отношение это имеет к установлению причин антисемитизма? Это станет ясно в ходе следующей цепочки рассуждений. Но для начала — поясняющий пример.

В книге Г. Конисского «История Русов» есть упоминание о некоем «пасочном сборе», взымаемом в Малороссии XVII века польскими властями. Правописание текста кажется далеким от совершенства, некоторые слова невозможно даже перевести, однако для понимания происходящего ценнее ничего нет.

«А для держащихся православія или Греческой религіи особая, сверхъ того, положена подать, похожая на дань Апокалипсическую, во дни Антихристовы описываемую; и для сего предъ праздникомъ Воскресенія Христова по всемъ городамъ и торжищамъ продаваемые мірянамъ обыкновенные на пасху хлебы, были подъ стражею урядниковъ Польскихъ. Покупающій пасху Уніять долженъ иметь на груди лоскутъ съ надписью: „Уніать”; таковой по-купаетъ ее свободно; не имеющій же начертанія того на груди своей платить дань по тинже (таньге, деньге? — Г.К.) и по половине ея оть хлеба, смотря по величине и ценамь техь хлебовь. Вь знатнейшихъ городахь и торжищахъ отдань сборь сей пасочный также вь аренду или откупъ Жи-дамь, которые, взимая дань сію безь пощады, располога-ли еще и число пасокь, какому хозяину сколько по числу семейства иметь ихь должно, и потому силою ихь накидали; а у таковыхь хозяевь, кои сами пекли пасочные хлебы, досматривали Жиды и ценили при церквахь на ихь освященіи, намечал все хлебы какь базарные, такь и вь домахь печеные, крейдою и углемь, чтобы они оть дани не угонзнули (увильнули? — Г.К.) И такь производя Жидовство надь Христіянами вь ихь собственной земле такую тяжкую наругу, сами между темь отаравляли (? — Г.К.) пасхи свои свободно и проклинали Христіань и веру ихь вь синагогахь своихь, на Руской земле устроенныхь, невозбранно; а Поляки темь утешаясь, все пособія и потачки Жидамь делали»[45].

Как видно, сбор сей имел целью отвратить малороссов от православия и возжечь в них любовь к униатству. Но главное не это. Отрывок выявляет истинную причину ненависти к евреям. «Богоизбранные» вдобавок ко всем своим многочисленным заслугам занимались еще и откупом налогов, мытарством — занятием, ставшим впоследствии синонимом причинения мучений («мытарить», то есть «мучить»). Понятно, что на теплые чувства со стороны объектов этих деяний они не могли рассчитывать. Можно сказать даже больше: откуп налогов стал той красной чертой, перейдя которую, еврейство на долгие годы вперед обеспечило себе имидж «племени Антихристова».

Что особенно любопытно, «племя» это выступает здесь в совершенно нехарактерной для него роли — в роли силы, способной склонить самые буйные головы. Можно представить в обличье грозного откупщика кого угодно, только не пейсатого Мойшу с Талмудом и счетами под мышкой. Ибо откуп налогов — это даже не их сбор. Сборщик налогов просто выполняет задания власть имущих, пользуясь их покровительством и военной поддержкой, для чего, наверное, ему достаточно иметь только указанные счеты и бухгалтерскую книгу. Откупщик же собирает налоги на свой страх и риск, предварительно заплатив государству за право заниматься этим бизнесом. И для этого ему уже недостаточно обладать навыками счетовода, ибо бизнес сей достаточно небезопасен. Откупщик старался заработать сверх того, что было уплачено государству, и в большинстве случаев драл с налогоплательщика, что называется, «три шкуры». Понятно, что это связано было с риском получить соответствующий отпор. Если же учесть, что на военную поддержку государства ему рассчитывать не приходилось, то нетрудно представить, какими в действительности были его профессиональные навыки. Древние сообщества мытарей на самом деле представляли собой вооруженные до зубов банды и даже армии рыцарей (рутьеров, рейтаров, рейдеров; от «рейд» — военный поход за добычей). В традиционной истории они помимо прочего получили название «военно-монашеских орденов» — организаций, представляющих собой странное на первый взгляд сочетание миролюбивого жречества с воинственным всадничеством.

Такими и были в далеком прошлом евреи, точнее, израильтяне, поскольку и слово «еврей», и навеваемый им образ худосочного Мойши с Талмудом под мышкой отражают, скорее, современное состояние этого удивительного, многоликого сообщества. Самое замечательное здесь то, что, судя по отрывку, сообщество это обнаруживало следы былого влияния даже в XVII веке, когда, как нам рассказывают историки, об иудаизме в качестве мировой религии уже не было и речи и иудеи, заклейменные обвинением в «убийстве Христа», превратились в несчастный, отовсюду гонимый народец.

В свете этого становятся понятными и причины неистовства восставших парижан в отношении статуй израильских царей. Видимо, не такими уж и «древними» были эти «цари», как выясняется. Видимо, свежи еще были воспоминания об их лихоимстве.

С этим согласны и другие исследователи: «Чем библейские цари не угодили революционерам, традиционная история не объясняет. Есть мнение, будто всякое упоминание о царях и королях приводило людей в ярость. Вот они и пытались достать эти статуи. Если даже согласиться с тем, что революционная стихия пробуждает в людях отнюдь не лучшие чувства, искусственность подобных объяснений очевидна. Скорее всего, толпа в те времена еще полностью воспринимала Израиль и королевскую династию как единое целое. 28 Израильских царей были в ее представлении предками свергнутого монарха»[46].

Но все это пока только рассуждения. Конечно, примеры из Средневековья и Нового времени весьма убедительны и даже простая экстраполяция их в прошлое дает неплохие результаты. Однако для полной убедительности недостает примеров непосредственно из самой «античности». Попытаемся же в истории, которая известна нам под названием «древнеримской», найти подтверждение «мытарской» сущности евреев.

Как я уже отметил, историки единодушны в подчеркивании абсолютной идентичности положения евреев в так называемой «античности» и Средневековье. Они это делают напрасно. Практически уже современная, сформированная по национальному принципу средневековая диаспора евреев вовсе не тождественна ее «античному» аналогу, на самом деле представляющему собой укрепленное поселение, за крепкими стенами которого мытари и жрецы прятались от народного гнева.

Выясняется также, что эти господа в этническом плане ничем от остальных граждан Рима не отличались, и если и назывались «евреями», а не «римлянами», то только по причине своей принадлежности к высшему сословию.

Это, конечно, не говорит о том, что они не являлись римлянами. Еще как являлись. Римляне, если рассматривать Рим как метафору вселенскости, мира, ведь это тоже «люди без Родины», как сейчас иногда называют евреев.

Если наша гипотеза верна и евреи действительно представляли собой администрацию империи, в функции которой помимо обращения туземцев в имперскую веру входил и сбор налогов с завоеванных территорий, то должны существовать какие-то проявления «еврейскости» в повадках и облике летописных сборщиков (откупщиков) налогов в Риме. Попробуем же их отыскать.

Вот что известно о римских откупщиках. Именовались они публиканами, т. е. ведающими государственным имуществом (от лат. publicum — общественное имущество). При всем том, что необходимость в сборе налогов существовала всегда, деятельность публикан часто с трудом можно назвать созидательной. Многие даже сравнивают ее с ограблением провинций. Дело в том, что пик этой деятельности пришелся на период республики, когда Рим представлял собой рыхлую конфедерацию городов-полисов, слабо связанных с центром, и наладить эффективное руководство провинциями в таких условиях не представлялось возможным. Уже само привлечение к сбору налогов частных откупщиков свидетельствовало о слабости системы и создавало огромный простор для злоупотреблений. Но выхода другого не было, чем и пользовались публиканы, стараясь не только оправдать вложенные суммы, но и извлечь из них барыш.

При этом говорить о какой-то особой алчности этих господ не приходится. Повторяю, само несовершенство системы, отсутствие действенного контроля со стороны центра создавало простор для злоупотреблений, тяготы от чего ложились целиком и полностью на плечи населения провинций.

Дополнительным стимулятором активности откупщиков являлись ограниченные сроки действия права на откуп. Сроки различались в зависимости от типа откупа. Право на откуп налогов обычно предоставлялось сроком на год. Понятно, что являясь по сути временщиком, не заинтересованным в процветании провинции, откупщик старался выжать из нее за этот период максимум возможного. Известно замечание Тита Аивия по этому поводу: «ubi publicanus est, ibi aut jus publicum vanum, aut libertas sociis nulla», что в переводе с латинского означает: «где откупщики, там либо право государства бессильно, либо союзники не располагают свободой».

Зачастую «подельником» публикан выступал наместник провинции или проконсул. Деятельность последнего также не была особенно регламентирована, что позволяло ему использовать служебное положение ради обогащения, часто — беззастенчивого. Тем более что жалованья в Риме проконсулам не платили. Видимо, считали их положение и без того достаточно почетным и выгодным. И действительно, провинция должна была содержать проконсула и его свиту за свой счет, предоставлять ему бесплатно услуги, транспорт и т. д., не говоря уже о всевозможных подношениях и подарках, не входящих в перечень официальных благ.

На деле, однако, всего этого было недостаточно и наместник в большинстве случаев становился соучастником бесчинств, совершаемых публиканами. Кстати, назначался он на эту должность опять-таки сроком на год, что делало его таким же временщиком, как и публикана.

В этой связке зачастую оказывались и судьи провинций. Это позволяло придавать видимость законности творящимся злоупотреблениям. По словам Диодора, в сообществе с судьями публиканы «делали то, что хотели, наполняя провинцию произволом и преступлениями».

Произвол этот касался не только сферы налогообложения. Публиканы брали на откуп не только налоги (vectigalia), но пошлины и сборы, например, портовый сбор (portoria). Брались на откуп также общественные подряды на строительство и поставку продовольствия. Самим же названием своим публиканы обязаны взятию на откуп государственного имущества, в том числе — земель (ager), пастбищ (scripturae), рудников (metalla), соляных варниц (salinae).

Из чего складывался доход публикан? Это не такой простой вопрос, как кажется. Силой оружия выбить из провинциала больше положенного на самом деле было задачей не из легких. И не только из-за того, что у туземцев тоже было оружие. В Риме все-таки существовал закон и откупщики при всей их алчности не могли (во всяком случае не имели права) изымать налогов на сумму, превышающую их взнос в государственную казну. Для обогащения, если судить по косвенным данным, использовались другие источники дохода. В числе таковых в первую очередь следует назвать кредитование неплатежеспособных клиентов. В этом случае плательщик получал отсрочку платежа (налоговый кредит), а откупщик — проценты.

Откуп, таким образом, порождал ростовщичество.

Впрочем, характерно все это скорее для эпохи империи, когда положение провинций несколько улучшилось и была введена государственная монополия на сбор податей. По словам Уильяма Смита, «некоторые виды доходов, ранее отдававшиеся публиканам, теперь собирали специальные чиновники, назначаемые императорами»[47]. Деятельность публикан не была прекращена, но за нею был установлен более жесткий контроль. Императоры стали издавать эдикты, направленные против их своеволия. Были введены штрафы за взимание налогов сверх положенной суммы и за применение насилия.

В этих условиях поиск альтернативных откупу источников дохода для публикан стал жизненной необходимостью.

Одним из таких источников помимо ростовщичества стала работорговля. Злостный неплательщик налогов продавался в рабство. Вот вам и побочный доход. Работорговля порой достигала такого размаха, что это даже вредило государственным интересам. Тот же Диодор отмечает случай, когда Никомед III Вифинский не смог прислать вспомогательные войска Марию для отражения нападения кимвров, сославшись на то, что многие из его подданных были обращены в рабство публиканами.

Что касается ростовщичества, то не следует связывать его возникновение лишь с имперским этапом Рима. Оно изначально практиковалось публиканами. Как уже отмечалось, право на откуп государственных доходов продавалось в Риме на торгах. Сама же деятельность по откупу регламентировалась цензорскими законами. «Однако, — замечает Уильям Смит, — народ и сенат иногда изменяли условия, установленные цензорами, ради того, чтобы получить кредит у публиканов». Из того же источника можно почерпнуть сведения о том, что «еще во время Второй Пунической войны, после битвы при Каннах, когда эрарий был полностью истощен, публиканы ссудили государству значительные суммы денег с условием возврата после окончания войны»[48].

При всем этом кредитование, не будучи основным источником дохода, не достигало в республиканском Риме такого размаха, как в имперскую эпоху.

Получается, и кредитование, и работорговля всегда выступали либо в качестве рудиментов откупа, либо в качестве занятий, сопутствующих ему. В то же время известно, что испокон веков это были излюбленные виды бизнеса евреев. Выводы можете сделать сами.

Не мешало бы поближе познакомиться с верой публикан. На первый взгляд, не совсем уместный интерес, если учесть, что публиканы, как и вообще римляне, по умолчанию полагаются язычниками. Но не все так просто. Если наша версия верна и публиканы — это и есть древние евреи, то они должны были исповедовать что-то вроде иудаизма саддукейского толка. Древнеримская история об этом по понятным причинам умалчивает. Зато в истории Средних веков (VII–IX вв.) можно найти сведения о вере близких им по названию… павликиан.

Предчувствую хор возмущенных голосов. Считается, что название этой секты произошло от имени апостола Павла, на учение которого опирались в своих воззрениях участники секты. Уже одно это (я даже не говорю о расхождении в датах) ставит под сомнение версию о связи ее названия с названием римских налоговиков, происшедшим от другого корня (publicum — общественное имущество).

Однако об опоре на учение Павла говорится как-то неуверенно. В ряде случаев подчеркивается, что это всего лишь предположение. А иногда название секты производят не от имени сподвижника Христа, а от имени армянина Павла — одного из последователей основателя секты Константина-Сильвана.

То есть комментаторы откровенно путаются в показаниях.

Есть еще один нюанс, на основании которого осуществляется привязка павликиан к ап. Павлу. Это совпадение вторых имен некоторых руководителей секты с именами сподвижников апостола. Комментаторами это выдается за сознательное присвоение этих имен в их честь. Есть, однако, повод для сомнений в этом. Ведь у Павла, согласно официальным данным, было двадцать четыре сподвижника, но лишь имена троих из них — Сильвана, Тихика и Тимофея (Эфесского) — были зафиксированы у вождей павликиан.

По степени немногочисленности когорты «тезок», видимо, надо говорить о простом совпадении имен, а не о сознательном их присвоении в честь соратников Павла.

О тождестве или хотя бы о преемственности самих учений Павла и павликиан также говорить не приходится. Многим это дает повод говорить, что павликиане если и отталкивались от взглядов апостола, то основательно их при этом извратили.

В действительности же их вероучение не только с доктриной Павла, но и вообще с христианством (особенно в его современной редакции) имеет мало общего. Да, его выдают за христианство в официальных кругах, но это имеет, скорее, политическую подоплеку. Когда иудаизм перестал был мировой религией, христиане принялись выкорчевывать все, связанное с ним, из анналов истории. Многие проиудейские взгляды были зачислены в разряд христианских или на худой конец раннехристианских. Тем более что сделать это оказалось совсем не трудно. Между ранним христианством и иудаизмом, не обросшим еще Устной Торой и мидрашами, пролегает такая тонкая грань, что обнаружить ее порой не представляется возможным. Этим и пользуются фальсификаторы в целях возвеличивания христианства и удревления его истории. (Впрочем, сейчас надобность в апологетике христианства отпала и комментаторы просто идут по накатанной дорожке.)

На самом деле взгляды павликиан хотя и не совпадали слово в слово с ранней иудейской доктриной, явились все же результатом монотеистического, проиудейского брожения умов. Того самого брожения, на почве которого произросли различные гностические учения, манихейство, маркионитство, ереси катаров и патаренов. На этой же почве, к слову сказать, зародилось и раннее христианство, но оно гораздо дальше других шагнуло вперед по пути преобразования образа Христа, а потому не может считаться проиудейским.

Что касается особенностей павликианства по сравнению с иудаизмом, то они не столь существенны, как это полагают те, кто судит об архаичном иудаизме по его современной версии. Не хочется повторяться, но в те времена он был другим и не факт, что очень непохожим на пав-ликианство. Если же и были какие-то особенности, то их надо отнести на счет издержек устной традиции, во многом благодаря которой и распространялся ранний иудаизм. Ведь письменность в те времена была неразвитой. Эра книгопечатания еще не наступила. Поэтому единой, официальной версии вероучения скорее всего не было. Были его вариации, различающиеся в зависимости от области распространения и особенностей восприятия проповедников. Даже о саддукейском иудаизме, который считался официальной идеологией Иудеи храмового периода, мы не имеем целостного представления и можем судить о нем не напрямую, а лишь по обрывкам фраз из Библии да замечаниям оппонирующих ему писателей вроде фарисея Иосифа Флавия (ок. 37 — ок. 100).

И пусть никого не вводит в заблуждение якобы дуалистическая направленность учения павликиан, несовместимая с иудейским монотеизмом. Как и в ситуации с катарами, «дуализм» как раз и был той искусственной ширмой, которая прикрывала проиудейскую направленность секты. Понятие о «Демиурге» как творце материального мира, используемое павликианами наряду с понятием о «Всеблагом Боге», в несколько видоизмененном виде (satan) присутствует и в иудаизме, абсолютно не нарушая при этом его общий монотеистический дух. Павликиана-ми, так же, как и маркионитами, по соседству с общиной которых в армянской Самосате, кстати сказать, родился и вырос первый проповедник павликиан, Константин, признается, что Демиург — не то же, что Бог, но лишь низшее по отношению к нему начало. Истинный же Бог — один. При этом он неведом и сокрыт, как и полагается старому иудейскому Богу. В диспутах с православными павликиа-не подчеркивали, что они веруют в того Бога, о котором Иисус говорил: «А вы ни гласа Его никогда не слышали, ни лица Его не видели» [Иоан. 5:37].

Чем не иудаизм с его трансцендентным, непознаваемым Творцом? Ту же ситуацию, кстати, мы наблюдали и в случае с римским Юпитером — верховным предводителем божественного пантеона.

Возможно, все это указывает на то, что поздние иудеи, как и ранние христиане, отошли от принципа иерархии богов, характерного для старого монотеизма, слив этих богов воедино и породив многочисленные противоречия, главным из которых является необходимость Всеблагому Богу в одиночку нести ответственность за совершаемые на Земле злодеяния.

Впрочем, далее распространяться об учении павлики-ан нет смысла. Оно по сути ничем не отличается от ката-ризма, которого я уже касался выше, а повторяться не хотелось бы. Тем более что духовная связь между взглядами павликиан и иудеев, как и отсутствие связи между названием павликиан и именем сподвижника Христа, уже налицо. Осталось лишь напрямую обнаружить в павликианах черты грозных налоговиков — публикан. И в этом плане гораздо продуктивней будет отвлечься от религиозных вопросов и заглянуть в историю павликианства как общественного движения.

Первое, что бросается в глаза при таком подходе, — это чрезвычайная воинственность участников этого движения, навевающая ассоциации все с тем же катаризмом. О том, что павликиане изначально представляли собой отнюдь не миролюбивую секту, говорит уже тот факт, что в районы их деятельности византийским императором Константином Погонатом в 684 году была послана карательная экспедиция с целью поимки и наказания основателя секты Константина-Сильвана и его единомышленников.

Последующие события и вовсе обессмысливают применение к павликианам понятия «секты». Руководитель экспедиции, Симеон, поймал и казнил Константина, но очарованный его вероучением, сам продолжил его дело под именем Тита. Видно, «дело» было не таким уж безобидным, потому что уже в 690 году следующий император, Юстиниан II, организовал еще одну экспедицию, которая закончилась пленением и казнью многих участников движения, включая самого Тита.

После этого между империей и павликианами повелась самая настоящая война, причем первая не всегда выходила из нее победительницей.

Можно было бы, невзирая на все это, объяснить нападки византийцев религиозными причинами. Мол, не выносили на дух императоры все то, что противоречило официальной доктрине. Но мы-то с вами знаем, что в любом религиозном споре всегда замешаны материальные интересы. Трудно представить, что необходимость несения огромных финансовых расходов по снаряжению карательных экспедиций могла возникнуть единственно в связи со скатыванием некой группы вольнодумцев на позиции дуализма. Кому какое дело до этого? Неужели в этом мог быть какой-то государственный интерес? Даже для того времени, когда религия имела для людей куда большее значение, чем сейчас, это, мягко говоря, нетипичная ситуация.

О незначительности религиозной составляющей в мотивации протестных движений прошлого можно судить на примере гуситских войн. Этот конфликт достаточно хорошо прописан в документах и не содержит неясностей, характерных для более ранних движений вроде павликианства. Поэтому его можно использовать как клише для расследования более запутанных исторических ситуаций. Так вот, несмотря на то, что в перечне проблем, поднятых последователями Гуса, немало связанных с религией, а само движение вполне справедливо причисляют к реформистским, в целом назвать гуситские войны религиозными не поворачивается язык. А все потому, что все то, чего добивались гуситы, включая даже религиозные реформы, в том или ином виде сводилось к мерам по осуществлению социальной справедливости и равенства.

Как иначе можно назвать, например, требование чаши, сводящееся к призыву причащать мирян не только хлебом, но и вином из чаши, на что имели право исключительно священнослужители (так называемое причащение «под двумя видами»)? А требование упростить литургию и вести богослужение на чешском языке разве не является в первую очередь выражением стремления к демократизации социальных институтов и только потом мерой религиозного характера?

Чисто религиозные проблемы, теоретизирование, конечно, занимали умы вождей движения, но основная масса протестующих была к ним индифферентна. В идеале целью движения было создание так называемого «общества равных», в котором последователи Гуса видели прообраз грядущего «Царства Божия». Идея, насчет религиозности которой также можно поспорить, ибо в ней больше от материалистического учения Маркса.

Справедливости ради следует отметить, что радикальное крыло гуситов — табориты — выступали против католицизма как такового, что можно счесть уже как подкоп под сущностные основы веры. Но даже тот упрощенный вариант религии, которым предполагалось заменить католицизм, ни в коей мере не являлся принципиально новым и оторванным от общей стратегии движения учением. Это был все тот же архаичный иудаизм, немного, впрочем, подредактированный, в соответствии с требованиями времени, но все такой же простой и внятный, каким он был и в более древние времена. Нечего и говорить, что в основе этой инновации, — а на самом деле возвращения к истокам, — лежало все то же, общее для всего движения, стремление к упрощению религиозных принципов и процедур, имеющее целью сделать их более доступными для народа.

Демократизацию общества наряду с его секуляризацией, по-видимому, надо считать главными целями протестных движений прошлого.

Почему же борьба павликиан с империей должна строиться на каких-то иных началах? Можно предположить, что напуская религиозного туману, навешивая на нее ярлык чисто религиозного конфликта, от нас что-то пытаются утаить, и это «что-то» как раз и есть подлинная суть павликианства.

Далее я попытаюсь показать, что этой сутью и была деятельность, связанная со сферой налогообложения и являющаяся типичным занятием публикан.

Основным аргументом, который подталкивает к такому выводу, является, как ни странно, армянское происхождение ереси. Кто такие армяне в прошлом? Рассказ о происхождении этого этноса обычно начинают с похождений неких «мушков», в XIII веке до н. э. осевших на Армянском нагорье, издревле заселенном урартами, лувийцами и хурри-тами. Мушки, они же фригийцы, будучи обитателями Балкан и представителями индоевропейской языковой семьи, привнесли в язык складывающейся нации свои особенности. Физический же облик армяне позаимствовали у более многочисленных хурритов. Когда же заходит речь о происхождении этнонима армян, то вспоминают царя Урарту Араму. Хотя больший интерес представляет версия о его восхождении к названию местности Арме (Уруму, Урме), расположенной в верховьях Тигра и населенной хурритами.

Такое вот несколько искусственное построение. Почему искусственное? Потому, что кроме имени царя Урарту, топонима Арме и территории весь этот винегрет из племен мало что связывает с современными армянами. Во всяком случае, в описываемом временном формате. Особенно забавно упоминание о мушках как носителях «протоармянского» языка. Эдак любой индоевропейский язык можно назвать «протоармянским». Ну, а хурриты — это настолько же «протоармяне», насколько и «протоазербайджанцы», например. (Впрочем, «проточеченцы» с «протодагестанцами» тоже подходят. Их языки входят в нахскодагестанскую группу, прародителем которой согласно современной классификации является хурритский язык.)

Рис. 1. Карта византийских фем

В любом случае простое указание на мушков или кого-то еще в качестве армянских пращуров вряд ли способно прояснить проблему, являясь, по сути, ignotum per ignotum, т. е. определением неизвестного через неизвестное. Хотелось бы получить о предках более развернутые сведения.

Давайте посмотрим на все это без псевдоисторических шор. Так ли уж важно обращение ко всем эти диковинным вещам, пусть даже и имеющим какое-то отношение к армянам, если пролить свет на проблему может «старая, добрая» и гораздо обстоятельнее освещенная в источниках история Византии?

Попробуем обратиться для начала к географии армянских поселений в Византийской империи (Рис. 1).

Из карты можно понять, что первоначально, в VII веке, византийская фема Армениак (Армениакон), населенная, как нетрудно догадаться, армянами (назаштрихован-ная область), представляла собой пограничье империи — ее восточную периферию. Такое положение в те смутные времена накладывало на проживающее там население определенные обязательства. Надо полагать, в первую очередь это должна быть готовность к отражению атак на рубежи империи варваров — арабов, например. Можно предположить, что такого рода готовность и явилась основой армянской национальной идентичности.

В более поздние времена фему Армениак потеснили на той же территории фемы Харсиан, Халдия, Колония и Севастия, но, думается, это не повлияло на профессиональные навыки, а следовательно, и на этническую принадлежность проживающих там народов. Ведь главным в их жизни по-прежнему оставалась борьба с восточным агрессором.

Армениак — не единственное место концентрации армян в империи. Юго-восточные рубежи также находились под их контролем. Имеется в виду так называемое Киликийское царство армян, которое можно увидеть на рис. 2 недалеко от Антиохии.

Рис. 2. Киликия на карте Византии

Таким образом, владения армян простирались «от моря до моря», выстраиваясь, по сути, в военный форпост империи в регионе — своего рода «армянскую дугу». На этом же рисунке можно видеть, что крайней восточной оконечностью Византии являлось княжество Васпуракан — опять-таки армянское.

Такая избирательность, — я имею в виду исключительно армянское присутствие на пограничных территориях, — подталкивает к выводам гораздо более смелым, чем даже ранее сделанное предположение о воинских наклонностях древних армян. Уж не военным ли сословием империи были эти люди? В эту версию прекрасно укладывается и их название: армяне — армейцы, армия. То есть армяне изначально не являлись самостоятельным этносом и даже не этносом вообще. Этнически (если это слово вообще здесь уместно) это были те же византийцы (римляне), но составлявшие воинские подразделения империи.

Скорее всего, армия эта не была регулярной. Регулярные армии в полном смысле этого слова появились позже, в период владычества османов. Тем не менее армяне ревностно отстаивали интересы империи в восточном регионе. Во всяком случае, до того, как ими овладела крамольная мысль об отделении от империи, получившая дополнительный импульс в связи с началом крестовых походов. Тогда-то, а вовсе не в XIII в. до н. э., и состоялось рождение армян как этноса, и все эти армянские «княжества» и «царства» преобразовались в отдельное государство.

Но все это было потом. В империи же статус армян сводился исключительно к силовой составляющей. И это не просто умозаключение. Вот только два фрагмента из работы армянского историка Петра Хараниса «Армяне в Византийской империи», подтверждающие сказанное. Этого автора, кстати, трудно заподозрить в отсутствии убежденности в этничности древних армян и вековечности их истории.

«Два армянских военных поселения, как известно, существовали в западной Малой Азии в десятом столетии. Эти поселения были в Прине (Prine) и Платанионе (Platanion), которые, согласно Константину Багрянородному, поставляли армянские войска для экспедиции на остров Крит во время правления Аьва VI. Армяне, поселенные в феме Фракесиан, также участвовали в экспедиции на остров Крит в 949 году.

Именно через армию армянский элемент в Византийской империи проявил свое самое большое влияние (здесь и далее выделено мной. — Г.К.). Известно, что армянский элемент занял видное место в армиях Юстиниана. Армянские войска боролись в Африке, в Италии и вдоль восточного фронта. Они заняли также видные места в дворцовой страже. Прокопий упоминает по имени не меньше чем семнадцать армян-командующих, включая, конечно, Нарсеса Великого…

…В армиях Маврикия все еще находилось некоторое количество гуннов и ломбардов. Там же мы находим булгар. Но армянский элемент был доминирующим. В этом отношении Себеос — один из драгоценных источников информации. Он пишет в связи с войной, которую Маврикий предпринял против аваров после 591: Маврикий приказал собраться всей армянской коннице и всем благородным нахарарам, искусным в бою и ловким во владении копьем. Он приказал также, чтобы многочисленная армия была воспитана в Армении, армия, составленная из солдат-добровольцев хорошего телосложения и организованная в регулярные корпуса и армии. Он приказал, чтобы эта армия пошла во Фракию под командой Мусе-ля (Мушега) Мамиконяна для борьбы с врагами империи. Эта армия была фактически организована и боролась во Фракии. Мамиконян был захвачен и убит, после чего было заказано увеличение армянской кавалерии в 2 000 человек. Эту военную силу также послали во Фракию. Ранее, во время персидских войн, основные армянские контингенты под командованием Иоанна Мистакона действовали на восточном фронте. В 602 году Маврикий выпустил следующий указ: «необходимо, чтобы Армения поставила империи 30 000 кавалеристов в качестве дани. Тридцать тысяч семей должны быть собраны и направлены во Фракию». Приска послали в Армению, чтобы выполнить этот указ, но прежде, чем его выполнить, произошла революция, которая свергла Маврикия, при этом указ, очевидно, не был проведен в жизнь. Интересно наблюдать корреляцию числа конницы с числом семей, которые должны были быть трансплантированы во Фракию. Каждая семья, очевидно, предназначена была для снабжения одного кавалериста, и без сомнения каждая семья должна была получить определенную землю. Здесь у нас, возможно, есть указание на то, что Маврикий стремился расширить систему военных сословий во Фракии. При этом очевидно, что при Маврикии Армения стала основным источником рекрутов для византийской армии.

То же самое было при василевсе Ираклии армянского происхождения, который также в большей степени привлекал людей с Кавказа — лазов, абасгов, иберов, а также хазар. В течение всего седьмого столетия действительно армяне были одним из самых видных элементов в византийской армии. И если к концу седьмого столетия завоевание Армении арабами мешало поставкам новых рекрутов империи, армяне тем не менее продолжали занимать важное положение в армии, умирая за нее. Это было не только потому, что некоторые армяноговорящие земли оставались в пределах границ империи, но и потому что значительное число армян было объединено в ее новую военную организацию»[49].

Красноречивей о предназначении армян в империи не скажешь. Становится ясным, что к последним можно отнести все то, что говорится о сословии римских всадников. И вот еще что. Вдруг обнаруживается, что название Армении удивительным образом созвучно названию Византии (Романия — А-Романия — Армения). В данном контексте это уже нельзя объяснить простым совпадением.

Византийскую идентичность армян можно обосновать и другими соображениями. Я уже указывал, что слово «Рим» имеет несколько взаимосвязанных значений. Будучи прочитанным наоборот, т. е. по-арамейски, «Рим» превращается в «мир». Но «мир» — это не только «универсум», «вселенная». Это еще и религиозная паства — потребитель духовной пищи, поставляемой клиром. Рим, как империя, и был такой паствой.

На этом список значений не заканчивается. В своем обычном написании (Ромея) название империи напоминает слово «армия» (А-Ромея). И Рим в целом действительно представлял собой военную организацию, возглавляемую монотеистическим духовенством. То есть центр (Вечный Город, Константинополь с окрестностями) являлся средоточием клира, жречества, а по периферии (речь в данном случае о восточных рубежах) располагалась армия (Армения), она же паства.

Логично предположить, что периферия эта, т. е. армия, в силу отдаленности от центра была подвержена центробежным тенденциям, нередко приводившим к открытой борьбе за независимость. По сути это была борьба паствы с клиром за гегемонию (или за равноправие), которую мы рассматривали выше на примере гуситских войн.

Но и это не все. Я не случайно предпринял экскурс в «далекое», «довизантийское» прошлое армян. При всей искусственности и расплывчатости данного построения в нем можно обнаружить и реалистические моменты, причем весьма полезные для нашего исследования. Таково, например, название местности на Армянском нагорье, ставшей пристанищем для ищущих отдохновения мушков и расположенной по соседству с областью Арме. Это название Мелитена и его сходство с латинским словом militia, т. е. опять-таки «армия», трудно не заметить. В особенности, если рядом находится область, название которой можно перевести аналогично. Здесь можно упомянуть, что «мелитенцами» (Μελιττήνιοι) называли армян древние греки еще до того, как стали называть их армянами.

Впрочем, название «Армения» не вытеснило древнего наименования армянской территории. По сведениям Дьяконова, «столицей XIII сатрапии («Армении») при Ахе-менидах в VI–IV вв. до н. э… был Мелид (Малатья)».[50]Мелид — так называли Мелитену при персах. Мелитена в виде княжества существовала и при крестоносцах, будучи со временем присоединенной к Эдесскому графству. Нынешняя Мелитена — это турецкий город Малатья.

Но вернемся к истокам. Есть еще один народ, появившийся на армянском нагорье вместе с мушками — уру-мейцы. Не исключено, что это другое наименование тех же мушков. Так по крайней мере считает И.М. Дьяконов[51]. Обращает на себя внимание поразительное сходство данного этнонима с названиями одновременно армян и римлян. Урумами, т. е. римлянами, в тюркоязычной среде принято называть греческое население мусульманских государств. Так же именуются и потомки армян, принявших халкидонское вероисповедание и со временем эллинизировавшихся.

Тождество ранних армян (урумейцев) и римлян, несмотря на свою кажущуюся хронологическую абсурдность, становится все более очевидным.

Имеется, правда, одно препятствие для получения в этом полной уверенности. Разница в языках. Считается, что она существенна, несмотря даже на то, что языки мушков и урумейцев принадлежали, как и древнегреческий, т. е. римский, к индоевропейской языковой семье. Не исключение здесь и современные версии языка армян — армянский и древнеармянский (грабар). Несмотря на принадлежность к той же семье, они не примыкают ни к одной из ее ветвей и выглядят в ней изгоями.

Однако во всех этих наработках современных лингвистов есть повод усомниться. Имеются признаки того, что самым древним общеупотребительным языком в Римской империи, ее lingua franca, был не древнегреческий, тем более не латинский, а арамейский, откуда, собственно, и его название — а-ромейский, т. е. римский.

Приглядимся внимательней к истории появления и использования этого языка на Ближнем Востоке. Считается, что первоначально арамейский был языком некой страны «Арам», под которой понимаются Сирия и Месопотамия с прилегающими территориями. Населяли эту страну племена «арими». При этом подчеркивается, что как такового «арамейского народа» никогда не существовало и арамейский никогда не являлся языком какого-либо отдельного государства.

Считается, что язык этот стал распространяться на Ближнем и Среднем Востоке в конце I тысячелетия до н. э. благодаря торговле, быстро вытеснив употребляемые здесь финикийский, древнееврейский и другие семитские языки. В Вавилонии и Ассирии он заменил собой аккадский. В период наибольшего расцвета персидской державы Ахеменидов (VI–IV в. до н. э.) он носил название «имперского арамейского» и употреблялся в качестве койне на территории от Индии до Египта. Арамейский был распространен и в Римской империи. На нем проповедовал Иисус Христос. Правда, здесь статуса имперского языка ученые его лишили, наделив таковым латинский.

Арамейский жив и по сей день. В настоящее время в Иране и Ираке, а также в США и Австралии, существуют секты мандеев, которые используют в богослужении священные книги, написанные на мандейском диалекте арамейского языка. Близки арамейскому говоры обитателей некоторых деревень в Сирии — большей частью христиан. Говоры эти считаются реликтами арамейского и составляют новосирийский или айсорский язык.

Как видим, арамейский живет и здравствует вот уже на протяжении трех тысячелетий.

Что из всего этого можно извлечь? Поражают, прежде всего, временные рамки функционирования языка. Три тысячи лет, из которых, как минимум, полторы тысячи приходились на имперскую фазу[52]. Не слишком ли много, если учесть, что среди других языков не нашлось второго такого долгожителя? Пережить практически без изменений четыре империи — ассирийскую, вавилонскую, персидскую и римскую — такое трудно себе представить. Так и хочется ужать их всех до размеров одной. Какой же?

Подсказку дает название родины языка (Арам) и его собственное название — «арамейский». Уж не Рим ли это? В том, что это именно так, убеждает и география указанных империй. Все они имели общую территорию на Ближнем Востоке, а две из них — персидская и Римская — включали помимо того еще и Малую Азию. Даже если придерживаться общепринятого мнения о четырех империях, это не помешает признать их различными фазами одной из них, Римской, которая и вошла в историю под названием «Арам». В этом случае временной разрыв между «империями», а на самом деле фазами (или ипостасями) одной и той же империи, представляется не слишком большим, что объясняет практическую неизменность языка в указанных хронологических рамках.

О том, что на самом деле арамеев надо рассматривать как ранних римлян, говорит и то, что они никогда не составляли отдельного этноса, представляя собой, по выражению ученых, «группу племен». Римляне — люди «мира» — ведь это тоже не этнос, а некий имперский интернационал.

Если теперь и в армянском обнаружить следы влияния (хотя бы в прошлом) языка арамеев, то тождество между армянами и римлянами станет практически очевидным.

На самом деле это задача не из трудных. Данные для ее положительного решения можно найти у того же Дьяконова. Правда, сам он высказывается по этому поводу несколько двусмысленно. Вот, например, отрывок из его работы, в котором связь между арамейским и армянским им как будто отрицается: «Между тем, в качестве возможных предков армян привлекаются этнонимы и топонимы аримов, Арме, Урме, урумейцев и т. п., а иногда даже и арамеев, — и если последние не пользуются популярностью в качестве кандидатов в предки армянского народа, то потому лишь, что они заведомо говорили на языке, неродственном армянскому (на семитском); если бы это было неизвестно, то не приходится сомневаться, что и они были бы гораздо шире привлечены к гипотетическому этногенезу армян, тем более что они были их соседями. Очевидно, что сходство названий должно быть подкреплено другими, более вескими данными, в противном случае полагаться на него нельзя»[53].

Если здесь «неродственность» арамейского армянскому не вызывает у автора сомнений, то в другом месте той же работы он уже не столь в этом категоричен: «Как показала А.Г. Периханян, в древнеармянском существует по крайней мере два пласта слов арамейского (семитского) происхождения. Более древний пласт восходит к одному из староарамейских диалектов Северной Месопотамии; это термины, в основном связанные с торговлей и ремеслом, а также канцелярские; они являются следом существования в Армении арамейских канцелярий, унаследованных от времен Ахеменидской державы, и тех торговых сношений, которые существовали между Армянским нагорьем и Месопотамией во второй половине I тыс. до н. э.; отчасти же эти термины были занесены арамейскими и еврейскими горожанами, переселенными в некоторые из городов Армении при Тигране Великом и Артавазде II, в 77–40 гг. до н. э. Более поздний пласт представляют собой слова церковно-книжного характера, происходящие из сирийско-эдесского диалекта арамейского языка, принесенные в Армению вместе с христианской церковью. Имеется несколько слов аккадского происхождения, попавших в древнеармянский язык, вероятно, через посредство либо тех же арамеев, либо урартов»[54].

Может показаться, что противоречия между отрывками нет, поскольку в первом из них речь идет о современном армянском языке, а во втором — о его древнем предшественнике. Однако совершенно очевидно, что это вариации одного и того же явления и разные подходы по отношению к ним являются неприемлемыми. То есть нельзя одновременно и признавать наличие арамейских пластов в древнеармянском и отказывать тому же арамейскому в праве считаться, как минимум, одним из предков армянского. В этом и состоит противоречие.

Таким образом, устраняется последнее препятствие на пути отождествления армян и римлян — разница в языках. Надо полагать, ее авторы «переборщили» с отбрасыванием в прошлое индоевропейских (латинской и греческой) фаз империи. Мотивация, думаю, понятна: «уд-ревление» истории, «освобождение» от семитского прошлого, несовместимого с притязаниями на «арийскую» исключительность.

Очевидно, сыграло свою роль еще одно обстоятельство. В среде лингвистов преобладает мнение о решающей роли языка в деле идентификации этноса. Положения «один этнос — один язык» придерживался и Дьяконов, если судить по приведенному выше утверждению о невозможности арамейского быть привлеченным «к гипотетическому этногенезу армян» на том лишь основании, что они с армянским принадлежат к различным языковым семьям. Отстаивание этого положения зачастую и приводит к ситуациям, когда различные фазы или проявления одного этноса ошибочно принимаются за разные этносы, как это и произошло в случае с римлянами и армянами.

На самом деле язык, так же, как, впрочем, и название, может быть идентификатором этничности лишь в комплексе с другими параметрами — географией, антропологией, культурой, религией, родом занятий и т. д. Если этнос сменил язык при неизменных прочих условиях, то это не значит, что он перестал быть самим собой. (Хотя на практике такое случается редко. Обычно хотя бы незначительно меняются и условия. Потому-то и возникает путаница.)

Если армяне суть военное сословие Рима, «армейцы», то и вышедшие из них павликиане должны быть замешаны на том же тесте. Это мы и увидели на примере их взаимоотношений с Византией, отнюдь не безоблачных и характеризующихся не религиозной полемикой, а именно военным противостоянием.

Говорить о павликианах как о религиозной общности, даже секте, тоже можно, но только вкупе с указанием на их основные занятия, коими в рамках империи были, если судить по армянам, контролирование пограничных территорий, обеспечение их процветания и защиты. Подтверждение этого можно найти у того же Петра Хараниса: «В десятом столетии, во время правления Иоанна Цимис-хия, значительное число павликиан было удалено от восточных пограничных областей и переселено во Фракию, более точно в районе вокруг Филипполя. Эти павликиане в большей своей массе были армянами. Немного позже, возможно в 988 году, армяне были заселены также в Македонии. Они были переселены из восточных областей империи Василием II, чтобы служить защитой против болгар и также помочь увеличить процветание страны»[55]. (Здесь «также» призвано помочь уяснению того, что павликиане во Фракии делали с армянами одно общее дело — контролировали пограничные территории, способствуя, тем самым, процветанию Византии.)

Собственно, это и есть уже нечто очень близкое к искомому доказательству причастности павликиан к сбору налогов на контролируемых территориях. Трудно представить себе контролирующий орган, не обладающий такой функцией.

Впрочем, примеры созидательной деятельности павликиан, — если можно так назвать деятельность, включающую налогообложение, — не столь многочисленны в сравнении с образчиками их духовного противоборства с Римом, отчего и сложилось о них превратное представление.

Памятуя об «армейском» происхождении павликиан, не составит большого труда распознать в них всадников. Ведь всадничество по сути — это региональная римская аристократия, призванная быть опорой имперскому центру, но далеко не всегда испытывающая по отношению к этому центру верноподданнические чувства и тяготеющая к сепаратизму. Чем не павликиане?

В этих условиях искомое тождество павликиан и пуб-ликан становится практически очевидным. Ведь понятия «всадник» и «публикан» почти повсеместно употребляются в качестве синонимов. А как иначе, если деятельность всадников, принадлежащих к классу управленцев, невозможно представить без сбора налогов — специфической функции публикан?

Собственно, само римское обозначение всадника, обеспеченного государственным конем (equites romani equo publico), уже включает в себя указание на его принадлежность к публиканам. В роли такого указания выступает здесь слово publico. Кстати, по его наличию можно судить и о существовании всадников иного рода. В самом деле, если есть всадник, обеспеченный государственным конем, то должен же быть всадник и без такового? И действительно, некоторые всадники заступали на службу со своим собственным конем, т. е. служили частным образом.

Их называли просто equites romani или equites romani equo privato.[56]

То есть слово publico являлось опознавательным знаком именно всадников первой категории, или всадников, находящихся на госслужбе. Их-то и называли публика-нами, в отличие от всадников equo privato, которые были просто «всадниками». Отличие между этими двумя категориями примерно такое же, как и отличие наших реестровых казаков от охочекомонных.

Впрочем, даже если больше доверять ранее озвученному толкованию публикан как лиц, коим доверено распоряжаться государственным имуществом (publicum), в том числе взимать налоги, их связь со всадниками не станет менее заметной. Ибо, повторяю, всадники, как региональная управленческая элита, немыслимы без такого права.

Отождествлению павликиан со всадниками (публика-нами) не станет помехой даже тот факт, что всадническое сословие было ликвидировано еще в IV веке при Константине Великом, т. е. за три столетия до времени, которым датируется появление павликиан на исторической сцене. Тогда всадники были переведены в разряд сенаторов. На самом деле реформа коснулась этого сословия лишь как юридического понятия. Ведь региональная аристократия, коей по сути, а не по формальной принадлежности, были всадники, никуда не делась. Она просто стала соответствовать своему названию. Я имею в виду не латинское ее название (eques, equites), происшедшее от латинского же названия коня (equus) и обозначающее, как уже говорилось, римского гражданина, служащего в коннице, а именно русское слово «всадник», этимология которого на самом деле далека от «лошадиного» смысла.

Дело в том, что при более пристальном рассмотрении вместо кавалериста в этом слове скорее угадывается «посадник», т. е. лицо, «посаженное» на должность управляющего провинцией, наместник, — роль, типичная для всад-ничества во все времена. Интересно, что именно русский язык зафиксировал общую корневую основу этих слов («всадник» и «посадник»), донеся до нас подлинное значение всадничества.

Но он зафиксировал и еще кое-что, чего не уловил латинский. Я имею в виду сходство слов «садить», «насаждать» со словами «судить», «осуждать».

Можно было бы не обратить на это сходство внимания, если бы слово «посадник» не обнимало оба этих понятия, заставляя думать об их глубинной связи. Посадник — это ведь не только лицо, «посаженное» на должность управляющего, но и чиновник, наделенный в том числе и судейскими функциями, т. е. судья в широком смысле слова.

Подобное толкование зафиксировано и в Библии, где судьями назывались не только лица, призванные разбирать дела по закону, но и региональные правители. В библейской «Книге Судей» судьями называются вожди, которые после смерти Иисуса Навина до периода царей руководили Израилем. В узком смысле слова, т. е. в качестве лиц, способствующих единственно отправлению правосудия, судьи выступают лишь в догосударственный период Израиля, когда они были призваны Моисеем по совету его тестя Иофора.

Сращивание всадничества с судейством имело место и в Римской истории. Роль судей, о чем пойдет речь ниже, всадники исполняли в период поздней республики.

Закономерен вопрос, возникающий в связи со всем этим: почему родной язык Рима — латинский — не отразил единство корневой основы слов «всадники», «посадники» и «судьи»? Случайность? А может, он для Рима не такой уж и родной?

Впрочем, латинский донес до нас другое, не менее, а может, и более важное свидетельство. И здесь мы вплотную приблизились к решению вопроса, предварившего и, собственно говоря, спровоцировавшего дискурс о подлинной роли павликиан в истории Византии. Напомню, задача состояла в том, чтобы увидеть проявления «еврейскости» в повадках и облике римских налоговиков — пуб-ликан, утвердившись, тем самым, во мнении о сословном характере архаичного еврейства, а заодно и определившись с причинами всеобщей неприязни к «овцам Израилевым».

Так вот, латинский язык донес до нас не просто намек, но прямое указание на то, что еврейская нация сформировалась на базе сословия римских всадников, одним из атрибутов которого наряду с функцией сбора налогов было право судить и миловать.

В 123–121 гг. до н. э. Гаем Гракхом были проведены в сенате два закона, упрочивших положение всадников в Риме. Видимо, со стороны этого сословия он рассчитывал на поддержку в борьбе с сенатом. Так вот, согласно первому из этих законов всадникам было передано право быть судьями как в уголовных, так и в гражданских процессах, ранее являвшееся прерогативой сенаторов. Второй закон, так называемый lex Sempronia de provincia Asia, наделил всадников исключительным правом на откуп десятины, которой облагались земледельцы провинции Азия (имеется в виду Малая Азия).

Законы эти подняли статус всадничества на небывалую высоту. Без преувеличения сорокалетие между Гракхом и его преемником Суллой можно назвать «золотым веком» этого сословия. В это время были накоплены капиталы, обеспечившие процветание и престиж всадников на многие последующие годы. И, забегая немного вперед, отмечу: последствия этого закона ощущаются и сейчас.

Правда, с приходом к власти Суллы (82 г. до н. э.) права всадников были несколько урезаны. Последний отнял у них суды в пользу сенаторов. Но уже в 70-е гг. положение было частично исправлено. Закон претора Котты, поддержанный Гнеем Помпеем, возвратил всадникам возможность быть присяжными заседателями. Две трети последних согласно этому закону должны были состоять из всадников и лишь одна треть — из сенаторов. Причем треть всаднической квоты принадлежала всадникам первой категории, т. е., как было установлено выше, публиканам.

Казалось бы, ничего особенного. Были всадники — и нет их. Какое это имеет отношение к теме? Но если присмотреться к названию первого из перечисленных законов, приравнявшего всадников к судьям, то можно разгадать тайну, над которой без преувеличения столетиями бьются исследователи. Я имею в виду происхождение еврейских капиталов и само происхождение еврейства. И вот это уже самым непосредственным образом касается темы.

А назывался этот закон lex Sempronia judiciaria, где третье, до боли знакомое нам слово является на самом деле «древнеримским» обозначением судей или судейской власти. То есть «закон Семпрония о судьях» являлся одновременно и законом об иудеях, которыми, как выясняется, и назывались судьи в Древнем Риме. Еще одно подтверждение того, что последний как раз и был библейским Израилем.

Так что, если хотите узнать о происхождении еврейских капиталов и самого еврейства — обращайтесь к римской истории. Живы, оказывается, всадники. Не погибли «овцы Израилевы». Поистине, вечную жизнь подарили им законы Гракха и Котты.

Так незаметно мы и подобрались к искомому еврейству катаров. Ведь павликиане, на поверку оказавшиеся публиканами, т. е. судьями, т. е. иудеями, считаются их предшественниками. Одновременно появилось и осознание того, что катары были еще и одними из последних рим-лян-имперцев в отличие от тех, кто положил конец их господству на исторической сцене. Я имею в виду французов. Последние на порядок дальше катар отстояли от цивилизационных основ Рима и от связывающей его подэтносы древнеиудейской духовности. Да и политически французская держава всегда стояла по отношению к империи некоторым особняком. Нелестное прозвище «северных варваров», под которым французы стали известны в более ранней истории, было получено ими вполне заслуженно.

Можно, конечно, связать французов с Римом посредством Каролингской империи, в которой многие видят их прошлое и в которой можно узреть некое продолжение Рима, но это будет большой натяжкой. Согласно официальной (причем далеко не идеальной) версии Карл Великий был коронован в качестве императора римского папой Львом III в 800 году[57]. Но даже в этом, достаточно спорном случае французы не выглядят римлянами. Союз империи Карла с Римом был настолько зыбким и обманчивым, что недолго охватывал все ее части. После раздела империи по Верденскому договору римская императорская корона лишь весьма непродолжительное время побывала у Карла II лысого, короля Западно-Франкского государства (будущей Франции). Правопреемницей древнего Рима и империи Каролингов считается не Франция, а оттоновская Священная Римская империя, ядром которой стало Восточно-Франкское королевство (будущая Германия). Хотя и эта была империей скорее самопровозглашенной.

Таким образом, причисление французов к римлянам является своего рода бахвальством: римлянами они были липовыми, в лучшем случае — «новыми». Да и самого Карла Великого нельзя назвать французом. Он олицетворял собой все европейскую общность. Альбигойские войны приобретают, таким образом, совсем иной оттенок, чем тот, который им придается официальной историографией. Это не поход римлян (если иметь в виду силы, собранные под эгидой папы римского) против схизматиков, а совсем наоборот.

Это и не «воссоединение» Франции: никогда Окси-тания Францией не являлась. Принадлежность ее к государству Карла лысого на самом деле — всего лишь хронологическое недоразумение. До присоединения Оксита-нии в результате Альбигойских войн Францией назывался лишь регион, непосредственно примыкавший к Парижу — Иль-де-Франс. «В более широком смысле «Франция» также включала территорию, расположенную между Ауарой, средней частью Меузы и Шельдой, но земли к югу от Луары и Центрального массива, а также все Средиземноморское побережье, существовали отдельно. До конца XIV века путешественники, направлявшиеся на север из Тулузы или Авиньона, считали, что идут во Францию, а не перемещаются в ее пределах»[58].

Нельзя утверждать, конечно, что и катары были римлянами в чистом виде. В позднеантичной истории они изображены вестготами, т. е. изначально такими же варва-рами-арианами, как и сменившие их франки. Но их арианство, пересаженное на римскую почву, было, возможно, ближе к религии Рима (имеется в виду дохристианский Рим), чем даже византийское православие, утратившее к тому времени под влиянием Запада свою протоиудейскую, т. е. по-настоящему римскую первооснову, и превратившееся в другую разновидность того же арианства.

То есть, несмотря на принадлежность катар и византийцев к одной, римской культуре, между ними не могло не существовать разногласий. Константинополь временами не чурался даже ренегатского преследования павлики-ан (тех же катар) и богомилов — приверженцев веры пра-отцев, балканских сподвижников катаров.

Даже изначально, без учета пролатинской переориентации Константинополя, религия всадников-катар неминуемо должна была отличаться от религии центра, являвшегося средоточием жрецов-патрициев. Таковы законы жанра: паства часто противостоит клиру в духовном плане.

А все потому, что эта паства, в отличие от клира, подходит к религии упрощенно, рационалистически. Она отвергает не только саму актуальность посреднической миссии духовенства, но и основные догматы веры, усложняющие ее понимание.

Так, катарами, как и другими «еретиками», отвергалась двойственная природа Христа — основной компонент латинского христианства, вносивший в него немалую толику иррационализма. Христос, если катары его и признавали, был в их понимании ангелом, лишь принявшим облик человека, дабы указать человечеству путь спасения. В этом Христе виден, скорее, гностический символизм, нежели христианский.

Двойственность природы Христа не была воспринята в полной мере и единоутробным с катаризмом православием: Христос в нем не стал равным Богу из-за невозможности исхождения от него Святого Духа. Арианское отрицание его божественной сущности так и не было до конца преодолено.

Как бы то ни было, а именно катар можно считать самыми верными хранителями традиций древнего, дохристианского Рима. Получается, именно с гибелью последнего катара, а вовсе не с гибелью Ромула Августула, произошло окончательное падение Рима. Точнее, западной его части, поскольку восточная продолжила свое существование на Русской равнине. Разрушение же Иерусалимского храма, ознаменовавшее конец иудаизма в качестве мировой религии (только теперь начинаешь понимать причины того упорства, с которым эта вера называется «мировой религией»), и гибель Римской империи под ударами герулов Одоакра, были лишь виртуальными копиями настоящего упадка Рима, или, возможно, его стадиями, сильно разнесенными во времени.

Так вследствие неверной датировки история Крестовых походов обрела вторую жизнь в так называемой «античности».

Допускаю, что данные рассуждения кому-то могут показаться надуманными. В этом случае можно воспользоваться выдержками из первоисточников. Оказывается, есть прямые документальные свидетельства справедливости сказанного. Я имею в виду в первую очередь сказанного в отношении тождества публикан и павликиан, закономерно повлекшего за собой выводы о «последних римлянах» — катарах. Публиканы ведь были представителями «древнеримской» цивилизации на «диком Западе», если вы помните.

Вот что можно прочитать по этому поводу в «Истории альбигойцев и их времени» Н.А. Осокина: «Около того же времени в тот же Лангедок были занесены с Востока сходные воззрения павликиан — секты, родственной сирийскому гностицизму, того же греческого происхождения, с теми же неоплатоническими началами, но потерявшей многое из манихейских преданий. Провансальские павликиане даже проклинали память знаменитых ересиархов древности, они предавали анафеме Скифиана, Будду и самого Мани. В Галлии они назывались публиканами»[59]. (Выделено мной. — ГК.)

Публиканы часто связываются с катарами и напрямую, минуя посредство павликиан. Вот, например, выдержка из статьи «Богомилы» в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона»: «Гораздо раньше, чем Константинополь был завоеван крестоносцами и взят турками, происходил обширный, хотя и тайный обмен мыслей между Востоком и Западом. Учение богомилов с Балканского полуострова перешло на Запад, вероятно, через византийскую Южную Италию. На Западе они назывались не богомилами и ба-бунами, а манихеями, публиканами (павликиане) (выделено мной. — ГК.), патаренами — в Италии, катарами — в Германии (отсюда Ketzer — еретик), альбигойцами — в Южной Франции (от города Альби), а также текстарантами (от tissarands — ткачи, по ремеслу)».

Или вот еще: «В 11 и особенно в 12 веках на западе в разных местах появилось множество сектантов. Их называли по-разному — манихеями, булгарами, публиканами, ткачами и прочими. Они же называли себя кафарами, так как свою секту считали истинной, чистой церковью, а в южной Франции называли себя добрыми людьми. Во время крестового похода в начале 13 века против еретиков южной Франции, кафаров, их называли альбигенсами, по их центру, городу Альби. Учение кафаров сходно с учением восточных павликиан и богомилов. Так как их также называли булгарами, публиканами (павликианами), с достоверностью полагают, что их секта была занесена на Запад из Болгарии, где был центр богомилов. Богомильские мысли могли легко привиться на Западе, так как их было удобно положить в основу оппозиции против господствующей церкви» (Тальберг. «История церкви»).

А в «Словаре иностранных слов, вошедших в состав русского языка», изданном в 1910 году под ред. А.Н. Чудинова, можно найти и вовсе безапелляционное и даже на первый взгляд дико звучащее утверждение: «Публиканы — небольшая секта XII ст. в Бургоньи». Вот, оказывается каково происхождение названия «Бургундия»: бургами, булгарами, называли балканских катаров — богомилов! Выходит, «бургунды» — это их официальное прозвище.

И еще одна выдержка, принадлежащая на этот раз современному автору: «Во Франции катаров в X и XI веках часто называли публиканами (искаженное павликиане), также болгарами, в некоторых местностях — ткачами (так как многие катары принадлежали к этому цеху), наконец, в 1181 году впервые является знаменитый термин «альбигойцы»[60].

Как видим, тождество публикан, павликиан и катар является на самом деле секретом Полишинеля. Остается только удивляться тому, с каким упорством отстаивается идея отнесения античности и Средневековья к кардинально различным историческим эпохам, ущербность которой особенно заметна на его фоне!

Загадочной в связи с вышесказанным выглядит роль «римских пап» в окситанских событиях. Будучи «римскими», они тем не менее вышли на тропу войны против таких же римлян — катаров, к тому же в союзе с «северными варварами» — французскими христианами. Возникает вопрос: зачем? Ну как же, — скажет историк традиционного толка, — они ведь тоже были христианами. Отсюда их неприятие катаризма. Вера оказалась сильнее родственных чувств. Прямо по Христу: «А кто любит мать свою и отца своего больше, нежели меня, тот недостоин меня».

Вроде бы правдоподобно. Но почему спустя без малого сто лет пап тех «христианнейшему» французскому королю пришлось брать в плен, пусть даже почетный? Я имею в виду так называемое «Авиньонское пленение пап», происшедшее в период между 1309 и 1378 годами. Как-то не вяжется это с предшествующими событиями.

Относительно пап того периода однажды даже прозвучало обвинение в ереси! Я имею в виду Бонифация VIII, которого в ереси и симонии (продаже церковных должностей) обвинил советник Филиппа IV Красивого (1268–1314) Гийом де Ногаре[61]. Дошло даже до избиения Бонифация в его резиденции в Ананьи! Рукой в латной перчатке папу ударил по лицу Скъярро Колонна, заклятый его враг и подельник Ногаре. (По другим данным, затрещину дал сам Ногаре, косвенным подтверждением чего является закрепившаяся за ним репутация «человека, давшего пощечину папе».) Не выдержав унижений, Бонифаций вскорости скончался.

Даже после этого Ногаре требовал от Климента V, первого авиньонского папы, признания Бонифация еретиком. Планировался даже так называемый «трупный процесс», т. е. ритуальный суд над его останками, извлеченными из могилы, с последующим их сожжением. До этого, правда, не дошло.

Такое упорство и жестокость порождают вопрос: не стояла ли за этими обвинениями реальная ересь?

Все это очень похоже на «дежавю»: кажется, что борьба с катарами не только не прекратилась с падением Мон-сегюра в 1244 году, но даже получила какой-то новый импульс. Как будто сработала машина времени, «отмотав» назад: папы, забыв о том, что они совсем недавно были вдохновителями походов против еретиков, вдруг сами стали еретиками.

Даже само мирское имя первого авиньонского папы — Раймон Бертран де Го — навевает соответствующие ассоциации. Вспомним, что практически все имена окситанских аристократов-катаров включали прозвище «Раймон» (Раймонд, Раймунд), совершенно нехарактерное для северных французов. Именно прозвище, потому что из факта его широкой распространенности среди византийцев в форме «Роман» следует, что ничем иным, кроме обозначения «римский» или «римлянин», оно не является. (Это, кстати говоря, лишнее свидетельство как минимум духовного родства византийцев и катар, принадлежности тех и других к единому «романскому» миру.)

Всему этому нет внятного объяснения. И еще один вопрос требует ответа: почему всевластие папства в Европе того времени вдруг обернулось его полной зависимостью от произвола французских монархов?

Да не были папы того периода христианами. И плен их — вовсе не пребывание в гостях у французского короля, а самое настоящее, хотя и почетное, пленение. Даже цель его понятна: перетянуть папство на сторону христианства, дабы создать новый, французский центр влияния взамен старого, имперского. Если совместить этот вывод с данными об окситанском происхождении авиньонских пап, то совсем недалеко становится до предположения о том, что в плен попали «катарские» папы. А ведь и такие были, как показывают источники[62].

Историки всеми силами пытаются выхолостить содержание понятия «плена» в данной смысловой конструкции («авиньонское пленение»), заменить его словосочетанием «вынужденное пребывание». С этой целью выдвигается и иное, помимо связанного с особой короля, объяснение случившегося. Будто бы небезопасно стало в Риме. По описаниям хронистов, «Вечный город» превратился в арену кровавых разборок между аристократическими группировками, наиболее заметными из которых были кланы Орсини и Колонна. Еще и Генрих VII, германский король из династии Аюксембургов, подливал масла в огонь своими попытками подчинить Рим своему влиянию. «Вечный город» обезлюдел и стал превращаться в огромный пустырь, непригодный для проживания. Дабы сделать отправление культа комфортным и безопасным, Климент V перенес папскую резиденцию в провансальский городок Авиньон, формально подчиняющийся анжуйской династии Неаполя и являющийся, таким образом, ленным папским владением. Брошенный на произвол судьбы, Рим, по слухам, вообще захирел и зарос бурьяном.

В подтверждение сей версии приводятся и факты. Вот, например, как живописует деградацию «столицы мира» того времени Ф. Грегоровиус: «Но если бы взор папы (Климента V. — Г.К.) получил дар пророчества, то он смутился бы, увидев страшные явления, вызванные его действиями: 37 лет спустя он увидел бы папу, своего преемника, оскорбляемого в своем, взятом приступом, дворце министром французского короля; святой престол, перенесенный в провинциальный город Прованса (Авиньон. — ГК.), и в течение семидесяти лет занятый французами, креатурами и слугами их короля, в то время как покинутый Рим превращается в развалины!».

Однако подобные «свидетельства» на фоне реальных событий того времени выглядят явным недоразумением. Папский Рим после успешного завершения освященных и инициированных им Крестовых походов, в том числе альбигойского, напротив, должен был находиться на пике своего могущества, что и подтверждается данными источников. Согласно большинству из них папство в это время пожинает плоды своих военно-политических успехов. По сути вся Европа платит дань Святому Престолу. О «руинах» даже речи быть не может.

Вот только один из примеров — эпизод с коронацией Генриха VII в Риме. Король таки овладел его частью в 1312 году. Непонятно только, зачем. Ведь если придерживаться версии о «запустении», несчастный город к тому времени должен был превратиться в развалины. Тем не менее короля это совсем не смутило. Он даже короновался среди этих самых «развалин». Как без тени смущения сообщают историки, Генрих был коронован императорской короной в Аатеранском дворце. Сообщается даже имя короновавшего его кардинала. Его звали Николо де Прато.

Только представьте себе: в покинутом руководством, «развалившемся» и «разграбленном» Аатеранском дворце обитает особа, не только поддерживающая функционирование Святого Престола, но и обладающая для этого соответствующими атрибутами, т. е. императорской короной, а если говорить о легитимности данной процедуры — то и соответствующими полномочиями, о наличии которых говорит уже само стремление монархов к коронации именно в Риме. (Драгоценная императорская корона — это в условиях-то засилья разбойников и проходимцев!)

Но для чего тогда нужен был авиньонский папа, если и без него прекрасно обходились? Или Николо Прато и был настоящим папой?

Выходит, не таким уж никудышным и бесхозным был этот Рим. Это подтверждается и историей взаимоотношений кланов Орсини и Колонна. Никакого семидесятилетнего периода «запустения» Рима вы в ней не обнаружите при всем желании. Кланы эти с той или иной интенсивностью продолжали выяснять отношения вплоть до 1511 года, когда Фабрицио I Колонна и Джулио Орсини в присутствии папы простили друг друга за все прошлые унижения и обиды, обнявшись перед алтарем. Не среди руин же происходили межклановые разборки? Наличие в Риме аристократии в авиньонский период уже само по себе говорит об отсутствии там какого-либо дискомфорта. Вряд ли изнеженным аристократам пришлось бы по душе прозябание среди развалин.

А еще можно отметить, что папам, появившимся в Риме в 1378 году, т. е. в самый разгар борьбы кланов, эта самая борьба почему-то вовсе не мешала. Они ее даже не замечали. А Мартин V (1368–1431), первый, именно римо-итальянский (точнее даже — ватиканский) папа, на котором закончился период «антипап», вообще был из рода Колонна, т. е. непосредственным участником той борьбы, почему-то не испугавшимся связанных с ней опасностей и отсутствием удобств.

Возможно, в побеге папы из Рима и была бы какая-то логика, если бы, например, он был ставленником одного из кланов, как Бонифаций VIII. Ведь приютил же у себя Филипп IV двух кардиналов из рода Колонна, отлученных Бонифацием от церкви. Почему бы ему не приютить еще одного опального священнослужителя — на этот раз папу? Но дело в том, что Климент V вообще был не из Рима. Он гасконец. Как сейчас бы сказали — француз. Стало быть, фигура нейтральная. Чем он мог помешать местной аристократии?

То есть ни запустение, ни клановые разборки не могли явиться настоящей причиной переноса папского престола. Ею мог быть только реальный плен, или, точнее, мероприятие по приобретению королем личного папы-марионетки, перевербованного из протоиудеев-катаров в христиане. Об этом говорит даже упорное сравнение этого эпизода истории с «вавилонским пленением евреев» в творчестве итальянских писателей-гуманистов.

Вот, например, что пишет Данте в письме к упомянутому выше Генриху VII: «Тогда наше наследие, лишение которого мы не устаем оплакивать, будет нам возвращено полностью. И подобно тому, как сейчас мы, изгнанники в Вавилоне, воздыхаем, вспоминая святой Иерусалим, так тогда, ставши снова гражданами и дыша мирным воздухом, мы в радости будем вспоминать бедствия смутной поры».

Интересно, что Петрарка, резко осуждавший роскошь папского двора в Авиньоне, также называл авиньонскую эпопею «вавилонским пленом», хотя между «роскошным пребыванием» и «пленом» связь едва прослеживается. Значит, смысл библейского эпизода хотя бы метафорически, но все-таки соответствовал сложившейся ситуации.

Показательно в этой связи, что евреи после погромов, учиненных тем же Филиппом IV, устремились не куда-нибудь, а именно в Авиньон, где были ласково приняты папой, невзирая на его союз с алчным монархом. Родственными душами, выходит, оказались.

Откуда же в таком случае взялся сюжет с «запустением», как с альтернативной «плену» причиной переноса папской резиденции? Ведь нельзя же всерьез полагать, что представление о «запущенности» и «заброшенности» «столицы мира» было целиком высосано из пальца. Тем более что оно соответствует концепции «вавилонского плена», согласно которой Иерусалим после череды антивавилонских выступлений евреев был подвергнут разорению Навуходоносором II[63].

А вот откуда. Читаем у А. Дворкина в «Очерках по истории Вселенской Православной Церкви»: «Константинополь конца XIV в. был печальным умирающим городом. Его население, превышавшее в XII в. миллион человек, теперь насчитывало менее 100 тысяч и продолжало сокращаться. Огромный город был заброшен и полон руин. Помимо Константинополя, в то время в пределах Империи оставался еще лишь один значительный город — Фессалоники, который по-прежнему выглядел более или менее процветающим. Это был главный порт на Балканах, где проводилась ежегодная торговая ярмарка. Однако и Фес-салоники сильно пострадали от владычества зилотов, разрушивших многие дворцы и монастыри, прежде чем их восстание было подавлено».

Вот вам тот Рим, который на самом деле был подвергнут разорению. Отсюда, из Константинополя, который действительно в то время был «печальным, умирающим городом», и был перенесен в Авиньон «папский», а на самом деле — патриарший престол. И папа тот никак не мог быть христианином, ибо, как уже указывалось, религией Константинополя, т. е. имперской религией, на тот час был протоиудаизм, правда, несколько обновленный за счет идей раннего христианства.

Впрочем, возможно, что резиденция папы — ставленника Константинополя, находилась и где-нибудь в Италии, возможно, в том же Аатеранском дворце Рима, или даже в Авиньоне, а подлинный сюжет с запустением Константинополя представлен как фрагмент истории папского Рима для того, чтобы скрыть истинную причину переноса престола и провизантийский статус тогдашних римских (римо-итальянских) священнослужителей.

То есть «перенос» мог быть и виртуальным: «перенестись» на самом деле мог не престол, а главенство от одного престола к другому. Но как бы то ни было, событие это по своим масштабам явно выходило за отведенные ему историками рамки. Это был не просто итог смешных папских капризов по поводу неудобств пребывания в римской резиденции или мелкая конкурентная возня в среде латинского понтификата, а разделение единой имперской (иудействующей) церкви на католическую и православную ветви, связанное с захватом и разрушением Константинополя латинянами, точнее говоря — французами.

Упоминание Дворкина о «зилотах» или «зелотах» (от греч. Ζηλωτής — «ревнитель», «приверженец»), борцах с империей за чистоту веры, в контексте сказаний о Константинополе XII–XIV вв. также работает на эту версию. Вспомним, что Иудейская война 66–73 гг., наиболее активными и бескомпромиссными участниками которой со стороны иудеев были указанные зилоты, завершилась падением Иерусалима и появлением христианства в качестве мировой религии, т. е. все тем же религиозным расколом.

Это еще раз подтверждает неоднократно высказанную мною мысль о том, что Константинополь был столицей не только Византии, но и еще более «древней» Иудеи — библейским Иерусалимом. Следует из этого и еще один парадоксальный вывод: христианство в авиньонский период едва народилось на свет и пребывало в зачаточном состоянии. Позже поговорим и о месте его рождения. Его также следует пересмотреть, говоря юридическим языком, в связи со вновь открывшимися обстоятельствами.

Но предположение об антихристианстве доавиньонских пап порождает очередной вопрос: как могли папы-еретики быть вдохновителями и организаторами Крестовых походов? Ведь нельзя же допустить их изначальную католическую ориентацию, а затем — неожиданное впадение в ересь после череды побед под знаменем христианства. Это было бы совершенно нелогично.

Но и этот вопрос легко решаем: надо только представить, что папы оказались в плену не после Крестовых войн, а до них или одновременно с ними. А если уж быть абсолютно точным — то в период падения Константинополя и создания латинской империи. То есть «послепленных» пап следует уже считать раскольниками, направившими под влиянием французского короля бывшую дотоле иудействующей римскую церковь по новому, христианскому, пути.

В этом случае так называемый «Великий Западный Раскол», последовавший за «Авиньонским пленением», как и само это «пленение», очень удачно вписываются в канву Альбигойских войн и последующих за ними Крестовых походов, ставших, так сказать, «пробой пера» этой обновленной церкви — этого «Нового Вавилона».

То есть «запустение» все-таки было и сыграло какую-то роль в авиньонских событиях, только занимало оно в цепочке тех событий совсем не то место, которое назначили ему историки. Не было оно причиной «плена», как не было, впрочем, и следствием борьбы итальянских кланов. Борьба эта вообще «не из той оперы». На самом деле (и об этом умалчивается) она вместе с «пленом» была следствием разделения единой, имперской (иудействующей), церкви на католическую и православную ветви, завершившегося авиньонским пленом.

Финал этого разделения, «Великий Раскол», — отнюдь не «западный», а просто «Великий», — мы и наблюдали в эпизоде с коронацией Генриха VII, когда папа-раскольник сидел в Авиньоне, а в Аатеранском дворце короновал кардинал, по-видимому, ставленник Константинополя[64].

Обнаруживаются удивительные вещи. Оказывается, традиционное объяснение причин и мотивов Крестовых походов не соответствует действительности. Вовсе не благородная задача защиты христианских святынь от неверных подвигла рыцарей под предводительством французского короля на столь опасное мероприятие. Преследовалась гораздо более прозаичная и далеко не бескорыстная цель — победить в перетягивании каната с византийством в лице патриархов и провизантийских пап, точнее, той их части, которая упорно противилась проникновению в религию различных новшеств вроде «филиокве». Даже факт захвата Иерусалима вскорости после церковного раскола 1054 года подталкивает к такому выводу.

Наверное, потому и условились историки считать перепалку между провизантийскими папами и королем происшедшей двумя веками позже Клермонского призыва папы Урбана II, что она никак не сочеталась с придуманной ими сельджукской угрозой христианским святыням, вложенной в уста указанного папы в качестве casus belli[65]. А чтобы не привлекать к ней лишнего внимания, ее объявили мелкой внутрикатолической дрязгой.

Так и осталось «авиньонское пленение пап» странным наростом на теле официальной хронологии, явно выпадающим из контекста событий того времени.

Впрочем, о подлинных целях крестоносного движения можно догадаться и без обращения к этому эпизоду. Достаточно вдумчивого анализа обстановки, на фоне которой оно зародилось. Дело в том, что обстановка эта, если лицезреть ее во всей полноте, никак не могла дать повод к выступлению, цели которого были сформулированы Урбаном II на Клермонском Соборе 1095 года.

Впрочем, судите сами.

В XI веке положение христианства на Востоке становится невыносимым. Византия, ранее контролировавшая ситуацию в этом регионе, стала терпеть одно поражение за другим. Наступающие из Туркмении сельджуки, возглавляемые Алп-Арсланом, разбили византийцев при Манцикерте (1071), взяв в плен императора Романа Диогена. Практически вся Малая Азия перешла в их владение. Образовался Сельджукский султанат со столицей в Никее. Примерно в это же время в руки сельджуков попал и Иерусалим, находившийся до этого, как и вся Палестина с Сирией, во владении египетской династии Фати-мидов. Паломники, прибывающие в Святой Город, стали терпеть утеснения от магометан. Возникла угроза осквернения Гроба Господня.

Вознегодовав от увиденных в Палестине бесчинств, один из паломников, Петр Амьенский по прозвищу Пустынник, стал бродить «по полям и весям» Западной Европы в рубище с призывами к «освобождению Гроба Господня». Он стал настолько популярным в народе, что многие даже старались отщипнуть клочок шерсти у его ослика в качестве сувенира.

Страстные речи пилигрима произвели впечатление и на папу Урбана II. Но не только это. Говорят, Петр привез папе письмо от иерусалимского патриарха с мольбами о помощи изнывающим под мусульманским игом единоверцам. В ноябре 1095 года в Клермоне состоялся церковный собор, на котором понтифик выступил с призывом к отвоеванию Святой земли у магометан[66].

Здесь сразу же возникает масса вопросов. Ну вот, например. Почему только в 1095 году возникла необходимость отвоевания Иерусалима из рук «неверных», если он попал в эти руки, — имеется в виду упомянутая арабская династия Фатимидов, — еще в 638 году? Чем арабы были лучше сельджуков? Почему понадобилось почти полтысячелетия для того, чтобы Европа возопила от неслыханного святотатства и разразилась Крестовыми походами?

Пишут, что владычество арабов не было слишком обременительным для христиан. Оттого и мирились с ним так долго. Дескать, только турки привнесли во взаимоотношения двух религий элемент насилия. Но позвольте! Ведь это арабский халиф аль-Хаким, страдая от душевного недуга, в 1009 году отдал приказ разрушить иерусалимские церкви Анастасис и Мартирий, снести фундаменты других христианских церквей и часовен. При арабах, как и при турках, христиане и евреи обязаны были платить джизью — подушный налог с немусульман, призванный подстегнуть последних к переходу в ислам. То есть и при арабах жизнь христиан была полна не всегда приятных неожиданностей.

В свою очередь о турках нельзя сказать, что из всех мусульман они были самыми рьяными гонителями христиан и евреев. Имеется множество свидетельств цивилизованного отношения османских правителей к покоренным иноверцам в Византии. Такое же отношение к населению завоеванных областей Малой Азии и Палестины демонстрировали и сельджукские султаны. За некоторыми исключениями — я имею в виду ту же джизью и обязанность носить одежду особого цвета (голубую — христианам, желтую — евреям) — режим сельджуков можно даже назвать щадящим. «При сельджуках, — пишет Т.В. Носенко, — в Иерусалиме продолжали функционировать все христианские церкви и благотворительные заведения, в частности, гостиницы и госпиталь, построенные и содержавшиеся на средства купцов из итальянского торгового города Амальфи. Сельджуки не предпринимали каких-либо особых репрессивных мер ни против греко-ортодоксального духовенства, ни против христиан других восточных исповеданий, в отличие, кстати, от крестоносцев, лишивших своих восточных единоверцев многих прав и владений. Что же касается жестокости и кровожадности сельджуков, то в Иерусалиме они были направлены прежде всего против сторонников Фатимидов, поднявших мятеж против властей в 1077 г. Беспощадно карались не только противники-мусульмане, но и евреи, проявлявшие лояльность к Фатимидам. Спасаясь от преследований, еврейская община перебралась в этот период из неспокойного Иерусалима в отдаленный тихий Тир.

В целом в период сельджукского правления Иерусалим превратился в один из самых зажиточных городов Палестины и даже перехватил первенство у Рамлы, бывшей центральным городом при арабах, но так и не сумевшей оправиться после землетрясения 1033 г. Иерусалим же, обнесенный новыми стенами, с прекрасными восстановленными зданиями и интенсивной духовной жизнью, становился международным центром. Сюда стекались путешественники, ученые и паломники из мусульманского мира, не прекращался поток христиан, желавших поклониться святым местам.

Западная Европа XI в. хорошо знала дорогу в Иерусалим: путешествие в Святую землю совершали и благочестивые монахи, и простые люди, и знатные сеньоры. Для одних паломничество являлось сугубо религиозным предприятием, осуществлявшимся в целях духовного очищения и покаяния. Другие руководствовались более меркантильными мотивами приобретения престижных святых реликвий или просто предметов роскоши на Востоке. В порубежном 1000 г. Иерусалим испытал настоящее нашествие паломников, приезжавших из Италии, Галлии, Венгрии, Германии, чтобы стать свидетелями апокалиптических событий конца тысячелетия, предрекаемых в Откровении от Иоанна Богослова»[67].

В общем, сельджукское владычество было ничуть не тяжелей, а временами кажется, что даже легче для обитателей Иерусалима, нежели пребывание под властью халифов.

Из-за чего тогда сыр-бор? Получается, из-за Никеи. Это единственное, во что остается поверить после отбрасывания мысли об Иерусалиме как о главной цели экспедиции крестоносцев. Однако из содержания речи Урбана II это вовсе не следует. Речь упорно идет об освобождении Иерусалима, в чем тот, судя по приведенному отрывку, вовсе не нуждался.

Так, может, под Иерусалимом в послании и имелась в виду эта самая Никея — царственный град, азиатская часть Константинополя, столица Сельджукского (Румско-го) султаната, а позже — Никейской империи Ааскариса-Ватаца?

Впрочем, дабы развеять последние сомнения в этом, предлагаю вам самим ознакомиться с этим пространным документом — папским посланием. Правда все-таки из него проглядывает, как бы кое-кому ни хотелось обратного.

«Народ франков! Вы пришли из-за Альп, вы избраны Богом и возлюблены им, что показано многими вашими свершениями. Вы выделяетесь из всех других народов по положению земель своих и по вере католической, а также по почитанию святой церкви; к вам обращается речь моя!

Мы хотим, чтобы вы ведали, какая печальная причина привела нас в ваши края, какая необходимость зовет вас и всех верующих. От пределов иерусалимских и из града Константинополя пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, иноземное племя, чуждое Богу, народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный Богу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнем. Персы частью увели христиан в свой край, частью же погубили постыдным умерщвлением. А церкви Божьи они либо срыли до основания, либо приспособили для своих обрядов. Они оскверняют алтари своими испражнениями. Они обрезают христиан и обрезанные части кидают в алтари или в купели для крещения. Они рады предать кого-нибудь позорной смерти, пронзая живот, лишая детородных членов и привязывая их к столбу. Потом они гоняют свои жертвы вокруг него, и бьют плетью до тех пор, пока из них не выпадают внутренности и сами они не падают наземь. Иных же, привязанных к столбам, поражают стрелами; иных, согнув шею, ударяют мечом и таким способом испытывают, каким ударом можно убить сразу. Что же сказать о невыразимом бесчестии, которому подвергаются женщины, о чем говорить хуже, нежели умалчивать? Греческое царство уже до того урезано ими и изничтожено, что утраченное не обойти и за два месяца.

Кому выпадает труд отомстить за все это, исправить содеянное, кому, как не вам? Вы люди, которых Бог превознес перед всеми силою оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов своих, вам противодействующих?

Поднимайтесь и помните деяния ваших предков, доблесть и славу короля Карла Великого, и сына его Аюдови-ка, и других государей ваших, которые разрушили царства язычников и раздвинули там пределы святой церкви. Особенно же пусть побуждает вас святой Гроб Господень, Спасителя нашего Гроб, которым ныне владеют нечестивые, и святые места, которые ими подло оскверняются и постыдно нечестием их мараются. О могущественнейшие рыцари! Припомните отвагу своих праотцев. Не посрамите их!

И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и женам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: «Кто оставит дома, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во стократ и наследует жизнь вечную». Не позволяйте собственности или семейным делам отвлечь вас.

Эта земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, она стеснена вашей многочисленностью. Она не очень богата и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Из-за этого вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите другу множество смертельных ран. Пусть же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры. Начните путь к Святому Гробу, исторгните землю эту у нечестивого народа, землю, которая была дана Господом нашим детям Израилевым и которая, как гласит Писание, течет млеком и медом.

Иерусалим — это пуп земли, край, самый плодоносный по сравнению с другими, земля эта словно второй рай. Ее прославил искупитель рода человеческого своим приходом, украсил ее деяниями, освятил страданием, искупил смертью, увековечил погребением. И этот царственный град, расположенный посредине земли, ныне находится в полоне у его врагов и используется народами, не ведающими Господа, для языческих обрядов (выделено мной. — ГК.). Он стремится к освобождению и жаждет освобождения, он беспрестанно молит о том, чтобы вы пришли ему на выручку. Он ждет помощи от вас, ибо, как мы уже сказали, пред прочими сущими народами вы удостоены Богом замечательной силой оружия. Вступайте же на эту стезю во искупление своих грехов, будучи преисполнены уверенностью в незапятнанной славе Царствия Небесного».

Еще раз проанализируем исходные данные. Накануне пала Никея, что породило серьезную угрозу Константинополю. Казалось бы, об этом и должна идти речь. Не тут-то было. О Никее — ни слова. Мы слышим стенания по поводу горькой судьбы Иерусалима, который находится за тысячу с лишним километров от этих мест и к судьбам византийства и, конкретно, Константинополя не имеет никакого отношения. Папе как будто неизвестно, что город этот, согласно официальным данным, находится в руках «нечестивцев» еще с 638 года. Напротив, он уверен, что это произошло совсем недавно, о чем говорит использованное в выделенном фрагменте его речи слово «ныне». «Ныне», подчеркиваю, — это значит, «сейчас», «с недавнего времени».

Так, может, он имел в виду недавний переход Иерусалима от арабов к сельджукам? Тогда встречный вопрос: могло ли Запад взволновать событие, никоим образом не повлиявшее на положение христианства на Востоке?

И вот опять мы возвращаемся к Никее, захват которой коренным образом изменил политическую ситуацию в регионе, создав непосредственную угрозу Константинополю.

И еще один документ, подталкивающий к аналогичным выводам. Речь о письме императора Алексея I Комнина, адресованном непосредственно графу Роберту Фландрскому, но обращенном ко всему западному христианству с призывом о помощи.

Вот текст письма в передаче Ф.И. Успенского.

«Святейшая империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками; они грабят ее ежедневно и отнимают ее области. Убийства и поругания христиан неисчислимы и так страшны для слуха, что способны возмутить самый воздух…

…Почти вся земля от Иерусалима до Греции, — не исключая и Фракии, — подверглась их нашествию. Остается один Константинополь, но они угрожают в самом скором времени и его отнять у нас, если не подоспеет быстрая помощь верных христиан латинских. Пропонтида уже покрыта двумястами кораблей, которые принуждены были выстроить для своих угнетателей греки. Таким образом, Константинополь подвергнется опасности не только с суши, но и с моря. Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу спасения; и принужден бегать перед лицом турок и печенегов. Итак, именем Бога умоляем вас, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам. Для вас да будет также дорога та святыня, которая украшает город Константина, как она дорога для нас… (Выделено мной — Г.К.)

Священные предметы не должны достаться во власть язычников, ибо это будет великая потеря для христиан и их осуждение. Если, сверх ожидания, вас не одушевляет мысль об этих христианских сокровищах, то я напомню вам о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые накоплены в столице нашей. Сокровища одних церквей в Константинополе могут быть достаточны для украшения всех церквей мира. Нечего говорить о той неисчислимой казне, которая скрывается в кладовых прежних императоров и знатных вельмож греческих. Итак, спешите со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались в руки турок и печенегов. Ибо, кроме того бесконечного числа, которое находится в пределах империи, ожидается ежедневно прибытие новой 60-тысячной толпы. Мы не можем положиться и на те войска, которые у нас остаются, так как и они могут быть соблазнены надеждой общего расхищения. Итак, действуйте, пока есть время, дабы христианское царство и, что еще важнее, Гроб Господен не были для вас потеряны, дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на небеси» (выделено мной. — ГК.).

И опять о захваченной Никее — ни слова. На слуху лишь Иерусалим, Константинополь да Гроб Господен. Кстати, о Константинополе. О какой это «святыне», украшающей стольный град, упоминает император в выделенном фрагменте письма? Уж не об этом ли самом Гробе Господнем? А может, речь идет о Храме Соломона? И почему этот Гроб (или Храм), если судить по второму выделенному фрагменту, еще не потерян для латинян? Такое опять-таки может быть лишь в том случае, если он находится не в далеком Иерусалиме, изнывающем под игом мусульман, а в Константинополе, пока что контролируемом греками.

А вот еще один показательный факт. Когда халиф Омар в 638 году решил совершить экскурсию по святым местам в сопровождении иерусалимского патриарха Соф-рония, то его взору открылась ужасная для любого верующего картина: Храмовая гора представляла собой мусорную свалку! Но что самое удивительное — это то, что мусор, как сказывают, сюда свозили из Константинополя, находящегося за тысячу с лишним километров от этих мест! Для сравнения: Никея (нынешний турецкий Изник) находилась всего в 70 км от Константинополя. По сути, это азиатская часть Константинополя. То есть для мусорной свалки здесь в географическом смысле гораздо более подходящее место, чем в Иерусалиме.

А что это меняет? — спросит читатель, не представляющий рыцарство без романтического ореола, созданного стараниями западных беллетристов. Даже если Никея и есть настоящий Иерусалим, цели крестового воинства остаются прежними: братская помощь единоверцам-ви-зантийцам в освобождении святых мест от бессовестных и наглых мусульман. То есть рыцари даже при таком повороте дела остаются «белыми и пушистыми», а турки-сельджуки — дикими, грязными и злыми пришельцами из Азии, подлежащими немедленному уничтожению.

Но давайте вспомним, что раньше говорилось о византийской вере, и сопоставим это с поведением сельджуков, да и арабов, на занимаемых ими территориях. Ну вот хотя бы сюжет с прогулкой халифа Омара по святым местам. Пусть Храмовая гора и является для мусульман таким же местом поклонения, как и для христиан, но как объяснить следующий факт? Когда пробил час мусульманской молитвы, патриарх Софроний предложил халифу отслужить ее прямо перед Гробом Господним, на что якобы невежественный дикарь не согласился, предпочтя выйти из церкви и молиться перед ее входом.

Только представьте себе: патриарх не счел присутствие мусульманина и мусульманскую молитву оскверняющими святое место! В свою очередь якобы невежественный дикарь отнесся к ценностям якобы завоеванного им народа с таким же пиететом, как и к своим собственным.

Из чего тут проистекает необходимость защиты христианских святынь? И от кого их защищать?

А вот еще один символичный момент, относящийся к тому же эпизоду с экскурсией халифа. Речь, как вы помните, шла там о Храмовой горе, превращенной в мусорную свалку. Так вот халиф стал буквально продираться через горы мусора к Камню Основания, над которым, по преданию, находился девир Храма Соломона. Сказывают, он собственными руками зачерпнул горсть мусора и в своем плаще отнес его в Кедронскую долину, где и выбросил, положив, тем самым, начало расчистке и строительству на Храмовой горе.

Такое трудно вообразить: когда Иерусалим был во владении Византии, там не только ничего не делалось для расчистки Храмовой горы, но туда даже свозили мусор из Константинополя! Историки, путаясь в показаниях, объясняют это тем, что Храм, мол, был иудейским, для христиан значения не имеющим. К тому же за грехи евреев его и должна была постигнуть abominatio desolationis — горькая участь, предсказанная еще пророком Даниилом[68].

А тогда к чему вся эта затея с Крестовыми походами, с идеей восстановления Храма? И разве Храм — не общая святыня для христиан и иудеев? Но из этого фрагмента вытекает, что он считался святыней как раз теми, от которых этого можно было ожидать меньше всего — мусульманами[69].

Да не было в то время особых религиозных разногласий между византийцами и мусульманами. А сельджуки в ту пору и вовсе были византийцами, точнее, армией Византии (от soldier — солдат). Не случайно сельджукских султанов величали титулом «Кайсар-и-Рум», т. е. «цезарь (или кайзер) Рима». Ничего удивительного поэтому нет в том, что их ислам ничем по сути не отличался от «христианства» тогдашних «греков» — протоиудейских жрецов.

«Захват» Никеи сельджуками, как и вообще усиление сельджукского влияния в малоазийских фемах, на самом деле означал реакцию на возникновение пролатинского направления в византийской верхушке, чем немедля воспользовались французы, вклинившись в разборки между группировкой одного из наиболее ярких представителей византийского латинства, Алексея I Комнина, и сторонниками традиционных устоев, коими как раз и были сельджуки[70].

Но французы, судя по всему, так и не стали для византийцев своими. Несмотря даже на приглашение Комнина, если, конечно, оно не было подложным. Потому и недоверия между ними, — по сути, временными союзниками, — было больше, чем между турками и византийцами. Даже сам Комнин, несмотря на свою пролатинскую ориентацию, относился к крестоносцам с настороженностью[71].

Недоверие было настолько сильным, что по настоянию императора их главари, начиная с Готфрида Бульон-ского, накануне похода на Никею в 1097 году вынуждены были принести ему вассальную присягу. Избежал этой процедуры тогда лишь Танкред, с группой рыцарей под покровом ночи самостоятельно переправившийся в Малую Азию. Но и ему впоследствии пришлось это сделать.

Вообще эпизод со взятием Никеи и папским призывом к нему весьма показателен в плане демонстрации агрессивных устремлений крестоносцев. О каком богоугодном деле защиты христианских святынь можно говорить, если уже сам папа расписывает перед ними богатства Иерусалима («течет молоком и медом… пуп земли, край, самый плодоносный по сравнению с другими, земля эта словно второй рай»), как бы призывая их к завладению этими богатствами.

О самих крестоносцах и говорить нечего. Уже эпизод с принуждением их к присяге дает представление об исходящей от них угрозе, которую пытался таким образом обуздать император.

А чем, если не желанием предотвратить разграбление византийского города, можно объяснить факт тайной договоренности между защитниками Никеи и византийским военачальником Мануилом Вутумитом о сдаче города именно византийцам? Тогда сестре и жене султана Кы-лыч-Арслана, наместника Никеи, находящегося в то время в другом месте, были обещаны прощение, титулы и деньги. Турки после этого действительно открыли ворота византийцам во время штурма и город перешел под контроль императора. Крестоносцам же по приказу Мануила Вутумита было разрешено появляться в городе группами не более чем в десять человек. Все это дало им повод говорить об измене императора.

Совсем иначе отнесся Алексей Комнин к противнику. Семья и домочадцы Кылыч-Арслана были переправлены в Константинополь, а впоследствии и вовсе отпущены без выкупа. Так с заклятыми врагами не поступают.

Показательным является и тот факт, что Никея, по слухам, не была завоевана сельджуками в 1078 году, а послужила им платой за какую-то услугу византийцам.

Понятно, о какой услуге идет речь. Это может быть только поддержка того или иного ставленника на императорский престол, чем, собственно, всегда и занимались сельджуки, будучи византийскими федератами. В традиционной истории ставленники федератов изображены как «солдатские императоры».

Не знаю, о какой конкретно услуге идет речь в случае с Никеей, но вот то, что большая часть византийской Анатолии оказалась под контролем сельджуков в качестве платы за поддержку императора Михаила VII Дуки в борьбе с его дядей, кесарем Иоанном Дукой, является общепризнанным фактом.

Поэтому вряд ли можно говорить о сельджуках как о дестабилизирующем или, пуще того, антивизантийском факторе в империи. А назвать их деяния атакой на христианские ценности язык и вовсе не поворачивается.

Не высвечивают антивизантийскую роль сельджуков и последующие за I Крестовым походом события. Я имею в виду создание Феодором Ааскарисом Никейской империи после бегства из захваченного крестоносцами Константинополя.

Взгляните на карту данной империи (Рис. 3). Это «смешное» по размерам образование можно назвать империей только в том случае, если включить в нее подданных Конийского (Румского) султана в качестве федератов. Все остальное, сказанное относительно ее величия, будет страдать отсутствием здравого смысла.

Рис. 3. Карта Никейскои империи

Итак, реальной предпосылкой Крестовых походов являлся не Клермонский призыв к защите христианских святынь от «неверных», а события, связанные с переходом папства на службу французской монархии, апофеоз которых — авиньонский плен с последующим церковным расколом — историки по указанным уже причинам условились считать случившимися двумя столетиями спустя.

Скорей всего плен этот не предшествовал началу Крестовых войн, как могло бы показаться из предыдущих рассуждений, а явился их продолжением и вторичным катализатором. Мысль о том, что своей метаморфозой папство было обязано разорению Константинополя и необходимости от греха подальше убраться из него в Авиньон, остается актуальной. Она же диктует и дату этой метаморфозы — 1204 год. То есть папство окончательно христианизировалось лишь спустя сто с небольшим лет после начала восточной кампании крестоносцев.

Впрочем, могло быть и иначе. Есть небольшая вероятность того, что Константинополь пал еще во время I Крестового похода и это его падение отразилось в традиционной истории как взятие Никеи или штурм Иерусалима. Тогда же в жизни пап мог случиться и Авиньон. Но по большому счету это непринципиально и в дальнейшем во избежание нестыковок я эту вероятность рассматривать не буду, придерживаясь версии о растянутом на сто с небольшим лет втягивании папства в орбиту влияния французских монархов. Она выглядит более правдоподобной.

Согласно этой версии папы доавиньонского периода, в том числе и тот из них, который благословил европейцев на I Крестовый поход, формально остаются еще провизантийскими, но уже попавшими вместе с некоторыми патриархами под влияние французов-христиан. Эта двойственность имперского духовенства не остается незамеченной сторонниками традиционных имперских ценностей — сельджуками, представляющими собой воинскую знать империи. Назревает конфликт, сопровождающийся усилением тюркского влияния в фемах. Призыв папы, — пусть даже еще не полноценного христианина, — к походу против «неверных» выглядит в этой ситуации вполне естественно.

Сомнения по поводу того, что именно так все и происходило на самом деле, можно развеять с помощью следующего нехитрого приема. Предлагаю «примерить» авиньонскую драму с действовавшими в ней персонажами к тому промежутку времени, которому она в свете вышесказанного соответствует, т. е. к периоду падения столицы Византии в 1204 году. Если она придется ему впору, это станет прекрасным подтверждением справедливости данной логики. Кроме того, наложение позволит существенно пополнить наши знания о предмете. Как мы увидим позже, каждый из этих эпизодов не был простым дубликатом другого, а дополнял его.

И вот что дает нам такая примерка.

Одним из инициаторов нападок на катар, по времени совпадающих с периодом существования Аатинской империи со столицей в захваченном Константинополе, был французский король. После всего сказанного уже не кажется удивительным, что его звали Филиппом, так же, как и Филиппа IV Красивого (1268–1314). Это, однако, далеко не все из того, что роднит Филиппа II Августа (1165–1223) со знаменитым усмирителем пап и гонителем тамплиеров.

Оба Филиппа не ладили с графами Фландрскими. Граф Фландрский был воспитателем молодого Филиппа Августа и поначалу имел на него большое влияние. Филипп по его настоянию даже женился вопреки воле матери на племяннице графа — Изабелле де Эно, получив в качестве приданого крупное графство Артуа. Однако брачный договор был составлен таким образом, что граф имел возможность пользоваться землями графства до самой своей смерти. Это заложило основу будущего конфликта между родственниками.

После смерти отца Филиппа, Аюдовика VII, конфликт стал разгораться. Дело усугублялось еще тем, что граф претендовал на роль гегемона в королевстве, с чем никак не мог смириться король, обладавший непомерными амбициями по части собирания земель. Дошло до того, что граф составил коалицию из противников короля, в которую кроме него самого вошли герцог Бургундский и графы Намюра, Геннегау, Блуа, Сансерра и Шампани. Филипп, однако, справился со строптивыми баронами. По договору с Фландрией (1186) к Франции отошли Амьен и часть графства Вермандуа.

На этом противостояние с графами Фландрскими не закончилось. В 1214 году произошла битва при Бувине, в которой король наголову разбил коалицию, составленную против него германским императором Оттоном IV и графами Фландрии и Булони.

С Англией у Филиппа II также не сложились отношения. Собственно, уже коалиция, разбитая им при Бувине, была составлена при самом деятельном участии английского короля — Иоанна (Джона) Безземельного (1167–1216). Последнего возмутило то, что Филипп, воспользовавшись казуистическим предлогом, приватизировал принадлежащие Англии Нормандию, Анжу, Мэн, Пуату и Турень. Предлогом, о котором идет речь, стала неявка в суд умершего накануне владельца указанных территорий — племянника английского короля. Филипп, зная о его смерти, специально вызвал его в суд, что и дало повод вследствие неявки обвинить мертвеца в нарушении вассальной присяги и лишить прав на собственность[73].

Во многом аналогична изложенной история деяний Филиппа IV. В ней противостояние с английской короной также занимает не последнее место. Аналогичны даже используемые при этом методы.

Взять хотя бы эпизод с тяжбой из-за Гиени с английским королем, Эдуардом I (1239–1307), построенной, как и в случае с переподчинением Нормандии французской короне, на казуистических предпосылках. Филипп так же, как и его тезка-предшественник, вызвал английского короля в суд для подтверждения его прав на Гиень, прекрасно зная, что тот явиться не сможет по причине своего участия в войне с Шотландией, и когда неявка была зафиксирована, занял Гиень под этим предлогом. Правда, ненадолго. Уйти ему все-таки пришлось. Но выгода при этом была извлечена: Эдуард I признал себя его вассалом.

Как видим, деяния королей различаются в деталях, но не по сути: оба Филиппа были активными собирателями земель, но грубому военному вмешательству предпочитали тонкие дипломатические и юридические уловки.

Сходство обнаруживают и другие фрагменты деятельности двух королей. Как уже было отмечено, Филипп

Красивый подобно своему тезке отметился противостоянием с графами Фландрии, которые, как и в предыдущем случае, выступали союзниками Англии в борьбе с французами. В 1301 году он захватил Фландрию, что опять-таки аналогично достижениям Филиппа Августа. Правда, уже в следующем году в стране вспыхнуло восстание населения, возмущенного своеволием французского наместника, и в знаменитой «битве шпор» при Куртре, происшедшей в том же году, фламандцы наголову разбили французов. Однако в результате последовавшей за этим трехлетней войны они окончательно потеряли часть территорий, а над остальными территориями были вынуждены признать сюзеренитет французского короля.

Другие действующие лица сравниваемых сюжетов также проявляют удивительное сходство. В первую очередь это касается римских пап. В событиях, связанных с захватом Константинополя, образованием латинской империи и покорением лангедока, самое деятельное участие принимал Иннокентий III (1161–1216). В качестве его аналога в эпизоде с пленением папства выступает несчастный Бонифаций VIII. Но не только он. Иннокентия III, как будет показано ниже, надо рассматривать как образ, вобравший в себя, кроме Бонифация, еще и его преемника — Климента V.

Вот что известно об Иннокентии III (в миру лотарио Конти, граф Сеньи, граф лаваньи). Родился в Гавиньяно, недалеко от Ананьи. (Кажется, мы это название уже где-то слышали. Так и есть: это же родной город Бонифация VIII, где он укрывался от Ногаре и Колонна в 1303 году!)

Сутью деятельности этого понтифика было укрепление папской власти. Светские правители не должны были, по его мнению, вмешиваться в религиозные дела и, в первую очередь, в процесс избрания епископов. Указ «Venerabilem», который он издал в 1202 году, гласил, что князья имеют право избирать короля, могущего впоследствии стать императором, но право окончательно решить, достоин ли этот человек короны, принадлежит только папе. Только папа может его помазать на царство и короновать. Иннокентий III считался самым могущественным человеком Европы того времени.

Но и Бонифаций VIII (в миру Бенедетто Каэтани) демонстрировал такие же властные амбиции! Всю свою деятельность на посту папы он посвятил утверждению приоритета духовной власти над светской, из-за чего его даже сравнивают с Григорием VII и с тем же Иннокентием III. Известна его фраза: «Папа в качестве викария Всемогущего Бога приказывает монархам и королевствам, обладает верховной властью над всеми людьми». А в 1302 году он издал знаменитую буллу «Unam Sanctum», в которой сравнил духовную и светскую власти с двумя мечами, один из которых, — светский, — должен находиться, по его мнению, в подчинении у духовного.

Он даже организовал «крестовый поход», как Иннокентий III. Некоторые авторы, — в частности, Ян Ковальский в книге «Папы и папство», — так и называют это мероприятие — «крестовый поход». Правда, поход этот направлялся против его противников — кардиналов Колонна. Это, однако, не умаляет его значения в качестве инструмента борьбы с ересью и даже навевает соответствующие ассоциации: оплотом рода Колонна был город с названием, почти идентичным названию местности, в которую направлялись крестоносцы — Палестрина!

На этом аналогии не заканчиваются. Предшественником Иннокентия на папском престоле был Целестин III, предложивший конклаву для избрания в качестве своего преемника кардинала Джованни Колонна, на что конклав не пошел, остановившись на кандидатуре Иннокентия.

Но и Бонифацию VIII предшествовал Целестин, правда, в этом случае уже пятый. Причем этот Целестин V так же был связан с Колонна, как и Целестин III. Это вытекает из того факта, что до своего избрания папой он был монахом-отшельником, выдвинутым на этот пост большой группой францисканцев-спиритуалов, а клан Колонна в лице кардиналов Джакомо и Пьетро Колонна как раз и представлял данное братство, проповедующее идеалы бедности и нестяжательства.

«Крестовый поход» в «Палестрину» против схизматиков, проповедующих идеалы бедности и нестяжательства, составляющие суть старой веры и того же ислама — вам это ничего не напоминает? Здесь аналогия не только с палестинской кампанией и ее идеологией. На этих же идеалах строили свою деятельность и катары, против которых ополчился в свое время Иннокентий III.

Что касается отличий между поступками пап, то они легко устраняются при детальном анализе. Например, Иннокентий III был, по распространенному мнению, союзником французского короля, тогда как Бонифаций VIII — его ярым противником, что роковым образом сказалось на его судьбе.

Но если внимательно приглядеться к биографии Иннокентия III, то можно убедиться, что не все так просто: разногласия с королем — и достаточно серьезные — в ней также имели место. Правда, в данном случае они не привели к столь плачевному итогу, но это только подтверждает ту мысль, что при создании образа Иннокентия были использованы фигуры двух пап — врага короля Бонифация VIII и его союзника Климента V.

Конкретно же об этих разногласиях можно сказать следующее. В 1208 году Иннокентий III наложил на Англию интердикт, т. е. своего рода отлучение от церкви. Сие было предпринято из-за того, что король Англии Иоанн

Безземельный (1167–1216) отказался признать назначенного Римом архиепископа Кентерберийского. Отлучен от церкви был и сам король. Не видя другого выхода, Иоанн покорился, признав себя вассалом папы. При этом ему удалось выторговать у папы отмену «Великой Хартии вольностей» — документа, сильно урезавшего полномочия короля и подписанного им под нажимом баронов в 1215 году.

Ввиду того, что отношения с «туманным Альбионом» наладились, папа запретил французскому королю воевать с ним, на что тот заметил: «Папе нет дела до того, что происходит между королями». Иннокентий тогда наложил интердикт и на Францию.

Этим инцидентом разногласия не исчерпываются. Есть еще сведения о конфликте по поводу семейных отношений Филиппа II. Папа был возмущен тем, что король отверг свою жену, Ингеборгу Датскую, дочь короля Дании, и женился на Агнессе Меранской. Тогда тоже был наложен интердикт.

Может показаться, что конфликт этот был недостаточно серьезным для того, чтобы набросить тень на гармонию между правителями, не говоря уже о том, чтобы сравниться по своему резонансу с распрей между Филиппом IV и Бонифацием VIII. Это не так. На самом деле он взбудоражил Францию ничуть не менее даже знаменитого Каносского унижения Генриха IV, всколыхнувшего Германию в 1077 году, а поэтому вполне может быть упомянутым в данном контексте[74].

Случилось так, что Филипп II предпочел своей законной жене дочь одного из тирольских князей — красавицу Агнессу Меранскую. Обуреваемый страстью, он потребовал развода у жены, на что получил твердый отказ. Не видя другого выхода, Филипп заключил Ингеборгу в монастырь и женился на Агнессе, невзирая на церковные каноны.

Понятное дело, понтифику, которым тогда был предшественник Иннокентия на этом посту, Целестин III, это не понравилось. Да еще Кнут IV, отец Ингеборги, обратился к нему с жалобой на неподобающее поведение Филиппа в отношении дочери. Тем не менее робкий Целестин решился лишь на отмену распоряжения короля о расторжении брака.

Продолжение истории пришлось уже на период понтификата Иннокентия III, который был человеком гораздо более решительным. В декабре 1198 года понтифик направил в Париж кардинала Петра Капуанского с наставлением во что бы то ни стало образумить зарвавшегося самодержца. Увещевания, однако, не подействовали. Даже письмо, в котором сам папа в решительных выражениях потребовал от короля соблюдения церковных и моральных канонов, не возымело эффекта. Филипп был непреклонен.

И вот в январе 1200 года французское духовенство собралось на Вьеннский собор. Под звон погребальных колоколов папский легат в черных ризах объявил об отлучении целой страны от церкви из-за грехов ее правителя. Современному, не столь религиозному человеку это трудно понять, но страна тотчас была погружена в траур. По словам очевидцев, люди так скорбели, что, казалось, настал Судный день. Отлучение должно было продлиться до тех пор, пока король не образумится и не восстановит status quo.

В течение восьми месяцев король противился введению интердикта, угрожая конфискацией и даже смертью священнослужителям, исполнявшим его. Но все было напрасно, и в сентябре 1202 года, не видя другого выхода, он выполнил папские требования, разведясь с Агнессой и приблизив к себе Ингеборгу.

История, однако, на этом не закончилась. После смерти Агнессы во время родов (по другим сведениям — после родов) Филипп так возненавидел Ингеборгу, что вторично бросил ее в каземат. Папе опять пришлось выручать страдалицу. Только ввиду перспектив победы над Англией в содружестве с папой Филипп окончательно сблизился с Ингеборгой. Государственные интересы, наконец, превозмогли в нем личное начало.

Возможно, кому-то сходство данной истории с историей взаимоотношений Филиппа Красивого с папством не покажется очевидным. Будто бы и по содержанию они различны, и по последствиям. Но не будем торопиться с выводами. Действительно, конфликт любвеобильного Филиппа Августа с папой возник на почве различия взглядов на брачные отношения, чем как будто не отличается история противостояния с папством Филиппа IV, пронизанная финансовыми спорами[75].

Но вот вам момент, сближающий обе истории. Жанна (Иоанна) I Наваррская, жена Филиппа IV, скончалась, по одной версии, при родах, в чем некоторые историки усматривают происки короля, по другой — независимо от них, в результате ворожбы.

Здесь явно видна аналогия с загадочной смертью Агнессы Меранской, которая также умерла либо при родах, либо в результате ворожбы: по некоторым сведениям, ненавидевшая ее Ингеборга была ворожеей.

Не так уж много, но полного тождества здесь быть и не должно. Необходимо понять, что создание дубликатов исторических персонажей и событий имело целью прежде всего заполнить зияющие пробелы в растянутой истории. Поэтому все остальное, в том числе и то, сколько реальных личностей и деталей их биографий и характеров было привлечено для создания того или иного исторического персонажа, значения не имело. Он мог быть копией не одного, а нескольких человек, что отдаляло его от оригинала.

Например, по одним сведениям, Жанна I Наваррская тайно встречалась с любовниками в Нельской башне, по другим — этого не было и быть не могло, поскольку башня та была приобретена королем уже после смерти Жанны, а слухи о ночных оргиях в ней связаны с другими персонажами, по поводу которых также нет единого мнения.

И последний штрих к портрету. Именно при Филиппе Августе и Филиппе Красивом (соответственно в 1182 и в 1306 гг.) были предприняты во Франции наиболее масштабные акции по преследованию евреев. Не слишком ли много совпадений для того, чтобы можно было говорить о двух разных лицах?

После всего сказанного уже не удивляешься трансформации, происшедшей со словом «роман». Будучи поначалу символом римских хроник, оно в конце концов стало обозначением чисто художественного произведения. Вряд ли это произошло случайно. Видимо, черты такого рода литературы были присущи «хроникам» изначально. К несчастью (а может, и к счастью: экое поле деятельности для пытливого ума!), традиционная история является не более чем романом, хотя и романом по мотивам реальных событий.

Впрочем, для нас во всем этом важно другое. Исчезают последние сомнения в том, что авиньонское пленение случилось на сто лет ранее официально отведенной ему даты — практически одновременно с захватом Константинополя крестоносцами.

И все бы ничего, но возникает очередная загадка. Как быть с тамплиерами, закат которых пришелся как раз на время пребывания на посту первого авиньонского папы? Что, и это событие надо «омолодить» лет на сто? Но ведь широко известно о бурной деятельности ордена и после падения Константинополя. Невозможно отрицать, что подлинный расцвет финансового квазигосударства храмовников пришелся уже на период существования Латинской империи и реанимированной с 1261 года Византии. Хорошо известно также о военных подвигах тамплиеров в это время. Неужели и героическую оборону Акры в 1291 году надо отодвинуть в прошлое, совместив по времени с падением Константинополя?

Или всех этих высот орден достиг уже после своей гибели?

Как ни парадоксально это звучит, но скорей всего так оно и было. То есть орден, конечно, погиб, но погиб не в обычном смысле этого слова. Он, скорее, трансформировался в соответствии с обстановкой того смутного времени. Я имею в виду возникновение христианства в его особенно напористой католической интерпретации.

Короче говоря, слухи о его смерти были сильно преувеличены.

Все, что мы узнали об этих событиях из истории, — происки Ногаре, арест и пытки рядовых членов ордена, казнь де Моле и де Шарне на Еврейском острове, — произошло с орденом на самом деле. Но произошло не в конце официальной истории ордена, а в самом ее начале, практически одновременно с переходом Константинополя под контроль латинян. Орден после этих событий возродился к жизни в новом качестве, став организацией католической и… французской. Излишне говорить, что до этого он таковым не являлся, будучи феноменом имперским и провизантийским.

То есть орден претерпел ту же трансформацию, что и папство в тот же период. Уничтожены были только самые активные противники христианизации во главе с великим магистром. Все остальные, нацепив на плащи восьмиконечные красные кресты, бросились с еще большим рвением обслуживать новую религию и олицетворявшую ее французскую монархию. Тогда-то при французской поддержке и взросла как на дрожжах финансовая мощь ордена, благодаря которой он стал знаменитым. Именно с этим отрезком времени надо связывать все те подвиги, которые рыцари совершили именно во славу Христа, а не Храма. Падение империи и распад единой церкви ознаменовали рождение ордена в качестве католической организации. Вовсе не случайно в этой связи труд одного из от-цов-основателей ордена Бернара Клервосского о тамплиерах был назван «Похвала новому рыцарству». Понятно, почему «новому». Ведь старое погибло вместе с де Моле и его сподвижниками на кострах и в застенках инквизиции.

Орден умер, да здравствует орден!

Сей переломный момент в жизнедеятельности ордена в силу своей значимости не мог не отразиться в традиционной истории. И такое отражение действительно есть! Им, очевидно, явился небезызвестный собор в Труа, формально подчинивший храмовников папству. Во всяком случае ничего, более подходящего на роль маркера перерождения, не видно. Даже сама фигура умолчания, которая сопровождает все попытки как-то описать деятельность ордена до утверждения на соборе, работает на эту версию.

Символично и слово «похвала» в названии труда св. Бернара. Почему «похвала»? Потому, что рыцарство исправилось, очистилось от «ереси» и возродилось в новом качестве после падения. Конечно, как будет показано ниже, были и другие причины для «похвалы», но, думаю, наиболее весомой из них на тот час была именно эта.

Единственное, что может вызвать здесь возражения, так это расхождение в датах между собором и захватом Константинополя, наметившим крен папства и ордена в сторону католичества. Согласно укоренившимся представлениям собор был созван в 1128 году, т. е. задолго до падения столицы Византии. Не мог же он узаконить перерождение авансом?

Думаю, в определение даты собора вкралась ошибка. Не вяжется утверждение ордена с реалиями того времени. Нет для этого видимых причин. Да и последствия собора трудно объяснить, исходя из тех же реалий. Я имею в виду пожертвования и преференции, которые как из рога изобилия посыпались на храмовников.

В целом собор выглядит так, будто его занесло в 1128 год каким-то случайным ветром.

Первое крупное пожертвование храмовники получили за год до своего утверждения в Труа. Графом Тибо Шам-паньским им было пожаловано имение «Командирское» в Барбон-Файель, в 50 км от того же Труа. Имение это просуществовало практически до наших дней, до XX века.

После утверждения на соборе Гуго де Пэйн, великий магистр ордена, отправился в Англию, где получил во владение ордену землю в Лондоне для строительства церкви, устройства сада и кладбища. Королем Арагонским и Наваррским Альфонсом I (1082–1134) в 1130 году были выделены храмовникам земли в Каталонии, Андалузии, Арагоне, на Майорке[76]. Это на тот час была треть его королевства.

Не осталась в стороне от этого «парада щедрот» и Португалия. Королева Тереза Португальская в 1128 году выделила тамплиерам имение Сур на реке Мондего вместе с замком, располагающимся в южной оконечности королевства.

В самый короткий срок орден становится владельцем больших наделов земли во Франции, Фландрии, Англии, Испании и Португалии. Чуть позже он обрастет территориями в Италии, Австрии, Венгрии, Германии, в Малой Азии, на средиземноморских островах.

Предполагаемые причины такой невиданной щедрости не очень согласуются со статусом едва появившейся на свет организации. Иногда говорится, что при выделении земель Альфонсом I сыграла свою роль помощь храмовников Испании в борьбе против сарацин. Но ордену в 1130 году было только двенадцать лет от роду, и только за два года до этого он насчитывал всего девять членов, если верить Гийому Тирскому[77].

Вот и источники сообщают, что деятельность ордена была перенесена в Испанию лишь после 1187 года, когда в связи с захватом Иерусалима Саладином отпала нужда в защите паломников на ведущих к нему дорогах.

Правда, есть данные и о более раннем включении тамплиеров в испанскую Реконкисту. В 1143 году граф Барселоны Раймонд Беренгарий IV заключил с орденом договор, предусматривающий его участие в борьбе с маврами. Но тогда это участие было лишь эпизодическим. В 1147 году тамплиеры осаждали испанскую Тортозу, в 1147 — Лериду. В любом случае это произошло намного позже собора в Труа и поэтому не снимает вопроса обоснованности арагонского наследства в 1130 году, который и по сей день остается одной из неразрешимых загадок истории ордена.

Аналогичный вопрос можно задать и по поводу щедрот португальской королевы. Трудно поверить, что ими была осыпана организация, едва получившая известность. Ведь произошло это еще раньше, в год ее утверждения на соборе.

Утверждают также, что вклады в орден делали близкие храмовникам по духу богатые катары, видимо, в надежде обрести защиту от преследований со стороны папства. Но ведь известно, что антикатарская кампания началась не ранее 1209 года. Опять неувязка.

Все эти несуразности тотчас обретут благообразный вид, как только мы станем отталкиваться от представлений об одновременности собора в Труа и событий, связанных с падением Константинополя. Например, «придвинув» собор к дате падения, мы увяжем его с началом антикатарской кампании, которое пришлось примерно на это же время.

Да и помощь Испании не будет выглядеть нелепо, если выделение земель ордену арагонским королем датировать аналогично. Орден к тому времени уже достаточно окреп, чтобы представлять серьезную опасность для са-рацинов. Правда, в этом случае речь будет идти уже не об Альфонсе I, а, скорей всего, об Альфонсе II, правившем в 1162–1196 гг., т. е. как раз в то время, когда деятельность тамплиеров была перенесена в Испанию. Тем более что именно этот, «второй» Альфонс, а вовсе не «первый», упоминается в истории как король, призвавший орден Храма для освобождения южного Арагона от мавров.

Сократить разрыв между датами собора и падения Константинополя позволяет еще одно обстоятельство. Представьте себе, то, ради чего созывался собор, было достигнуто не на нем самом, а лишь спустя десятилетия — незадолго до захвата Константинополя или даже одновременно с ним! А созывался этот собор, если сформулировать эту цель в самом общем виде, ради официального утверждения ордена.

Странное дело, никого не озадачила явная бессмысленность этой затеи. Ведь ничем, кроме пары-тройки напутствий и помпезных речей, собор не ознаменовался.

Что мешало, допустим, решить на нем, к примеру, вопрос с переводом ордена под юрисдикцию папы, входящий в понятие «официального утверждения» неотъемлемой частью? Ничего. Тем не менее он был решен только в 1139 году с выходом в свет буллы папы Иннокентия II «Omne datum optimum», а возможно даже еще позже, в 1162 году, когда свет увидела булла Александра III с аналогичным названием. На соборе же была лишь подтверждена подчиненность ордена иерусалимскому патриарху, что не внесло ничего принципиально нового в отношения ордена с папством. Ведь если верить Жаку де Витри, орден изначально был создан при содействии латинского патриарха Иерусалима.

Помпезный труд св. Бернара явно не соответствовал сложившимся обстоятельствам. Какое такое «новое рыцарство» родилось на соборе? В чем новизна?

Относительно символики ордена. Почему не на соборе, а лишь спустя 19 лет, в 1147 году, тамплиерам было позволено носить на левой стороне груди красный крест?[78]Очередной ляп традиционной трактовки: выходит, решения собора не коснулись даже внешних атрибутов ордена — символики и одежды.

Конечно, 1162 год не дотягивает до даты захвата Константинополя, но совсем немного. Наводит на размышления совпадение имен автора буллы «Omne datum optimum», Иннокентия II, и папы, правившего в 1204 году. Может, авторство буллы принадлежит на самом деле Иннокентию III?

Часто утверждается, что на соборе был принят устав, разработанный Бернаром Клервосским. Но это легко опровергается прологом самого устава: «Об обычае и установлении рыцарского ордена мы услышали на общем капитуле из уст названного магистра, брата Гуго де Пейена. И, сознавая всю малость своего разумения, мы одобрили то, что сочли за благо, а то, что показалось нам неразумным, отвергли. А все, что не могло быть сказано или записано нами на настоящем соборе… мы оставили на рассмотрение нашего досточтимого отца Гонория и благородного патриарха Иерусалимского Этьена де ла Ферте, которому известны дела восточной земли и бедных рыцарей Христовых. <…> Я же убогий Жан Мишель. написал эту страницу по распоряжению собора и преподобного отца Бернарда, аббата Клерво, которому было поручено и доверено это божественное служение».

Исследователь истории тамплиеров Ален Демурже по этому поводу замечает: «Нам слишком часто повторяли, — основываясь на показаниях нескольких тамплиеров на процессе, — что св. Бернард дал ордену Храма устав, который сам же и составил. Но все эти свидетельства, позднейшие и редкие, отражают не историческую действительность, а приукрашенное представление тамплиеров о своем ордене». («Жизнь и смерть ордена тамплиеров. 1120–1314»)

На самом деле Бернар только внес дополнения в уже существующий устав. Дополнения представляли собой некоторые фрагменты устава цистерцианцев. Ничего революционного в этом не было.

Что касается подчиненности ордена, то и в этом вопросе нового не произошло. Орден как был в юрисдикции иерусалимского патриарха, так в ней и остался. Собор лишь официально закрепил за ним эту подчиненность. Опять пустая формальность, недостойная созыва такого высокого собрания.

Впрочем, вопрос переподчинения требует дополнительного анализа.

Если верить Гийому Тирскому, орден был образован в 1118 году при содействии и под патронажем патриарха: «В тот же 1119 г. несколько благородных рыцарей, преисполненных благоговения перед Господом, набожные и боящиеся Бога, вверили себя владыке патриарху, желая послужить Христу, и изъявили желание вовеки жить по уставу каноников в целомудрии, послушании и нестяжании. Среди них первыми и главными были два почитаемых человека, Гуго де Пейен и Жоффруа де Сент-Омер…».

Какой патриарх имелся здесь в виду — неизвестно. Поскольку орден был образован в Иерусалиме, то решили, что речь идет об иерусалимском патриархе. Действительно, кто еще в этом месте мог их благословить на такое богоугодное дело, как охрана дорог, ведущих в Святой город? Если бы это были папские единоверцы — католики, то не имело бы смысла менять подчиненность, что на самом деле позже произошло. Может, потому и выбрали иерусалимского патриарха. Дескать, тот не совсем единоверец.

Сказывают также, что подчинив орден Риму напрямую, папа хотел превратить его в нечто вроде папской гвардии. Но ведь не превратил же.

Упоминание именно об иерусалимском патриархе как о первом патроне ордена впервые встречается в трудах Жака де Витри: «Некоторые рыцари, любимые Богом и состоящие у Него на службе, отказались от мира и посвятили себя Христу. Торжественными обетами, принесенными перед патриархом Иерусалимским (выделено мной. — ГК.), они обязались защищать паломников от разбойников и воров, охранять дороги и служить рыцарству Господню. Они блюли бедность, целомудрие и послушание, следуя уставу регулярных каноников. Во главе их стояли два почтенных мужа — Гуго де Пейен и Жоффруа де Сент-Омер. Вначале тех, кто принял столь святое решение, было лишь девятеро, и в продолжение девяти лет они служили в мирской одежде и одевались в то, что им подавали в качестве милостыни верующие. Король [Бал-дуин II], его рыцари и господин патриарх были преисполнены сострадания к этим благородным людям, оставившим все ради Христа, и пожаловали им некоторую собственность и бенефиции, дабы помочь в их нуждах и для спасения души дарующих. И так как у них не было церкви или жилища, которое бы им принадлежало, король поселил их в своих палатах, близ Храма Господня. Аббат и каноники Храма предоставили им для нужд их служения землю неподалеку от палат: поэтому их и назвали позднее «тамплиерами» — «храмовниками».

Одна только неувязка: Жак де Витри жил на сто лет позже Гийома Тирского и во многом опирался на его сведения. Поэтому даже тот факт, что он был непосредственным участником Крестовых походов, причем тесно связанным с тамплиерами хотя бы по своему диоцезу (епархии) в Акре, не придает уверенности в том, что его мнение о ранних этапах деятельности ордена не было основано на кривотолках[79].

К тому же предположение об участии именно иерусалимского патриарха в основании ордена смысла всему этому действу — имеется в виду созыв собора с целью формализации отношений ордена с папством — все равно не придает! Ведь патриарх-то был латинский, предположительно униатский, назначаемый из того же итальянского Рима. Других патриархов в Иерусалиме на тот час не было. Они, т. е. настоящие патриархи, назначаемые из Константинополя, появились здесь лишь при Саладине, который не был столь нетерпим к православию, как латиняне. По известным нам уже причинам.

Какая нужда была в выведении ордена из подчинения местному духовенству, абсолютно лояльному по отношению к престолу св. Петра в Риме?

Становится совершенно очевидным, что собор был созван по другому поводу, о котором нам предусмотрительно не сообщают. Что ж, у нас уже есть все для того, чтобы самим об этом догадаться.

Вспомним, что ранее говорилось о «раздвоении» Иерусалима, т. е. о построении «нового» Иерусалима вдали от старого, коим, очевидно, являлся мегаполис Констан-тинополя-Никеи. Конечно же, в данном случае речь может идти лишь о выведении ордена из-под опеки враждебного латинскому Риму патриарха старого Иерусалима, т. е. Константинополя. Только в этом случае получат объяснение все те неясности и недомолвки, которые сопровождали описания жизни ордена до перерождения в Труа.

О зарождении ордена в недрах византийства высказывался еще Альберт Пайк (1809–1891). Этот видный идеолог масонства в своей книге «Мораль и догма» писал: «В 1118 году девять рыцарей-крестоносцев на Востоке, а среди них Жоффруа де Сент-Омер и Гуго де Пайенс, посвятили себя религии и приняли обет (took anoath) между рук Патриарха Константинопольского…»

А. Пайк — не единственный, кому подобное пришло в голову. Мнение об участии Константинопольского патриархата в формировании ордена Храма вообще распространено среди масонов.

Вот, например, что писал об этом еще один представитель братства каменщиков, Элифас Аеви (1801–1875), в книге «История магии»: «В 1118 году на Востоке рыцари крестоносцы — среди них были Жоффрей де СенОмер и Хуго де Пайен — посвятили себя религии, давши обет константинопольскому патриарху, кафедра которого всегда была тайно или открыто враждебна Ватикану со времен Фотия. Открыто признанной целью тамплиеров было защищать христианских пилигримов в святых местах; тайным намерением — восстановить Храм Соломона по образцу, указанному Иезекиилем. Такое восстановление, предсказанное иудейскими мистиками первых веков Христианства, было тайной мечтой Восточных патриархов. Восстановленный и посвященный Вселенскому культу, Храм Соломона должен был стать столицей мира. Восток должен был превалировать над Западом, и патриархия Константинополя должна была верховенствовать над папством».

Все эти свидетельства, а также некоторые менее существенные детали, такие, например, как неучастие тамплиеров в штурме и разорении Константинополя в 1204 г., позволили Н. Смоленцеву-Соболю сделать вывод, аналогичный выводам масонов: «Орден тамплиеров был задуман как долгосрочная разработка Византии с целью и подорвать власть папы в Риме, и вернуть Константинополю власть над Западом. По большому счету, Византия всегда стремилась к этому. Потому вполне возможно, что и Орден тамплиеров служил тому же делу»[80].

Впрочем, положение о «вечной борьбе» между двумя Римами, в которой орудием одной из сторон был орден Храма, нуждается в доработках. Согласно выдвинутой здесь версии, папство сделало крен в сторону католичества лишь незадолго до перехода Константинополя под власть латинян. Тогда же или чуть раньше был основан орден. То есть он создавался в то время, когда папство еще не было конкурентом Византии в духовной сфере и нужды противостоять ему со стороны последней не было.

Вспомним, что даже под напором во многом обоснованных обвинений против тамплиеров Климент V долго медлил с тем, чтобы дать зеленый свет расправе над ними. Даже плевки на распятие не произвели на него должного впечатления. Видимо, старая романская вера, вера тамплиеров, все еще держала его в своих цепких объятьях.

www.gumer.mfo/bibHotek_Buks/PoHt/Artide/smol_prav.

Итак, конец XII — начало XIII вв. следует считать временем перерождения храмовников. Орден, не выдержав обрушившихся на него испытаний, вслед за папством откололся от своей alma mater — Вселенского патриархата. Это событие было громко названо в традиционной истории «разгромом тамплиеров», после чего орден якобы прекратил существование.

Но если он претерпел кровавую метаморфозу именно во время правления Филиппа Августа, то в этом отрезке истории непременно должен обнаружиться какой-то аналог этого события. Собор в Труа символизировал лишь финальную его часть — возрождение ордена к жизни в новом качестве. Но что-то должно отражать и предыдущий, трагический, аспект — финал существования ордена в качестве имперской структуры, противной католичеству. Ожидать здесь чего-то, как две капли воды похожего на разгром ордена, не приходится, поскольку такое сходство не осталось бы незамеченным и породило вопросы по поводу наличия дубликатов. Но нечто, хотя бы намекающее на эту драму, непременно должно присутствовать, иначе наша версия будет неполноценной.

И такой намек действительно имеется. И не один. Взять хотя бы отношение к ордену Иннокентия III. Этот персонаж, как я уже говорил, вобрал в себя черты двух абсолютно непохожих пап — Бонифация VIII и Климента V, что сделало его отношение к храмовникам до крайности двойственным. С одной стороны понтифик прямо-таки по-отечески относится к рыцарям, называя их «своими сыновьями» (dilecti filii), с другой — использует по отношению к ним формулировки, как две капли воды похожие на обвинения, выдвинутые против них на процессе 1307 года.

Так, например, в письме к великому магистру он сетует по поводу неких «преступлений», совершаемых братьями. Преступления эти, по его словам, «глубоко огорчают» его и «смущают церковь». «Рыцари Храма исповедуют дьявольские доктрины, их одежды чистое лицемерие»[81]. Удивительно слышать сие из уст человека, максимально приблизившего орден к престолу св. Петра!

Но еще более удивительно то, что за сто лет до процесса над тамплиерами римский папа уже знал об обстоятельствах и деталях их падения! А нам втолковывают, что эти детали вскрылись только на процессе. Уже одно это заставляет как-то по-новому взглянуть на роль Иннокентия III в деле тамплиеров.

И все-таки этого недостаточно для того, чтобы утверждать, что разгром ордена пришелся именно на правление этого непоследовательного папы. Но я не стал бы настаивать на этом, если бы не обладал более вескими аргументами. На самом деле нет ничего более похожего на преследования тамплиеров в это время, чем Крестовый поход, развязанный тем же Иннокентием III против движения катаров. Да и сами субъекты этих событий — катары и тамплиеры — при более пристальном рассмотрении обнаруживают между собой удивительное сходство.

Действительно, чем, если не символом катаризма, является изображение двух всадников на одном коне (Рис. 4), которое можно увидеть на первой печати ордена? Ведь хорошо известно, что катарские проповедники путешествовали и проповедовали парами. Без преувеличения можно считать это их фирменной особенностью. Обычно выдвигаемая в этом случае аналогия с бедностью рыцарей кажется уже несколько надуманной, но и она хорошо укладывается в версию связи с катарами, у которых бедность и смирение были на первом плане.

Рис. 4. Первая печать ордена Храма. Не катарские ли проповедники на ней изображены?

О катарах с их идеалами заставляет вспомнить и одно из названий ордена: «Бедные рыцари Христа и Храма Соломона» (лат.: Pauperes commilitones Christi Templique Solomonici). Или просто: «Нищие рыцари».

Часто можно слышать, что никакой связи между двумя этими сообществами не существует, что не только доктрина, но и деяния тамплиеров не укладываются в логику катарского движения. Но так можно говорить либо из духа противоречия, либо из нежелания отказываться от привычного восприятия их в качестве примерных христиан. Ибо все указывает на обратное.

Взять хотя бы географию деятельности тамплиеров. Только собор в Труа положил начало их широкомасштабному освоению Франции. Я имею в виду северную Францию, а не прибрежные Аангедок и Руссильон, которые Францией тогда не являлись. Об имении «Командирском» в Барбон-Файель неподалеку от Труа уже говорилось. Знаменитый Тампль появился еще позже. По официальным данным, только в 1143 году Людовик VII передал ордену земли недалеко от Гревской площади, а также в районе нынешних третьего и четвертого округов Парижа, которые позднее были использованы для возведения комплекса сооружений с примечательным названием «Тампль», т. е. «Храм» (Рис. 5).

Сфера деятельности ордена до собора, как и сама родина движения, доподлинно неизвестны, однако о них можно догадаться по некоторым приметам. М. Мелвиль приводит описание довольно-таки странного инцидента, дающего об этом некоторое представление. Инцидент сей произошел с послом султана Усамой ибн Мун-кидом в Иерусалиме, пребывающем под властью крестоносцев. В передаче М. Мелвиль звучит рассказ самого ибн Мункида.

Рис. 5. Парижский Тампль — резиденция рыцарей Храма. Вот так, скорей всего, выглядел Храм иудеев

«Во время моего посещения Иерусалима я вошел в мечеть Аль-Аксар. Рядом находилась маленькая мечеть, которую франки обратили в церковь. Когда я вступил в мечеть Аль-Аксар, занятую тамплиерами, моими друзьями, они мне предоставили эту маленькую мечеть творить там мои молитвы. Однажды я вошел туда и восславил Аллаха. Я был погружен в свою молитву, когда один из франков набросился на меня, схватил и повернул лицом к Востоку, говоря: «Вот как молятся». К нему кинулась толпа тамплиеров, схватила его самого и выгнала. Я вновь принялся молиться. Вырвавшись из-под их надзора, тот же человек вновь набросился на меня и обратил мой взор к Востоку, повторяя: «Вот как молятся!» Тамплиеры снова кинулись к нему и вышвырнули его, а потом извинились предо мной и сказали мне: «Это чужеземец, который на днях прибыл из страны франков. Он никогда не видел, чтобы кто-либо молился, не будучи обращен к Востоку». Я ответил: «Я достаточно помолился сегодня». Я вышел, дивясь, как искажено было лицо этого демона и какое впечатление на него произвел вид кого-то, молящегося в сторону Каабы»[82].

Здесь самое поразительное отнюдь не то, что ибн Мункид считает тамплиеров своими друзьями, и даже не то, что христиане и мусульмане молятся в одной мечети, превращенной в церковь. Всему этому можно найти более-менее внятное объяснение и в рамках официальной точки зрения на эти события. Поражает фраза, произнесенная тамплиерами: «Это чужеземец, который на днях прибыл из страны франков».

И вот этой фразе вряд ли можно дать объяснение в духе официальной версии. Ибо объяснение здесь может быть только одно: для тамплиеров франки являлись чужеземцами! Собственно, это и есть та примета, по которой можно догадаться о родине ордена Храма и о географии начальных этапов его деятельности. Вероятно, эта география в большинстве случаев (за исключением, скорей всего, палестинских территорий) ограничивалась романскими областями Европы, представляющими собой западную часть Византийской империи. Ныне это юг Франции и север Испании.

Вспомним в этой связи, что именно Испания стала главной ареной боевых действий ордена после окончания палестинской кампании, а первой из областей, предоставивших тамплиерам помощь, был Аангедок. По свидетельству той же Мелвиль, «именно в Тулузе, между 1128 и 1132 гг., состоялась одна из первых публичных церемоний сбора средств в пользу тамплиеров».

Это сами по себе важные открытия, но не менее важной является возникающая при этом ассоциация с катарами, которые также обитали на данной территории и для которых франки также были чужаками, во всяком случае, до того, как различия между ними были стерты в ходе подчинения Окситании французской короне. Для мэтров истории тамплиеров не секрет, что «раздираемые феодальными войнами Прованс, Аангедок, Руссильон и Аквитания обладали общей территорией, которая могла бы стать основой обширного средиземноморского государства, чуждого Франции, обращенного, быть может, к Испании. Ибо во всех отношениях Аангедок был намного ближе к испанским королевствам, чем к Иль-де-Франсу»[83].

В рамках этих открытий приобретает мотивацию и дружба тамплиеров с мусульманами, о которой так много говорилось и говорится. Надо полагать, те и другие в отличие от франков были изначально воинской знатью единой империи. Возможно, для тамплиеров, — имеется в виду обновленный орден, — это уже было в прошлом, но все же это было их недавнее прошлое, не до конца стертое из памяти.

Это к слову об имперском и провизантийском статусе тамплиеров.

Всего этого, впрочем, недостаточно для того, чтобы связь между тамплиерами и катарами можно было считать твердо установленной. Однако есть и более существенные аргументы. Я имею в виду верования тамплиеров, сходство которых с религией катаров трудно не заметить. В развернутом виде данных об этом нет. Ведь по известным причинам афишировать эти верования в то время было рискованно. Однако вполне достаточно и того, что можно почерпнуть в материалах процесса над тамплиерами.

На мысль о том, что тамплиеры придерживались каких-то особых религиозных воззрений по сравнению с прочими крестоносцами, наводит уже само слово «Храм» в названии ордена. Иудейский Храм Соломона и христиане — сочетание довольно спорное, особенно на фоне набиравших в то время силу разногласий между двумя религиями. Слово это всячески пытались опустить, затушевать, заменить другими символами, объяснить как-то иначе, не в смысле «Храма Соломона», а, скажем, в смысле «Храма Гроба Господня» и т. д. Мешало оно лепить из тамплиеров образ примерных христиан.

Но, думаю, сам факт его упорного тиражирования в названии ордена указывает на то, что тот задумывался поначалу именно как братство служителей иудейского Храма Соломона. Ни больше, ни меньше. Толкования же в духе христианских идей появились уже после его переформатирования в Труа. А «поначалу» — это тогда, когда христианство еще не начало показывать зубы и у ордена, соответственно, не было нужды скрывать свои убеждения.

Но даже если так, то приближает ли это нас к выводу о катарской основе взглядов тамплиеров, подтверждение которого ставилось здесь целью? Ведь катары, как считается, не признавали Ветхий Завет, не придерживались его установлений, а самого Яхве считали «злым богом». Что у них могло быть общего с рыцарями иудейского Храма?

На самом деле положения иудаизма отвергались не всеми катарами, а лишь наиболее радикальной их частью. Ведь и некоторые из ранних христиан в порыве эмоций призывали к отказу от почитания Ветхого Завета. Тем не менее книга эта все-таки вошла в библейский канон, пусть даже не все ее предписания, — в частности, отказ от почитания изображений святых, — христианами соблюдались.

Но то, что определенные разногласия с иудаизмом все-таки были, отрицать невозможно. Катаризм, как и христианство, не являлся, да и не мог являться точной копией древней веры. Причины я уже называл. Это издержки устной традиции, с помощью которой эта вера распространялась, и ограниченность средств коммуникации. Однако разногласия эти были не настолько глубоки, чтобы можно было говорить о двух различных религиях.

А еще отрицание катарами иудейских ценностей, если оно и было, могло диктоваться соображениями безопасности, т. е. быть показным. Вспомним, в какие времена получило известность их движение. Можно ли было быть откровенным в эпоху гонений на евреев и возвышения христианства, когда каждое необдуманное или неверно истолкованное слово приводило к свиданию с инквизиторами? Напускной антисемитизм как раз и помогал избегать таких свиданий. В своей показной нетерпимости к Ветхому Завету катары — по крайней мере какая-то их часть — переплюнули даже христиан, что само по себе позволяет усомниться в их искренности.

Нарочито демонстративным выглядит и катарское причисление самих себя к «добрым христианам». Куда больше подходит им название «добрые люди», которым, к слову сказать, они называли себя чаще. (Впрочем, если не ограничивать христианство узкими католическими рамками, то можно считать их и христианами.)

Невзирая на преобладающее в научных кругах стремление представить катар антисемитами, по крайней мере, по отношению к ветхозаветным установлениям, часть исследователей в этом не столь прямолинейна: «Видя в Ветхом Завете в основном творение Сатаны, они все-таки брали из него то, что им подходило, толкуя это символически»[84].

Да и сами катары с евреями неплохо ладили между собой, что особенно заметно на фоне далеко не безоблачных отношений между евреями и христианами. Об этом говорит и тот факт, что наиболее активно были заселены евреями именно катарские области Европы — юг нынешней Франции и Испания. Позволю себе еще раз процитировать Мишле: «В эту французскую Иудею, как справедливо называли Аангедок, проникли восточные верования: персидский дуализм, мистицизм и манихейство… Руководители брабансонов и альбигойцев, прикрываясь учением Аристотеля, тайно проповедовали пантеизм Аверроэса, тонкости каббалы и вообще иудейские идеи».

Или вот еще: «Евреи могли здесь (в Аангедоке. — Г.К.) жить, не испытывая преследования и давления; им позволяли занимать официальные должности; сеньоры и даже прелаты охотно доверяли им заведование своими финансами, управление своими доменами. Иудеи на глазах у всех богатели за счет торговли и ремесла: Нарбонн насчитывал тогда около трехсот еврейских торговых домов, имевших филиалы в Пизе и Генуе. Почти повсюду рядом с церковью как ни в чем ни бывало возвышалась синагога»[85].

Впрочем, тема еврейского присутствия на катарском Юге далеко не исчерпывает содержания проблемы катарско-тамплиерских связей. Поэтому перейдем непосредственно к верованиям. Это направление более перспективно, несмотря даже на то, что данный вопрос до сих пор окутан таинственным флером.

На самом деле то, во что верили тамплиеры — не такая уж и большая загадка. Сохранению атмосферы таинственности здесь способствует не отсутствие сведений, — их предостаточно, — а неверная расстановка событий на хронологической шкале с вытекающими из этого ложными стереотипами в отношении роли ордена в крестоносном движении. Просто телега здесь была поставлена впереди лошади, что и породило загадочность.

Официальная версия гласит, что орден был официально утвержден при непосредственном участии ярого христианского проповедника Бернара Клервосского — непримиримого врага катаров и прочих еретиков, а окончил свои дни в качестве сборища распущенных солдафонов, плюющих на распятие и целующих кота под хвост, как это следует из материалов процесса. Ошибки здесь быть не может: эти «безбожники» поначалу были настолько милы св. Бернару, что именовались его «возлюбленными чадами».

Возможна ли такая эволюция, или, точнее, деградация? И второй вопрос: мог ли так ошибиться в своих подопечных знаменитый и наверняка проницательный монах?

Еще официальная версия гласит, что тамплиеры были непримиримы к врагам христианства, и в тех случаях, когда их ставили перед выбором — принятие ислама или смерть — всегда выбирали смерть. Их ненависть к «неверным» выглядела настолько неподдельной, что о ней слагали легенды. Это опять-таки невозможно согласовать с положением об их последующем отступлении от заповедей христианства.

То ли дело — обратная последовательность. В этом случае все становится на свои места. Орден под нажимом папства и французского короля избавляется от «еретиков» (на самом деле протоиудеев) в своих рядах и превращается в доблестного защитника христианских ценностей на Востоке и беспрекословного исполнителя папской воли. Строители храмов и финансисты становятся еще и воинствующими католическими монахами.

Тут и св. Бернар на месте. Он, как и тамплиеры, совсем недавно переметнулся из лона провизантийской, протоиудейской церкви, одним из опорных пунктов которой на Западе был его родной монастырь с подозрительным названием «Сито» (вспомним, что несчастного де Моле сожгли на «Еврейском» острове, являющемся частью парижского острова Сите), в стан антивизантийской коалиции, возглавляемой французским королем[86].

Рис. 6. Рыцари-тамплиеры. Обратите внимание на крайнюю слева фигуру. Вылитый раввин, не иначе

Отречение от Христа — единственное, что заслуживает внимания в перечне порочных ритуалов ордена как указывающее на его подлинную суть. Все остальное примешано сюда просто в качестве приправы, дабы усилить негодование обывателей по поводу распущенности храмовников. Понятно, что делу установления истины оно не послужит.

Впрочем, не стану настаивать на том, что, например, принуждение к содомии, практиковавшееся при посвящении в орден в виде поцелуев в нижнюю часть спины, пупок и губы, являлось всего лишь распространенной казарменной практикой, вроде современной дедовщины, или просто выдумкой пособников короля. Оно могло быть и частью какого-то древнего ритуала, каким-то образом относящегося к сути вероучения братьев[88].

То же самое можно сказать и о почитании бородатой головы. Это вполне могло быть поклонением каким-то мощам — обычной религиозной практикой, переделанной ушлыми обвинителями в сатанинский ритуал. Голова могла символизировать и родоначальника ислама, тем более что слово «Бафомет», под которым она упоминалась в материалах процесса, было обычным употреблением имени пророка в окситанских краях. Это, во всяком случае, следовало из показаний некоего сержанта из Аангедока.

Слово «Бафомет» в смысле «Магомет» фигурировало также в поэме одного южнофранцузского трубадура по прозвищу Оливье Тамплиер.

Если вдуматься, удивительным это не покажется. Особенно в свете ранее обнаруженного сходства между учениями и этнокультурными характеристиками ранних мусульман и тамплиеров.

Как бы то ни было, настоящую ценность в плане выявления мировоззрения тамплиеров представляет лишь их отношение к распятию. Именно детали обряда попрания креста наиболее выразительно отображают суть старой, романской веры, частью которой это отношение являлось.

К тому же обвинение в отречении не было сфабриковано слугами короля, что можно допустить в отношении других ритуалов ордена. В этом убеждает тот факт, что в нем признались без пыток практически все подозреваемые. То есть данный обряд — единственное, на что можно твердо положиться при воссоздании мировоззрения храмовников.

Что бы ни говорили фанаты ордена о вырванных под пыткой признаниях, это никоим образом не касалось плевков на крест. В этом акте без малейшего давления сознались почти все члены ордена, не исключая даже его высших сановников. Тотчас после ареста тамплиеров, в октябре 1307 года, соответствующие признания были получены от великого магистра Жака де Моле, досмотрщика Франции Гуго де Пейро, командора Нормандии Жоф-фруа де Шарне, командора Аквитании и Пуату Жоффруа де Гонневиля.

Абсолютно без принуждения (что доказано) Жак де Моле сделал заявление, набросившее огромную тень на безукоризненную дотоле репутацию ордена: «Коварство врага рода человеческого… привело тамплиеров к столь слепому падению, что с давних пор те, кого принимали в орден, отрекались от Иисуса Христа, подвергая опасности свои души, плевали на крест, который им показывали, и по этому же поводу совершали другие чудовищные вещи».

Великий магистр признался, что и сам при вступлении в орден подвергался подобной процедуре: «Вот уже сорок два года, как я был принят в Боне. Брат Умбер (де Пейро) принес латунный крест, на котором было изображено Распятие, и приказал мне отречься от Христа, чей образ находился передо мной. Не по своей воле я сделал это. Потом тот, кто принимал меня, заставил меня плюнуть на крест, но я плюнул на землю. только один раз».

Примечательно, что обвинения в ритуальной содомии Жаком де Моле были категорически отвергнуты.

Все-таки значение обряда отречения многие неофиты, по их словам, не понимали, что до некоторой степени их оправдывает или, по крайней мере, оставляет лазейку для сомнений в их виновности. Но вину с ордена вообще это не смывает. Наличие тайных ритуалов, инициатива которых исходила от посвященных, отрицать невозможно.

Упомяну об одном обстоятельстве, не оставляющем иллюзий на этот счет. Имеется в виду ответ Парижского университета — организации, совместно с инквизицией проводившей расследование, — на запрос французского короля о ходе этого расследования.

«Установлено, что вышеназванный магистр сначала добровольно признался в своих грехах инквизитору… в присутствии многих добропорядочных людей; что затем, подумав в течение нескольких дней, в присутствии того же инквизитора, многих священников и Парижского университета, плача, он исповедовался в своем грехе и в грехах своего ордена, произнеся речь публично. Плача от стыда человеческого, однажды он попросил подвергнуть его пытке, чтобы его братья не могли сказать, что он добровольно явился причиной их гибели».

То есть великого магистра не только не пытали, стараясь выбить из него показания, но он сам просил его пытать, чтобы смыть с себя позор добровольного признания! К слову сказать, в этом ему было отказано, т. к. по существующим правилам пытка не применялась без нужды.

Как тут не поверить в справедливость обвинений?

Неутешительными и даже губительными для ордена были и признания других его высших лиц.

Гуго де Пейро: принимающий «отвел меня за алтарь и показал мне крест, на котором был изображен распятый Иисус Христос, и приказал мне хулить того, чей образ был представлен, и плевать на крест. Против моей воли я отрекся от Иисуса Христа устами, но не сердцем. Но, несмотря на приказ, который был мне дан, я не плюнул на распятие».

По его признанию, так же он поступал с другими, вступающими в орден. Все они, — правда, по его словам, с неохотой, — отрекались от Христа и плевали.

А вот показания Жоффруа де Шарне: «Приняв меня и повязав плащ вокруг шеи, мне принесли крест, на котором находилось изображение Иисуса Христа: и тот же брат (Амори де ла Рош) сказал мне, что я не должен верить в того, чей образ был там представлен, так как это был лжепророк и он не был Богом. Он заставил меня трижды отречься от Иисуса Христа устами, но не сердцем»[89].

Все это касается и других арестованных к тому времени тамплиеров. лишь трое из них, — а всего в октябре было схвачено 138 братьев, — не признали своего участия в святотатственных актах, отрицая плевки на крест. Обвинения в адрес ордена были настолько серьезны, что папе, не настроенному против него и противящемуся возрастающему влиянию Филиппа IV, пришлось все же как-то на это отреагировать. 17 ноября 1307 года он издал буллу «Pastoralis praeeminentiae», предписывающую арестовывать тамплиеров по всей Европе.

Последующие события не оставляют сомнений в обоснованности обвинений. Имеется в виду расследование, к которому, наконец, решился прибегнуть сам папа.

Согласно общепринятому мнению, папа не доверял выводам светских властей и решил сам все перепроверить, будучи убежденным в невиновности братьев. На самом деле все обстояло несколько иначе. Климента V абсолютно не устраивали выводы пособников Филиппа IV и, вообще, их вмешательство в церковные дела. О тайных же ритуалах ордена он, судя по всему, был прекрасно осведомлен и, скорей всего, не питал к ним отвращения. Именно поэтому он долго отпирался от участия в расследовании, а когда все-таки приступил к нему, то это выглядело скорей как попытка его запутать.

В качестве меры по выводу ордена из-под удара светских властей следует расценивать прекращение Климентом в начале 1308 года полномочий инквизиции. Это сделало невозможным продолжение расследования. Стали распространяться слухи о том, что папа был подкуплен золотом тамплиеров. Ему даже угрожали низложением. Дошло до того, что королю, дабы довести дело до конца, пришлось созвать Генеральные Штаты. Таким образом он намеревался получить полномочия «защитника веры», т. е. по сути присвоить себе функции папы.

11 мая 1308 года в Туре были созваны Генеральные Штаты, которые, как и ожидалось, поручили королю «защищать» веру. Только под угрозой утраты полномочий папа пошел на продолжение расследования и решил сам допросить тамплиеров.

Мы уже осведомлены о причинах такой медлительности. Папа сам был «еретиком» и покровителем ордена, который был последним оплотом византийства на Западе. Он не просто медлил с решениями: он был на стороне тамплиеров. И только нажим со стороны приверженцев короля заставил его изменить поведение.

В свете этого факта и результаты папского допроса братьев видятся по-другому. То, что в его присутствии они слово в слово повторили свои показания, представляется окончательным доказательством их «вины». Ведь папа, по сути, был их патроном и по совместительству «добрым следователем», что исключало возможность применения к ним пыток. Тогда было опрошено 72 рядовых тамплиера.

Показания высших сановников ордена лишь подтвердили вывод о наличии «ереси». Моле даже не пытался отстаивать репутацию ордена. Вместо этого он бормотал что-то невразумительное о своей неспособности «защитить орден достойным образом». По его словам, он был не слишком учен для этого.

Все же оправдания ордену прозвучали в его показаниях. Правда, расценить это как оправдания можно, лишь рассматривая сказанное им в формате, отличном от общепринятого. «Орден был утвержден и получил привилегии от святого апостольского престола. Меня сильно удивило бы, если бы римская Церковь вдруг решила его уничтожить»[90].

Странная, на первый взгляд, фраза. Великий магистр выражает удивление по поводу претензий к ордену. То есть он считает ритуалы ордена, как и его статус, вполне законными. Но ведь закон, как считается, был на стороне римской католической церкви, а не на стороне ордена! Почему же Моле считал иначе? Выходит, у него были для этого основания?

И тут неожиданно приходит понимание того, что под «святым апостольским престолом» и «римской церковью» имелось в виду совсем не то, что сейчас под этим подразумевается. В действительности привилегии, о которых говорил магистр, могли быть получены только от византийских патриархов! Ведь именно они, как ранее было установлено, являлись носителями протоиудейского начала в тогдашней духовности — начала, в соответствии с которым Иисус не возводился до уровня Бога.

Получается, ничего странного в словах магистра не было. Странным и еретическим, напротив, было в его глазах поведение его мучителей, поклонявшихся и требующих от других поклонения деревянному истукану, что он и выразил в своих словах. И если никто не услышал в них оправдания, то только потому, что судил о взглядах тамплиеров как о ереси, расходящейся с позицией официального Рима — города, под которым подразумевался, конечно, католический, итальянский Рим.

Традиционная историография попытку оправдать орден видит лишь в финальном отказе Жака де Моле и Жоф-фруа де Шарне от своих показаний, повлекшем за собой их сожжение на костре как упорствующих в ереси. Это не совсем так. «Отказ» — не совсем подходящее для этого случая слово. Вожди тамплиеров не отказались от своих показаний. Они лишь хотели сказать, что в их взглядах нет никакой ереси, что их ритуалы и традиции — самые что ни на есть христианские. «Отказ» — это лишь форма, которую придали их заявлениям обвинители или более поздние комментаторы.

Какой вывод можно сделать из всего этого? Первое, что приходит на ум, — это то, что богохульства как такового во всем этом нет. Есть лишь отрицательное отношение к почитанию распятия. «Это не более чем кусок дерева, — заявил перед папской комиссией один из обвиняемых, Жерар дю Пассаж, — наш Господь на Небе».

Если вдуматься, вполне здравая мысль даже по католическим меркам. Совершенно очевидно, что плевки на крест, к которым принуждали вступающих в орден — мероприятие, призванное эту мысль подчеркнуть, и не более того.

Но есть детали, позволяющие истолковать этот обычай и в духе ненавистных для христиан вероучений — иудаизма и катаризма, т. е. того, что ранее было названо «романской» верой. Вопрос касается не только отношения к распятию, но, главным образом, трактовки образа Иисуса Христа. Совершенно очевидно, что Христос для тамплиеров был не тем, кем он был для католиков. «Господь», о котором говорил Жерар дю Пассаж, это отнюдь не Христос, а Всевышний иудеев и катаров. В том, что это именно так, убеждает отношение к фигуре Христа. Жоффруа де Шарне, например, заявил, что при его посвящении Христа назвали «лжепророком» («Брат Амори велел мне не верить в того, чей образ был нарисован на нем, так как это был лжепророк, а не Бог»).

В других случаях звучит слово «пророк». Вот как описывает один из неофитов, Боско де Мазюалье, реакцию приора Буржа на его вопрос о смысле обряда отречения: «Брат Пьер ответил мне, что не надо быть слишком любопытным, иначе я навлеку на себя гнев братьев и руководителей ордена. Отправляйся ужинать, сказал он мне. Речь идет о пророке, тебе это слишком долго объяснять»[91].

Католику слова «пророк», а тем более «лжепророк», сказанные о Христе, покажутся ересью. Ясно, что от католицизма тамплиеры были далеки. Однако и на катаризм это как будто не похоже. Ведь катары, как уже отмечалось, рассматривали Христа как бестелесное существо, посланное Богом для того, чтобы вызволить человеческие души из тенет греховного материального мира, созданного коварным Демиургом. Пророк на такого ангела явно не тянет. Ведь он хоть и человек, наделенный способностью нести в массы Слово Божье, но все же обычная, земная личность из плоти и крови.

Концептуально такое понимание Иисуса может восходить лишь к исламу, что и позволяет некоторым говорить о соответствующих заимствованиях.

Но в действительности такая экзегеза свойственна и катаризму. Присмотримся к личности Иисуса Христа. На самом деле она двойственна, как и само его имя. «Христос» — это понятие не только евангельское, но также иудейское и катарское, и означает оно мессию, т. е. фигуру, призванную спасти человечество и (по версии иудеев) восстановить разрушенные Иерусалим с Храмом. Само слово «Христос» является греческим аналогом ивритско-го слова «машиах», т. е. «помазанник», «царь», «мессия». Современные евреи даже берут на себя смелость утверждать, что именно от иудейского понятия «машиах» происходят представления об Иисусе в христианстве и об Исе в исламе[92].

Получается, христианство не было оригинальным в выдвижении идеи Христа. Оригинальным стало лишь назначение сына плотника Иосифа на роль Спасителя.

Не лишним будет упомянуть в этой связи об эволюции понятий креста и крещения, само написание которых заставляет вспомнить о Христе. Традиционно крест считается символом страданий Спасителя, но такое понимание странным образом уживается с фактами, ему противоречащими. Вспомним, например, Иоанна Крестителя, который крестил еще до рождения Иисуса. Не говорит ли это о том, что крещение, крест не являлись символами христианского распятия, а принадлежали к кругу древнеиудейских обрядов и символов? Иоанн Креститель ведь иудеем был.

О каких обрядах и символах может идти речь, в точности сказать уже нельзя. Первое, что приходит на ум — крест был символом древнеиудейского мессианства. Это подтверждается следующим евангельским эпизодом. Как-то некая делегация евреев прибыла к Иоанну Крестителю с вопросом, на каком основании тот крестит, не являясь ни мессией, ни Илией, ни пророком. Выходит, если бы он был мессией, то имел бы на это право?

К подобным выводам подталкивают не только христианские сюжеты, но и непосредственно история Израиля. «По мнению ряда исследователей, крест был как раз тем знаком, который должны были израильтяне по приказанию Яхве нарисовать кровью агнца на дверях жилищ, чтобы ангел смерти миновал иудеев. Крест, согласно Исайе (LXVI, 19) и Иезекиилю (IX, 4, 5), служит знаком, отличающим благочестивых израильтян от остальной массы людей, которых Яхве собирался истребить. Когда амалекитя-не начали одолевать израильтян, Моисей держал при помощи Аарона и Ора руки свои простертыми ввысь в виде мистического креста, что и дало израильтянам победу над врагом: «И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль: а когда опускал руки свои, одолевал Амалик. Но руки Моисеевы отяжелели: и тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем. Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца» (Исх. XVII, 11, 12)»[93].

Напомню, что Моисей (Моше), освободивший народ Израиля из египетского рабства и подаривший ему Тору и заповеди, считается в иудейской традиции наряду с царем Давидом одним из прообразов мессии. Танах и мидраш именуют его «первым избавителем» в отличие от самого мессии — «последнего избавителя».

То есть если Моисей и не мессия, то хотя бы его предтеча. Иначе говоря, в его фигуре виден зародыш мессианской идеи. Так что предположение о кресте как о символе мессианства недалеко от истины: крест, судя по всему, являлся знаком приобщения к миру спасенных. либо ангел смерти не тронет крещеного, либо будущий мессия спасет отмеченного крестом.

Отметим, что крещение в древности было популярным не только у евреев, но и у многих других нехристианских народов. Вот как высказывается по этому поводу энциклопедия Британика: «Использование креста как религиозного символа в дохристианские времена и среди нехристианских народов может, вероятно, рассматриваться как почти универсальное, и во многих случаях оно было связано с определенной формой поклонения природе».

Крест был известен в Халдее, Ассирии, Вавилоне, Финикии. Поклонялись кресту древние египтяне. «Его изображение видно на большинстве памятников, на сосудах, на одеждах жрецов, на шее воинов, на богах и богинях. Особенно часто с крестом в руке изображались Исида и Гор (одна из таких фигурок хранится в Лувре)»[94].

Изображения креста были обнаружены даже на стоянках каменного века.

Да и сама форма креста является свидетельством его дохристианского происхождения. Я имею в виду первоначальную форму, которая отнюдь не напоминала распятие. Древние кресты были четырехконечными с равными сторонами, тогда как распятие имело Т-образную форму. К дохристианским можно отнести так называемый «греческий» крест, изображенный на одном из сосудов, обнаруженных при раскопках на острове Крит и датируемых еще III тысячелетием до н. э.[95]

Кстати, катарские кресты, подобно «греческим», также были равносторонними, только вписанными в круг. По форме иногда напоминали мальтийские кресты, иногда — кресты тамплиеров, но никогда — продолговатые «латинские» кресты, символизирующие распятие (Рис. 7). Вспомним в этой связи, что катары подчеркивали древнегреческое происхождение своих верований.

В общем, по поводу Христа как спасителя, мессии у христианства с иудаизмом и катаризмом серьезных разногласий не было и быть не могло. Это общее для этих религий понятие. Судя по упорному подчеркиванию своей приверженности христианству, у тамплиеров по этому поводу также не было особой точки зрения.

Рис. 7. Кресты катаров. Что общего у них с распятием?

Принадлежность к катарской общности придает ордену непривычный облик. За катарами ведь тянется цепочка образов, отнюдь не гармонирующих с представлениями о мужественных и бескорыстных стражах путей, ведущих в Иерусалим, — представлениями, коими нас столетиями потчуют историки в отношении тамплиеров. Мздоимец, всадник, публикан, не брезгующий ничем ради извлечения прибыли — вот еще одна малоизвестная ипостась катара, а стало быть, и тамплиера.

Даже самое название катар выдает в них всадников-публикан, замки которых являлись форпостами римского (византийского) влияния на европейском Юго-Западе. Попытки переводить это название как «чистые», так же, как и представления о них как о мистической, неоманихейской секте, вряд ли можно воспринимать всерьез. В основу слова «катары» легло на самом деле латинское название римских всадников (eques). Катары — это хазары или казаки Запада.

Не случайно не только названием, но и верой своей они от своих восточноевропейских коллег, сборщиков дани, не отличались, будучи, как и последние, протоиудеями. У Византии были длинные руки, и на западе империи такой рукой были катары.

Согласитесь: Крестовый поход против секты, участникам которой вера запрещала даже не борьбу с кем бы то ни было, а вообще причинение зла живому, выглядит нелепо[98]. Судили и приговаривали катар к сожжению как вероотступников, но на самом деле уничтожению подлежали конкуренты Франции в сфере взимания налогов на юге Европы.

Сказанное полностью относится и к тамплиерам, функции которых в точности совпадали с функциями «древнеримских» публикан. Возможно, здесь кроется одна из причин всенародной ненависти к тамплиерам. Ну не из-за веры же своей, в самом деле, орден сделался объектом нападок! Не думаю, что крестьянина или бюргера, поглощенного заботами о хлебе насущном, могли обеспокоить и настроить против ордена какие-то отклонения от официальной религиозной доктрины, допускаемые братьями. Да и не разбирались они в этом. Бесчинства налоговиков волновали их куда больше.

Возможно, я где-то перегибаю палку. Охрана паломников, к примеру, была не таким уж легким делом и дорожный сбор здесь был вполне уместен. Однако налогообложение в те скупые на доброту времена не осуществлялось без «перегибов на местах», и вряд ли этот сбор сильно отличался от обычного грабежа. Ускользнув от внимания исследователей (по недомыслию ли?), эта сторона деятельности ордена породила массу вопросов, одним из которых стало несоответствие претензий к ордену светлому лику невинно убиенных «железным королем».

Кстати, о «железном короле», да и вообще о Франции. Думаю, пришла пора разобраться со странной ролью этой, как ее называли, «старшей дщери церкви» во всех описанных событиях. Ведь вы, наверное, уже успели обратить внимание на тот факт, что все сколько-нибудь значимые события того времени были связаны в основном либо с личностью Филиппа Красивого, либо с личностью его дубликата (или, если хотите, прототипа, что не суть важно) Филиппа II Августа. Вообще же именно Франции, а не кому бы то ни было еще, принадлежала инициатива в деле организации Крестовых походов.

Не где-нибудь, а именно во французском Клермоне (почему не в Риме?) прозвучал призыв к освобождению Святой земли. Весь, так сказать, «бомонд» латинского Востока, — короли Иерусалима, латинской и Трапезунд-ской империй, княжества Эдесского и других государств крестоносцев, — состоял в большинстве своем из французов. Именно французский король стоял за переворотом в Константинополе и образованием латинской империи в 1204 году. Не кто-нибудь, а именно французы, именуемые почему-то «франками» (уж не потому ли, что они этими «франками» и были?) первыми бросились на освоение Востока и обустройство Иерусалима.

С чего бы это? Разве не на Священной Римской империи в первую очередь лежала обязанность защищать Святую землю и Гроб Господень от нечестивцев-магометан? Ведь это она официально считалась «защитницей церкви». Но мы видим, что император (имеется в виду в первую очередь Фридрих II) как раз не слишком был обеспокоен положением дел в Палестине и до последнего отказывался от участия в крестовом походе, из-за чего неоднократно отлучался папами от церкви. Более того, он водил дружбу с этими самыми магометанами и даже мирным покорением Иерусалима в 1229 году был обязан дружбе с египетским султаном Аль-Камилем из династии Айюбидов. То есть отношения Священной Римской империи и Византии (мы ведь условились, что султаны поначалу были византийскими федератами) не носили характера конфронтации.

И поневоле в голову закрадываются крамольные мысли. Уж не Франция ли была в ту пору единственной опорой и распространителем христианства? Тем более что и странное ее прозвище — «старшая дщерь церкви» — предрасполагает к подобному выводу. Дикая, на первый взгляд, мысль, но мы ведь уже убедились, что не все гладко в официальной версии происхождения христианства и что она неверна по крайней мере в той части, которая датирует это происхождение античностью (в традиционном смысле этого слова), а лучше сказать, давними временами[99].

Мы увидели также, что христианство, будучи поначалу мессианским иудаизмом, только в Средние века стало тем христианством, которое мы знаем, и что стоило больших трудов обратить в него Окситанию, папу, тамплиеров, а также Византию, хотя восточное его ответвление при этом так и не стало точной копией латинства.

Почему бы теперь, зная о том, что именно французы были инициаторами этого обращения, не сделать следующий шаг и не прийти к выводу о французской родине христианства, пусть даже это звучит не менее ошеломляюще, чем все сказанное выше о датировке появления этого течения на свет и его французских попечителях?

Итак, родиной христианства была отнюдь не Палестина, а Северная Франция, точнее, Иль-де-Франс, который и был тогда собственно Францией.

Вот теперь все становится на свои места и теория начинает удовлетворять всем имеющимся данным и приобретать стройность. Даже такая, казалось бы, безумная идея, как отождествление французской Галлии с евангель-ской Галилеей, высказанная Алексеем Хрусталевым, логично вписывается в эту версию.

Не стану пересказывать содержание знаменитой концепции. Роликами с выступлением ее автора и так пестрит Интернет. Скажу лишь следующее. Христос действительно бродил не по Галилее, а по французской Галлии. Там же он творил свои чудеса и исцеления. Там же он и был распят римским (византийским) прокуратором. И случилось это незадолго до начала Крестовых походов. А вот если бы было иначе и он свершил свое подвижничество там, ему это предписала официальная историография, то, смею вас уверить, в Иль-де-Франс, на крайнем северо-западе Европы, никто бы и бровью не повел по поводу этого. Более того, никто бы об этом даже не узнал.

Очень хотелось кому-то, чтобы Святая земля находилась в Палестине. И повод для вторжения появлялся, и мечты евреев об «исторической родине» обретали реальность. Ведь в Европе ей места уже не находилось в силу ее занятости.

Было бы соблазнительно увериться в той простой мысли, что Крестовые походы случились именно по причине гибели Иисуса: Рим уничтожил любимца французов — бедного проповедника и целителя, и они стали реакцией на это злодеяние. На самом деле все было сложней. Народ действительно боготворил Иисуса и был потрясен его гибелью, но это было лишь поводом, которым воспользовался король, обуреваемый жаждой власти.

Я уже отмечал, что Филипп II, как и его виртуальная копия Филипп IV, были фанатами расширения королевства. Но расширить его можно было, лишь войдя в конфронтацию с Византией, с Римом. Катарский Юг с его тамплиерами и римскими папами находился под влиянием Византии и был хорошо укреплен сетью рыцарских замков. Захватив его, можно было создать плацдарм для продвижения на Восток, в конце которого маячила императорская корона — корона императора византийского.

Она-то и была наиболее ценным призом, для овладения которым был «пленен» римский папа Климент V. Подтверждение этой версии можно найти в работе Робера Амбелена. Правда, речь у него идет не о византийской короне, а о короне императора Священной Римской империи, что как будто не совсем укладывается в эту версию. Однако полезность его работы для нас в том, что она фиксирует честолюбивые замыслы Филиппа вообще. И пап он хотел переформатировать, и тамплиеров потеснить, теперь же выясняется, что было желание еще и короной Священной Римской империи разжиться.

Значит, можно говорить и о более далеко идущих его планах. То есть к мнению исследователя стоит все-таки прислушаться.

Собственно, указанными честолюбивыми замыслами, по мысли Амбелена, и объясняется бурная деятельность короля по снижению золотого содержания монеты и «честному отъему» денег у ломбардцев, евреев и тамплиеров. Этой же цели были подчинены его действия в отношении бургундских принцесс, изменивших его сыновьям, в знаменитом деле «Нельской башни». Нажиться при этом планировалось следующим образом.

«В 1307 г. Жанна Бургундская вышла замуж за Филиппа, будущего короля Филиппа V Длинного, сына Филиппа IV. Ее сестра Бланка в 1308 г. вышла замуж за принца Карла, будущего короля Карла IV Красивого. А их кузина Маргарита значительно раньше, в 1305 г., стала женой будущего Аюдовика X Сварливого, старшего сына короля. Однако в 1314 г. разразилось знаменитое «дело Нельской башни»… Все три принцессы были обриты наголо и заточены в тюрьму после того, как их заставили присутствовать при казни их любовников.

Но «дело Нельской башни» имело и финансовую сторону, ибо, приговорив своих невесток к тюремному заключению за супружескую измену и прелюбодеяния, позорные по понятиям той эпохи, король тем самым освободил себя от обязанности возмещать как деньги, так и земли, полученные за них в приданое. Маргарита Бургундская принесла своему мужу Аюдовику Сварливому, тогда еще королю Наваррскому, 15 тыс. ливров приданого, а за ее сестрой Жанной граф Пуатье, будущий король Филипп V Длинный, получил графство Бургундское, или Франш-Конте. В случае повторной женитьбы своих сыновей Филипп Красивый мог бы пополнить свои сундуки приданым за трех принцесс. Великолепная операция для королевских финансов, которая удалась лишь наполовину, так как Филипп Длинный поверил в невиновность своей супруги и через год вернул ее к себе»[100].

Вырученные в результате всех этих изъятий средства, по мысли Р. Амбелена, должны были пойти на подкуп элек-торов, т. е. официальных лиц, голосами которых избирался император Священной Римской империи. Империя та была выборной монархией и трон в ней не переходил по наследству. В разное время количество электоров менялось. В описываемое время их было семь: архиепископы Майнц-кий, Трирский и Кельнский, король Чешский и маркграф Бранденбургский, герцоги Саксонский и Баварский.

Но вот незадача: кардинал Николо де Прато наперекор всему возложил эту корону на голову германского короля Генриха VII из династии Аюксембургов, чем несказанно огорчил Филиппа и Климента, разрушив их хитроумные планы. Так во всяком случае считал Амбелен.

На самом же деле об огорчении история умалчивает. Напротив, имеются данные, и о них упоминает сам Амбе-лен, что Филипп с Климентом немало сделали для укрепления Генриха во власти и поэтому не должны были бы сильно огорчаться из-за его возведения в императорский сан. Филипп IV, например, собственноручно посвятил его в рыцари и Генрих, как его вассал, пообещал ему помощь в борьбе с Англией. Сообщается также, что победа Генриха вовсе не была победой германского патриотизма: он вырос во Франции и его французский был лучше его немецкого.

Есть, правда, глухое упоминание о том, что после избрания Генриха императором в 1312 году у Филиппа IV отношение к нему изменилось в худшую сторону. Филипп и папа стали поддерживать злейшего врага Генриха — короля Неаполя Роберта, вождя гвельфов. Но разрушение ли планов по овладению короной Священной империи явилось тому причиной или было что-то еще?

На самом деле причина была до крайности меркантильной и не связанной с указанными планами: Филипп IV предложил Генриху уступить ему Арелатское королевство (Бургундию) в обмен на королевский нейтралитет по отношению к действиям императора в Италии. Италия в то время представляла собой осиное гнездо, и Генрих, как «правитель мира», счел своим долгом вмешаться в распри гвельфов и гиббелинов, расшатывающие ее единство, за что сам Данте поместил его (под именем Арриго) на высокое место в «Раю», последней кантике «Божественной комедии».

На сделку император, однако, не пошел, отчего и впал в немилость у короля французского.

И вот еще что. Амбелен пишет, что собранные Филиппом деньги должны были пойти на подкуп членов коллегии курфюрстов (или «электоров», в терминологии Амбе-лена), т. е. людей, голосами которых избирался император. На самом деле мы видим другое. Курфюрсты избирали не императора, а «римского короля» или короля Германии. Коронование же императорской короной в Риме было лишь логическим завершением этой процедуры, означающим признание короля папством в качестве императора, т. е. полную легитимизацию (по западным меркам) его высшего сана. Понятно, что от решения курфюрстов оно уже не зависело.

Но ранее я писал, что король с папой сделали много для укрепления Генриха во власти и эти действия как раз и заключались в том, чтобы продвинуть Генриха на пост «короля римлян». Какой смысл тогда был в подкупе элек-торов?

Позиция папы дает дополнительный аргумент в пользу этого вывода. Папа не поддерживал кандидатуру Карла Валуа на роль «римского короля». Соответствующей была и его позиция по избранию императора. Есть сведения, что кардиналы, короновавшие Генриха в Аатеранском дворце 29 июня 1312 года, были присланы именно папой. Ну, а поскольку папа находился всецело под влиянием короля, то нетрудно представить, насколько Филипп Красивый нуждался в германской императорской короне.

Как бы то ни было, но деньги, собранные для упомянутых целей, так и остались лежать в Тампле, перейдя после смерти короля в собственность его младшего брата, Карла Валуа.

Впрочем, если у кого-то еще остались сомнения по поводу правомерности сделанных выводов, то можно немного остановиться на роли, которую играла в ту пору Священная Римская империя в жизни Европы. Вопрос можно сформулировать так: а стоила ли корона этой империи затраченных на ее приобретение усилий?

Кажется очевидным и непреложным, что Священная Римская империя играла в рассматриваемую эпоху чрезвычайно важную роль в жизни Европы. Имеются горы литературы, подтверждающей это. Но есть несколько нюансов, которые позволяют в данном факте усомниться. Или, по крайней мере, установить для него временные рамки. Причем довольно узкие.

Весьма странным, например, представляется то обстоятельство, что название империи стало включать указание на ее национальную идентичность (Священная Римская империя германской нации) лишь с 1512 года. Это наводит на мысль, что существовавшая до этого империя являлась хотя бы отчасти отражением этого, более позднего, образования. Ведь согласно официальным данным Священная Римская империя была германской по сути еще со времени ее основания Оттоном Великим (912–973) в 962 году. Почему же ее сразу так не назвали?

Я хочу сказать, что реально существующей державе были искусственно приданы черты ее более поздней фазы, из чего следует высокая вероятность того, что в эпоху Крестовых походов империя та на самом деле не была чисто германской. Это, собственно, и отражает ее название, до которого не добрались фальсификаторы, желающие скрыть ее негерманское происхождение.

Какой же была империя, если не чисто германской? Впрочем, не будем торопиться с выводами.

Еще один момент. Есть обстоятельство, позволяющее усомниться также и в том, что эта империя была «Священной». И вот это самое интересное. Сказывают, что данный эпитет был введен в обращение Фридрихом I Барбароссой (1152–1190), а само название «Священная римская империя» в его латинском написании Sacrum Imperium Romanum появилось еще позже, в 1254 году. И даже это не предел. В немецком написании Heiliges Romisches Reich это название появилось только спустя столетие — в правление Карла IV (1346–1378).

Есть повод задуматься: почему? То есть, почему не с момента своего основания империя называлась «Священной»? Самый простой ответ на этот вопрос звучит так: потому, что она и в самом деле поначалу не была «Священной». А так, в свою очередь, могло быть только в том случае, если ее священство пребывало тогда в Риме (Константинополе), являвшемся, таким образом, ее сакральным центром. И только в 1254 году, т. е. в то время, когда Константинополь находился уже во власти латинян, священство посчитали перешедшим к этому рыхлому конфедеративному образованию, громко названному в силу этого «империей».

То есть при Барбароссе, судя по всему, впервые проявились первые ростки германского сепаратизма в Римской (Византийской) империи, бывшей до того времени единой. Ведь Константинополь еще не пал и легитимное существование двойника Рима было невозможным. Только на «птичьих» правах самопровозглашенной национальной автономии могла существовать данная «империя». Этим объясняется широко известная неприязнь византийских императоров к германским. Так, например, Исаак Ангел уничижительно называл Барбароссу «главным князем Алеманнии».

Кстати, в рамках традиционного мнения о принадлежности империи римско-итальянскому этнокультурному субстрату ревность византийских императоров не вполне понятна[101].

Здесь же заключается и ответ на вопрос, какой была та империя, если не германской. Конечно же «римской», если к этому придатку Византии, даже саму Германию контролирующему не вполне, а Италией обладающему лишь формально, применим этот эпитет. Это и зафиксировано в названии ее первоначальной фазы. В то же время чисто германской, как было отмечено, она стала много позже, уже в XV–XVI вв., когда от Византии остались одни воспоминания. Понятно, что о принадлежности к Риму после перехода его под контроль сельджуков не могло быть и речи. Рим ведь уже пал по сути, хоть османы и объявили себя его правопреемниками[102]. В этот период можно наблюдать уже и некоторые заигрывания с католицизмом. Потеряли остроту имперские свары с папством, бывшие как раз приметой принадлежности империи к византийскому миру и неприятия мира католического. Т. е. империя стала понемногу плестись в фарватере французского гегемонизма и итальянского католицизма.

Последние перемены опять-таки нашли свое отражение в ее тогдашнем названии. Кроме «Священной Римской» она стала теперь еще и «германской» («Священная Римская империя германской нации»)[103]. На неофициальном же уровне она и вовсе отказалась от римского наследия, предпочтя называться либо Империей, либо просто Германией. Можно сказать, что к тому времени она уже полностью превратилась в эфемерный призрак павшей Византии.

Как видим, данная версия, сколь бы невероятной она ни казалась, легко находит свое подтверждение в источниках.

К тому же в ее рамках получают объяснение некоторые странности, связанные в первую очередь с фигурой Фридриха II Гогенштауфена. Если данная империя являлась придатком Византии, а Константинополь был ее сакральным центром, то и религия в ней должна была исповедоваться соответствующая. Это и зафиксировано в поведении ее главы. Как известно, Фридрих не являлся сторонником католической разновидности христианства, чему подтверждением служит его перманентная борьба с папами и статус еретика, неоднократно отлученного от церкви. Нет никаких сомнений в том, что он был приверженцем рационалистического мировоззрения, коим, очевидно, являлся иудаизм мессианского толка — официальная религия Византии, представленная в традиционной истории иконоборчеством.

О нравах при дворе Штауфенов лучше всего расскажет следующий пассаж: «Красноречивые чиновники государственного управления также принадлежали к придворному «круглому столу», как и ученые, чужеземцы и земляки. В этом кругу, где никакая мысль не была слишком смелой (если, конечно, высказывалась с необходимым тактом по отношению к повелителю), Штауфен произнес однажды знаменитые слова о трех мошенниках — Моисее, Мухаммеде и Христе. «Изобретателем» этого остроумного пассажа, каравшегося в то время смертью, он, однако, не был: оно родилось уже к началу XIII века в кругах аверроистов Парижского университета. Однако папа Григорий все же мог надеяться, что ему поверят, когда весной 1239 г. писал в связи с новым отлучением Фридриха II от церкви: «Этот король чумы утверждает, будто бы весь мир (воспользуемся его словами) был обманут тремя мошенниками — Моисеем, Мухаммедом и Христом, — два из которых почили во славе, а третий — вися на деревяшке… Эту ересь оправдывает он заблуждением, что якобы человек вообще не имеет права верить во что-либо, что не может быть выявлено природой и разумом».

Самый значительный хронист папской партии, францисканец Салимбене из Пармы, вероятно, размышлял вскоре после смерти императора о том блестящем времени, когда с глубоким уважением — причем к еретику, если вообще не к Антихристу! — писал: «Если бы он был добрым католиком, возлюбил бы Бога и церковь, мало кто на свете смог бы сравняться с ним. Однако он думал, что душа неотделима от плоти. То, что он сам и его ученики могли найти таким образом в Священном Писании, приводило их к доводу против существования жизни загробной. Поэтому он и его соратники больше наслаждались жизнью земной»[104].

Как видим, показное почитание Иисуса при дворе Штауфенов, — а к нему пришлось прибегнуть после катастрофы 1204 года, — отнюдь не мешало этому двору быть оплотом вольнодумства, а самому Фридриху — высказывать еретические мысли, граничащие с антихристианством.

Император также симпатизировал катарам — врагам католицизма, при всем том, что империя считалась защитницей христианства, и не французы, а именно немцы должны были бы усмирить мятежный Аангедок. Но он даже и бровью не повел по поводу этого. Если империя та была римо-итальянской, то где согласие двух ветвей? Никакие ухищрения историков не в состоянии совместить несовместимое. Папство и империя (германская) отнюдь не близнецы-братья. А вот с французами иначе. Они с католическими папами — не разлей вода.

Здесь могут возникнуть некоторые возражения. Поскольку император, как выясняется, был приверженцем протоиудаизма и сторонником провизантийской политики, то у него должны были бы сложиться теплые отношения с орденом тамплиеров, занимающим ту же позицию. Однако на деле мы видим обратное. Тамплиеры не только не наладили таких отношений, но даже попытались организовать заговор против Фридриха в связи с его бескровным захватом Иерусалима в 1229 году по договоренности с аль-Камилом и обретением им статуса «короля Иерусалимского»[105].

В чем тут секрет? А в том, что к тому времени тамплиеры уже порвали со своим византийским прошлым и стали верными слугами итальянского папства, о чем я уже писал в предыдущих разделах.

И здесь впору задаться вопросом: о какой короне на самом деле мечтал Филипп IV (или Филипп II, что в принципе одно и то же)?

Есть один документ, позволяющий ответить на данный вопрос, не прибегая к ненадежным с точки зрения историков традиционного толка умозрительным реконструкциям. Документ представляет собой памятную записку королевского легиста Дюбуа, фиксирующую в интерпретации того же легиста намерения Филиппа IV в отношении Священной Римской империи и походов в Святую землю. Привожу его в том виде, в каком он содержится в работе Р. Амбелена.

«При настоящем положении вещей кажется, что если бы король имел на своей стороне добрую волю папы и кардиналов, он мог бы получить «Священную Римскую империю» для себя и своих наследников.

Если бы папа приостановил права электоров и пригласил их письмом, скрепленным печатью (дабы не задеть их честь), прибыть на Совет, где бы речь зашла о Святой земле, и сказал бы им: «Если мы возжелаем, мы можем отнять у вас право избрания, ибо вы слишком часто им злоупотребляли. Когда император Константинополя отказался защищать церковь, хотя его об этом неоднократно просили, греки передали римскую державу в руки Карла Великого (выделено мной. — Г.К.). Тогда же вы получили право избирать защитника церкви. Однако вы уже не раз делали достойный сожаления выбор, когда императоры не только не защищали церковь, но и сами на нее нападали. Вы виновны в том, что если и не содействовали сами такому выбору, то и не препятствовали ему. И это соперничество честолюбивых устремлений нанесло громадный ущерб церкви, «Священной Римской империи», Святой земле и христианству. Посему мы можем отнять у вас право избрания даже против вашей воли. Мы предпочитаем воззвать к вашему рассудку. Мы желаем, чтобы вы избрали пожизненного наследственного императора, который поведет вас в Святую землю».

Далее речь в записке идет о подкупе электоров: «Мы дадим каждому из вас графство, или даже два, если одного не хватит. Для вас и ваших наследников это будет выгоднее, чем обладание правом избрания. Каждому из вас мы также дадим примерно 100 или 200 тыс. ливров на ваши нужды и на оплату ваших войск, идущих в Святую землю. Эти деньги будут взяты из доходов германских церквей.

Король получит от папы все имущество церкви, за исключением дворцов и обителей. Взамен этого папа будет получать денежную ренту, равную сумме его годовых доходов от этих земель. Таким образом, король получает право сюзерена по отношению ко всем королям и принцам, которые до сих пор считались вассалами папы.

Весьма вероятно, что электоры примут это предложение. Тогда положение императора в Аомбардии, Генуе и Венеции окажется значительно прочнее, чем это было при королях германских. Тогда король примет присягу германских земель и с огромным войском двинется в Святую землю посуху (sicce pede), как проделали этот путь Карл Великий и Фридрих. И знатные рыцари с их могучей кавалерией прибудут на Восток, не испытав тягот морского пути. Те же из жителей приморских краев, лежащих между Грецией и Испанией, кто пожелает плыть морем, соберутся на острове Кипр. Кто-то может сказать, что королю будет не под силу управлять одновременно империей и собственным королевством из-за войн, которые постоянно вспыхивают в Германии. Но он ведь может скрепить мир между христианскими государями, обещая каждому защиту по его праву.

Так будет покончено с войнами и гордыней генуэзцев, венецианцев, ломбардцев, тосканцев и всех, наживающихся на торговле. Так император возьмет под свою опеку всех христиан, верных Римской церкви. Так Германия, страдающая от избытка населения, переместит его излишки в Грецию и в Святую землю. Следует еще сказать, что если Святая земля будет завоевана, ее не удержать и не колонизировать без привлечения большого количества людей, которых невозможно перевезти морем. Поэтому они должны будут идти через Германию, Венгрию и Грецию по надежным, проторенным дорогам, где им легко будет снабжаться. Продвигаясь этим путем без спешки, крестоносцы прибудут в Палестину сильные и здоровые, чего никогда не произошло бы, если бы им пришлось переносить тяготы морского пути»[106].

Несмотря на некоторую неразбериху в понятиях, из записки становится ясным, что трон Священной Римской империи интересовал короля лишь как промежуточное звено на пути овладения Святой землей и византийским престолом. Возможна даже и более прямолинейная трактовка. Не исключено, что Византия и имелась в виду под «Священной Римской империей». Косвенным основанием для такого вывода служит фраза о том, что овладев троном последней, можно было стать сюзереном «по отношению ко всем королям и принцам, которые до сих пор считались вассалами папы». Явно не о маломощной «Священной Римской империи», которую и конфедерацией-то назвать будет слишком сильно, идет здесь речь. Такой привилегией в то время могли обладать только византийские императоры.

Как видно, не оттоновскую империю, а империю, «переданную греками в руки Карла Великого», т. е., по сути, державу франков, мечталось возродить и возглавить на самом деле. Именно ее наследником мнил себя Филипп. А для этого нужна была корона византийская, а не германская. Именно Византия с ее священством могла «округлить» Францию до размеров империи, так же, как некогда она (а не римский папа) сделала империей державу франков[107]. На это и указывал в выделенном фрагменте автор письма.

Примечательно, что мотиву освобождения Святой земли от «нечестивых» турок не уделено в письме ни слова. Крестовый поход без обиняков именуется «завоеванием Святой земли».

Далеко не все удалось на этом пути, но приобретение «карманного» папы сделало свое дело. Папе тому все-таки удалось освятить действия французов своим авторитетом, уверив общественность в том, что казненный проклятой империей Иисус и есть Христос, т. е. мессия, и нападки на Византию, как и увлечение латинством, т. е. верой в уже пришедшего Христа, понемногу стали принимать общеевропейский характер. Помогло уничтожение такой мощной, военизированной, провизантийской конгрегации, как орден тамплиеров, и слабость тогдашней империи, расшатываемой дополнительно мусульманами, вера которых к тому времени стала отличаться не только от западного христианства, напрочь порвавшего с традиционными ветхозаветными ценностями, но и от религии имперского центра, превращающегося все больше в формальное образование и марионетку Запада.

Таким образом, не происки некоего Дандоло[108], а именно гегемонистские устремления французского короля привели к падению подлинной Римской империи (Византии) и образованию на ее руинах нескольких держав, одной из которых была так называемая «Священная Римская империя» (германской нации).

Но тогда же, под сенью католичества, ставшего синонимом всего французского, и стала выкристаллизовываться идея новой единой Европы, теперь уже независимой от восточных веяний[109]. Оттуда же, надо полагать, ведет свой отсчет и идея демократии со свободой, под которой в настоящее время, по крайней мере на Западе, уже не обнаруживается реальных корней. Ведь демократия и свобода имеются только тогда, когда существует имперский центр, их ограничивающий. Падение же империи превратило эти ценности в пустой звук, в наживку, с помощью которой стало возможным заигрывать с третьими странами, расшатывая их изнутри.

Стоп! Единой Европы? А была ли она тогда вообще, Европа? И тут следует вспомнить о легенде, предварившей повествование.

Думаю, кто-то уже начал догадываться, как со всем этим соотносится легенда о похищении Европы. Тем не менее, чтобы не оставить никого в неведении, попытаюсь все же растолковать, каким образом все сказанное связано с темой, заявленной в названии книги и в предисловии.

Итак, легенда гласит, что дочери финикийского царя Агенора Европе как-то приснился странный сон. Будто бы взрастившая и вскормившая ее Азия заспорила по поводу прав на нее с женщиной, олицетворяющей некий материк, находящийся по ту сторону моря. Чужестранка при этом утверждала, что Европа будет подарена ей самим Зевсом и к ней перейдет ее имя.

Через какое-то время к резвившимся на побережье девушкам, среди которых находилась и Европа, подошел необычайно красивый белый бык с огромными глазами и шерстью, отливающей золотом. Это был сам Зевс, возжелавший овладеть девушкой в пурпурном одеянии и обратившийся в быка, дабы не привлечь внимание своей жены — ревнивицы Геры. Ничего не подозревавшая девушка уселась на спину прекрасного животного, но бык вдруг бросился к морю и стал быстро отплывать от берега, невзирая на крики обезумевшей от страха принцессы.

Но по мере того, как удалялся родной берег, страх стал рассеиваться: явившийся из морских глубин брат Зевса Посейдон своим трезубцем усмирил волны, а скользившая рядом на двух тритонах, запряженных в морскую раковину, Афродита осыпала царевну розами, придавая поездке черты свадебного путешествия. Вскоре Европа забыла о родном очаге, любимых родителях и подругах.

Но вот вдалеке замаячил остров, на котором Зевс вырос и возмужал — Крит. Сюда, в грот, где прошло его детство и юность, он и привез принцессу. Приняв человеческий облик, он осыпал ее золотом и драгоценными камнями.

Прошло время, и Европа родила Зевсу троих сыновей: Миноса, Радоманта и Сарпедона. Впоследствии их усыновил критский царь и они стали членами правящего на Крите царского дома.

Рис. 8. «Похищение Европы» в трактовке современного российского художника Николая Бурдыкина. Картина хорошо передает греко-финикийское происхождение принцессы

Так миф связал имя Европы с критской цивилизацией. А во времена Гомера именем финикийской принцессы называли уже всю Среднюю Грецию. Впоследствии это имя еще более расширило сферу своего применения, перекинувшись на территории, благодаря которым оно сейчас известно.

Попытаюсь теперь расшифровать сказанное. Внимание привлекает прежде всего финикийское происхождение принцессы. Аишь очень тонкая грань отделяет финикийцев от греков (византийцев), которые, как было установлено, являлись некогда жрецами иудейского культа, что и отражено в их этнониме — Greece (жрец). Финикийцы, как и иудеи, были семитами и занимали примерно те же территории, на которых, как считается, обосновались древние евреи (они же римляне, они же греки-византийцы). (Рис. 9). По всей видимости, «Финикия» — это калька греческого названия «Ханаан», обозначающего, согласно Библии, «землю обетованную» для евреев. И то и другое переводится как «страна пурпура».

История знает как минимум одного римского императора, являвшегося жрецом финикийского культа. Его звали Гелиогабал (Элагобал) по имени семитского Бога Солнца Элагобала (от семитского «Эль» — бог). Такими же жрецами были его прадед, дед и отец — сенатор Секст Варий Марцелл[110].

Даже храм, подобный иудейскому, но посвященный богу Солнца, был выстроен при Гелиогабале на Палатине. И главным священным предметом в нем, что особенно любопытно, был черный камень, будто бы олицетворяющий Солнце. Не такому ли камню поклоняются современные мусульмане, наследники древних иудеев и финикийцев, имя бога которых, Аллаха, производно от того же семитского корня «Эль»?

Рис. 9. Карта Финикии с городами Тиром, Сидоном и их колониями

Примечательно, что главным архитектором Храма Соломона был тирский, т. е. финикийский, инженер Хирам (Хирам Абифф в масонской версии, царь Тира Хирам I или просто ремесленник Хирам в библейской версии). Вряд ли иудеи доверили бы сооружение святыни совсем уж постороннему, из чего можно сделать вывод если не о тождестве финикийцев и евреев, то хотя бы о наличии между ними близкородственных и конфессиональных связей.

Это, к слову сказать, подтверждает Иосиф Флавий в «Иудейских древностях», называя Хирама израильтянином по отцу: «Теперь Соломон послал за ремесленником из Тира, которого звали Хирам: он был по происхождению из колена Нефелим, со стороны его матери (она была из этого колена), а его отец был Ур, из израильтян».

Даже само имя этого Хирама — кем бы он ни был — созвучно названию иудейской святыни, что лишний раз свидетельствует в пользу данного вывода. Именем иноверца не стали бы называть святое место.

Общепринятым является мнение о существовании кардинальных различий между культами иудеев и финикийцев. Даже многочисленные данные о наличии параллелей между ними не препятствуют этому мнению. Иудеи-де были единобожниками в отличие от финикийцев, поклоняющихся целому пантеону богов. Но на примере с древними римлянами мы уже убедились в обманчивости таких взглядов. Достаточно наличия верховного божества в пантеоне, чтобы можно было говорить о единобожии. А кем, если не верховным богом, был бог Солнца финикийцев? Все эти многочисленные Ваалы, Молохи, Астарты и др. не в состоянии опровергнуть очевидное. Мы ведь не считаем язычеством христианство из-за наличия в нем понятия о Троице. Ее принято считать примером триединства божественных проявлений. То же самое можно сказать о духах и силах природы, почитаемых до сих пор христианами, точнее — суеверной их частью. Их тоже можно считать проявлениями единого Бога, не выходя, таким образом, за рамки монотеизма.

Но вернемся к принцессе. Даже само имя ее навевает мысли о том, что она олицетворяла собой еврейство. Итак, некая заморская скандалистка (здесь в уме всплывает Запад Европы, т. е. Франция) использовала Зевса для похищения священной составляющей финикийского (иудейского) царства — его принцессы, давшей имя и царственную династию дотоле безымянным и диким варварским территориям. Нетрудно угадать во всем этом мотив авиньонского пленения пап (вавилонского пленения евреев), где протоиудейское, провизантийское папство (похищенное священство), претерпев соответствующую метаморфозу, стало распространителем христианства по всей Европе.

Так Европа была похищена у взрастившей и вскормившей ее Азии.

И здесь вспоминается описание штурма и разграбления Константинополя, который как раз и явился прообразом этой самой Азии — кормилицы и наставницы Европы. Ведь не только священство было похищено у Азии путем пленения пап, но и немалые материальные и культурные ценности, вывезенные в ходе штурма столицы Византии.

К слову сказать, ограбление и упадок Константинополя стали происходить задолго до рокового штурма 1204 года. Это является лишним свидетельством того, что штурм тот не являлся досадным недоразумением и был продолжением политики, не имеющей ничего общего с защитой христианских святынь.

Уже во время I крестового похода не удалось избежать грабежей и поджогов в предместьях столицы, ставших перевалочным пунктом для крестьянского ополчения, возглавляемого Петром Пустынником. Ненависть к византийцам просто зашкаливала, чего не было бы, если б крестоносцы и вправду собрались защищать Византию от сельджуков.

А в апреле 1097 года в окрестностях столицы и даже на ее стенах вспыхнула настоящая битва между византийцами и рыцарством лотарингского герцога Готфрида Бульонского. Только благодаря личной гвардии императора Алексея Комнина византийцам удалось одержать победу. Впрочем, победа та была непрочной и императору пришлось откупаться от рыцарей деньгами, после чего они были переправлены от греха подальше на другой берег Босфора.

Дальше — больше. Воспользовавшись слабостью империи, стал вынашивать план осады Константинополя с суши и с моря Фридрих Барбаросса. В союзники он пытался привлечь Венецию и Геную. Впрочем, о «самостийных» начинаниях императора уже упоминалось в связи с вводом им в обращение эпитета «Священная» в отношении возглавляемого им образования.

Однако настоящей катастрофой для Константинополя стал апрельский штурм 1204 года. Тогда было похищено и вывезено из столицы огромное количество материальных и культурных ценностей. Константинополь того времени являлся настоящей столицей мира и их количество там не поддавалось оценке. «Там было, — писал амьенский рыцарь Робер де Клари, автор мемуаров «Завоевание Константинополя», — такое изобилие богатств, так много золотой и серебряной утвари, так много драгоценных камней, что казалось поистине чудом, как свезено сюда такое великолепное богатство. Со дня сотворения мира не видано и не собрано было подобных сокровищ, столь великолепных и драгоценных… И в сорока богатейших городах земли, я полагаю, не было столько богатств, сколько их было в Константинополе!».

Город, таким образом, являлся лакомым куском для завоевателей, и первым вошедший в столицу итальянский князь Бонифаций Монферратский дал солдатам три дня на его разграбление. Вот как описывал те трагические события византийский историк Никита Хониат: «В день взятия города хищники расположились на ночлег повсюду и грабили все, что было внутри домов, не стесняясь с хозяевами, наделяя иных ударами; кого они уговаривали, кому грозили по всякому поводу. Все они получили или сами нашли: часть лежала на виду или была принесена хозяевами, — часть разыскали сами латиняне, пощады у них не было никакой, и ничего они не отдавали собственникам обратно… Собираясь партиями, жители уходили, одетые в рубища, изнуренные бессонницей и осунувшиеся, видом мертвецы, с налитыми кровью глазами, будто плачущие кровью, а не слезами. Одни горевали о потере имущества, другие уже не удручались этим, но оплакивали похищенную и поруганную деви-цу-невесту или супругу, каждый шел со своим горем». Один из участников тех событий, Жоффруа де Виллардуэн, отмечал, что «убитым и раненым не было ни числа, ни меры».

Добыча крестоносцев превзошла все их ожидания. В их руки попало бесчисленное количество драгоценных камней, золотых и серебряных изделий, мехов и тканей (Рис. 10).

С целью овладения находящимися там богатствами взламывались саркофаги, разрушались усыпальницы императоров. Переплавлялись на монеты медные и бронзовые статуи.

Многие произведения искусства стали достоянием западной цивилизации. Так, например, были демонтированы и стали украшением собора св. Марка в Венеции знаменитые бронзовые кони (квадрига) гениального Лисиппа — часть многофигурной композиции, украшавшей до этого константинопольский ипподром. Вывез квадригу сам Энрико Дандоло.

Рис. 10. Крестоносцы сваливают награбленное в ходе захвата Константинополя на городской площади

Все, что не удалось прибрать к рукам, безжалостно уничтожалось. Была разбита гигантская статуя Геркулеса работы того же Лисиппа. Захватчики уничтожили огромную статую героя греческой мифологии Беллерофон-та, статую богини Геры, изваяние девы Марии, бывшее украшением одного из кварталов в центре города.

Ситуацию усугубляли пожары. Они вспыхивали неоднократно, как во время штурма города 12–13 апреля, так и после него — в июне и августе 1204 года. Дотла выгорали целые кварталы. В огне погибли многие памятники архитектуры и произведения искусства. К счастью, пламя не добралось до главной святыни города — храма Св. Софии.

То, что не уничтожили пожары, разорили захватчики. Не были пощажены даже святые места столицы. Сотни церквей подверглись разорению, в том числе и храм св. Софии, не тронутый пожаром. Вот как описывал этот трагический эпизод Никита Хониат: «Святые налои, затканные драгоценностями и необыкновенной красоты, приводившие в изумление, были разрублены на куски и разделены между воинами вместе с другими великолепными вещами. Когда им нужно было вывезти из храма священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которым были обложены кафедры, амвоны и врата, они ввели в притворы храма мулов и лошадей с седлами… Животные, пугаясь блестящего пола, не хотели войти, но они били их и… оскверняли их кровью священный пол храма…».

Имеются сведения о том, что пьяные рыцари заставляли обнаженных уличных девок плясать на главном престоле собора.

Кстати, поведение османов в главном храме захваченного ими в 1453 году Константинополя являло собой полную противоположность описанному. Расхожее мнение о том, что со стен храма св. Софии тотчас после окончания штурма по приказу Мехмета II были сбиты фрески с христианскими сюжетами и он был превращен в мечеть, опровергается самими турками. «При описании истории храма Святой Софии в современном издании «Вся Турция» сообщается следующее: «Преобразование св. Софии в мечеть было произведено с большим уважением к зданию… На месте амвона была водружена кафедра и михраб для молитв. Но иконы, иконостас и мозаики христианской церкви остались нетронутыми; были даже сохранены некоторые мозаики с изображением людей». Согласно хронологической таблице перестроек и других изменений в храме Святой Софии, внутренние христианские мозаики были закрыты штукатуркой лишь около 1750 года, то есть в середине XVIII столетия. Другой справочник по истории Святой Софии утверждает, что «несмотря на мусульманский запрет использовать какие-либо человеческие изображения, он [Магомет II] сохранил множество христианских мозаик, включая изображение Богородицы с младенцем на апсиде. Эта мозаика не была заштукатурена вплоть до второй половины XVII века». Впрочем, в переработанном новом издании этой же книги сказано более четко: «Богородица с младенцем Христом и архангелы были заштукатурены в правление Махмута I (1730–1754)». При этом добавляется, что некоторые другие мозаики были закрыты в начале XVII века в правление Ахмета I (1603–1619).

Так или иначе, но становится очевидным, что по крайней мере до начала XVII века (а может быть, и позже) храм Большой Софии, в котором уже много десятков лет молились султаны, так и не изменил своего облика христианского храма. Другими словами, стамбульские султаны, вплоть до XVII века, а возможно, даже до XVIII века, молились в христианском храме!»[111].

Если даже фрески не были сбиты со стен храма, то говорить о его разорении турками вообще не приходится. Правомерен в связи с этим следующий вопрос: кто все-таки являлся настоящим врагом византийцев — крестоносцы или турки?

Но вернемся все-таки к рассматриваемым событиям. Расхищение богатств столицы не прекратилось и после этих трех дней. Процесс этот растянулся на десятилетия. Все, что представляло хоть какую-то ценность, за годы существования латинской империи (1204–1261) было переправлено в Западную Европу.

Именно так, в виде трофеев, Запад воспринял азиатские культурные ценности. Так была воспринята им и сама история Азии, которую он сделал своей историей. Я имею в виду историю так называемого «Первого» или «Древнего» Рима, не такую уж и древнюю и не такую уж европейскую, к тому же явившуюся во многом копией истории все той же средневековой Византии. Было подделано совсем немногое — местоположение столицы империи, а посмотрите, насколько все изменилось. Италия, а не греческая Византия, стала правопреемницей Древнего Рима. Потом появилась грамота «Константинова дара» — и вот уже мы имеем не созданную на пустом месте, а именно «возрожденную» и совершенно легитимную империю древних римлян с центром на Апеннинах. Византия при таком подходе становится временным и незначительным явлением — эдаким зигзагом истории. Воистину, историю пишут победители!

Кстати, насчет этой самой грамоты… По всему видно, что выпущена она была не в далеком IX веке, как было объявлено Лоренцо Валлой и его последователями, а гораздо позже — в рассматриваемые здесь времена падения Византии под ударами крестоносцев. Очень уж согласуется ее содержание с данными событиями. Кстати говоря, версия крещения Константина Великого, считающаяся почти официальной, гораздо менее реалистична. Там император крестится самостоятельно, повинуясь словам «Сим победиши», сопровождающим знамение в виде креста, увиденное им в небе перед решающей битвой с Мак-сенцием. На рис. 11 можно увидеть, как представлял себе это великий Рафаэль.

Рис. 11. Видение Константину святого креста. Фрагмент фрески работы Рафаэля Санти. Ватикан

Абсолютно мифическая история. А вот в грамоте «Константинова дара» все совершенно иначе. Императора крестит латинский папа, что соответствует реальному положению дел во время IV Крестового похода или позже, когда императоры начали заискивать перед папами. Возможно, под «крещением Константина» имеется в виду лионская уния 1274 года. В любом случае на унию (или, если угодно, на «крещение») мог пойти только император ослабевшей империи, какими и были императоры Византии в период IV Крестового похода.

Рис. 12. А вот как тот же Рафаэль представлял себе крещение Константина согласно грамоте «Константинова дара» (картина выполнена в мастерской художника одним из его учеников). Для IV века совершенно немыслимая сцена. Ведь ни о каком католицизме тогда не могло быть и речи. Тем более что императора крестили в арианство

Единственное, что вызывает в этом рассказе вопросы, так это проказа, которой болен император и от которой он просит избавить его папу Сильвестра. Но и на это есть ответ: скорей всего под видом проказы изображены в мифе крестоносцы, условием избавления от которых и явилось крещение. Имеется даже небольшая вероятность того, что император скрепя сердце действительно передал тогда контроль над западной частью империи папе. Хотя не факт: документ сей, судя по его стилистике, скорей всего родился в папской канцелярии.

Имеется и прозрачный намек на иудейство Константина. По некоторым данным, он поклонялся богу Солнца — аналогу семитского верховного божества. Нельзя сказать еще, что это чистой воды монотеизм, но уже точно не язычество. Правда, этот намек содержится не в указанной грамоте, а в официальной версии крещения.

Об иудействе императора может свидетельствовать и такое загадочное обстоятельство. Согласно официальной версии крещения император не крестился после той битвы, перед которой явилось ему знамение. Он только стал более покладистым по отношению к христианству. Одним из наиболее известных шагов в этом направлении можно считать Миланский эдикт о свободе вероисповедания, принятый им сразу после победы над Максенцием в 313 году. А на Никейском соборе 325 года он поддержал тринитаристов против ариан и даже отправил в ссылку самого Ария.

И возникают вопросы. А зачем ему бороться с арианами, если он был язычником? Какое ему дело до внутрихристианских разборок? И почему он потом крестился в это самое нелюбимое им арианство?[112] Какое-то сборище нелепостей.

Иудейская версия вполне объясняет случившееся. С арианством, т. е. с зачаточным христианством, он боролся, как истый иудей с иудейской же ересью. А крестился в арианство по уже упомянутой причине — пойдя на поводу у папства. Пусть арианство и не полноценное христианство, но хоть чем-то задобрить латинян надо было!

Вот так и получили папы вожделенную власть. Уж не знаю, можно ли считать ее юридически состоятельной. Все-таки вырвана под угрозой применения силы, или вообще зиждется на липовом документе. Как бы то ни было, она дала возможность папству, а затем и просто политическим верхушкам Европы, вмешиваться в дела суверенных государств, насаждать в них правящие режимы, провоцировать с помощью прозападной «пятой колонны» перевороты и свержение неугодных правителей. Весь этот комплекс приемов был воспринят впоследствии США с их претензиями на мировое господство.

И не суть важно, что теперь данные вмешательства осуществляются не под сенью папской тиары, а под эгидой ненавистных некогда католичеству рационалистических учений, самым популярным из которых является, видимо, современное масонство. Место религиозных ценностей занимают теперь ценности материального плана, и рационализм пришелся здесь как нельзя кстати. Только вот направленность экспансии почти не изменилась. Ее вектор, как и прежде, направлен в сторону Византии, точнее, в сторону одного из наиболее непосредственных и точных воплощений ее самого позднего варианта — России.

И мотивация осталась прежней — ненависть к имперскому центру. Только вот оснований для этой ненависти уже нет — Россия не Византия все-таки и не империя — что составляет загадку для многих исследователей. Ненависть есть, но причин для нее не видно. Вот и твердят об огромных материальных ресурсах, привлекающих алчные взоры западных толстосумов. Но не стали бы европейцы так суетиться, будь дело только в этом. Вполне достаточно было бы экономической экспансии. Стало быть, другое обоснование имеется у этих поползновений. Крестовыми походами от них попахивает и гарью от костров, на которых сжигали еретиков.

Как видите, современный аспект у данной темы имеется, несмотря на ее кажущуюся историчность. Да, Европу похитили у ее наставницы Азии, а саму Азию (Византию) обрекли если не на гибель, то на прозябание под сенью полумесяца. Как говорится, иных уж нет, а те далече… Стоит ли ворошить прошлое? Но оказывается, у этой истории имеется продолжение.

Однако не погорячился ли я, провозгласив Россию наследницей и правопреемницей Византии? Действительно ли перешло к ней византийское «священство»? Отчасти положительный ответ на этот вопрос дает уже сам Запад, сделав современную Россию мишенью для постоянных нападок. Чувствуется во всем этом его упорное нежелание делить византийское наследство с кем бы то ни было, само по себе означающее признание за Россией прав на долю в этом наследстве.

Однако это лишь косвенное указание на справедливость формулы Филофея о Москве как о Третьем Риме. Попробую прибегнуть к более весомой аргументации.

Если придерживаться традиционного мнения о Византии как о государстве, ограничивающемся территориями, прилегающими к Константинополю, то причины ее могущества не будут нам понятны. Это будет примерно то же самое, как если бы мы попытались понять причины могущества Никейской империи без учета ее федератов — сельджуков. В империи есть центр (метрополия), а есть провинции, и не учитывать какую-либо из этих составляющих при оценке ее значимости без ущерба для истины не представляется возможным.

Так вот, Русь для Византии была тем же, чем были для той же Византии сельджукские эмираты и тюркские каганаты — провинцией. То есть русские с тюрками были федератами Византии. Даже германские земли (Восточная Европа) поначалу входили в имперское пространство, и лишь при Барбароссе наметились первые признаки их выделения в самостоятельное образование. Тогда, как уже отмечалось, эти земли с подачи Барбароссы были переименованы в «Священную Римскую империю».

Русь же после своего крещения, случившегося, по преданию, в 988 году, даже теснее Германии стала связываться с Византией, став практически частью империи. Константинопольский Вселенский патриарх стал каноническим главой Русской церкви, а египетский султан называл византийского императора помимо всего прочего «Царем Руссов». Об общности архитектуры церквей, культа говорить вообще не приходится. Чего стоят одни только Софийские соборы, созданные по образу и подобию Константинопольской св. Софии во многих городах Руси! Во всяком случае, до Ферраро-Флорентийской унии 1438–1439 гг. Русь в духовной жизни строго придерживалась канонов греческого православия.

Собственно, и после этого ее духовные предпочтения не изменились. Изменилось само греческое православие вследствие принятия указанной унии. От этого и разошлись его пути с русской верой, оставшейся до реформ Никона арианской, как и во времена Владимира[113].

Подойдем к этому же вопросу с другой стороны. Константинополь был для Византии (Рима) тем же, чем была Иудея для Израиля — средоточием ее религиозной и культурной мысли, ее священством. Стало быть, провинции Византии, включая Русь, с полным правом могут именоваться Израилем. А в рамках Израиля, т. е. в рамках единого канонического пространства империи, возможно любое перемещение столицы (священства), так же как это было возможно в случае перемещения Моисеева храма (скинии собрания) при исходе из Египта.

Кстати, насчет Израиля… Собственно Израилем по отношению к Константинополю была Хазария. Причем это не метафора. Слово «Израиль» есть искаженное «Хазария», точнее — «Хазараиль» (Азараиль — Израиль). Азраил у евреев — ангел смерти. Таким, с позволения сказать, «ангелом» и был Хазарский каганат — сборщик налогов для Царьграда, а иногда и просто византийская армия.

Думаю, ненависть русских к «неразумным хазарам» в рамках данной версии получает исчерпывающее объяснение. Вряд ли к налоговикам можно испытывать теплые чувства. А то, что хазары исповедовали иудаизм, вовсе не ставит эту версию под сомнение. Отнюдь не инородным элементом в плане религии были они в империи. Ведь и сама Византия, как неоднократно отмечалось, была не чужда тому же иудаизму, точнее, древней его ипостаси. А о том, что Русь была ему не чужда, можно судить уже по одному из ее названий — «Русский каганат», обнаруживающему связь с названием иудейского первосвященника — кагана (совр. «коэн») — и оттого, видимо, не слишком охотно использующемуся в научных публикациях[114].

Впрочем, «Азраил» — это второе значение слова «Ха-зария». О настоящем его смысле я уже информировал. Хазары (они же «катары», они же «огузы», они же «гузы», они же «готы», они же впоследствии «казаки») — римские «всадники» (от лат. eques — всадник). «Всадники» заключил в кавычки, потому что в данном случае слово это, как уже отмечалось, выходит за рамки его традиционного значения и приближается к слову «посадник», означающему наместника или губернатора провинции.

Хазария, как одна из составляющих имперского пространства, упомянута здесь не случайно. Внушаемое нам с детства понимание ее в качестве инородного элемента, — врага как Византии, так и Руси, — не позволяет понять, как осуществлялась взаимосвязь между частями огромного имперского образования. Невозможно понять даже, в чем состояла сама «имперскость» Византии при таком подходе. Русь с Хазарией представлены политически и идеологически совершенно самостоятельными образованиями, на которые византийский сюзеренитет как бы не распространялся. Картину дополнительно запутывают войны «всех против всех» — Хазарии с Византией, Руси с Византией, Руси с Хазарией.

А вот в рамках единого образования, спаянного одной верой, перемещение столицы, а с ней и священства, выглядит совершенно естественным и не вызывает вопросов. Ему не мешают и «войны всех против всех», выглядящие при таком подходе может и не мелкими, но все же гражданскими конфликтами.

Именно так после падения Константинополя священство Византии и перешло к Московии. Только передаточным элементом здесь были уже не хазары, как в случае с Киевской Русью, а их потомки и практически единоверцы казаки, унаследовавшие от хазар даже этноним.

В том, что русское казачество существовало не само по себе, а было военной силой Константинополя до самого его захвата Мехметом II в 1453 году, не может быть никаких сомнений. Был, впрочем, небольшой отрезок времени, когда оно служило другому господину, и этим господином был папа. Но сильно винить его за это нельзя. Точно так же тогда перешли на сторону папства и тамплиеры — тоже своего рода казаки. Слишком высока была цена за неуступчивость. Имеется в виду период с 1204 по 1261 гг., когда Константинополь пребывал под властью крестоносцев, а папство под влиянием французов сделало крен в сторону христианства (если уж быть совсем точным — в сторону его католической версии), развязав войну против своих вчерашних единоверцев.

Собственно, тогда и произошло разделение казачества на донское, ориентирующееся на Московию, и малороссийское (запорожское), ориентирующееся отчасти на западные ценности. (Катары — самое западное ответвление казачества — вошли в состав Французского королевства и полностью христианизировались (латинизировались) в результате альбигойских войн.)

Впрочем, в самой истории казачества об этом периоде упоминаний нет. И немудрено: казаки именовались тогда по-другому. Половцы, куманы, торки, берендеи, черные клобуки — это, несомненно, казаки тех лет. Об этом, впрочем, либо не принято упоминать вовсе, либо все же упоминается, но с большой неохотой. Причина понятна: хочется иметь более респектабельных предков, нежели эти обитатели Дикого Поля, которые, кроме того, что разбойничья вольница, так еще и инородцы, тюрки.

И вот еще почему от родства с ними старательно открещиваются. Потому что из них большей частью состояло войско монголо-татар, которых принято считать воплощением всего самого порочного на свете и описывать в самых черных красках. Собственно, в составе этого войска они и служили папе. Отсылка к Забайкалью, к хал-ха-монголам, не выдерживает критики. Слишком многое указывает на западные истоки монголо-татарского нашествия и на его вписанность в логику Крестовых походов.

Подробнее об этом в одной из моих книг[115]. Здесь же отмечу лишь, что знаменитая битва на Калке очень легко интерпретируется в качестве одного из эпизодов борьбы тевтонцев с куманами, разорявшими венгерские границы. Тевтонцев в 1211 году пригласил в Венгрию венгерский король Андрей II специально для этой цели. В рамках приглашения им были выделены земли в Трансильвании (Бургенланд, Бурцеланд), принадлежащей тогда венгерской короне. Имеются сведения, что примерно в то время, когда произошла битва на Калке, совместное войско тевтонцев, венгров и нанятых ими куманов (тех же венгров, только некрещеных) выдвинулось на территорию Руси, преследуя неподконтрольных королевству куманов, именуемых в русских летописях половцами. Западные источники молчат о финале этого мероприятия, поскольку оно выпало из их поля зрения. Зато на Руси тевтонцы попали в поле зрения историков русских, но уже без павлиньих перьев и прочей мишуры, сопровождающей восторженные описания европейского рыцарства[116].

Историки долго гадали, откуда взялось это разношерстное воинство, и, наконец, условились считать его пришедшим с Востока, с территории нынешней Монголии. А все потому, что самих рыцарей в войске, основную массу которого составляли наемные степняки, было ничтожно мало. По подсчетам К.А. Козюренка («Армия Тевтонского ордена») на одного рыцаря приходилось аж восемь полубратьев-сервиентов, набираемых из местных жителей — обитателей Дикого Поля. Это не считая земского ополчения и наемников, основную часть которых составляли сорвиголовы такого же происхождения. То есть примерно на девяносто процентов тевтонское войско состояло из степняков[117].

Хронистов, посчитавших это воинство шайкой диких азиатов, чуть ли не каннибалов, можно даже где-то понять. Ведь и повадки их были соответствующими.

Так с легкой руки русских летописцев орден и стал «ордой».

Это решение устроило всех. Запад — потому, что тем самым были отведены упреки в творимых «монголами» безобразиях от их настоящего творца — Тевтонского ордена, бывшего папским иностранным легионом. Россию — потому, что она получила лишнюю возможность гордиться тем, что грудью прикрыла Европу от нападения злых азиатских орд.

Рис. 13. Современный венгерский кун — потомок куманов-кыпчаков. Нетрудно было ошибиться, приняв таких тевтонцев за азиатов

Как видите, Россия вполне подходит на роль правопреемницы Византии — Нового, или Третьего Рима. Да, она несколько отошла от традиционных канонов православия (старой веры) в 1666 году. Но ведь сделала она это не по своей инициативе, а под влиянием alma mater — греческого патриархата, взявшего на себя, таким образом, часть вины за это отступничество.

Однако даже их совместная вина не перевесила вину Запада — еще одного осколка империи, порвавшего с прошлым наиболее радикальным способом. И тут дело даже не в самом факте разрыва связей и отхода от традиционных устоев. Возможно (и даже скорей всего), Империя и заслужила такое отношение к себе и к своим ценностям. Тем более не годится давать нравственные оценки самому результату свершившегося — католической вере, которая сама по себе не лучше и не хуже других.

Дело в другом. Вызывают отторжение веками предпринимающиеся попытки силой или хитростью навязать появившиеся новшества своим вчерашним единоверцам, подведя фальшивую юридическую и моральную базы под эти деяния. Я имею в виду в первую очередь Крестовые походы и их обоснование, не имеющее ничего общего с реальностью. В целом же раздражает стремление распоряжаться чужими судьбами, ставшее на долгие века вперед лейтмотивом восточной политики Запада. Излишне напоминать, что это было то самое качество, которое придавало Империи, злоупотреблявшей им, одиозный характер. Vicarius filii dei, — гласит надпись на папской тиаре[123]. Наместниками самого Иисуса Христа возомнили себя римские папы. Такое же самомнение привело к краху и «Второй Рим» — Византию.

Я не случайно упомянул ранее об отсутствии настоящей демократии в западных странах. Да, они в свое время явились родоначальниками этой формы государственного устройства, поскольку так называемые «варварские королевства», из которых они стихийно выросли, изначально представляли собой народные дружины с выборным принципом избрания вождей. Демократии перед авторитаризмом на Западе отдавали предпочтение даже там и тогда, где и когда избирательная система престолонаследия сменилась наследственной монархией с элементами абсолютизма[124].

Веками в менталитете западного человека вырабатывались неприязнь к авторитаризму и тяга к народовластию. Эти качества проявлялись тем сильней, чем более деспотичным был стиль правления Империи. По сути, западный либерализм явился реакцией на то, что впоследствии было названо «византийством».

Но вот незадача: данные принципы настолько глубоко укоренились в менталитете западного человека, что превратились в навязчивую идею. Империя давно пала, а Западу по сей день мерещатся проявления «византийства». Сначала он увидел их в СССР с его коммунистической идеей. Когда Союз распался, «византийство» почудилось уже в российском стиле правления. Это при том, что «призрак коммунизма» уже не бродит по Европе, а Россия окончательно и бесповоротно влилась в «дружную» семью капиталистических держав.

На самом деле «Большим Братом» стал сам Запад, даже того не заметив. Помните фильм «Убить дракона»? Чтобы убить дракона, надо самому стать им, гласила его мораль. Нападки на Россию как раз и явились одним из признаков отхода Запада от провозглашаемых им неустанно на словах демократических принципов. Насаждать свои понятия о демократии там, где они не совпадают с местными представлениями о том же, это все равно что врываться в чужой дом со своим уставом. Не демократия это вовсе, а как раз наоборот.

Кстати, начались эти нападки не вчера, а в глубокой древности, что опровергает широко распространенное мнение о том, что их истоки коренятся лишь в привязанности СССР, а затем и России, к ненавидимой Западом тоталитарной системе правления и что русофобия, т. е. ненависть к русским как к этносу, на самом деле есть лишь выдумка российских ура-патриотов, обуреваемых комплексом неполноценности.

Mille viae ducunt hominem per saecula Romam («Все дороги ведут в Рим») — гласит латинская пословица. Истоки нападок на Россию кроются не в современности, а в традиции, ведущей свое начало с даты исчезновения Византии, подлинного Рима, с карты мира. Перенеся столицу Империи и ее священство на Апеннины, папство не устранило опасность с востока. Приверженцы старой веры обосновались на севере, сделав своей столицей Москву. «Ветхий Рим» продолжил свое существование на Русской равнине.

Вот это и не дает покоя современным крестоносцам.

Аджи Мурад. Европа, тюрки, Великая Степь. — М.: «Издательство АСТ», 2004.

Аджи Мурад. Полынь Половецкого поля. — М.: АСТ, 2006.

Аджи Мурад. Тюрки и мир: сокровенная история. — М.: «Издательство АСТ», 2004.

Акунов В.В. История Тевтонского ордена. — М.: Вече, 2012.

Алексеев В.П. География человеческих рас. — М.: Мысль, 1974.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории, 1306–1643. — М.: Изд-во «Прогресс: Прогресс — Академия», 1993.

Богдан Анри. Тевтонские рыцари. — СПб.: Евразия, 2008.

Буровский А.М. Арийская Русь. ложь и правда о «высшей расе». — М.: Яуза; Эксмо, 2007.

Буровский А.М. Русская Атлантида. — М.: Олма-Пресс, 2005.

Бушков А. Россия, которой не было. Славянская книга проклятий. — СПб.: Издательский Дом «Нева», 2005.

Бушков А. Чингисхан. Неизвестная Азия. — М.: ЗАО «ОлМА Медиа Групп», 2007.

Бычков А.А. Киевская Русь. Страна, которой никогда не было? легенды и мифы. — М.: Олимп; АСТ; Астрель, 2005.

Бычков А.А. Московия. — М.: Олимп; АСТ; Астрель, 2004.

Валянский С.И., Калюжный Д.В. Другая история Руси. — М.: Вече, 2001.

Валянский С.И., Калюжный Д.В. Другая история Средневековья. — М.: Вече, 2001.

Вовк О.В. Знаки и символы в истории цивилизаций. — М.: Вече, 2005.

Всемирная история в десяти томах. — М.: Госполитиздат, 1956.

Гафуров Алим. Имя и история: об именах арабов, персов, таджиков и тюрков. Словарь. — М.: Наука, 1987.

Глогер Бруно. Император, бог и дьявол. Фридрих II Гоген-штауфен в истории и легенде. — СПб.: Евразия, 2003.

Голденков М. Русь — другая история. — Минск: Современная школа, 2008.

Григулевич И.Р. Инквизиция. — М.: Политиздат, 1976.

Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки. — М.: «Общественная польза», 1993.

Грушевский М.С. Нарис історії Київскої землі від смерті Ярослава до кінця XIV сторіччя. — Київ: Наукова думка, 1991.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: Мысль, 1989.

Гумилев Л.Н. От Руси к России: очерки этнической истории. — М.: Экопрос, 1992.

Гумилев Л.Н. Этносфера: история людей и история природы. — М.: Экопрос, 1993.

Гумилев Л.Н. Хунну. Степная трилогия. — СПб.: ИКА «Тайм-Аут», 1993.

Гумилев Л.Н. Древние тюрки. — М.: Товарищество «Клыш-ников, Комаров и К*», 1993.

Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. — М.: ТОО «Мишель и К*», 1993.

Гумилев Л.Н. В поисках вымышленного царства. — М.: Товарищество «Клышников, Комаров и К*», 1992.

Дафтари Фарид. Краткая история исмаилизма: традиции мусульманской общины. — М.: ООО «Издательство АСТ»; «ла-домир», 2004.

Древнетюркский словарь. — ленинград: Наука, 1969.

Жабинский А.М. Другая история искусства. — М.: Вече, 2001.

Залізняк Л.Л. Нариси стародавньої історії України. — Київ: Абрис, 1994.

Иловайский Д.И. Начало Руси («Разыскания о начале Руси. Вместо введения в русскую историю»). — М.: «Издательство «Олимп»; ООО «Издательство АСТ», 2002.

История Византии в 3-х томах / под редакцией С.Д. Сказ-кина. — М.: Наука, 1967.

Калюжный Д.В., Жабинский А.М. Другая история войн. — М.: Вече, 2003.

Калюжный Д.В., Кеслер Яр. А. Другая история Московского царства. — М.: Вече, 2003.

Карамзин Н.М. История государства Российского. — Калуга: «Золотая аллея», 1993.

Карпец В.И. Русь Меровингов и корень Рюрика. — М.: Алгоритм, Эксмо, 2006.

Катюк Г. Исконно русская Европа. Откуда мы? — М.: Алгоритм, 2015.

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014.

Кеслер Я.А. Русская цивилизация. Вчера и завтра. — М.: ОлМА-ПРЕСС; ОАО ПФ «Красный пролетарий», 2005.

Кодухов В.И. Введение в языкознание. — М.: Просвещение, 1979.

Конисский Георгий. История Русов. Репринтное воспроизведение издания 1846 г. — Киев: РИФ «Дзвш»,1991.

Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. — М.: Филология, 1996.

Люшер Ашиль. Иннокентий III и альбигойский крестовый поход. — СПб.: Евразия, 2003.

Мадоль Жак. Альбигойская драма и судьбы Франции. — СПб.: Евразия, 2000.

Малинин А.М. латинско-русский словарь. — М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1961.

Массон В.М. Страна тысячи городов. — М.: Наука, 1966.

Мелвиль М. История ордена тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2000.

Мень А. На пороге Нового Завета. — М.: Эксмо, 2004.

Носовский Г.В., Фоменко А.Т. Русь и Рим. Правильно ли мы понимаем историю Европы и Азии? (В 5-ти томах). — М.: Изд-во «Олимп», 2002.

Павленко Ю.В. Передісторія давніх русів у світовому контексті. — Київ: Фенікс, 1994.

Пензев К. Хан Рюрик: начальная история Руси. — М.: Алгоритм, 2007.

Пензев К. Русский царь Батый. — М.: Алгоритм, 2007.

Пензев К. Земли Чингисхана. — М.: Алгоритм, 2007.

Швторак Г. Українці: звідки ми і наша мова. — Київ: Наукова думка, 1993.

Плетнева С.А. Хазары. — М.: Наука, 1986.

Почекаев Р.Ю. Батый. Хан, который не был ханом. — М.: Евразия, 2007.

Райс Тамара Т. Сельджуки. Кочевники — завоеватели Малой Азии. — М.: Центрполиграф, 2004.

Рыбаков Б.А. Геродотова Скифия. — М.: Наука, 1979.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. — М.: Вече, 2002.

Свенцицкая И.С. Раннее христианство: страницы истории. — М.: Политиздат, 1987.

Силаев А.Г. Истоки русской геральдики. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 2003.

Синельников А. Средневековая империя евреев. — М.: Экс-мо, 2009.

Системы личных имен у народов мира. — М.: Наука, 1989.

Слейтер С. Геральдика. Иллюстрированная энциклопедия. — М.: Эксмо, 2005.

Смирнова И.М. Тайная история креста. — М.: Эксмо, 2007.

Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. — М.: Правда,1990.

Тевтонский орден. Крах крестового похода на Русь. — М.: Алгоритм; Эксмо, 2005.

Фо Ги. Дело тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2004.

Храпачевский Р.П. Военная держава Чингисхана. — М.: ОАО «ВЗОИ», 2004.

Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. — СПб.: Евразия, 2002.

Хэнкок Г., Бьювэл Р. Власть талисмана. Тайны посвященных: от египетских жрецов до виновников трагедии 11 сентября. — М.: Эксмо, 2005.

Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. — Киев: Радянська школа, 1989.

Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И.А. Народы, расы, культуры. — М.: Наука, 1985.

Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка. — М.: Просвещение, 1971.

Шафаревич И. Трехтысячелетняя загадка. — Псков: Библиополис, 2002.

Штереншис М. Евреи: история нации. — Герцлия: Исрадон, 2008.

См.: Катюк Г.П. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014.

В 1523–1524 гг. в своем письме к дьяку Мисюрю Мунехину псковский монах Филофей написал следующее: «Так знай, христолюбец и боголюбец, что все христианские царства пришли к концу и сошлись в единое царство нашего государя, согласно пророческим книгам, это и есть римское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать».

По местечку Альби, где она получила наибольшее распространение, ересь еще называют «альбигойской».

Первые упоминания о катарах и богомилах относятся к XI–XII веку. Вообще в это время было распространено множество учений и сект, которые, не являясь катарскими по названиям, были чрезвычайно близки им по духу. Они отрицали действенность многих церковных таинств, в том числе таинства исповеди и таинства брака. Последнее, кстати, тогда только начало вводиться католической церковью, как бы подтверждая мысль о том, что именно катары были ортодоксами, а не католики, отошедшие от веры отцов. А еще данные секты, или, лучше сказать, группы единоверцев, подобно катарам критиковали культ распятия как орудия казни, отрицали догмат о человеческой природе Христа, отвергали иконопочитание. В 1022 году за подобные взгляды были сожжены на костре двенадцать каноников Орлеанского кафедрального собора. В этом же году ересь обнаружилась в Тулузе, Аквитании и северной Италии (ересь замка Монфорт). Во Фландрии таких проповедников называли «фифлами», в Италии — «патаренами». Если учесть, что окончательный разгром окситанских катаров датируется 1321 годом, когда по приказу архиепископа Нарбонны был сожжен Гийом Белибаст — последний из инициаторов так называемой «Реконкисты братьев Отье», то официальная история отводит катаризму триста лет существования.

Vae victis! (лат.) — Горе побежденным!

Anne Brenon. Les Cathares, Albine Michel, 2007, p. 54.

Люшер Ашиль. Иннокентий III и альбигойский крестовый поход. — СПб.: Евразия, 2003. С. 93.

Глогер Бруно. Император, бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. — СПб.: Евразия, 2003. С. 115.

«Salve, Regina» — хвалебная песнь Пресвятой Богородице. Исполняется от окончания Пасхального времени до начала Адвента, т. е. периода, предшествующего празднику Рождества Христова у католиков.

Мадоль Жак. Альбигойская драма и судьбы Франции. — СПб.: Евразия, 2000. С. 36.

В 1145 году Бернар Клервосский скорбел по поводу «ужасных оскорблений», наносимых папским посланникам аристократией окситанских «бургад» (укрепленных поселений) и общего состояния религии в регионе: «Церкви стоят без прихожан, прихожане обходятся без священников, священники утратили честь. Здесь остались лишь христиане без Христа. Таинства втоптаны в грязь, больших праздников уже не отмечают. Люди умирают в грехе, без покаяния. Детей лишают жизни во Христе, отказывая им в благодати крещения». По словам священника, в Альбижуа не осталось никого, кто бы выслушал его проповедь.

Движение патаренов возникло на севере Италии (Ломбардия) в качестве реакции на обмирщение духовенства, симонию, продажу индульгенций и прочие «мерзости» католицизма. Во многом аналогично ереси катаров. Проповедовали бедность, аскетизм, безбрачие, отвергали католическую обрядность. Во взглядах на природу добра и зла, как и катары, обнаруживали дуализм.

Приведенная выше фраза Григория Турского об обращении Река-реда («Рекаред… уверовал в Иисуса Христа») дает четкое подтверждение этого. Первоначальные христиане или ариане (если, конечно, Рекаред действительно к ним принадлежал, а не был иудеем) воспринимали Христа как обезличенного грядущего мессию (машиаха) в полном соответствии с иудейской доктриной. Распространенное же мнение о том, что арианство содержало веру в Христа хотя бы как в пророка, требует уточнений. Признание Христа скорее всего было напускным и не подчеркивающим его заслуг перед человечеством. Арианство — продукт мимикрии иудаизма в условиях наступления христианства.

modemlib.ru/books/oldenburg_zoya/koster_monsegyura_istoriya_albi-goyskih_krestovih_pohodov

Иванов А. Катары, тамплиеры, масоны. Второе падение Монсе-гюра. — М.: Профит Стайл, 2008.

Пророк Иезекииль сравнивает царя Тира с херувимом, «чьи одежды были украшены сверкающими драгоценными камнями, который был низвергнут Богом из Эдемского Сада на землю за то, что он впал в грех гордыни». [Иез. 28:11–19].

Мадоль Жак. Альбигойская драма и судьбы Франции. — СПб.: Евразия, 2000. С. 31.

Мадоль Жак. Альбигойская драма и судьбы Франции. — СПб.: Евразия, 2000. С. 35–36.

Интересный факт: многие марраны (или мараны) помнили о своих корнях даже в XX веке. Одним из таких людей был соратник Гитлера — испанский каудильо Франко. Несмотря на союзнические отношения с фашистской Германией, Франко очень много сделал для спасения евреев от Холокоста. Только в 1940 году по его приказу в Испанию было впущено 40000 евреев. Всего же во время Второй мировой войны спасение здесь обрели более 200 тыс. евреев. Даже в других странах (Венгрия, Румыния, Франция и др.) сотрудники испанских посольств по приказу Франко отыскивали евреев и выдавали им испанские паспорта. Гитлер, очевидно, догадывался о еврейских корнях каудильо, что не способствовало теплоте их отношений. В особенности это проявилось после того, как Франко отказался участвовать в операции «Феликс» — захвате Гибралтара. Под разными предлогами он отказался пропустить германские войска через свою территорию, что сделало осуществление операции невозможным. Гитлер всячески поносил Франко, обзывал его «мерзким еврейским торгашом». Он был недалек от истины, если говорить о еврейских корнях: предками каудильо как по отцовской, так и по материнской линии были марраны. Его мать — Пилар Баамонде и Пардо де Андраде принадлежала к роду знаменитых раввинов Пардо.

booknik.ru/context/all/naikratchayishaya-istoriya-sefardov

Впрочем, в текстах, описывающих восточноевропейские реалии, встречается слово «маранец». Маранцы замечены, например, в составе тевтонского войска. Скорее всего, речь идет о тех же еврейских выкрестах, которыми были и испанские марраны.

http://old.jourssa.ru/2001/1/3bZombart.pdf

Примечательно, что одну из своих горных крепостей, павшую последней в 1437 году, гуситы, не мудрствуя лукаво, назвали «Сион». Еще две горы также имели библейские названия — Фавор (Табор) и Хорив (Ореб). Говорят, что гора Фавор имеет отношение к евангельским сюжетам. Якобы она явилась местом Преображения Господня. Однако ни в одном из евангелий она не упоминается. Зато она часто упоминается в истории Иудеи, где выступает, например, в качестве символа отчаянного сопротивления иудеев войскам Веспасиана во время Иудейской войны. Именно по названию горы Фавор (Табор) сторонники Гуса получили название таборитов. Гора Хорив также имеет отношение лишь к иудейской истории. Это на ней Бог явился Моисею со своими десятью заповедями. Другое ее название — Синай.

www.rus-sky.com/history/library/butmi

Скорее всего, пункт о возможности взимания процента с нееврея был вставлен в Писание задним числом, как раз во времена запрета на профессии. Уж слишком большая была нужда в оправдании такого способа получения доходов. На компиляцию указывает уже то обстоятельство, что понятие «нееврея», «гоя», в библейскую, т. е. дораввини-стическую эпоху, не имело смысла по той простой причине, что партикуляризм тогда еще не возобладал в иудейской доктрине.

www.eleven.co.il/artide/15433

jhistory.nfurman.com/shoa/anti-02.htm

В качестве одной из причин такого «не братского» отношения к единоверцам можно назвать стремление получить компенсацию за «греховность» кредитования, а лучше сказать — плату за риск. Ведь христианам, как было отмечено, воспрещалось давать деньги в рост. Еврей же мог действовать в открытую, что способствовало установлению более низкой процентной ставки и повышало привлекательность именно еврейского кредитования. Так, в 1315 году Людовик X отменил указ об изгнании евреев из Франции и призвал их обратно, руководствуясь, как сказано в декрете, «настойчивыми требованиями общества». Примерно в это же время из-за упадка банковских систем Генуи и Флоренции различные итальянские республики стали приглашать евреев с тем, чтобы те кредитовали «нуждающееся население». Евреям были обещаны определенные привилегии, а город Реджо-нель-Эмилия даже пообещал им возмещать ущерб от возможных погромов толпы.

eleven.co.il/article/15433

jhistory.nfurman.com/shoa/anti-02.htm

Шафаревич И. Трехтысячелетняя загадка. — Псков: Библиополис, 2002. С. 57–60.

http://www.sedmitza.ru/lib/text/434637/

Иосиф Флавий (род. в 37 году) — настоящее имя Иосиф бен Маттафий. Свидетель и участник Иудейских войн. Будучи на стороне евреев, восставших против римского владычества, впоследствии перешел на сторону римлян. Известность приобрел под именем своих хозяев, Флавиев (Веспасиана и Тита), как автор сочинений об истории евреев — «Иудейские древности» и «Иудейские войны».

Начало традиции толкования Пятикнижия было положено еще до разрушения Храма. Большой вклад в эту науку был сделан законоучителем Гиллелем (ум. ок. 10 г.) Гиллель ха-Закен, родом из Вавилонии, по преданию — потомок царя Давида, последние сорок лет своей жизни был председателем Синедриона. Считается, что он был автором семи герменевтических правил выведения из Торы еврейского законодательства. Но настоящим виртуозом в изобретении законов оказался рабби Акива (Акиба) — вдохновитель восстания Бар Кохбы, происшедшего уже после разрушения Храма. Акива бен-Йосеф (ок. 50—135 г.), кстати, из прозелитов, отличился тем, что «на каждый сучок Священного Писания он нагромождал кучи законов».

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014. С. 99—104.

jhistory.nfurman.com/shoa/anti-02.htm

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014.

Здесь и впредь дохристианскую Империю до ее раскола, как охватывающую весь мир, буду писать с большой буквы.

Мень А. На пороге Нового Завета. — М.: Эксмо, 2004. С. 737–740.

www.plam.ru/hist/kto_i_kak_izobryol_evreiskii_narod/index.php

Это не помешало ему одновременно выступить и против евреев. По его мнению, евреи — это «не что иное, как невежественный и варварский народ, который издревле соединяет грязнейшее корыстолюбие с отвратительнейшим суеверием и непреодолимейшей ненавистью ко всем народам, среди которых они терпимы и за счет которых они обогащаются». Вольтер, как видно, не улавливал тождества иудаизма и деизма. И немудрено. В его времена иудаизм уже утратил свое первоначальное содержание.

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014. С. 111–113.

detectivebooks.ru/book/25073924/

Считается, что на иврите слово «фарисеи» означает «отделившиеся», «обособившиеся». Такой перевод напрашивается и по другим соображениям. В слове «фарисеи» можно разглядеть корень part, означающий «часть» и являющийся основой слова «партия». Фарисейство в этом смысле — лишь одна из иудейских партий, разновидность реформизма.

Конисский Георгий. История Русов. Репринтное воспроизведение издания 1846 г. — Киев: РИФ «Дзвін», 1991. С. 48–49.

detectivebooks.ru/book/25073924/

andentrome.m/dicdo/artide.htm?a=177269677

andentrome.m/dicdo/artide.htm?a=177269677

karabakh-doc.azerall.info/ru/armyanstvo/arm38-2.

annales.info/other/djakonov

annales.info/other/djakonov

Начиная с VII в. в связи с завоеванием Ближнего Востока арабами арамейский здесь активно вытесняется арабским.

annales.info/other/djakonov

annales.info/other/djakonov

karabakh-doc.azerall.info/ru/armyanstvo/arm38-2.

Была еще третья категория всадников — лица, обладающие всадническим цензом, но не призванные к конной службе.

Наряду с этим признается, что тот же Карл Великий являлся 68 м императором восточной линии после низложенного в 797 году Константина VI, т. е., по сути, был императором Востока, а не Запада. Получается, западный римский папа короновал императорской короной восточного, или даже византийского императора. Не сказка ли?

Хэнкок Г., Бьювэл Р Власть талисмана. Тайны посвященных: от египетских жрецов до виновников трагедии 11 сентября. — М.: Эксмо, 2005. С. 44.

krotov.info/history/13/melvil/osokin

Синельников А. Средневековая империя евреев. — М.: Эксмо, 2009. С. 219.

По правде говоря, обвинения в ереси — по крайней мере большая их часть — были до крайности нелепы, в чем можно убедиться благодаря работе Жана Маркаля «Жизор и загадка тамплиеров»: «Изо дня в день росло число обвинений: утверждали, что покойный папа был не только еретиком, но и магом, колдуном. У него якобы был «свой собственный демон, с которым он советовался по всякому поводу» (Ногаре). Позднее стали говорить, что папа приютил не одного, а трех демонов: одного ему подарила некая итальянка, другого, более могущественного, Бонифаций получил от какого-то венгра, и, наконец, самый сильный демон достался понтифику от Бонифация да Виченце. Кроме того, папа повсюду носил с собою «дух» в мешочке, подвешенном себе на палец. И кардиналы, и клирики якобы видели, как в этом мешке мелькала голова то ли человечка, то ли животного. Нашлись люди, которые будто бы слышали, как будущий Бонифаций во время избрания папой Целестина V разговаривал с демоном, запертым в комнате, наполненной ладаном. И если уж ему удалось спастись из плена в Ананьи, то не благодаря божественному вмешательству, а дьявольской помощи. Анекдотов подобного рода становилось все больше и больше: их появлению немало способствовали Колонна, а Ногаре тщательно скапливал эта россказни, расцвечивая их колоритными деталями. Естественно, нашлись свидетели, полностью подтверждавшие реальность этих слухов. Кажется, что многие из них особенно настаивали на том, что у Бонифация был свой «идол», которому он поклонялся. Возможно, это не было случайностью: ведь в обвинениях, выдвинутых против тамплиеров, значимое место занимал знаменитый «бафомет» — бородатая голова с двумя лицами, так заинтриговавшая последующие поколения исследователей».

Об одном из таких «пап» упоминает Пол Рид в своей книге «Тамплиеры»: «В 1167 году греческий «папа» катаров Никита прибыл из Константинополя, чтобы председательствовать на Соборе своих единомышленников, собравшихся в Сен-Феликс-де-Карамане (провинция Лангедок). К тому времени уже существовал катарский епископат в городе Альби, и настало время выбрать новых епископов для Тулузы, Каркассона и Ажена. Католические епископы Лангедока, напуганные быстрым распространением еретического учения, тщетно пытались противостоять ему с помощью богословских дискуссий».

В VII в. до н. э. маленькая, но гордая Иудея встала перед выбором. Две державы оспаривали между собой мировое господство — Египет и Вавилония. Иудее, дабы не погибнуть, предстояло примкнуть к одной из них. Пророк Иеремия предостерегал от сотрудничества с ненадежным и коварным Египтом, однако иудейский царь Иехония не внял предостережению. Выбор оказался неправильным. Вавилон был могущественнее, чем предполагал Иехония. Вавилонский царь Навуходоносор взял Иерусалим и увел в Вавилон Иехонию со свитой, а также «мастеров и слесарей», т. е. полезных для государства специалистов. Иерусалим и Храм Соломона, однако, в ходе первого, так называемого «Иехо-ниева», пленения не были уничтожены. Это произошло в ходе второго, «Седекиевого» пленения, когда иудеи под руководством оставленного Навуходоносором наместника Седекии подняли антивавилонский мятеж, окончательно восстановив против себя вавилонское руководство. В этом случае малой кровью не обошлось. В плен была уведена большая часть населения Иудеи, а непосредственные участники восстания были казнены. В плен был отправлен и предварительно ослепленный Седекия. В результате всех этих невзгод, — а было еще и третье пленение, — в Иудее практически замерла жизнь. А ведь был еще исход евреев, опасающихся гнева Навуходоносора, в Египет. Наконец, после падения Вавилона, в 538 г. до н. э. персидский царь Кир разрешил евреям переселиться на родину. Вместе с ними вернулся и Зоровавель, которому Кир поручил отстроить разрушенный Храм Соломона.

Судя по всему, главенство к папе тогда еще не перешло: полномочиями для коронации обладал как раз кардинал. К нему ведь, а не к папе, предпочел обратиться Генрих — король страны, дольше всех державшейся за старую имперскую веру и раньше всех перешедшей к лютеранству, которое было ее современным аналогом. В этом, кстати, отличие Германии от Франции, так и оставшейся католической, несмотря даже на то, что родоначальником ее последней королевской династии был гугенот.

Casus belli (лат.) — повод к войне.

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014. С. 259–260.

www.xliby.ru/istorija/ierusalim_tri_religii_tri_mira/p1.php

abominatio desolationis (лат.) — мерзость запустения.

Катюк Г. Израиль, которого не было, или Подлинная история еврейского народа. — М.: Алгоритм, 2014. С. 269.

Одним из первых представителей пролатинского направления в византийстве можно считать Михаила VII — сына императора Константина Дуки (ок. 1006–1067). Он так же, как впоследствии и Комнин, обращался с мольбами о помощи в борьбе с сельджуками к римскому папе, которым тогда был Григорий VII. Помощь, однако, не пришла. Папство, по всей видимости, не пользовалось в то время особым авторитетом на Западе.

Когда говорят о пролатинской ориентации Комнина, то обычно вспоминают тот факт, что накануне указанных событий с него, как с раскаявшегося еретика, было снято папское отлучение. Это, скорее всего, неверно. То есть отлучение, скорее всего, было снято, но было не папским. Отлучение императора могло исходить только от Вселенского патриарха. Он и отлучил его за коллаборационизм и впадение в латинство. Представитель же патриарха на Западе, коим был тогда папа, не обладал такими полномочиями.

Снятие отлучения в том виде, в каком оно представлено в традиционной истории, не может, таким образом, служить подтверждением пролатинской ориентации Комнина. Здесь что-то другое. Вероятней всего, патриарх, напуганный усилением сельджуков, вслед за императором занял прозападную позицию, что и явилось причиной снятия отлучения.

Собственно, как представитель патриарха папа и помочь ничем не мог императору, ибо не имел того влияния на французов, которое у него появилось только после авиньонской метаморфозы. Потому-то и направил свое письмо Комнин не ему, а графу Фландрскому.

Райс Тамара Т. Сельджуки. Кочевники — завоеватели Малой Азии. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. С. 65–66.

Есть и другие версии происшедшего. Н. Осокин в «Истории альбигойцев и их времени» утверждал, что король Джон сам убил своего племянника, по поводу чего был вызван Филиппом Августом на суд пэров во Францию. Приезд, однако, не состоялся, поскольку Филипп не дал ему гарантий беспрепятственного выезда из страны. Факт отсутствия ответчика на суде он и использовал в качестве вожделенного предлога.

В 1075 году  между  папой  Григорием  VII  и  императором  Свя-щенной Римской империи Генрихом IV разгорелся спор, связанный с различными взглядами на инвеституру — дар, символизирующий установление вассальной зависимости одариваемого от дарителя. По мнению Генриха, право вручения инвеституры, в том числе и в церковной  сфере,  должно  принадлежать  императору.  На  практике  это  означало, что  именно  император  должен  был  назначать  на  должности  священнослужителей. Вассальная зависимость от императора, естественно, не устраивала обладающего непомерными властными амбициями Григория VII. В 1075 году папа запретил императору вручать инвеституру. В ответ император низложил папу, на что последний отреагировал отлучением Генриха от церкви и освобождением германских феодалов от вассальной зависимости от него, чем те немедленно и воспользовались, отказавшись подчиняться императору. В итоге Генриху пришлось совершить переход через Альпы, чтобы просить прощения у папы. Причем вымаливал он его три дня, стоя босым на снегу перед Каносским замком в Северной Италии.

Впрочем, история на этом не закончилась. Вскоре император усмирил мятежных баронов и папе пришлось бежать от его гнева, чтобы закончить жизнь в изгнании.

В ответ Филипп IV запретил вывозить из страны в Рим доходы в виде золота и серебра, которые французская церковь собирала для папы. Это нанесло курии огромный финансовый ущерб. Дальше — больше: король потребовал предания суду и лишения духовного сана папского легата, Бернара Сессе, который, будучи представителем лангедока, вел себя дерзко и вызывающе. Он обвинялся в оскорблении короля, измене и других преступлениях.

Ответ папы не заставил себя долго ждать. Он обвинил Филиппа в посягательствах на духовную власть и призвал его самого к своему суду. Кроме того, он издал буллу «Ausculta fili», в которой провозгласил приоритет духовной власти над светской. О том, что произошло потом, я уже рассказывал.

Обратите внимание на личность Бернара Сессе. Между этим представителем лангедока, враждебно настроенным по отношению к северным французам, и катарами Филиппа Августа прослеживается явная параллель. Несомненно, Бонифаций, избравший такого легата, был провизантийским, катарским папой и его отождествление с личностью Иннокентия III, — по крайней мере до перехода последнего под патронаж короля, — становится вполне оправданным.

По уточненным данным, король выделил земли по завещанию, составленному в 1131 году при осаде Бургоса. С завещанным, правда, возникли проблемы. Завещание было оспорено после смерти короля в 1134 году. Только после того, как наследство (не без борьбы между наследниками) перешло к Раймонду Беренгарию IV Барселонскому, большому поклоннику рыцарей, бывшему одно время даже собратом ордена, тамплиеры дождались обещанного. Раймонд, кроме всего прочего, отдал рыцарям десятую часть доходов королевства и пятую часть добычи (включая территории), захваченной у сарацин.

Гийом (Вильгельм) Тирский (ок. 1130–1186) — французский историк. С 1174 года в качестве архиепископа Тирского руководил политикой Иерусалимского королевства. Получил известность как автор широко известного труда по истории Крестовых походов «История деяний в заморских землях» (Historia rerum im partibus transmarinis gestarum).

27 апреля 1147 года папа Евгений III, прибывший во Францию в связи с началом II Крестового похода, побывал на собрании капитула ордена в Париже, где предоставил тамплиерам право носить красный крест на левой стороне груди.

Жак (Яков) де Витри — монах-августинец, историк, участник и вдохновитель V Крестового похода, проповедник Альбигойского похода. При Иннокентии III участвовал в крестовых походах в Палестине. Был епископом Акры. В 1218–1220 гг. участвовал в осаде Дамьетты. Свои впечатления о происходящем на Востоке изложил в труде «Восточная (Иерусалимская) история (Historia Orientalis seu Hierosolymitana). Известны и другие его сочинения.

www.gumer.mfo/bibHotek_Buks/PoHt/Artide/smol_prav.

Ги Фо. Дело тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2004. С. 39.

Мелвиль М. История ордена тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2000.

Мелвиль М. История ордена тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2000.

Люшер Ашиль. Иннокентий III и альбигойский крестовый поход. — СПб.: Евразия, 2003. С. 31.

Там же. С. 15.

О близости к иудаизму свидетельствует не только название монастыря, перекликающееся с названиями еврейских поселений на Западе (сити), но и белое одеяние монахов Сито — цистерцианцев, перешедшее от них по наследству к тамплиерам. Таким же белым было одеяние левитов — жрецов Храма Соломона. Можно вспомнить еще, что Бургундия, родина монастыря Сито (Цистерциума), была одним из опорных пунктов катаризма или богомильства, отчего и получила свое название. Бургундия — страна бургундов (они же «бурги», они же «бугры», они же «болгары», т. е. богомилы). О том, что основу катарского вероучения составлял доталмудический иудаизм, думаю, напоминать не надо.

Кстати говоря, эта традиция не такая уж и древняя. Поначалу считалось, что тамплиеры все-таки были еретиками.

По мнению Жана Маркаля, «непристойные поцелуи тамплиеров — это все, что осталось (или все, о чем пожелали сообщить) от очень старинного инициационного обряда: он начинается с зада, то есть из рудников, воспринимающих выдохи материи грубой, необработанной, но богатой возможностями, переходит к животу, месту преобразования (вспомним мессера Гастера!), переработки и очищения, и кончается на устах, на голове, высшей точке, где очищенный выдох становится гласом божьим» («Жизор и загадка тамплиеров»).

Ги Фо. Дело тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2004. С. 70.

Ги Фо. Дело тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2004. С. 91.

Ги Фо. Дело тамплиеров. — СПб.: Евразия, 2004. С. 125.

Это справедливо, однако, лишь для тех случаев, когда речь не идет о современной версии иудаизма, которая так же производна от древнего иудаизма, как и христианство. Она не только не таит в себе зародыши христианских идей, но и является христианству ярым оппонентом.

Смирнова И.М. Тайная история креста. — М.: Эксмо, 2007. С. 18–19.

Смирнова И.М. Тайная история креста. — М.: Эксмо, 2007. С. 14.

Смирнова И.М. Тайная история креста. — М.: Эксмо, 2007. С. 14.

В связи с этим можно привести один эпизод (или анекдот) из книги П. Полонского «Евреи и христианство». Как-то раз один выдающийся раввин начала XX века, путешествуя в поезде по России, стал невольным свидетелем спора христианского миссионера с недостаточно образованными евреями по поводу мессии. Последние отстаивали правоту иудейского положения о том, что о приходе мессии нельзя говорить как о свершившемся факте. «Если так, — возразил им христианин, — то как вы можете объяснить тот факт, что рабби Акива поначалу провозгласил мессией Бар-Кохбу?» Евреи смутились и не знали, что ответить. Тогда в разговор вмешался раввин: «А откуда вы знаете, что Бар-Кохба не был мессией?» «Но это же очевидно, — ответил христианин, — ведь Бар-Кохба погиб, не принеся избавления народу». «Так примените этот ответ к своим собственным доводам об Иисусе», — сказал раввин.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории, 1306–1643. — М.: Изд-во «Прогресс: Прогресс — Академия», 1993. С. 20.

Вспомните о «миролюбивой» секте павликиан и об их ожесточенной и зачастую успешной борьбе с империей. Как будто под копирку написано.

Можно, конечно, разделять историю на античность и Средневековье. Но при этом надо помнить, что реальная античность непосредственно предшествовала Крестовым походам и падению Константинополя в 1204 году. Дело в том, что падение Рима (Западного) в результате нашествия готов и герулов, датируемое 476 годом и представленное в официальной истории как конец античности, являлось дубликатом этого самого падения Константинополя.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории, 1306–1643. — М.: Изд-во «Прогресс: Прогресс — Академия», 1993. С. 9.

Впрочем, это традиционное мнение не так уж и однозначно. Наряду с этим с неохотой признается, что германские императоры являлись все-таки преемниками императоров восточной линии, а не преемниками последнего западно-римского императора Ромула Ав-густула. Карл Великий, например, коронованный в качестве римского императора в 800 году, считался 68-м императором восточной линии после низложенного в 797 году Константина VI. Это, кстати, лишний раз заставляет усомниться в правомерности притязаний итальянского Рима на первородство.

Османы действительно были правопреемниками Рима, но только Рима более древнего, чем его византийская ипостась, пошедшая перед крестовыми походами на поводу у папства с его доктриной двойственности природы Христа. Тот Рим, наследником которого объявила себя Порта, был еще протоиудейским. Собственно, и завладели османы Византией по причине ее заигрываний с Западом и отхода от протоиудаизма в сторону первоначального христианства.

Впервые это название (нем. Heiliges Romisches Reich Deutscher Nation) использовал Максимилиан I в своем обращении к рейхстагу в 1512 году.

Глогер Бруно. Император, бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. — СПб.: Евразия, 2003. С. 115.

Статус тот, однако, не был подтвержден папой, ранее отлучившим императора от церкви. Фридриху пришлось самому себя короновать. Это произошло в церкви Гроба Господня в Иерусалиме 18 марта 1229 года.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории, 1306–1643. — М.: Изд-во «Прогресс: Прогресс — Академия», 1993. С. 12–13.

Характерной здесь является широко известная фраза, приписываемая Филиппу: «Мы, которые хотим округлить наши владения…».

Энрико Дандоло (1107—1205)— венецианский дож, которому приписывается инициатива в разорении Константинополя во время IV Крестового похода. Воспользовавшись безвыходным положением крестоносцев, он, якобы, перенаправил направление похода вначале на Далмацию, где жертвой рыцарей стал город Задар, затем на столицу Византии, которая была естественной конкуренткой Венеции. Благодаря Дандоло венецианская республика стала колониальной державой.

Не случайно слова «франкократия» (греч. Φραγκοκρατία) и «ла-тинократия» (греч. Λατινοκρατία), характеризующие как раз эпоху Крестовых походов, считаются синонимами.

И после этого кто-то еще пытается утверждать, что официальной религией Рима было язычество!

Носовский Г.В., Фоменко А.Т. Русь и Рим. Правильно ли мы понимаем историю Европы и Азии? (В 5-ти томах). — М.: Изд-во «Олимп», 2001. Т. 5. С. 29–30.

По сообщению Евсевия Памфила, Константин крестился только перед самой смертью. И крестил его арианский священник Евсевий Ни- комедийский. Правда, кроме Евсевия Памфила об этом эпизоде больше никто не упоминает, что дает основание в нем усомниться. Тем более что сам Евсевий Памфил был сторонником арианства, т. е. лицом заинтересованным.

Есть одна фраза из «Повести временных лет» (988 г.), позволяющая утверждать, что Владимир, как и Константин, крестился в арианство: «Сынъ подобосущенъ и безначаленъ Отцю, рожениемъ точию разнествуя Отцю и Духу. Духъ есть пресвятыи Отцю и Сыну подобосущенъ и присно-сущенъ». Нетрудно увидеть в этой фразе арианский символ веры.

Если кто-то увидит здесь противоречие с ранее высказанной мыслью об арианстве русских князей, то будет неправ. Не слишком отличалось это арианство от иудео-христианства.

Катюк Г. Исконно русская Европа. Откуда мы? — М.: Алгоритм,

Катюк Г. Исконно русская Европа. Откуда мы? — М.: Алгоритм, 2015. С. 258.

Такую же цифру называет и А.Н. Гумилев, говоря о наличии не-сториан в войске монголов, что лишний раз свидетельствует в пользу выдвинутой здесь версии.

Катюк Г. Исконно русская Европа. Откуда мы? — М.: Алгоритм, 2015. С. 362.

Катюк Г. Исконно русская Европа. Откуда мы? — М.: Алгоритм, 2015. С. 242.

Карамзин Н.М. История государства Российского. — Калуга: «Золотая аллея», 1993. Т. V. С. 158.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. — М.: Вече, 2002. С. 282.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. — М.: Вече, 2002. С. 424.

Vicarius filii dei (лат.) — викарий (наместник) Сына Божьего.

К слову сказать, свое идеальное воплощение абсолютная монархия получила именно во Франции. Фраза «Государство — это я» принадлежит французскому королю. Это служит еще одним подтверждением главенствующей роли Франции в деле развала Империи. Абсолютная монархия не предполагает разделения властных полномочий с кем бы то ни было, будь это хоть сам Император.