Единственное, чего я не учла, когда решила изменить свой статус и превратиться из замужней женщины в мать-одиночку, была собака. Множество мыслей, ужасных и тривиальных, крутилось в голове и оставляло шрамы на сердце в горькие дни осознания того, что мой брак подошел к концу, но вот о собаке как-то не подумалось. Да и то сказать, на рихтеровской шкале эмоциональных потрясений собаки даже не обозначены.

В принципе я их ненавижу. Точнее, если говорить честно — теперь я стараюсь быть честной во всех вопросах, — я ненавижу их владельцев, а собак просто не люблю. Так, дерьмо на ножках, поставщики маленьких кучек экскрементов на дорожки, где гуляют добропорядочные граждане, любители скрести в траве и обнюхивать интимные места, причем отвратительные песьи покровители поучающим тоном призывают вас этому радоваться: «Это собачка так дружит…» Моя лучшая подруга, утверждаю со всей определенностью, ни разу не задирала мне юбку с целью установить взаимопонимание, — не вижу причины, почему собакам нужно даровать подобную привилегию. К тому же собачьи владельцы загрязняют язык эвфемизмами — гнусное преступление! — говоря «прогулка» вместо «оправка» и называя «упражнением» занятие, суть которого остальные жители Земли передают фразой «помочиться на фонарные столбы». Я давно считаю неплохим проклятием выражение «Чтоб тебе стать деревом в стране собак». Наверное, однажды я его использую.

Однако когда человек мучается ощущением вины за насильственное извлечение единственного отпрыска из счастливой полной семьи, обрекающее дитя на неизвестность жизни с матерью, приходится идти на жертвы. В грустных голубых глазах Рейчел появилась хитринка (мораль десятилетних, к счастью, несложна — находить трещину в латах взрослого).

— Если у меня не будет папочки, — сказала она, — можно тогда собаку?

От облегчения, что дочь не отвернулась от меня, посчитав главной виновницей свалившейся беды, я согласилась.

Не знаю, что почувствовал Гордон, узнав, что Рейчел сочла представителя собачьего племени адекватной заменой отцу — подобные фрейдистские дискуссии не стояли в первых пунктах повестки дня, — но на окончательный выбор пса это, безусловно, повлияло.

Рейчел — хороший ребенок. Мои критерии в этом вопросе откровенно эгоистичны — дочка самодостаточна, не подвержена вспышкам раздражения и наделена любящим сердцем. Еще у нее есть понимание и зрелость, которые, по-моему, родились раньше Рейчел, хотя люди могут счесть эти качества результатом того, что она — единственный ребенок, к тому же девочка. Девочки, как известно, рано взрослеют и с ними легче, чем с мальчиками (хотя «легче» здесь, пожалуй, синоним «спокойнее»). Как бы то ни было, Рейчел — девочка покладистая, и собака показалась мне малой ценой за то, чтобы дочка такой и оставалась.

Мы поехали в собачий приют Бэттерси. Туда полезно нанести визит, вроде как в приемный покой в больнице, если вы хотите устыдиться собственных мелких проблем. При виде всех этих умоляющих влажных глаз и отчаянно машущих хвостов мне пришло в голову, что мои беды не так уж тяжелы — по крайней мере никто не говорит, что если меня не выберут в течение недели, то усыпят. Не знаю, практикуется ли там столь быстрое собакоумерщвление, но я чувствовала, будто смотрю на приговоренных. Битых пять минут я объясняла дочери, что мы можем забрать домой лишь одного заключенного, но, как я уже упоминала, Рейчел — девочка покладистая, и после того как я вытерла ей глаза, высморкала нос и несколько раз погладила по головке, она согласилась смотреть на вещи реалистически. Следует заметить, что дети быстро и практично принимают предложенные правила игры. Дочь довольно скоро отказалась от идеи «Рейчел — спасительница собачьего мира» и развернула леденящую кровь забраковку наличного товара, отвергая одного пса за другим совершенно менгелевским жестом.

Наконец после значительных усилий с моей стороны мы выбрали самую хилую и вялую дворнягу в загоне. Рейчел захотела мелкую вертлявую помесь джек-рассел-терьера с кем-то на редкость беспородным, однако в псе, на мой взгляд, было слишком много от Гордона: маленький, жилистый, с яркими беспокойными глазами, выступающим острым профилем и, могу поклясться, законченным эгоцентризмом, таящимся за уверенной самодовольной повадкой. Я слишком долго жила с таким существом в человеческом облике, чтобы сажать себе на шею еще одно, пусть четвероногое и рабски мне преданное. К тому же в душе порочной помеси наверняка не осталось ни капли отваги.

— Послушай, — сказала я дочери, которая наглаживала гордонообразную креатуру, стоя на коленях и счастливо улыбаясь, — как насчет малыша, который забился в угол?

«Малыш» был что надо: маленький и тощий, с короткой шерстью цвета имбирного печенья «Кооп»[1] (в целом я одобряю кооповский уклад, но отчего-то им всегда удается превзойти в занудстве остальные магазины. Кто еще станет вывешивать растяжки через весь фасад, объявляя специальную скидку в один пенни на крекеры «Джейкобс крим», самое надоевшее печенье на свете?). Замурзанное существо состояло в дальнем родстве со спаниелем, что подтверждали влажные карие глаза и волнистая растительность на ушах; правда, от гордой осанки охотничьего пса не осталось ни следа. Бедняга, неподвижно лежавший мешком костей, лишь поднял на нас глаза. Его обязательно нужно назвать Брайан. Могу поклясться, что пес рад был остаться в приюте и тихо сдохнуть от недостатка любви. Возможно, так и случилось бы — Рейчел не нашла в нем ничего привлекательного и по-прежнему терлась около внебрачного отпрыска джек-рассела, в глазах которого плясало пламя торжества. Я почти слышала голос Гордона: «Покорми меня, почеши меня, выбери меня» — и подумала, что это уже слишком.

— Рейчел, — сказала я, указав на груду отчаяния, — у него шерсть такого же цвета, как твои волосы. Посмотри…

Это было все равно что сравнивать тициановских красавиц с брейгелевскими морковно-рыжими крестьянками, но ход оказался сильным. Рейчел взглянула на потомка спаниелей более благосклонно.

— И как волосы папы, — поспешно добавила я.

Шевелюра Рейчел является одним из ее достоинств. Огненно-рыжие, длинные и густые волосы — лучшее, что унаследовала дочка от отца, и это немного примиряло меня с другим ее папашиным качеством, с которым я ничего не могу поделать, — озабоченностью материальной стороной жизни. Скаредность Гордона, обусловленная его северными корнями и вошедшей в пословицу бережливостью шотландцев, сидела глубоко и проявлялась искренне. То, что он называл экономией, я считала скупостью, и Рейчел, похоже, унаследовала тот же чудовищный изъян. С самого раннего возраста дочка не тратила карманные деньги, но пересчитывала и со счастливой удовлетворенной улыбкой складывала монетки в копилку-Думбо. Гордон поступал примерно так же, хотя у него не было Думбо и финансовая сдержанность мужа имела другой масштаб. Щедрому человеку многое можно простить. Прав был Диккенс со своими Сквирсом и Куилпом, утверждая, что скупость — источник всех пороков. Гордон не был ни подлым, ни порочным, но с годами прижимистость делала его все менее привлекательным. В Рейчел бережливость попала при зачатии, и придется с этим что-то решать, когда я покончу с неотложными семейными проблемами.

Дочь все еще болтала глупости в защиту джек-рассела с яркими бегающими глазами, который, почуяв победу, нетерпеливо заметался, повиливая нижней частью туловища, что лично я нахожу жутко неприличным.

— Он вырастет очень большим, — в отчаянии сказала я. — Его содержать станет накладно. Помни, у нас не будет много денег, когда мы переедем. Но если хочешь именно его, можешь потом добавлять из своих карманных…

Это сработало. Аморальность детей поразительна — это мы сентиментальны, а не они. Джек-рассел был немедленно забыт.

— А этот обойдется дешевле? — спросила дочь, указывая на безучастного Брайана.

— О да, — ответила я, с любовью глядя на пса, который вытаращил глаза от страха, что его насильно вытащат из беспрепятственного сползания к мирной кончине, — этот гораздо лучше.

— Почему? — спросила Рейчел.

Я всегда поощряла любознательность ребенка, столь полезную для умственного развития, незаменимую для понимания школьного материала и безумно раздражающую, когда приходится отвечать на бесконечные вопросы.

— Потому что… — начала я, и антитеза с Гордоном незамедлительно подсунула убедительный аргумент, — потому что ему знакомо чувство благодарности.

Это ее удовлетворило, и Брайан стал нашим.

Чувство вины немного отпустило. Если бы я могла достичь того же эффекта за шесть мороженых в день или выходные у бассейна в Коста-дель-Соль, так и поступила бы, и ничто — ни испорченные сладким зубы, ни шляпы фасона «поцелуй меня, мучача» — не стало бы слишком высокой ценой за избавление от угрызений совести. Но пришлось выбрать Брайана, который в отличие от прочих искупительных паллиативов стал подарком только для Рейчел: для меня собака означала сущее наказание и песью анафему. С другой стороны, на пути к освобождению от семейного союза с Гордоном мне предстояло неоднократно встретиться с аналогичными созданиями, причем большинство из них окажутся двуногими.

Курьезный феномен: принято считать, что мужчинам принадлежит роль лидеров, а женщины ведомы, но адвокаты, консультанты по вопросам брака и все их племя подтвердят, что в большинстве случаев именно женщины до последнего сохраняют семью и именно женщины в конце концов предпринимают необходимые с точки зрения закона действия для расторжения брака.

Мужчина довольствуется ролью зрителя, когда жена, падая в объятия вечера и нарядившись почти исключительно в запах дорогого французского парфюма, объясняет, что идет на урок гончарного ремесла, и просит ложиться спать, не дожидаясь ее. Мужчина может обнаружить себя в отдельной спальне, узнать, что глажку его белья давно не считают частью домашних хлопот, а при выборе телепрограммы на вечер его вкусы и подавно не принимают в расчет. Осознав, что жена не разговаривает с ним уже пять лет, мужчина ничего не станет предпринимать, разве что про себя, в приватном ментальном пространстве уныло помечтает о восстановлении прежнего статус-кво, надеясь, однако, что это произойдет как-нибудь само собой, — оптимизм, сложившийся в результате многовекового мужского господства. Но женщина, обнаружив в «бардачке» мужнина автомобиля кружевные трусики, которые, насколько помнится, ей не принадлежат, женщина, которая двадцать лет пытается объяснить, что полуминутная прелюдия не эквивалент оргазма, женщина, которая вдруг понимает, что, кроме «передай-ка мармелад», они с супругом уже десяток лет ни о чем не разговаривали, начинает действовать.

Именно этим я в конце концов и занялась, преодолев, как я уже сказала, самый сильный страх, превращающий в трусов любых разводящихся родителей, — страх перед тем, как отреагирует ребенок.

Я видела, что Рейчел не осознает реальной ситуации. Одно дело, когда тебе сказали, что папа с мамой решили пожить отдельно, и совсем другое — испытать это на практике, а мы с Гордоном вели себя как тюфяки, не желая особенно гнать волну, пока живем под одной крышей. Вследствие трусости или желания оградить дочь? Я не знаю.

Когда решение было принято, а Гордон поставлен в известность, что решение принято, мы прожили еще четыре месяца без видимых — для Рейчел — перемен, продолжая даже спать в одной постели. В свободную комнату Гордон не перешел, я тоже воздержалась. До этого мы три года дрыхли рядом, целомудренно и асексуально, к чему же притворяться, что двуспальная кровать, в которой мы потеем и храпим целыми ночами, является неким символом? Это все равно что сидеть рядом на диване. Тем, кто делит ложе в любовно-эротическом смысле этого выражения, трудно поверить, но так у нас было. Это продолжалось, пока я не поняла, что дочь не постигает настоящего смысла слов «жить раздельно», ибо раздельно мы не живем. Развод для Рейчел оставался чистой абстракцией. После первой эмоциональной вспышки и декларации моей независимости все шло как прежде, и из попыток серьезного разговора ничего хорошего не выходило. Несколько недель спустя дочь спросила перед сном: «Мамочка, я унаследовала все папины недостатки, да?» — и я спохватилась, что чересчур рьяно изливаю давно копившиеся обиды. Когда Рейчел оставляла комнату в беспорядке (в настоящем бардаке — почти на золотую медаль), я раздраженно язвила, что она — копия неряхи-отца. Если дочь увиливала от фортепианных экзерсисов, предпочитая смотреть телевизор или рисовать каракули в альбоме, я называла ее бездельницей, не упуская случая подчеркнуть сходство дочкиной натуры с моральной неустойчивостью Гордона. Если Рейчел съедала последнее пирожное, яблоко или банан, не поинтересовавшись, не хочет ли кто, я говорила, что эгоизм у нее папашин, и так далее. Но скоро я поняла, что это не метод, и стала сдерживать эмоции. В конце концов, он ее папа, она его любит, а Гордон любит ее. Что есть мой гнев в сравнении с потребностью дочери в любви? Таким образом, мне было отказано даже в нелояльности к мужу, и жизнь текла практически по-прежнему.

Поиски дома тоже оставались голубой мечтой: сначала Гордон решил найти новую квартиру для себя. Нам с Рейчел не было смысла затеваться: муж тянул время, забраковывая все, что ему предлагали. Единственным изменением в отношениях стал мой отказ выслушивать его мнение. Гордон счел это чудовищным, ибо все одиннадцать лет семейной жизни бытовые трудности улаживала я. Словно обиженный ребенок, вернувшись после осмотра квартиры там, прелестных апартаментов сям, трехэтажной развалюхи где-то еще, Гордон с укором смотрел на меня, падал в кресло с прискорбно-заброшенным видом, удрученно качал головой и заявлял: «Я не смогу жить в таком месте».

Продолжая мыть посуду, читать книгу или гладить (естественно, я гладила белье и Гордону — отказ казался мне глупой конфронтацией), я с деланным безразличием отзывалась: «Да? Ну ладно», хотя нервные окончания хором вопили, что он должен, обязан поторопиться, потому что я отчаянно, отчаянно, отчаянно хочу найти новое пристанище для себя.

В целом я выиграла битву с его демонстративно-слезливыми поисками жилья; Гордон становился все более подавленным и злым, а я — все спокойнее: постепенно безучастность сменилась полным безразличием. Но чашу терпения переполнил случай, когда однажды вечером Гордон пришел домой и восхищенно описал просторную квартиру с необъятными комнатами и прелестным садиком, идеально расположенную и по сходной цене. Инстинкт подсказывал, что муж водит меня за нос и, несмотря на прекрасные качества квартиры, покупать ее не собирается. Закончив панегирик, Гордон торчал в дверях, глядя на меня с хитрым интересом, как кот на потенциальную добычу.

— Расчудесно, — сказала я, неосмотрительно позволив раздражению прорваться в голосе, и продолжила красить ногти на ногах, пытаясь вести кисточкой ровно, что давалось с трудом. Я ждала.

Гордон ввинчивал каблук в ковер и, образно говоря, взвинчивался сам.

— Ну? — не выдержал он. — Будешь спрашивать о квартире?

— М-м, — согласилась я, думая, каким козлом надо быть, чтобы подвергать меня этой процедуре, и спросила первое пришедшее на ум: — Обои красивые?

— Типично мещанский вопрос моей типичной мещанки-жены.

«Ну, это ненадолго», — пришло мне в голову.

— Ладно, — улыбнулась я. — Ты ее покупаешь?

— Нет, — ответил он.

— Ну тогда зачем спрашивать. — Я начала красить ногти на левой ноге.

Гордон грозно засопел. Пословица не лжет: рыжий-красный — человек опасный. Несмотря на абсолютный контроль во время пения, тяжелое дыхание рассерженного Гордона разносится по всему дому.

— Разве тебе не интересно, почему я не куплю эту квартиру?

Я собрала все самообладание. К счастью, когда Гордон начинает беситься, это совсем легко: я контрасуггестивна, не поддаюсь внушению, напротив, успокаиваюсь. Наверное, это действительно выводит из себя.

— Нет, — откликнулась я. — В этом нет смысла, раз ты не собираешься там жить. В любом случае мне нет до этого дела…

— Боже, какая ты эгоистка! — возопил муж.

— Хорошо, — ровным голосом сказала я. — Почему ты не купишь квартиру?

Гордон взглянул на меня: хитрость была подсвечена триумфом:

— Потому что она слишком хороша!

Конечно, должен же быть какой-нибудь глупый повод.

— О, — понимающе отозвалась я, накладывая последние штрихи на ногти десяти «маленьких поросят». — Вот, значит, как.

Я радовалась, что Рейчел спит. Противно думать, какую басню Гордон скормит дочери на этот раз. Я знала основной аргумент: людям искусства необходима Angst[2]. Перевожу для непосвященных: певцу позарез нужно кого-то винить в том, что он не всегда добивается совершенства, к которому стремится. Гордон просто не вынесет, если, увидев его новую квартиру, гости скажут: «Да, вот это повезло так повезло!» — или еще хуже: начнут завидовать. О нет, его новое пристанище, где бы оно ни отыскалось, должно иметь недостатки. Но будем смотреть на вещи шире: из бестолкового мазохизма рождается великий голос. Если бы в придачу к тембру и диапазону Гордон был высоким атлетическим брюнетом, стать бы ему одним из лучших певцов в мире, однако муж напоминает скорее жилистого Роб Роя, нежели необъятного Паваротти, — отсюда потребность в Angst. Даже если бы его шевелюра почернела и цвет лица стал оливковым, Гордон никогда не спел бы Фигаро или дона Джованни: его удел — вторые роли, которые он исполняет великолепно. Родись он валлийцем, а не шотландцем, жизнь могла бы пойти по-иному, но обстоятельства сложились так, а не иначе, и Гордон появился на свет, как говорится, в килте.

Об этом и шла речь в процитированном маленьком диалоге: Гордон отверг прекрасную квартиру по причине ее безупречности. Не поднимая головы, я занималась педикюром, а желудок сжимался, скручивался, свивался в жгут. Догадайся муж об истинной глубине моего отчаяния, продолжал бы поиски в том же темпе несколько лет. Основным козырем в этой игре было умение держать лицо, и единственным проявлением бешенства и разочарования стало то, что вечером я нечаянно посыпала печеное яблоко солью вместо сахара. Утешение слабое, но неплохое: приятно было увидеть выражение лица Гордона, попробовавшего десерт.

— Боже мой! — сказал он, выплюнув (довольно аккуратно, учитывая обстоятельства) коричневую кашицу в тарелку. — Теперь она решила меня отравить!

На секунду — лишь на миг! — искушение и в самом деле стало сильным.

Рейчел тоже не находила себе места от нетерпения. Не понимая истинного смысла разъезда, она по-детски радовалась перспективе переезда на новое место, мечтая о большом саде, просторной комнате для себя (несмотря на внушительные размеры нашего дома, детская очень мала — две лучшие комнаты на втором этаже Гордон занял для своих музыкальных занятий) и прелестной кухне, где мы с ней сможем вместе готовить. С той же аморальностью, которую она проявила при выборе собаки, без малейших угрызений совести Рейчел активно подключилась к поискам и начала помогать выбирать квартиру. Пересилив себя, я вынуждена была постоянно повторять дочери: мы должны подождать, пока папочка найдет жилье, которое его устроит. Гордон был уязвлен до глубины души, когда Рейчел взяла за обычай приносить нам в спальню утреннюю почту — целые груды коричневых конвертов с предложениями риэлтеров, распечатывать письма и читать вслух, комментируя за или против сообразно своему вкусу. Гордон, убежденный, что это мой хитрый секретный план — подговорить Рейчел бесцеремонно педалировать процесс, всячески цеплялся за образ «бедного, несчастного отца». Однако для дерзкой девчонки папашины стенания оказались пустым звуком.

— Да, да, — кивала она, просматривая страницы многочисленных писем, — но мы найдем что-нибудь хорошее, чтобы я могла приходить и гостить у тебя в… — и она читала вслух: — «большой гостиной с застекленными французскими дверями, выходящими в зеленое патио». О, папочка, разве это не прелестно?

И Гордон, разрываясь между желанием оставаться хорошим отцом (которым он, в сущности, был) и намерением хорошенько нас помучить, фыркая, с неохотой проявлял интерес к тому, что зачитывала дочь.

Гордон действительно не хотел разъезда. Как большинство мужчин, его не удовлетворяло существование в абсурдной лжи внешне благополучной семьи. Это можно понять. В тот момент и я не смогла бы объяснить, почему не в состоянии продолжать жить по-прежнему. У меня не было другого мужчины, о чьих объятиях я мечтала и к кому готова была бежать, радостно сбросив цепи брачной дисгармонии. Я оставляла выпестованную обеспеченную стабильность (слегка подпорченную упорным стремлением Гордона тратить как можно меньше) ради тощих пастбищ новой жизни, терра инкогнита самообеспечения, неизвестности, полной ответственности за себя и ребенка. Не важно, насколько сильно Гордон любит Рейчел: как многие разведенные мужчины, он быстро привыкнет к легкой, ничем не обремененной жизни, и дочь станет ему обузой.

Из-за известной слабости Гордона придумывать финансовые трудности я не хотела раскачивать лодку сильнее, чем необходимо, и согласилась на алименты только для Рейчел, хотя адвокат, приятный мужчина со здраво сбалансированными понятиями о законности и справедливости, всячески настаивал, что я имею право и должна требовать содержания и для себя. Мы сидели в его скромном белоснежном офисе, носившем ненавязчивый отпечаток индивидуальности — фотография красивой девушки в момент вручения диплома, молодая семья с близнецами, карикатура, изображающая изнуренного тяжким трудом судью, акварельный пейзаж с озером, — чтобы клиентам было куда уставиться, пока они вываливают адвокату интимные подробности краха семейной жизни, — и мистер Поунелл довольно долго добивался конкретного ответа, почему я хочу развода.

— Муж бьет вас?

— Изредка… Практически нет. Сильно — ни разу.

— Неразборчив в связях?

— Ничего подобного, насколько мне известно.

— Дает вам мало денег?

— Терпимо.

— Гордон правильно ведет себя с дочерью?

— Абсолютно правильно. Доброжелательно и разумно.

— Хороший отец?

— Да, хороший отец.

Я видела, что адвокат озадачен. Какие же у меня основания? Почему я хочу забрать дочь из счастливого, надежного родительского дома? Почему я сама бегу из крепкой счастливой семьи?

— Потому что я не могу жить с ним под одной крышей.

Чуть приподняв ладони от стола, адвокат испустил краткий покорный вздох, красноречиво свидетельствовавший, что ответственность ложится на мои плечи.

— Понимаете, — начала я, — если так будет продолжаться, я сойду с ума, вот и все, что я могу сказать. Страдает качество моей жизни. Кроме того… Хотя какие уж тут «кроме»… — Я взглянула на фотографию счастливой девушки, только что получившей диплом, и мои глаза наполнились слезами.

Мистер Поунелл кашлянул. Кашель означал, что адвокат понял суть проблемы.

— Хорошо, — очень мягко сказал он и начал делать пометки.

Когда мы дошли до вопроса материального обеспечения, я застыла, представив лицо Гордона. Я отлично знала, что потребуется вся сила убеждения, чтобы уговорить его расстаться с деньгами ради дочери. Но помогать мне?..

— Нет-нет, — вырвалось у меня, — только Рейчел.

— Миссис Мюррей, — начал адвокат, — более десяти лет брака дают вам определенные права. Одиннадцать лет в роли мужниной записной книжки, домработницы, неработающей матери имеют свою цену. Потеря карьеры, отсутствие пенсии, не очень реальные перспективы найти высокооплачиваемую работу, пока ваша дочь еще так юна, — у вас есть право на содержание, о чем вы, несомненно, знаете.

«Скажи это Гордону», — удрученно подумала я.

— Нет, нет, — со смиренной покорностью ответила я, — только для Рейчел. Я найду работу на неполный день.

— Где? — с вежливым интересом спросил адвокат.

— Телефонисткой или продавщицей… — наобум предположила я.

Кроме этого, я мало на что могла рассчитывать. Брак и материнство рано поставили точку в моей карьере. Рейчел появилась, когда я только-только стала студенткой. После школы я десять лет пробовала себя в различных сферах — барменша, маркетолог, машинистка в агентстве недвижимости — и ни на чем не могла остановиться, а потом встретила Гордона. Мы познакомились в китайском ресторанчике — да, дорогой читатель, заведение могло быть более приличным, — где компания молодых женщин из маркетингового агентства решила подзакусить после тяжких дневных трудов: уличного опроса «сохоитов»[3] о вкусах и предпочтениях среди чистящих средств для туалета. Я заказала краба с имбирным соусом и, раскалывая здоровенную клешню щипцами для орехов, умудрилась со снайперской точностью выстрелить ею прямо в пах рыжеволосому молодому человеку за соседним столиком. Оторвавшись от книги, тот недоверчиво посмотрел на потолок, а затем — недоверие сменилось гневом — опустил взгляд на брюки, перемазанные имбирем и маслом. Одна из женщин нашей компании, темнокожая великанша Ванда родом с Мартиники (мы до сих пор дружим), у которой шуточки традиционно не поднимались выше пояса, комически завопила:

— Ты запустила в парня коготки, Пэтси!

И мне, надеявшейся на чудо британского хладнокровия со стороны рыжеволосого, которому полагалось не заметить крабовую клешню у себя в паху, ничего не оставалось, как дотянуться через проход между столиками до оскорбительного предмета в очень интимном месте. Я уже открыла рот для извинений, когда не знавшая удержу Ванда загремела на весь ресторан:

— Осторожнее, а то чужое прихватишь!

Наши глаза встретились — его голубые и стальные, мои голубые и умоляющие; его взгляд смягчился, мои ресницы затрепетали (в то время я еще умела это делать), и я пролепетала:

— Пришлите мне счет за химчистку.

Будучи Гордоном, он так и сделал, приписав внизу квитанции, что хочет со мной встретиться. Я пригласила нового знакомца к себе домой на спагетти болонезе; Гордон явился с бутылкой красного вина и в заранее надетом пластиковом фартуке, что я сочла верхом остроумия. Так все и началось. Мы встречались два года. Карьера Гордона стремительно развивалась, моя же, напротив, устраивала меня все меньше и меньше. Мне было двадцать семь, и на музыкальных вечерах, которые мы с Гордоном то и дело посещали, я всякий раз ощущала смущение и досаду при вопросе о профессии, когда люди словно обрастали ледяной коркой, услышав, что я подвизаюсь в качестве помощницы риэлтера в Патни. Поэтому, увидев объявление в «Гардиан» о наборе на учебные курсы людей среднего возраста, я подала заявление.

Пожалуй, то было самое счастливое время моей жизни: история искусств оказалась кладезем открытий — как академических, так и себя самой. Первый год я впитывала науки, словно промокательная бумага, и начала, признаюсь, немного тяготиться отношениями с Гордоном. Наш роман дышал на ладан, как вправе заметить читатель, не показавшись излишне саркастическим. Моя академическая звезда вроде бы определилась — впереди даже замаячил диплом, у Гордона дела тоже шли хорошо, и во время летних каникул он предложил вместе поехать в Кельн, где подвернулась работа. Организаторы почему-то решили, что певец женат, и оплатили два билета и двухместный номер в отеле. Гордон, в силу природной бережливости, счел непростительным грехом не воспользоваться столь выгодной оказией.

Люди творческих профессий работают очень напряженно. Отдав аудитории все силы, после концерта или спектакля они не могут уехать домой или в отель и мирно улечься в постель с Фредериком Форсайтом[4] в руке: им необходимо выплеснуть полученную энергию. Гордон, которому оплачивали все расходы, расслаблялся с помощью немецкого пива и секса; я, упиваясь сладким ничегонеделанием, охотно присоединялась к оргии. Налакавшись пива, каждую ночь мы жадно набрасывались друг на друга, а на следующий день дрыхли до обеда. Через неделю мы приползли в Лондон чуть живые, и я ничуть не удивилась тому, что следующие несколько недель паршиво себя чувствовала.

Но оказалось, виной тому была Рейчел.

Помню, как я позвонила Гордону золотым сентябрьским утром — мы почти не виделись шесть или семь недель после возвращения — и назначила встречу в пабе у реки. Сидя на веранде и глядя вниз на сверкающую воду, я знала, что независимо от исхода нашего свидания уже не вернусь в колледж, ибо ношу в утробе дитя. Помимо этого, я как-то не задумывалась о будущем, желая, чтобы решение принял кто-то другой. Пресловутые эмбриональные гормоны уже бушевали внутри, превращая меня в счастливую клушу, готовую передать эстафетную палочку жизни в надежные руки.

— Ты уверена, что ребенок мой? — только и спросил Гордон.

Я не удивилась вопросу, но все же почувствовала себя оскорбленной.

— Сразу, как родится, заговорит на чистом немецком и проявит хорошо развитый вкус к «Кёнигслагер Брауэрай», — съязвила я. — Конечно, это твой ребенок.

— В таком случае нам надо пожениться, — заявил Гордон.

Так мы и сделали.

Как большинство людей, которые не являются и никогда не станут артистами, я восхищалась, вернее, преклонялась перед талантом мужа и многие годы провела в рабском служении этому таланту. Гордона я не виню — сама выбрала такой стиль поведения: не ложилась спать, дожидаясь мужа с горячим ужином, смотрела, как в час ночи он спокойно усаживался в кресло смотреть видео, и шла в постель, говоря себе: «Ладно, ладно, по вечерам он ведет трудную битву с искусством, трогает аудиторию до слез. А что делаю я? Какие козыри я могу выложить на стол жизни? Уборку, глажку, походы по магазинам, заботу о ребенке?» Вслух я утверждала, что это не менее важно, чем оперное пение, но то было лицемерие: в душе я искренне считала себя ничтожеством, пустым местом, недостойной целовать край мужниной одежды. Все бы ничего, но вскоре после рождения Рейчел Гордон тоже проникся этим убеждением и начал соответственно себя вести. В результате я стала думать не только о том, что недостойна целовать его подол, но и что не горю желанием целовать его самого.

Сидя в офисе мистера Поунелла (в скобках замечу: воплощенного комильфо — благородные седины, умное лицо в морщинах, солидный темный костюм, вежливое «Но почему же?»), я вынуждена была отступить от своих слов и найти несколько уважительных причин. Не потому, что намеревалась изложить юристу ситуацию по пунктам в виде эссе под заголовком «непреодолимые противоречия», скорее для себя. Мистер Поунелл отвечал на звонок, а я смотрела на его чистые ладони, накрахмаленный воротничок, положительную внешность и думала: выйди я замуж за такого, все получилось бы иначе. Пусть скучный, пусть носит темно-синее, зато надежный на все сто. Повезло же мне связаться с эгоцентриком-мужем, который не только оправдывает свой эгоизм, но чьи профессиональные успехи полностью зависят от такого поведения! «О, мистер Поунелл, — сокрушалась я, разглядывая адвоката, — ну почему в свое время я не встретила вас?» Поймав мой взгляд, тот смущенно потупился, видимо, догадавшись, о чем я думаю. Мысленно извинившись за мысленную же крамолу, я заставила себя настроиться на деловую волну. Адвокат заговорил, и я погрузилась в прошлое.

Однажды, когда Рейчел было три недели от роду, Гордон ушел на вечеринку в честь Паваротти. Вернувшись домой около полуночи — этого я ожидала и заранее нашла оправдания, — муж плюхнулся в кресло и принялся переключать телеканалы с дистанционного пульта. Смешно, как запоминаются нелепые детали: я отчетливо помню, что в тот вечер показывали «Седьмую печать» Бергмана.

Навещавшая меня днем патронажная сестра — приятная энергичная эмансипе — при виде молодой мамаши-зомби с оловянными глазами сообщила, что я стану лучше себя чувствовать и, следовательно, выполнять материнские обязанности, если буду высыпаться.

— Почему бы отцу Рейчел иногда ночью не покормить малышку? — непринужденно предложила она.

Представив, как Гордон пытается добыть молоко из плоской, поросшей рыжим волосом груди, я догадалась, что патронажная сестра имеет в виду что-то другое, и испуганно запротестовала. Моя библия от Пенелопы Лич по уходу за ребенком категорически высказывалась по поводу незаменимости грудного вскармливания и безусловного вреда даже однократного кормления из бутылочки. Младенцы рассматривались как вылеченные алкоголики: дети останутся на прямой узенькой дорожке материнского молока, пока на сцене не появятся «Корова и Ворота»[5], но стоит один раз дать детское питание — и все, пиши пропало, ребенок нипочем не отвыкнет.

— Но мы же на грудном молоке! Я не хочу приучать малышку к искусственным продуктам…

Моя прекрасная леди современных взглядов радостно подхватила:

— И вы совершенно правы, миссис Мюррей! — Покопавшись в огромной черной сумище, она выудила какую-то гибкую кишку и бутылочку. — Сцеживайте молоко с помощью этого устройства, — она торжественно помахала кишкой в воздухе, — и хорошенько высыпайтесь по ночам, а ваш супруг покормит свою дочь.

Мы восхищенно уставились друг на друга, как дамочки в рекламе средства для мытья полов.

Помню ощущение блаженства, согревшее душу, неожиданное освобождение от тяжкого бремени, расслабление ноющих от напряжения мышц и смягчение рези в глазах, появившейся от недосыпания. Вот он, выход, простой, как все гениальное! Вечером я ждала возвращения Гордона с тихим ликованием.

— Как поживают мои прекрасная жена и прелестная дочь? — спросил он, одним глазом глядя на экран.

— С нами все хорошо, — присев на подлокотник кресла, я поведала мужу об откровении патронажной сестры. — Если я все подготовлю, покормишь Рейчел в три утра?

Сознаюсь, время для просьбы я выбрала неудачное. Нужно было подождать до завтра, когда Гордон настроился бы на домашнюю волну, отвлекшись от кипучей светской жизни.

Муж ответил с замечательной находчивостью:

— Так ведь груди-то у тебя, у меня их нет.

— Естественно, — подтвердила я. — Но я могу сцедить…

Это его позабавило:

— Конечно, можешь, моя лапочка, и очень даже неплохо. Нужно уметь отцеживать важное — именно так я и сказал сегодня старику Паву…

Полагаю, он не имел намерения острить, просто вообще меня не слушал. Льстить Гордон не привык.

— Как он? — спросила я, невольно отвлекшись от гениальной идеи.

— Толстый, — удовлетворенно сказал Гордон, — толстый, толстый и толстый. — Он рассеянно ущипнул меня за бедро, что я сочла хорошим знаком. — Не понимаю, как я смогу накормить нашу дочь.

— Сможешь, сможешь, — с энтузиазмом возразила я. — Смотри, что у меня есть!

Я энергично помахала в воздухе гибкой трубкой, в точности как медицинская сестра, и объяснила, что к чему. Гордон убрал руку с моего бедра, поставил тарелку, положил пульт, поднялся и вышел в кухню. Через минуту он вернулся с полным бокалом виски в руке.

— Это выпью я, — сказала я полушутя, но с тоской, — иначе ты будешь слишком пьян, чтобы кормить Рейчел.

— Я люблю свою дочь, — сказал он, сделав большой глоток.

— Отдай мне стакан, — сказала я, протянув руку, но все еще шутливо. — Давай-давай…

— Нет, — улыбнулся он, — я налью тебе другой. — В дверях Гордон остановился, повернулся и сказал: — Но тебе нельзя, иначе у нашего пупса будет похмелье.

— Не будет, я сперва сцежусь, а потом выпью.

— Да что за чепуха, какое сцеживание?

Я объяснила все сначала, прибавив в заключение:

— И медсестра сказала: раз я устаю, иной раз крошку может покормить папа.

— Ты же мать! А я — кормилец семьи. Какой смысл нам обоим падать с ног?

— Не всегда же, Гордон, не каждую ночь. Только иногда.

Наверное, он что-то прочел на моем лице, потому что неожиданно сдался:

— Отлично, я ее покормлю. Конечно, покормлю, — и вышел.

Существует множество специфически женских страданий: когда жмут новые лакированные туфли, когда впервые выщипываешь брови, сотни гинекологических моментов, но на первое место все-таки нужно ставить молокоотсос. Болезненно чувствительному соску и без того достаточно достается от атак жадного рта младенца; ощущения же от хитроумного приспособления (не сомневаюсь, существенно модифицированного к настоящему времени) заставили представить сразу несколько присосавшихся ртов. Однако вдохновленная перспективой сладко проспать ночь без перерывов, я уединилась и сделала все, что могла. Процесс оказался медленным и трудным, голубоватая жидкость выглядела обескураживающе жидкой. Неужели это и есть эликсир жизни? Неудивительно, что дети тянутся к искусственному питанию, довольно разнообразному и вкусному… Набрав необходимое количество молока, я поднялась и пошла на кухню. Гордон сидел рядом с раковиной на сушилке для посуды, в наушниках, подсоединенных к включенному кассетному магнитофону. Не знаю, что он слушал, но музыка звучала на полной громкости: даже мне был слышен безумно раздражающий звук. Рядом с Гордоном стояла ополовиненная бутыль виски, а на лице мужа застыло выражение блаженства: зажмурившись в экстазе, он мерно раскачивался, постукивая каблуками в такт. Несколько секунд я стояла неподвижно, затем эта картина поочередно окрасилась во все известные цвета, и наконец все заволокла красная пелена. Оттолкнув стакан от губ мужа, я вцепилась в наушники и попыталась их сорвать, немилосердно дергая, стаскивая, стягивая со всей силой обезумевшей женщины.

Не моя вина, что вместе с наушниками я прихватила ухо Гордона. Оглядываясь назад, я изумляюсь, каким образом ушная раковина вообще осталась на месте. Схватившись за пластмассовые кругляши, я немного удивилась, что левый на ощупь немного мягче правого, но не стала останавливаться и выяснять почему. Тянула и тянула, придя в настоящее бешенство оттого, что наушники упорно не желали сниматься. Гордон, потеряв равновесие, качнулся, взвыл и попытался защитить ухо. Как известно, защита предполагает определенное контрнападение, вот муж и врезал мне кулаком в нос. Я не удержалась на ногах и упала. Бутылочка сцеженного молока ударилась об пол и разлетелась на осколки, а образовавшееся белое озерцо изящно расцветилось алыми каплями из моего носа.

— Сука! — заорал Гордон.

— Сволочь! — не осталась я в долгу.

— Шлюха! — нашелся он (a propos[6], уверяю вас, совершенно безосновательно).

Придерживая томатно-багровое ухо, муж смотрел на меня сверху вниз. Я поднялась и влепила ему пощечину.

— Мать твою, Пэтси! — зарычал Гордон и нанес новый удар, но промахнулся и столкнул на пол остатки виски. Стакан треснул, однако не разбился и прослужил еще десяток лет, вплоть до того дня, когда я показывала наш дом покупателям — молодой супружеской паре, обменивавшейся умильными взглядами.

Начало конца. Почему мы заводим детей? Люди с идеей счастливой любящей семьи a deux[7] не должны от нее отступать. Ребенок обращает пребывающих в блаженном эгоизме на путь полной пожизненной ответственности. Стоит однажды увидеть плод вашего совокупления, уютно сопящий рядышком, и вы пропали, как отец, так и мать, — назад пути нет. Те, кто пробует — в результате заскоков или неспособности любить свое дитя, — становятся убийцами, наркоманами, алкоголиками, злостными алиментщиками. Остальные — большинство — покоряются судьбе. Июнь на Средиземном море, последние киносеансы, упоительно долгие воскресенья, когда листание газет чередуется энергичным петтингом и холодным белым вином, — все исчезает как дым. Их место занимают бескорыстная забота, всепоглощающая любовь и безраздельная власть над вами вашего дитяти. Подобно другим до и после нас, мы пытались вести прежний образ жизни, но посещение любимого ресторана с пленительно медленной поступью обслуживающего персонала и отличными бифштексами а-ля Веллингтон стало нервотрепкой, ожидание заказа — пыткой. Принесут ли абрикосовое суфле вовремя? Успеем ли мы съесть его до того, как приходящая нянька потеряет терпение? Не принесли. В результате всю обратную дорогу мы с Гордоном переругивались: ему не хватило времени на священный ритуал — бренди и сигару, а я заработала расстройство пищеварения вследствие честной попытки сожрать все суфле за три секунды. Всю поездку до дома я рыгала, что вряд ли может привести кого-то в романтическое настроение и супружескую постель. Нет, нет, нельзя вернуться к беззаботным наслаждениям, те дни прошли. К сожалению, становилось очевидно, что дни нашего брака тоже сочтены.

Не будь Рейчел, Гордон не врезал бы мне в тот вечер, а я не стала бы отрывать ему ухо — мы вместе сходили бы на пати к Паваротти и вместо того, чтобы изображать чемпионов по боксу над месивом из битого стекла и сцеженного молока, скорее всего кувыркались бы в постели, или поднимались по лестнице в спальню, или устроились во дворе и от души бы трахались, разумеется, надежно защитившись с помощью очередного чуда контрацепции. Так что, заклинаю вас, продолжайте принимать противозачаточные таблетки, пользуйтесь кондомами, подсчитывайте по календарю «опасные» дни, иначе не избежать вам стальной хватки любви столь сильной, столь неизбежной, что ради нее вы будете готовы проглотить вареного червяка. От этой любви никуда не деться: ее требуют без слов, от нее одновременно сладко и больно, это чудо, самая прекрасная вещь на свете, драгоценное проклятие, которое остается с родителями, пока смерть не смежит им веки. Вот.

Учитывая вышесказанное, мы привычно подставляем другую щеку — так люди привыкают жить с треснувшей стеклянной дверью, — и долгие годы у Рейчел есть нежная мамочка и обожающий папочка. Что у Рейчел постепенно исчезало, так это дружные родители, любящие друг друга или, ближе к финалу, относящиеся друг к другу по-людски. Правда, это дочку не заботило: она получала то, в чем нуждалась, и мне казалось, этого вполне достаточно. Со временем можно привыкнуть ко всему, особенно если не останавливаться и не подвергать происходящее вдумчивому анализу. «В жизни должно быть что-то еще» — фраза не для частого повторения. За последние несколько лет я произносила ее раз или два, пока не забыла слова. Так и вправду проще.

Лет с шести Рейчел, по моим ощущениям, стала ядром, притяжением, которое удерживало вместе нас с Гордоном. Все остальное, кроме дочки, представляло собой ряску, поверхностную форму жизни. Брак превратился в проформу, но мы довольно легко свыклись с существованием в подобных условиях. Изредка я над этим задумывалась, но мысли получались какие-то расплывчатые. Вот станет она подростком, говорила я себе, тогда и буду двигаться дальше, однако упомянутая расплывчатость размывала точную дату старта. Рейчел будет тринадцать или уже девятнадцать? Мне тогда будет сорок один или сорок девять? Это казалось не важным. Все это пена, материнский долг исполнен, я могу оставить Гордона или он так же легко может бросить меня. Бедняга Гордон, он уже злится из-за постепенного угасания сексуальной силы, вкладывая нерастраченный пыл в работу. Эмоциональная и телесная близость ушла, и пусть мы по-прежнему занимались в постели жалкими физическими упражнениями, секс все больше напоминал доходягу-былинку, сражающуюся за жизнь на твердой, утоптанной земле. Возможно, причина крылась в том, что Гордон пел все лучше и лучше, а я с годами выработала спокойное холодно-отстраненное отношение ко всему, что связанно с мужем. Статус-кво изредка нарушали вырывавшиеся у меня язвительные упреки: чертовски слабые уколы по разным мелким поводам, не страшнее блошиных укусов или назойливого жужжания мухи в летнюю ночь. Окончательно секс прекратился, когда Рейчел исполнилось семь. Я помню, как отказала Гордону ночью после празднования дня рождения дочки: сотрясавшие дом оглушительные вопли двенадцати детей, игравших в «передай посылку» и «сорви поцелуй», все еще звучали в ушах, и, ощутив, как рука мужа протискивается у меня между ног, я вдруг поняла, что меня тошнит от этой постылой рутины, я безумно устала и имею полное право отказаться исполнить супружеский долг.

— Похоже, ты становишься фригидной, — заявил Гордон.

— Наверное, — ответила я с искренним зевком.

— Значит, с тобой что-то не в порядке.

— Нам обоим есть о чем…

— Нет. Я по-прежнему хочу тебя, а ты меня не хочешь. Это у тебя проблема.

— Ну и ладно, — отмахнулась я, отвернулась и уснула.

Я не возражала против того, чтобы считалось, что у меня «проблема» — меня это как-то не волновало. Беспокоила лишь необходимость притворяться, что я не должна по идее иметь такую проблему. Гордон считал, раз у него наступает эрекция, когда он лежит рядом, значит, у него все в порядке, а я не возражала против доводов мужа, пока от меня ничего не требовали.

Последовавшее озарение по интенсивности оказалось сравнимо с откровением патронажной сестры насчет молокоотсоса: просто и гениально — вообще отказаться от секса. И ведь почти без дискуссий, раз — и прекратилось. Я несравненно счастливее прожила несколько следующих лет, избавившись хотя бы от этого выматывающего душу занятия. Признаться, я и не сознавала, как раздражал меня секс с Гордоном: сопение, стоны, попытки изображать всепоглощенность процессом, тогда как про себя я считала минуты. Когда это закончилось, я стала гораздо спокойнее, а Гордон, верный мужскому шовинизму, спустя две недели больше не поднимал этот вопрос, разве что упившись в компании «в сосиску». Картина стала ему ясна: я — фригидная женщина, которая не хочет себе помочь, он — здоровый крепкий мужчина, подавленный симптомом «головной боли» у жены. Очередная Angst, в которой можно черпать силы для творчества.

Однажды он спросил, скорее озадаченно, нежели с претензией: «Ты больше не приходишь слушать, как я пою, Пэтси. Почему?» Я отговорилась отсутствием свободного времени, хотя на самом деле следовало ответить: потому что мне больно, что ты меня разлюбил, потому что не люблю тебя больше и мне невыносимо слушать пение или радоваться твоему чудесному дару.

Хватит, хватит, хватит с меня всего этого.

Время шло, и Гордона нагнал, по распространенному неправильному определению, мужской климакс: потеряв прежнюю уверенность в себе, он начал, как говорили в викторианскую эпоху, задаваться вопросами. Я не могла до него достучаться, не могла переступить через пропасть, которую мы сами вырыли, смягчить его горечь и злость. Муж стал пить, часто сидел перед телевизором, уставившись в экран невидящими глазами, набрал вес и представлял собой столь жалкую картину, что я терзалась чувством вины. Но не существовало возможности откровенно поговорить, восстановить прежнюю близость и заботу — чувства, которые вновь привели бы нас друг к другу. Я наблюдала за профессиональными успехами мужа с завистью, сперва даже с горечью, но постепенно начала испытывать облегчение. Когда Гордон работал, его не было дома. Когда его не было дома, я чувствовала себя счастливее. Оказавшись дома вдвоем, мы держались натянуто, то и дело отпуская уничижительные замечания, и начинали вести себя любезнее только в присутствии других. Существуя в разных мирах, для друзей мы держали марку и мило общались на людях, играя роль популярной супружеской пары, которую каждому лестно заполучить в гости, но, Боже мой, по окончании вечеринки на улицу в ночь выходили два совершенно чужих друг другу человека. Частью гордоновского кризиса среднего возраста стало открытие, что отныне так будет всегда и не в его силах что-либо изменить. Хуже того, он страшился любых перемен, отлично понимая, в каком единственном направлении может измениться ситуация. Всячески отгоняя эти мысли, в душе я понимала, что так продолжаться не может, ибо пассивным непротивлением мы разрушаем себя.

В середине октября я съездила с Рейчел отдохнуть. Ничего особо зловещего и судьбоносного в этом не было — мы часто отдыхали вдвоем. Рабочий график Гордона всегда был плотным: когда он не ездил с выступлениями — делал записи либо упражнялся. В любом случае поездки давали нам возможность отдохнуть друг от друга: после разлуки мы несколько недель гораздо лучше ладили.

На обратном пути я навестила Филиду, мою старую подругу, с которой познакомилась еще в риэлтерской конторе, где Филли замешала одну из сотрудниц на время летнего отпуска. Машинисткой она была неважной, но, побаиваясь ее основной специальности (Филида изучала психологию), никто не решался критиковать новенькую, боясь, что та примется их анализировать. Филида училась в Квинсе, в Белфасте, что, принимая во внимание те ужасные времена, вызывало в окружающих еще больший трепет. Однажды я пригласила Филли на ужин. Мы болтали на кухне — Филида сидела за столом, а я стояла у плиты, собираясь приготовить старые добрые макароны с сыром. Я рассказывала что-то забавное, гостья смеялась, но тут я сыпанула сухие макароны в кастрюлю без воды, и Филида, побелев, мгновенно нырнула под стол.

Признаюсь, звук действительно походил на выстрел. Филида вылезла, трясущейся рукой прикурила сигарету и сказала:

— Ты видела эффект, произведенный на одинокую студентку. Можешь представить, что творится с детьми, постоянно живущими в такой обстановке?

Этот случай открыл мне глаза на реальное положение вещей, не отредактированное бесстрастными приглаженными новостями Би-би-си, наглядно продемонстрировав, что в жизни кое-что происходит, пока мы лениво покачиваемся на каблуках под ленноновскую «Имэджин».

Мы с Филидой переписывались, и я не удивилась, когда после получения диплома она осталась работать в Белфасте детским психологом. Я гостила у нее раз или два, но возненавидела город — не сам по себе, а неизгладимое первое впечатление от Белфаста, когда в британском аэропорту тебя встречают солдаты с автоматами наперевес, холодно и равнодушно следящие, как ты выбираешься из самолета и ждешь багаж. Угроза висела в воздухе, улицы дышали агрессией: как англичанка, я слышала исключительно пожелания убираться домой вместе с остальными незваными гостями. Филли успокоила меня, растолковала, что к чему, рационализировала мой неуместный панангликанизм, заставила увидеть картину в целом, и все без единого уверения, что мне показалось.

Дома она закурила одну из своих нескончаемых сигарет, сдула с глаз челку, которая, по ее словам, не давала людям заглядывать к ней в душу, и сказала:

— Я, наверное, выдержу здесь года три-четыре. Достало знаешь как… Потом все брошу и вернусь к житью более приятному, безопасному и заурядному.

Именно так она и сделала, правда, просидела в Белфасте целых пять лет и лишь потом перебралась в Бристоль. Последней каплей, по ее словам, стало Кровавое воскресенье[8]. К тому времени у меня уже была Рейчел, и Филида могла не объяснять — я все поняла из теленовостей. На руках плачущего священника могла быть и моя окровавленная дочь…

Так мы сблизились с Филидой. Она не была замужем и не имела детей, хотя занималась именно детской психологией. С замечательной проницательностью подруга утверждала: можно иметь обширные теоретические познания и быть прекрасным консультантом, однако в личной жизни это ни капли не поможет — встретятся те же проблемы, как и у любого из клиентов. У Филиды была стандартная цепочка романов, и один как раз был в разгаре, когда мы с Рейчел приехали к ней в октябре.

— Роберт в Шотландии, — сообщила Филида, когда я позвонила узнать, можно ли ее навестить. — Я приглашу на выходные его дочерей, они составят Рейчел компанию, и мы сможем спокойно поговорить. У меня имеется жирная куропатка — еще вчера кудахтала — и ящик болгарского шардоннэ. Для Рейчел заранее свари кашку на завтрак и захвати спальный мешок. Если нам вдруг станет скучно, можем сходить поразводить мост…

Смеясь, я положила трубку. Гордон ревниво поинтересовался причиной веселья, и я охотно поделилась. Мне тут же захотелось дружески погладить мужа по плечу, такой у него стал злой и обездоленный вид. Ему очень не хватало близости, хотя бы дружеской, а тут я уезжаю в Бристоль наслаждаться этой самой дружеской близостью, а он останется работать в Лондоне в обществе коллег по цеху, привыкший все держать в себе. О мужчины! Если бы вы хоть иногда озвучивали свои чувства! Наверное, никому еще не требовалось так поговорить по душам, как Гордону, но он упрямо молчал и немного расслабился, лишь когда четвертая или пятая порция бренди впиталось в слизистую желудка. Откровенного разговора все же не получилось: Гордона переполняла жалость к своей персоне. Он завидовал моим дружеским связям не меньше, чем я его таланту, к тому же муж побаивался моих подруг. Признаюсь, после того уик-энда у него появились на то все основания.

Дом Филиды в Клифтоне большой, но мебель есть не во всех помещениях. Он давно был бы обставлен, если бы крыша не требовала замены, еще когда Филли покупала дом. На верхнем этаже пустовало несколько комнат, и дети — Рейчел и две дочки любовника Филиды — расположились лагерем в одной из них, так что, кроме редких появлений на обед и обязательного туалета (я имею в виду мытье), мы их почти не видели. В субботу днем для очистки совести мы прогуляли девчонок до Клифтонского разводного моста, чтобы честно сказать, что дети подышали свежим воздухом, однако им не терпелось вернуться в свою комнату, где они замышляли экзотический ночной пир. Рейчел, опасно перегнувшись через перила моста, выглядела очень счастливой. Одна из девочек была на два года старше ее, другая — годом младше, и это приводило дочку в восторг: с одной стороны, есть на кого смотреть снизу вверх, кем восхищаться и кому подражать, с другой — есть для кого быть таким же кумиром. Я наблюдала за ними, посмеиваясь и вскрикивая, когда они перевешивались вниз, отчего-то ощущая легкую меланхолию а-ля «Срывая розы, поспеши»[9]. Посмотрев вниз и ужаснувшись высоте, я внезапно испытала желание броситься туда и со всем покончить. Конечно, это был лишь секундный порыв, но меня бросило в дрожь. На какой-то сумасшедший миг мысль перестать жить показалась замечательной. Сосредоточившись на нормальном восприятии действительности, я осторожно подняла глаза, виновато глянув на Рейчел, а затем на Филиду. Подруга, наблюдавшая за мной, улыбнулась краем губ и сказала:

— В прошлом веке отсюда бросилась женщина и, представь себе, осталась жива.

— Каким образом?

— Спасли огромные юбки, сработали как парашют. Дама плавно спланировала в ил и грязь. Одной попытки ей хватило с лихвой, и, полагаю, она дожила до правнуков.

— Для чего ты мне это рассказываешь?

Филли двумя пальцами взялась за мои джинсы.

— Мы живем в эру постсуфражизма, — усмехнулась она. — Это тебя не спасет… Пойдем, пора возвращаться.

По пути мы купили чипсов, кока-колы и множество пакетиков вредных для зубов сластей. Затем, затолкав в девчонок пастуший пирог и две порции овощей, мы сочли обязанность кормления выполненной и, нагрузив детей покупками, отпустили их наверх, велев до утра не появляться. Девчонки просияли от удовольствия, несомненно, решив, что мы сошли с ума, и кинулись по лестнице, хохоча и вопя от восторга, пока мы не передумали. Выждав минут десять и убедившись, что все тихо, мы, как пара сбежавших жуликов, достали припасы для собственного полуночного пиршества. У нас был копченый лосось, изумительная Филидина куропатка, нашпигованная поджаренным хлебным мякишем, хлебный соус, чипсы, черносмородиновый шербет и коробка шардоннэ.

Когда мы перешли к шербету, Филли вдруг сказала:

— Да, фраза избитая, но верная.

— Ты о чем?

— О том, что жизнь, моя дорогая Пэтси, не генеральная репетиция. Живем один раз.

— Знаю, — огрызнулась я.

— Ну и?..

— Что — ну и? — с вызовом спросила я, отлично понимая, к чему Филида гнет.

— Когда ты намерена выйти на сцену?

— Не поняла метафоры.

— Ты прекрасно все поняла. Сейчас ты живешь словно в заточении. Ты сложила все эмоциональные яйца в корзину Рейчел, а это неправильно по отношению к вам обоим. Если будешь продолжать в том же духе, однажды повернешься к ней и скажешь: «Я всем пожертвовала ради тебя…»

— Чушь! — возмутилась я. — Никогда я не скажу ничего подобного, не стану перекладывать свои проблемы на родную дочь! И вообще, когда она подрастет, я скорее всего перееду и поселюсь отдельно.

— Видишь, ты уже используешь ее как предлог.

— Филида, как ты можешь? Как смеешь говорить со мной в таком тоне? Ты не решилась стать матерью, не отважилась на этот в высшей степени альтруистичный поступок! Ты не знаешь, о чем берешься рассуждать!

— Нет, знаю, — спокойно возразила подруга.

— Иди ты к дьяволу!

— Ну что ж, — торжественно заключила Филида. — По крайней мере ты еще способна на проявление чувств, чего я и добивалась. Между прочим…

— Что?

— Ты влезла локтем в масло.

Когда мы отчищали рукав с помощью «Фэри», я призналась:

— Ты права, дома хуже и хуже. Я действительно держу все в себе, но ведь это ради выживания! Как только Рейчел подрастет, я обязательно оставлю Гордона. Вот будет она подростком, взрослее, независимее — тогда и…

Филида, подставлявшая под струю из крана мыльную губку, вдруг отшвырнула ее куда-то вверх и отошла. Описав дугу, губка приземлилась к моим ногам. Я наклонилась, чтобы ее поднять.

— Оставь, — жестко скомандовала подруга. — Вечно ты в своем репертуаре поломойки… Брось ее, иди сюда и сядь.

— Не задирай меня, — буркнула я.

Филли провела пальцами по челке и глубоко вздохнула.

— Извини, — сказала она, — но пора вспомнить о мире, лежащем за границами твоего крошечного островка, и серьезно задуматься. Необходимо, дорогая моя подруга, определиться с местом в реальной жизни. — Филида вновь наполнила бокалы. — Неужели ты искренне считаешь, что взрослым сыну или дочери легче пережить развод родителей? Могу с уверенностью сказать, наслушавшись бесчисленных исповедей несчастных детей, с которыми работаю, — это всегда, всегда тяжело. А на основании собственного опыта я со всей определенностью утверждаю, что тянуть с подобной новостью до пубертатного периода — худшее, что можно придумать. Ну вот представь: у Рейчел начинают расти волосы в непривычных местах, вот-вот появится грудь, мальчики уже не только товарищи по играм…

— Ей всего десять! — взвилась я.

— От десяти до тринадцати это с девочками и происходит! Бесполезно с нежностью вспоминать собственные десять лет — ах, Инид Блайтон, ах, дядя Мак[10] по радио: та невинность давно утрачена…

— Рейчел как раз читает Инид Блайтон, — воинственно заявила я.

— А также смотрит «Соседей», которые отлично просвещают на этот счет, а еще «Даллас» и «Династию». Они сейчас наверху небось обсуждают Шарлин, поцелуи и бюстгальтеры. У Рейчел на носу богомерзкий ритуал вхождения в юность, а ты решила добавить к этому неожиданное объявление об окончании вашего брака? Кстати, как ты собираешься это сделать? Подождать до первой дочкиной менструации и, протянув прокладку, бросить между прочим: «Да, кстати, мы с твоим отцом разводимся, я уверена, ты поймешь…»?

— Заткнись! Заткнись! — не выдержала я. Иногда мы ненавидим подруг. — У тебя нет детей. Ты никогда не настраивалась с кем-то так эмоционально близко, как я с дочерью. И не рассказывай мне о родительском долге — что ты можешь об этом знать!

Я поднялась и пошла в кухню, с трудом удерживая бокал в дрожащей руке, оставляя за собой дорожку красных капель (мы уже пили портвейн). По пути я в сердцах пнула мыльную губку, страстно желая, чтобы это был Гордон, Филида или даже — прости меня Боже — Рейчел.

— Я стольким пожертвовала ради нее, — пожаловалась я.

— Знаю, — жестко сказала Филида. — И однажды ты ее в этом упрекнешь.

— Никогда!

— Упрекнешь, если будешь и дальше откладывать неизбежное. Рейчел пробузит ночь на рок-концерте или заведет роман в четырнадцать лет, и мамаша взвоет: «Как ты могла преподнести мне такое, когда я стольким поступилась ради тебя?» Это, сама понимаешь, не добавит девочке уверенности, а тут еще проблемы переходного возраста…

— Филида, — перебила я, — ты нарочно такая жестокая!

— Да, — сказала она, — потому что если будешь тянуть еще года три-четыре, и впрямь поверишь, что «всем пожертвовала», искренне начнешь так думать и испортишь оставшуюся жизнь себе и дочери.

— Ты драматизируешь.

— Я сталкиваюсь с этим каждый день.

— Что же мне делать?

— Прими правильное для себя решение. Дети, как известно, воспринимают все буквально. Скажи Рейчел правду сейчас или сначала подготовься, но не откладывай разговор в надежде, что лучше сообщить об этом в отдаленном будущем. Тебе нужно взяться за собственную жизнь, стать настолько счастливой, насколько сможешь. Иисусе! — Она вскинула руки вверх нехарактерно театральным жестом. — Кому нужна мамаша-неудачница, винящая во всем свое дитя?

— Я не виню Рейчел…

— Тогда зачем цепляешься за жалкое прозябание с Гордоном?

— Потому что я трусиха.

— Решай, Пэт. Решай для себя и не используй Рейчел как предлог.

— Я защищаю дочь.

— Ты защищаешь себя.

— Слушай, не пора ли закончить урок?

— Вымой пол, — ядовито сказала Филида. — Развела тут настоящий свинарник. Подумать только, женщина не умеет нормально держать бокал…

Я разревелась, и мы крепко обнялись. Потом, когда я протерла пол, Филида поставила «Богему», включив магнитофон на полную громкость, а когда началась «Che gelida manina»[11], она стала Мими, а я — Родольфо. Это была одна из арий, которую прекрасно исполнял Гордон, хотя, конечно, не со сцены. Я почувствовала, что музыка здесь, в бристольской кухне, и мужчина, сидящий дома в Лондоне, не вызывают у меня никаких ассоциаций, кроме легкого сожаления о делах давно минувших дней. Мы спели ответ: «Si, mi chiamano Mimi»[12] и ударились в замечательно фальшивый дуэт «О soave faniculla»[13], когда на пороге появились три озадаченных ангелочка с перепачканными мордочками и крошками от чипсов на ночных рубашках.

— Вас слышно даже наверху! — хмуро сообщили они.

А Рейчел, глазевшая на меня со смесью смущения и интереса, заявила:

— А ты пела.

— Ну, иногда я себе позволяю, — согласилась я, целуя ее в липкую щечку.

Дочь выразительно округлила глаза и переглянулась с подружками, красноречиво показывая, что отрекается от сумасшедшей матери.

— Пожалуйста, не пой, — назидательно сказала она. — Это звучит ужасно.

— По-моему, пора уложить их в постельки и выключить свет, как считаешь, Филли?

Девчонок словно ветром сдуло, и только легкое покачивание двери напоминало о недавнем визите.

Немного позже (ладно, намного позже), спустя еще стакан-другой портвейна и второй акт оперы Пуччини, мы тоже отправились на боковую, предварительно заглянув к детям. Те безмятежно спали в окружении пустых банок кока-колы, конфетных оберток и пустых упаковок из-под чипсов. Рейчел во сне прижимала к груди плюшевого мишку и портрет Майкла Джексона.

В течение двух следующих месяцев перед Рождеством жизнь словно попала под ослепительный свет огромной дуговой лампы. Ничто не могло укрыться от беспощадных лучей: поднимая брошенный носок, я отмечала пренебрежительную неряшливость его хозяина. Чистить ванну непосредственно перед собственным мытьем стало делом принципиальной важности. Ставя еду на стол, я затаив дыхание ожидала «спасибо», но ничего похожего не слышала. Дуговая лампа безжалостно обличала, во что я превратилась — по крайней мере для Гордона (и, несомненно, начинала превращаться и в глазах Рейчел): пользуясь терминологией Филиды, в хозяйственный придаток и поломойку. Конечно, вина целиком на мне, но все равно обидно. Подождите, дорогие, думала я, сидя, словно Золушка, на пепелище собственной жизни, грядут большие перемены. Тешась этой мыслью, в глубине души я все же надеялась, что слепящая лампа высветит и приятные стороны, которые я проглядела и о которых дважды подумаю, прежде чем отказаться. Оказалось, ни одной, кроме вышеупомянутой рутины — аккуратного ведения хозяйства, оплаченных счетов, надежного тыла, но никаких эмоциональных или чувственных аспектов, ничего, что затрагивало бы во мне женщину. Мать — да. Мать — проняло до глубины души. Я смертельно страшилась испортить налаженную, обеспеченную жизнь дочери. Мысль открыть Рейчел, что у меня на уме, заставляла холодеть от ужаса. Я избегала думать об этом слишком долго.

Но кошмар, в который превратился наш брак, становился все невыносимее, рос с каждой неделей, и неизбежный взрыв был лишь вопросом времени.

Рождество застало меня тихо всхлипывающей посреди скомканной оберточной бумаги и засохшего остролиста, отгоняющей мысль, что это наше последнее совместное Рождество. Принятое решение повлекло за собой ужасный момент, и открытка Филиды — у-у, хитрюга — с надписью «Счастливого и позитивного всем вам Нового года» ни капли не утешила. И вот пришел Новый год.

Канун праздника, тридцать первое декабря. В тот день лицемерие оказалось куда болезненнее, чем в пять или шесть предыдущих. Чертова дуговая лампа заливала сцену ослепительным светом, не оставляя спасительной тени. Праздник мы справляли у соседей, Джоанны и Саймона. Мы всегда ходим на Новый год куда-нибудь недалеко после одного случая, когда Гордон, проявив выдающуюся тупость, настоял на посещении торжественного приема в Хайгейте. Возвращаться предстояло на такси либо ночным автобусом. Я наотрез отказалась добираться домой в три утра на двадцать седьмом рейсовом с пьянющим водителем, Гордон категорически не хотел платить за такси, в результате мы отправились на своей машине. Маленькая победа осталась за мной, когда мы бросали монетку, кому оставаться трезвым и садиться за руль на обратном пути. Гордон проиграл, но протестовать не стал: я разрядила ситуацию, сказав, что заплачу няньке из денег на домашние расходы; подобные мелочи существенно улучшали работу механизма, которым представлялся мне наш брак — смешно, как вспомнишь, но все-таки… Прием устраивал какой-то виолончелист: море показухи, помпы и шума. Раз или два я подходила к Гордону убедиться, что он выпивает в разумных пределах — муж обещал позволить себе не более трех бокалов шампанского, — но вскоре вспомнила, что имею полное право расслабиться, и отдала должное игристому вину. Абсурдность ситуации заключалась в том, что как раз я осталась достаточно трезвой, чтобы вести машину, ибо, дорвавшись до гор вкуснейшей еды, провела больше времени с тарелкой в руках, чем с бокалом. Когда пришло время уходить, Гордон выглядел нормально. Двигался слегка неуверенно, но ведь и я дурацки подхихикивала.

— С тобой все в порядке? — уточнила я.

— Будь спокойна, — ответил муж.

И мы отправились домой. Возле Шепердс-Буш на дорогу выбежала кошка, Гордон резко вывернул руль и въехал, торжественно и ровно, прямо в фонарный столб. Было около двух часов ночи, но полиция не заставила себя ждать. Подтянутые люди в форме легкой поступью приблизились к нам и с прекрасной дикцией задали вопрос: «Простите, сэр, вы пили?» Еще бы он не пил… Не исключено, что действительно не больше трех бокалов шампанского, но стоило проверить, какого размера были бокалы. Дыхательный тест на алкоголь дал положительный результат, и Гордона забрали в участок. Я поехала домой, чтобы отпустить няньку, хромая в нашем смятом «пежо», пристыженная и очень злая. А если бы Гордон убил нас обоих?.. Каким-то образом он отболтался от происшествия, и дело не возбудили. Думаю, муж ненамного превысил разрешенную норму и к тому же устроил в участке импровизированный концерт, растрогав любителей домашнего уюта, которым ночные дежурства давно стали поперек горла. И Гордона отпустили домой.

— Никаких нотаций, — вернувшись, предупредил муж, подняв указательный палец для вящей доходчивости.

Я и не начинала.

Но я не простила Гордону ослиную глупость его поведения, и с тех пор мы ходили на Новый год пешком, например, к живущим рядом Джоанне и Саймону.

Слова Филиды звучали в ушах. Улыбаясь и перебрасываясь шутками с Эвансами, Дрейкоттами и Симпсонами, слушая одну из вечных (но очень смешных) историй Саймона о его мальчишках из шестого класса, я не переставала думать, что этот позор в виде брака не должен дольше существовать. Сильнее обычного меня страшил роковой миг, когда часы пробьют двенадцать: предстояло сделать то, что и остальным, — поцеловать супруга, сделав вид, что поздравления и добрые пожелания искренни и щедры, а не являются дутым притворством. Под бой курантов мы с мужем собрались с силами, и Гордон поцеловал меня прямо в губы (вряд ли он намеревался это сделать, наверное, просто промахнулся. Наши губы не встречались уже несколько лет, и меня шокировало, как это противно и как неприятно колется его борода. Я отпрянула, и мы, замерев, стальными глазами смотрели друг на друга, униженные бессмысленностью поцелуя. Тут кто-то чмокнул меня, кто-то — Гордона, его увлекли в безопасное место — к пианино, зазвучали аккорды аккомпанемента, и мы были избавлены от дальнейшего публичного притворства. Начался тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год.

Мы шли домой, держа руки в карманах — морозно. Я молчала, Гордон очень красиво напевал «Тихую ночь». Мы оба все понимали, хоть и не произносили вслух — слишком было страшно. Я ощущала облегчение (возможно, Гордон тоже) оттого, что нам вновь удалось пройти по тонкому льду, избежав открытой конфронтации. В душе затеплилась надежда, что так будет продолжаться до бесконечности.

Но второго января, когда после ослепительного солнечного дня и сверкающего снега на землю опустился темно-синий бархатный вечер, застав меня коленопреклоненно отмывающей духовку, наступила развязка.

Рейчел уже спала. Незаметно я увлеклась своим удручающе неблагодарным занятием. Кто-то должен это делать, иначе произойдет пожар или взрыв. В начале января я традиционно отмывала духовку. Это служило мне епитимьей, своеобразной флагелляцией, по окончании которой я чувствовала себя настолько чудесно, что наливала джина с тоником, приносила стул, усаживалась перед сиявшим чистотой духовым шкафом и любовалась, смакуя джин. Я обожала этот момент. Но когда зазвонил телефон, я не дошла еще и до середины процесса: резиновые перчатки были перепачканы жиром, окалиной и едкой моющей жидкостью.

— Возьми трубку, — крикнула я Гордону в комнату.

Телефон продолжал звонить. Я поднялась и потащилась к столику в коридоре.

Гордон в гостиной смотрел телевизор.

— Показывают «Порги и Бесс», — сообщил он, словно это избавляло его от телефонной повинности.

Я схватила трубку, вымазав ее жирной слизью и мылом.

— Да! — рявкнула я в телефон.

Даже Гордон удивленно оглянулся. Боже мой, злилась я, даже самую грязную работу спокойно не сделать — везде достанут… А затем с возрастающим гневом удивилась: Господи, я уже выхожу из себя, когда меня отвлекают от мытья духовки. Со мной явно что-то не то.

В трубке послышался дребезжащий голос звонившей третий раз за неделю Гордоновой тетушки Мэгги: вместе с дочерью — старой девой — она проживала на побережье вблизи Сент-Эндрю. Будучи единственными родственниками Гордона в Шотландии, пожилая тетка и благочестивая кузина всегда были рады пообщаться с талантливым родичем, которым безмерно гордились. «Приезжай в любое время» было любимой фразой старушки, словно пятьсот миль пути — сущая безделица, но Гордон не желал ее навещать. Я-то не возражала (Сент-Эндрю — идиллическое место для поездки на выходные с ребенком) и пару раз даже предлагала съездить туда вдвоем с Рейчел, однако ничего не вышло. Гордон всякий раз обещал, что в этом году получится, или в следующем, или когда-нибудь потом, но до дела так и не дошло. Причина проста: он не хотел тратить деньги на поездку туда, куда его не тянуло. Единственный раз мы побывали у тетушки Мэгги, когда Рейчел было два года: там не было даже телевизора, и Гордону пришлось катать нас на лодке, водить на прогулки и даже — ох, Боже мой! — поддерживать беседу.

— Приве-ет! — пропела тетушка Мэгги. — Он рядом, дорогая?

Я увидела, что на экране пошли титры, поэтому просунула голову за дверь и сказала Гордону шепотом:

— Твоя тетя Мэгги.

— Нет-нет, — проартикулировал он в ответ и замахал руками в шутливом ужасе.

— Он идет, тетушка, — сказала я, гневно глядя на мужа.

Из трубки лились лирические стенания о красотах снежного пейзажа в окрестностях Сент-Эндрю, которым малышка-пампушка Рейчел будет «прошто ошарована».

— Гордон, — громким шепотом позвала я снова, — пожалуйста…

Жирная слизь капала с перчаток прямо на ковер.

— Я не хочу с ней говорить, — прошипел он.

— Что ж, я тоже не хочу. — И затем я очень твердо сказала в трубку: — Он рядом, передаю ему телефон, — и ткнула трубку Гордону.

К сожалению, он как раз сипел «мать твою», поэтому из телефона послышалось озадаченное тетушкино: «Что? Что такое?»

Я впихнула трубку Гордону. Прикрыв решетку свободной рукой, он рявкнул: «Отвали, на хрен!» — прежде чем начал говорить с теткой. Внезапно я поняла, что так и сделаю — отвалю, на хрен, а то многовато в последнее время стало подобных приглашений. Я очень спокойно и очень решительно вернулась к духовке. Час пробил.

С его стороны бесполезно было плестись на кухню и бурчать, что он сожалеет, нагрубил нечаянно, просто в тот момент не хотел ни с кем говорить. Абсолютно бесполезно.

— Кое-кто слишком часто посылает меня по известному адресу, — сказала я, в последний раз вытирая решетку гриля. — Пожалуй, туда я и отправлюсь. Хватит с меня твоего пренебрежения. Мы должны развестись.

Это получилось так просто, что я удивилась, почему столько времени боялась это сказать. К моему удивлению, инстинктивным шестым чувством, которому полагается существовать между супругами, давно живущими вместе, Гордон мгновенно понял, что я не шучу.

Первое, что он сказал, когда я выпрямилась полюбоваться девственно чистой духовкой, было:

— Рейчел ты не получишь.

— Она останется со мной, — уверенно сказала я. — Никто не станет отнимать ребенка у матери.

Замечательно презрительным движением стягивая розовые резиновые перчатки — щелк, щелк, — бросила их на сушку для посуды.

— А как же дочь отнимут у отца? — возмущенно спросил он.

— Нельзя приносить жертвы бесконечно, Гордон. Мое терпение, во всяком случае, закончилось.

Взяв стул и наполнив бокал, я уселась напротив духовки. Муж орал, забегая справа и слева, топал ногами и бил в стену кулаком, но я не отрывала взгляда от сверкающей эмали, потягивая джин.

В конце концов Гордон заявил:

— Вот сама ей и говори. И подумай, каково тебе придется.

Я и думала.

Следующий месяц я мало о чем думала, кроме этого, а Гордон превратился в папашу, которым никогда раньше не был: отменял выступления, чтобы до окончания рождественских каникул водить Рейчел повсюду, читал ей сказки на ночь, покупал комиксы, сласти, усаживал на колени для долгих меланхолических объятий. От всего этого меня тошнило, но я выигрывала время. Пока я не буду абсолютно уверена, пока не пойму точно, что собираюсь сделать, я не начну действовать. Как ни странно, тот месяц запомнился райской свободой. Я знала цель, выбирала дорогу, сама творила свою судьбу. Свободная женщина, готовая пуститься в путь…

Рейчел откинула голову назад и взвыла. Словно маленький зверек, стоя на коленях на ковре в нашей спальне, она выражала боль серией звуков. Я держала дочь очень крепко, словно у нее была истерика, и гладила по головке, и баюкала, и плакала вместе с ней. Плакала и плакала (в тот момент я немного побаивалась дочери). Именно она из нас троих смогла допустить эмоции до глубины души и дать им выход в такой вот бессознательной животной манере. Не теряй эту способность, думала я, держись за нее и сохраняй.

Когда вой иссяк, Рейчел села прямо и сказала, глядя мне в глаза:

— Я никогда, никогда не думала, что такое может случиться со мной. Это изменит мой характер.

Сердце, на котором и без того лежала тяжесть, ушло в пятки.

— Что ты имеешь в виду? — вырвалось у меня.

— С этой минуты я знаю, что означает страдать, и стану мягче по отношению к окружающим.

И это десятилетний ребенок, Господи Боже… Теперь вы понимаете, почему я не могла ни в чем отказать дочке, даже в собаке.

Все еще обнимая меня за талию, дочь принялась сыпать вопросами. Я с облегчением вздохнула, наслушавшись от подруг, как дети кусались, царапались и пинались при первом сообщении о разводе родителей или воспринимали новость молча, замкнуто, со жгучим упреком в глазах. Но Рейчел, наше чудесное, доброе, мудрое дитя, обнимала меня, прижимаясь всем телом, и спрашивала:

— А почему ты разлюбила папу?

— Не знаю. Но мы остались друзьями.

— Тогда почему вы не можете жить в одном доме?

— Это слишком сложно.

— Но ты же больше не выйдешь замуж? — с тревогой спросила дочь. Если бы прежде я тешилась приторной розовой мечтой встретить загорелого Адониса с идеальным телом и гениальной головой, в тот момент мечта растаяла как дым. Я могла торжественно поклясться, что не выйду.

— Конечно, нет, — сказала я. — Ты всегда будешь самым важным человечком в моей жизни.

— О, это я знаю, — уверенно сказала дочь. — И в папочкиной тоже.

— Безусловно, — подтвердила я, мысленно поблагодарив Бога за ее большое, прекрасное эго.

Тут Рейчел снова взвыла, и я дала ей возможность всласть выплакаться. Наконец она убрала руку и очень спокойно сказала:

— Я должна сейчас же повидать папу.

Я спустилась вниз вслед за дочерью.

Она взобралась Гордону на колени и закрыла глаза. Папаша погладил ее по волосам и, глядя поверх рыжей головки на меня, стоявшую в дверях, очень отчетливо и многозначительно произнес:

— Теперь мамочке придется найти работу.

Это были первые слова Гордона, обращенные к дочери. Я готова была его убить, и не говорите мне теперь о чувствительности творческих натур.

Рейчел выпрямилась и поглядела на отца с неподдельным удивлением.

— Но у нее уже есть работа, — сказала она. — Присматривать за мной.

Я постаралась не выдать торжества. «Мы живем в век эмансипации, чертов козел», — подумала я.

Гордон помрачнел, но не добавил ни слова, по крайней мере тогда. Позже муж вернулся к этому вопросу: он обеспечит Рейчел, но что касается меня — я могу начинать свистеть в кулак.

Отсюда моя позиция в беседе с мистером Поунеллом. Не было смысла заводить речь о финансовой помощи: я заранее знала, что затея эта унизительная и бесполезная. Деньги продолжали быть тем, во что их всегда превращал Гордон, — источником превосходства надо мной. Я решила — пусть его. В конце концов, среди прочего это сущая мелочь.

Многое зависело от продажи дома: вырученных денег должно было хватить на маленький домик рядом со школой Рейчел и на приличное жилье для Гордона.

— А папа будет жить недалеко? — спросила дочь.

— О да, — согласилась я. — Так близко, как только сможет.

— На той же улице?

— Ну, не так близко. Господи, только бы не так близко…

И началась его игра в поиски жилья. Думаю, не было бы счастья, да несчастье помогло: пока это тянулось, Рейчел, защищенная абстрактностью ситуации, получила время свыкнуться с перспективой жить отдельно. Она сразу выбрала прагматичную точку зрения и, несмотря на душераздирающие посиделки Гордона, умудрялась во всем видеть хорошее, сосредоточившись на выгодах, которые принесет разъезд. Прежде всего — обещанная собака взамен папочки. Затем — интересное событие: переезд в новый дом. В-третьих, авторитет среди школьных товарок: дети, чьи родители уже развелись, давали Рейчел ценные советы и втолковывали: это же два подарка на Рождество, двое летних каникул, двойная порция карманных денег; те, чьи родители еще жили вместе, относились к Рейчел с повышенной добротой и вниманием. Постепенно начальное горе поутихло, и дочь стоически перенесла происходящее. В начале весны, прогуливаясь со мной по саду, дочь даже указала кусты, каменные урны и места посадки луковиц, которые, по ее мнению, нам следовало непременно забрать с собой. Я поперхнулась, но быстро освоилась с новым направлением мыслей моего ребенка. Пока Рейчел будет регулярно видеться с папочкой, пока у нее будут собака и большая спальня, девочка будет в порядке. Жизнь продолжается.

Однажды она поделилась со мной по пути из школы:

— Папочка по-прежнему читает мне сказки перед сном.

— Да, — подтвердила я. — Чудесно, правда?

Раньше Гордон этим не увлекался.

— В общем, да, — согласилась дочь без особого энтузиазма. — Но он не очень хорошо читает вслух, а я бы лучше полистала свои книжки… — (Если только я не произвела на свет ребенка с чудовищно высоким коэффициентом интеллекта, то Рейчел, по моим подсчетам, как раз должна была увлекаться творениями Инид Блайтон, переживая собственный любовный роман со Знаменитой Пятеркой.) — Может, скажешь папе, что я предпочитаю читать сама?

— Боюсь, это его слегка заденет, — с сомнением сказала я.

Рейчел некоторое время раздумывала над моим ответом.

— М-м-м, полагаю, что да.

Такая покладистость — настоящий клад. Идея сообщить Гордону, что Рейчел надоело его чтение, прямо скажем, устрашала. Но моя умница справилась с проблемой самостоятельно.

Через несколько дней Гордон сошел вниз, очень довольный собой.

— Учительница Рейчел велела ей побольше читать без помощи родителей. Я ушел, пускай упражняется. Хороший у нас ребенок. Честный. Большинство детей нипочем не признаются, так и будешь им читать…

Я улыбнулась:

— По крайней мере хоть что-то мы сделали правильно.

С Филидой мы увиделись через месяц после того, как я сказала дочери о близком разводе. Филли приезжала в Лондон, и мы встретились вместе за коротким ленчем.

— Просто не верится, — сказала я, — что это не напугало Рейчел на всю оставшуюся жизнь. Я точно знаю, она скрывает целую бурю чувств, не выпуская их наружу.

— И какие же это чувства? — поинтересовалась подруга, поедавшая лазанью с вызывающим оторопь проворством. Мне захотелось короновать Филиду за то, что она такая нормальная, непробиваемая и не теряет аппетита. Раз-раз — мелькала вилка, и чав-чав-чав — доносилось из неулыбчивого рта.

— Бог знает, — ответила я.

— Она плачет?

— Иногда.

— Она позволяет тебе обнимать себя? А Гордону разрешает?

— Да.

— Самое важное — заставить Рейчел поверить, что это ваше с Гордоном решение…

— Мое, ты хочешь сказать.

— Нет, именно ваше обоюдное решение. Невозможность оставаться вместе — прямой результат поведения обоих супругов, Рейчел тут ни при чем. Стоит дать детям возможность, они немедленно начинают во всем винить себя. Если удастся это предотвратить, половина битвы выиграна. Поверь, это так.

— Боже мой, — сказала я. — Рейчел — единственная причина, почему мы прожили вместе так долго. Только из-за нее мы не прикончили наш брак несколько лет назад.

Филида отложила вилку. Я немного смягчилась.

— И этого ей тоже не говори. Вообще ничего не перекладывай на ее плечи. Убедись, что Рейчел знает: независимо от происходящего она — хорошая девочка. Вы оба делаете одну и ту же ошибку: извинитесь перед ней, как извинились бы за ошибку, но даже не намекайте, что Рейчел отведена иная роль, кроме пассивного присутствия.

— Ты имеешь в виду — нужно говорить, что она всегда будет нашей любимой умницей-дочкой, что бы ни случилось?

Филида вздохнула и вновь взялась за вилку.

— Ничего подобного. Если ты ей это скажешь, Рейчел решит, что отныне обязана быть идеальной. Лучше сказать, что вы с Гордоном больше не можете оставаться вместе, тебе жаль ее огорчать, но поделать ничего нельзя — что случилось, то случилось. Убедись чертовски хорошо, что девочка поверила, что не в силах повлиять на ситуацию, — Филида ткнула вилкой в мою сторону. — Ни малейшей надежды на альтернативу. Скажи ей: «Так обстоят дела, Рейчел. Прости, дорогая моя, мы оба тебя любим, но теперь будет вот так». В этом случае, возможно, какое-то время помучившись — ничего страшного, если вы с Гордоном станете поддерживать нормальные отношения, — она хотя бы не будет терзаться, что могла помирить родителей и не сделала этого.

— Легко говорить, уплетая лазанью с салатом.

— Ты сделала самое сложное — сказала ребенку о разводе, общаешься с мужем в дружеском ключе. Господи, Пэтси, пока все идет прекрасно! Не критикуй Рейчел за то, что малышка, кажется, смирилась с ситуацией. Она привыкает к новым условиям? Пускай. Что ты можешь сделать? Сказать, что произошла ужасная ошибка и вы передумали разводиться? Обратного пути нет, придется идти вперед.

— Что ж, — сказала я. — Значит, ребенку я все объяснила. Хотела бы я, чтобы кто-то объяснил что-нибудь Гордону.

Бросив вилку, звякнувшую о пустую тарелку, Филида лукаво посмотрела на меня поверх бокала перье и сообщила:

— Я встречаюсь с ним сегодня. Он тебе не говорил?

Не знаю, что она ему сказала, наверное, примерно то же, что и мне, но поведение Гордона изменилось в лучшую сторону. Резко уменьшилась порция плохо сыгранного убитого горем папаши и стало гораздо больше прежнего Гордона. Я убедилась, что Филида была права: как только муж прекратил напускать на себя обиженный вид, Рейчел стала гораздо спокойнее. Кульминацией восстановленного душевного равновесия дочери стал вечер, когда они с Гордоном наорали друг на друга во время музыкальных экзерсисов. Я слышала, как Рейчел вопила: «Дерьмо твой Гайдн» — и нарочно наигрывала буги-вуги Скотта Джоплина, а Гордон гремел: «Ты что, дура? Прекрати бренчать всякую дрянь и слушай меня!». Буги-вуги не стихали, им аккомпанировали вопли, и я вздохнула с облегчением — фальшивый розовый свет наконец-то уступил место нормальному дневному. После встречи с Филидой во всем, что не касалось поисков нового жилья, Гордон вел себя безукоризненно, не возобновляя вздохов над дочкой в укромном уголке и всяческих «а помнишь, как мы с тобой…»

Боже, храни Филиду, порадовалась я, однако, помрачнев, подумала: а с какой стати, собственно, Филли такие милости? Это она заварила кашу! Замечу, порой полезно винить в своих проблемах кого-то третьего. Я испытывала даже некоторое облегчение, сердито думая, что все это устроила Филида (мне нравилось представлять себя в роли Трильби новой волны, а Филиду — в роли Свенгали[14]). В любом случае злость помогла мне пережить мрачные дни, нисколько не повредив ни искренней привязанности к подруге, ни глубоко запрятанной благодарности.

Мы выставили дом на продажу в апреле. Гордон пересмотрел около двадцати квартир, отвергнув все, а я даже не начинала. Меня надоумила соседка Джойс, сказавшая: «Найди покупателя на дом, и он никуда не денется — примет решение». Когда-то Джойс тоже развелась (правда, без детей) и вторым браком сочеталась с Генри: постоянно ссорясь, супруги жили душа в душу в блаженной брачной дисгармонии. Джойс работала закупщиком для текстильной компании, Генри был инженером, поэтому они видели друг друга мало. Детей у них не было, зато имелась сварливая старая тетка, которая вела дом и умудрялась вовремя исчезать к другим родственникам, когда Джойс и Генри оказывались дома вместе. Идеальная ситуация! Раздельные спальни спасали сексуальную жизнь этой пары. Как поделилась Джойс, обоим приходится проявлять максимум сообразительности всегда быть в форме: необходимость взбираться по лестнице на отдельный этаж со спальнями. Джойс казалась стреляным воробьем, поэтому я последовала совету насчет продажи дома и обзвонила несколько местных фирм.

Подобно улыбающимся стервятникам, местные риэлтеры стаей слетелись рассматривать и оценивать дом. Мужчины с неестественными манерами, все почему-то в полосатых костюмах, благородно игнорируя протекающий чердак и влажное пятно на стене, в один голос твердили: «Нет проблем, миссис Мюррей. Такая прекрасная недвижимость уйдет за день». Придя к выводу, что все они шарлатаны, я заключила договор с риэлтером, назначившим самую высокую цену, уселась и открыла шлюзы для потока потенциальных покупателей. Те не замедлили себя ждать. Правда, никто не изъявил желания купить дом, кроме молодых супругов с ласковыми глазами. Молодые, ожидавшие прибавления семейства и продававшие две свои отдельные квартиры, буквально влюбились в дом — видно было невооруженным глазом.

— Я мечтаю о большой семье, — делилась молодая супруга, — нужно иметь место, куда расширяться. — Она остановила на мне взгляд больших голодных глаз. — Это настоящее семейное гнездышко! Не сомневаюсь, вы были здесь счастливы.

У меня не было настроения откровенничать.

— О да, — солгала я. — Для ребенка здесь очень удобно: школа рядом, машин на дороге мало… Конечно, кое-где нужен мелкий ремонт, — стоя в кухне, я загораживала собой треснувшее оконное стекло. — Но это обычное дело, все-таки семья жила… Чего ожидать от семейного гнездышка?

— Ширли ждет двойню, — сострил молодой муж.

У меня едва не вырвалось: «В таком случае дом ждет конец», но я благоразумно прикусила язык. Молодожены предложили хорошую цену, и я сразу согласилась.

Гордон в отчаянии возопил:

— Мне некуда идти! Я не видел ни одной даже отдаленно подходящей квартиры, а ты с сияющей мордой соглашаешься!

— Успокойся, — отмахнулась я, бессовестно наслаждаясь огорчением мужа. — У тебя полно времени — они не хотят переселяться до сентября. Я сказала им, что мы переедем до начала учебного года, в первых числах. Даже ты наверняка что-нибудь подберешь к тому времени.

— Вряд ли, — заявил Гордон. — У меня особые запросы.

Началась настоящая агония поисков жилья: Гордон держался за свою Angst с солдатской стойкостью, приходя домой с кучей веских причин для отбраковки очередного осмотренного дома. Все это грозило затянуться на неопределенный срок, если бы Майкл не заглянул на огонек, когда Гордон был в отъезде. Майкл рассказал совсем другую историю.

Как-то в конце июня Рейчел устроилась на диване с книгой «Пятерка отправляется в поход», а я ушла в сад, жалкая и подавленная. Гордон уехал по делам в Ньюкасл, и единственной радостью была возможность отдохнуть от него несколько дней. Правда, отдых был подпорчен сознанием, что в Лондоне муж ни на шаг не продвинется в поисках жилья. Предстояло переломить себя (почти буквально) и начать искать дом для нас с Рейчел, но я откладывала поиски из страха найти и потерять прекрасный вариант. Греясь в лучах закатного июньского солнца, я грызла кончики пальцев, бросив наволочку, которую вышивала. Смятая ткань лежала на коленях, а я догрызала то, что было когда-то десятью прекрасными ногтями. Надежда, что рукоделие меня успокоит, как в викторианскую эпоху, смягчив психологический стресс, не оправдалась: перекосившийся округлый край площади Свободы выглядел сущим издевательством. Птицы на деревьях разорались вовсю, щебет действовал на нервы. С удовольствием свернула бы им шеи… Даже у птиц есть гнезда… Пропади вы пропадом, мысленно обратилась я к Гордону и площади на наволочке. Я так больше не могу. Я на грани срыва. Едва взобралась на Эверест, как впереди замаячила Килиманджаро. Туманные размышления о том, что самым безболезненным будет самоубийство, прервал звонок у калитки. Вытащив себя из залитой солнцем пропасти, я открыла дверь. На пороге стоял Майкл. Правильно его назвали, хотя в тот момент он показался мне скорее незваным гостем, нежели архангелом. Визитер смущенно топтался на пороге. Мы не виделись несколько месяцев — он был другом Гордона, и я не очень хорошо его знала. Майкл был длинный, тощий, с темной жидкой бородкой и выразительными глазами, которыми он заглянул мне прямо в душу и взмолился:

— Послушай, Патрисия… Знаю, вряд ли можно сейчас тебя беспокоить, но… можно войти?

Избавленная от необходимости грызть ногти и уродовать наволочку, заинтригованная настойчивостью гостя, я пригласила Майкла в дом.

— Как поживает средневековая музыка? — спросила я, когда мы шли через сад. — На прошлой неделе слушала твой рассказ по «Радио Три» — очень интересно, я и не подозревала, что ты такой знаток.

Гость плелся сзади, негромко хлопая шлепанцами по пяткам. Майкл явно родился не в свою эпоху: ему бы сидеть в поле с цветами в волосах и мечтательной дымкой в глазах. Он не был той компанией, которую я искала, если в тот вечер я вообще искала компанию, но неожиданный визит нарушил ровное течение моего унылого существования, пробудив в душе чувство горячей благодарности. Я хотела предложить гостю перекусить, но вспомнила, что остался только соус с ароматом копченого бекона, а Майкл — вегетарианец. Рискнув предположить, что вегетарианцы употребляют алкоголь, я вытащила коробку вина, радуясь поводу пропустить стаканчик. Я избегала выпивать в одиночестве — весной одно время я сильно набиралась за ленчем (пить легче, чем есть), но возненавидела эту привычку, вызывающую лишь кратковременную анестезию чувств и плодящую массу проблем: усталость, неуклюжесть и красноту лица постфактум.

Майкл принял от меня стакан дешевого красного вина, сказал: «Очень хорошо», имея в виду музыку, и добавил: «Твое здоровье», салютнув бокалом.

— Гордона не будет несколько дней — он уехал по делам, — сказала я.

— Да, я знаю, — ответил Майкл с несчастным видом.

Заинтригованная, я ждала объяснений визита. Мы уселись под яблоней друг против друга, я сказала: «Твое здоровье» — и подождала еще. Майкл сидел со смущенным видом, в замешательстве теребя бороду. Я поняла: человек узнал о нашем с Гордоном разводе, и не знала, как помочь делу. Майкл был слишком тонкой натурой для утешений, которые я сказала бы любому другому, а именно (в вольном пересказе): «Не плачьте обо мне, ибо я с нетерпением жду, когда же наконец останусь одна». Поэтому я молчала, ограничившись ободряющей улыбкой, пока не вспомнила, что Майкл совершенно не проявляет интереса к женщинам (насколько я знала, к мужчинам тоже), а значит, это явно не прелюдия к дружескому излиянию чувств.

— Чем занимаешься? — спросил он наконец, глядя на мятую ткань у моих ног.

— Из дерьма конфетку делаю, — усмехнулась я. — Как всегда, черт бы все побрал.

Подавшись вперед на парусиновом стуле, Майкл глотнул вина и вдруг решился:

— Слушай, Патрисия, я понимаю, тебе меньше всего на свете хочется давления, пока ты улаживаешь свои дела, но не могла бы ты изыскать способ поскорее принять какое-нибудь решение, ведь дело срочное… Господи, как бы я был благодарен!

Я была изумлена. Настойчивость, отсутствие пауз для дыхания, обжигающая мольба в глазах — что это значит? Я осторожно заговорила:

— Ну, э-э-э… Майкл, я уже… э-э-э, хм… как бы приняла решение, и э-э-э… ну… это… — глоток вина из бокала, — вот так и получилось…

Услышав это, Майкл немного приободрился.

— Ты приняла решение? — спросил он. — Замечательно! Куда?

— Что, прости?

— Куда ты собираешься?.. Надеюсь, ты нашла, что хотела, там будет хорошо вам обоим — Рейчел и тебе…

— Майкл, — перебила я, — о чем мы говорим?

Гость вновь вжался в стул, отчего его грудь стала казаться впалой.

— О том, что ты нашла себе жилье, разве не так?

Непостижимо: С какой стати Майклу, скорее знакомому, чем другу, беспокоиться о моем будущем месте жительства?

— Я нашла себе жилье?!

— Пожалуйста, Патрисия, я понимаю, это непростительная бестактность, но мне необходимо знать. Я не могу заставлять американцев ждать до бесконечности. Надо же и о Гордоне подумать, это и ему на пользу не идет! А как быть с Рейчел, в смысле, то есть…

— Майкл, — перебила я, — я не уверена, что угадала, что ты пытаешься сказать, и никак не пойму, почему это тебя так заботит. Нельзя ли вернуться к вопросу «куда»? Почему тебя интересует, где я буду жить? Я отдала бы зуб за возможность честно похвастаться, что мне есть где жить и там нам с Рейчел будет прекрасно, но разреши сказать, что я не могу даже начать поиски, пока Гордон не определится со своей проклятой тихой гаванью, извини за прямоту. — Глаза Майкла полезли из орбит, почти коснувшись стекол очков. — Я искренне не понимаю, чем вызваны твои вопросы.

— Ты не шутишь? — очень спокойно спросил он.

— Майкл, в чем все-таки причина твоего визита?

Помрачневший друг семьи смущенно повертел бокал в пальцах, прежде чем допить вино, и ответил, потупившись:

— Похоже, в том, что Гордон ведет себя как ублюдок по отношению к нам обоим.

— Это, — сказала я, и яд капал с моего языка, — меня нисколько не удивляет. — О, как приятно было, что кто-то разделяет мое мнение! Я так долго играла роль хорошо воспитанной женщины, что забыла об удовольствии высказаться начистоту. — А теперь, — я откинулась назад, позволяя теплу слова «ублюдок», сорвавшемуся с губ другого человека, пройти через меня, — объясни, пожалуйста, почему ты решил, что…

Когда Майкл объяснился, у нас не осталось сомнений, что Гордон в очередной раз плевал на наши интересы. Пять или шесть недель назад Майкл получил предложение от Американского исследовательского общества заключить длительный контракт — сказка стала явью. Пять лет ему собирались платить за хобби: от Майкла требовалось с головой погрузиться в средневековую музыку и старинные инструменты — играть, покупать и рассказывать. Но прежде чем собрать чемоданы и отбыть к иным берегам, предстояло продать квартиру. Тут на сцене появился Гордон, предложивший квартиру купить. Друзья условились о цене, и все, чего ждал бедняга Майкл, — подтверждения даты переезда и (он неплохо знал финансовые перипетии нашего мира) юридического оформления договора. Гордон наплел ему, что не может этим заняться, пока я не выберу, где буду жить.

Осталось рассказать совсем немного: вдвоем мы вылакали коробку старого вина, набросили на шею отсутствующего Гордона немало цветистых эпитетов и затянули их как могли сильно. Через час пошатывающееся, шлепающее сандалиями существо, отдаленно напоминавшее Майкла, прокладывало себе дорогу в ночь.

— Го-осподи, — протянул он в качестве прощального слова на пороге. — Если такова семейная жизнь, то я рад, что меня на это не тянет. Предпочитаю уединение. — С этими словами гость ушел.

На следующее утро за завтраком Рейчел, уминая пшеничные хлопья, спросила:

— Мам, а что такое ублюдок?

Я не очень встревожилась, зная, что детям полагается интересоваться самыми разными вещами, а мы, к счастью, не сидим рядом с монахиней или наверху даблдекера.

— Ублюдок — это человек, чьи родители не были женаты.

— Мне казалось, бабуля и дедуля Мюррей были женаты, пока не умерли.

— Конечно, были, — сказала я, жадно глотая апельсиновый сок в надежде смягчить эффект от коробки вина.

— Тогда почему этот дядя вчера назвал папочку таким словом?

— Потому что мы рассердились на него, Рейчел. А ты что, подслушивала? Это очень плохая черта в ребенке, да и в любом человеке… — Я немного побушевала в воспитательных целях.

— Я не нарочно, — сказала Рейчел. — Просто было жарко, и мое окно было открыто. Что он натворил?

Я едва не посвятила дочь в подробности — в последний момент удержалась, но вряд ли мимолетное злорадство того стоило, поэтому я проглотила комок в горле — нечто, чему мне пришлось научиться, и ответила:

— Так, небольшая грязная история, мы уже во всем разобрались. — Я легко поцеловала Рейчел в макушку, словно и вправду речь шла о пустяках. — Хорошая новость в том, что мы начинаем искать себе дом. Папочка нашел то, что хотел.

— Наконец-то, — обрадовалась дочь.

«Аминь», — добавила я про себя.

Гордон позвонил из Гэтвика около девяти предупредить, что уже едет назад. Он всегда так делал и придерживался традиции, несмотря на изменившиеся отношения. До воскресного пост-Майклового вечера я не задумывалась над этим, но обман задел меня настолько, что все имеющее отношение к Гордону не только высвечивалось моей дуговой лампой, но и увеличивалось. Поэтому, когда муж сказал: «Привет, Пэтси, звоню сказать, что возвращаюсь и уже подъезжаю…», я поняла, что, подобно собаковладельцам, говорящим «прогуляться» вместо «пос…ать», в действительности Гордон намекал, что я могу начинать готовить ужин, потому что он будет через час. Я не начала. Сидела и ждала.

Рейчел ночевала у своей подружки Кэти. В обычной обстановке я бы не отпустила дочь — отец не видел ее несколько дней и наверняка соскучился, — но теперь не видела смысла заботиться о чувствах Гордона. Самой Рейчел даже в голову не пришло отказаться от гостей с ночевкой из-за долгой разлуки с папочкой, и я позволила. К тому же меня не оставляло предчувствие, что с Гордоном гораздо проще разобраться в отсутствие дочери (я подозревала, что возможный уровень шума не позволит спящему ребенку мирно продолжать в том же духе).

Гордон вошел с довольным видом и с порога начал рассказывать, что удалось сделать и как он это сделал. Мы постояли лицом к лицу, затем я повернулась спиной и ушла в гостиную, оставив Гордона в коридоре. Вряд ли на том этапе муж придал этому значение. Он пошел наверх, но тут же спустился.

— Где Рейчел? — спросил он.

— У Кэти.

— Как, на ночь?

— Угу.

— Ну это чересчур, я не видел ее со вторника!

— Не видел, — согласилась я.

Должно быть, поездка выдалась на редкость удачная, потому что Гордон не стал затевать скандал: в противном случае он прицепился бы уже к этому. С недоумевающим видом войдя в гостиную, Гордон увидел меня, читающую газету, потер руки и довольно неловко сказал:

— Они устроили небольшой фуршет с напитками перед отъездом в аэропорт, но я ничего не ел. — Он машинально подошел к телевизору и нажал кнопку. — А ты ужинала?

— Что? — спросила я, не отрывая глаз от объявлений о продаже недвижимости.

— Ужинала?

— Да.

— А-а, — тут его внимание привлекло отсутствие изображения в телевизоре. Муж потыкал кнопки, затем опустился на четвереньки и проверил розетку. — Он не работает! — воскликнул Гордон, усаживаясь на пятки и недоверчиво глядя на телевизор. — Пэтси, — это уже лучше, в голосе появились раздраженные нотки, — с теликом что-то не то. Ты его сегодня включала?

— Нет, — сказала я, не отрывая взгляд от газеты.

— Ну так посмотри, — указал муж обвиняющим перстом.

Я не посмотрела.

Гордон повысил голос:

— Ты мастера вызвала?

— Нет.

— Когда сломался телевизор?

Я пожала плечами.

Гордон засопел, наливаясь кровью, и пополз ко мне на коленях:

— Пэтси, — угрожающе начал он, — я с тобой разговариваю!

Я опустила газету — мы глядели прямо в глаза друг другу, — подперла подбородок рукой и изобразила жалостливый взгляд.

— Телевизор! Не работает!! Почему?! — Голос Гордона повышался с каждым словом.

— Понятия не имею, — сказала я. Это была ложь, утром я вынула предохранитель из выключателя.

— Когда началась такая фигня?

Не выдержав, я встала, сунула газету под мышку и вышла, бросив через плечо:

— Одиннадцать лет назад. Когда я дала брачную клятву.

— О, ха-ха-ха! — ядовито сказал муж. — Куда это ты собралась?

— В постель. — Я взглянула на часы. — Уже почти одиннадцать. У меня завтра напряженный день.

— Вот как?

Я начала подниматься по лестнице.

— Вот как? — спросил он более настойчиво. — Что-нибудь особенное?

— Начинаю подыскивать себе жилье.

Последовал условный рефлекс, как у собаки Павлова. Угрожающим, но дрогнувшим от жалости к себе голосом Гордон произнес:

— Не слишком увлекайся. Помни, я никуда не поеду, пока не найду то, что мне нужно.

— Спокойной ночи, — сказала я, продолжая подниматься.

Гордон стиснул прутья перил, как разозленная обезьяна в клетке.

— Я не намерен спешить — и не буду, и не стану! Ни ради тебя, ни для кого!

Я обернулась.

— Думаю, поторопишься. Кстати, — я снова разыграла замечательную сцену, посмотрев на часы, — еще вполне приличное время для звонка.

— Кому?

— Майклу, разумеется. Завтра он выставит квартиру на продажу, если сегодня ты ему не позвонишь. Он собирается с этим покончить в ближайшие две недели, по крайней мере он так сказал, поэтому, — тут я одарила Гордона улыбкой, — я тоже потороплюсь, иначе придет моя очередь тормозить события.

Муж заюлил и затанцевал на месте, не отпуская перила. Окажись у меня под рукой банан, клянусь, сунула бы его Гордону.

— Меня от тебя тошнит, — внезапно сказала я, подавшись к нему. — И это называется горячей любовью, которую ты питаешь к Рейчел? Ты заставил дочь вынести всю эту каторгу, чтобы отыграться на мне, а в довершение всего покупаешь жилье, где ей не найдется даже отдельной комнаты для сна. Ты попросту не оставляешь в жизни места для родного, единственного ребенка!

— Там две комнаты, — защищался муж. — Две огромные комнаты, между прочим! Да, мне необходимо все пространство, но я могу отгородить для Рейчел угол ширмой или она может спать на моей постели, когда будет приходить. А я посплю на полу в музыкальном зале.

— Превосходно, — не выдержала я. — Вот как хорошо ей будет. Столько месяцев ты обещал дочери нечто особенное, а теперь собираешься отгородиться от нее ширмой. Эгоист, эгоцентрик…

— Ох, Боже мой, — скривился Гордон. — Какие заумные слова от малообразованной клюшки…

— Знаешь что, Гордон, — начала я и остановилась. Муж снова принял угрожающий вид, в глазах появился огонек триумфа — он почти довел меня до срыва, к чему и стремился. Я едва не сделала Рейчел объектом дележки, перетягивания на ту или иную сторону, чуть не сказала, что теперь ему придется иметь дело со мной, чтобы дотянуться до Рейчел, но, заглянув в глаза Гордону, увидела, что именно этого он и ждет. Как Angst для покупки квартиры, так и конфликт из-за дочери были ему необходимы. Ну нет, этого он от меня не дождется. К тому же, дай я ему хоть малейший повод, он скорее всего откажется от сделки с Майклом. Если сейчас продолжить разговор, он может внезапно выхватить клинок и обрезать все нити, оставив меня безжизненной, обездвиженной. Нет. Я уже почуяла пьяный воздух свободы и не хотела ею рисковать. Рейчел придется примириться с неудобствами папашиного жилища. С другой стороны, там есть крошечный садик… Мысленно я уже подыскивала преимущества, на которые укажу дочери, — утешительная функция есть коронная роль каждой матери. Рейчел сможет ходить в музеи, в Холланд-парк, в Кенсингтонский сад, посещать Хэрродов, когда захочет… Да, все еще не так плохо. Сквозь прутья я смотрела на Гордона: новый вызов почти вытеснил в нем остатки смущения. Игра закончена, но он отлично провел партию, продержав меня в напряжении, действительно вымотав нервы, не постеснявшись впутать в унизительные интриги своего приятеля и нашу дочь. Все, хватит, больше никогда, поклялась я. (Сколько раз до и после я повторяла эти слова!) Больше никогда. Гордон — в свою неподходящую квартиру, я — на поиски идеального дома. И что бы я ни думала о муже и его поведении, как бы он ни подстрекал меня, играя на чувствительных струнках, нельзя поддаваться на провокации. В разговоре с ним я должна оставаться целеустремленной, как лошадь в шорах, и неуязвимой, как луженая посуда. Это все, что мне остается.

Из мужчин, как правило, не получаются хорошие матери. Поэтому они становятся отцами.

Дом номер десять по Флоризель-стрит оказался столь прекрасен, что я отказалась от привычного скептического отношения к агенту, представлявшему продавца (поработав на одного риэлтера, становишься крайне циничной по отношению к остальным), и превратилась в жадный слух и взволнованный взгляд, надеясь вызвать симпатию и заручиться поддержкой в приобретении этого чудесного жилья. Когда агент молол вздор вроде «кое-где требуется косметический ремонт», кивая на ворсистые бордовые обои в маленькой спальне или «покупая дом, за ту же сумму вы получаете некоторые детали обстановки» — в виде занавески в душевой с нарисованной голой леди в полный рост, я восторженно внимала. Мне хотелось заставить риэлтера уверовать, что исключительно сила его красноречия подвигла меня совершить покупку, чтобы он почувствовал себя обязанным довести сделку до логического конца.

— Боже мой, неужели? — обрадовалась я, услышав, что от дома до метро всего пять минут ходу. Прожив в этом пригороде одиннадцать лет, я отлично знала, что за пять минут у метро окажется лишь олимпийский чемпион по бегу.

Риэлтер продолжал окучивать клиента.

— По сравнению с другими садами здешней округи этот — вполне приличных размеров, — похвастался он, когда мы буквально ходили друг другу по ногам на двадцатифутовом клочке, заросшем травой.

Я любезно согласилась — не важно, что у нас перед домом сад в три раза больше, и от нетерпения едва не прервала риэлтера, когда он с гордостью сообщил, что «такой же дом ниже по улице на днях ушел за энное количество тысяч фунтов».

— Ах, ну еще лучше. Значит, сделка выгодная. Я готова сразу предложить полную сумму, чтобы точно получить этот дом. Я правильно поступаю?

Риэлтер выпятил маленькую грудь в пиджаке в розовую полоску:

— Миссис Мюррей, это очень разумная позиция, если позволите.

Его звали Джейсон Уопшотт. Безобразное имечко компенсировало легкий урон самолюбию оттого, что агент принял меня за форменную идиотку. А может, и не принял, действительно поверив в гипнотическое действие своей рекламы. Хотя не может же человек в здравом уме искренне считать пару намертво закрепленных по сторонам шутовского белоснежного камина трехфутовых бетонных львов с приветственно задранной передней лапой (не иначе, гостиную оформляло существо со вкусом попугая) «бесспорным преимуществом обстановки». Джейсон Уопшотт, поклялась я в душе, если вы добудете мне этот дом, пришлю вам львов в подарок для вашего маленького яппи-королевства.

Почему же, учитывая мохнатые обои, садик размером с почтовую марку, порнографию в ванной и личных львов, дом на Флоризель-стрит показался мне столь прекрасным? Ответа я не знаю. Все, что могу сказать: увидев цветной свет, лившийся сквозь цветные стекла передней двери и ложившийся узорами на квадратный пол крошечного коридора, я поняла, что это — мое. Дом был как по заказу: проходная комната внизу, приличных размеров кухня с двойными дверями, ведущими в «почтовую марку с садом», три комнаты наверху и ощущение необычайного уюта, пробивавшееся из-под причудливого кричащего декора. Меня даже посетило искушение оставить в гостиной королевскую облицовку голубоватым мрамором как отличную тему для обсуждения, пусть это и напоминало экспедицию в Арктику. Постепенно я все здесь изменю по своему вкусу, но на это нужно время — все время мира. А пока Джейсон Уопшотт добился от меня предложения о покупке, и в полном соответствии с моими надеждами и существенной помощью моего же взволнованного взгляда сделка гладко завершилась к сентябрю.

Правда, львов Уопшотт так и не получил. Когда я привела Рейчел смотреть дом, уже зная, что владелец принял мою цену, львы стали решающим фактором. Завопив от восторга, дочка опрометью бросилась к камину, пала на колени у каменных страшилищ, принялась их гладить и немедленно дала им имена.

— Этот, — сказала она, — будет миссис Протеро, — (ее любимая школьная учительница), — а этот — Джулиан.

— Почему Джулиан? — встревожилась я, уверенная, что услышу о каком-нибудь однокласснике, сразу припомнив слова Филиды о начале периода подростковых романов и внутренне похолодев.

— Ох, мама. — Рейчел округлила глаза. — В честь Джулиана из «Знаменитой пятерки», конечно.

При виде голой дамочки в душевой она захихикала.

— А как мы ее назовем? — спросила я.

Рейчел прикрыла рот ладошкой, посмотрела на меня смущенно-лукаво и пожала плечиками.

— Думаю, — предположила я, присев на унитаз, — мы должны назвать ее Филидой.

Рейчел захохотала так понимающе и цинично, что я встревожилась. Неужели под маской широко открытых невинных глаз в дочке таится дьявольское чувство юмора? Что ж, очень возможно. Теперь, когда в душе вновь воцарился покой, я позволила себе некоторое время наблюдать за Рейчел и тешиться ее проделками. Сидя на унитазе под взглядом грудастой Филиды, взиравшей на нас с занавески, я внезапно почувствовала себя счастливой. Уверенная, несмотря на душевные терзания, в правильности принятого решения, я ни в чем не могла отказать дочери. Именно там, в туалете, где мы решали важнейшие вопросы бытия, Рейчел выпросила у меня собаку. И именно там я согласилась. До переезда оставалось два месяца, за прочими хлопотами я, естественно, забыла о наличии соседей, поэтому не моя вина, что Брайан стал частью нашего хозяйства до того, как я узнала, что в соседнем доме держат кролика.

Естественно, до переезда предстояло многое уладить. Мы пришли к соглашению по большинству вопросов: каким образом будут выплачиваться алименты на Рейчел, кому достанется машина (здесь у меня случился проблеск гениальности: я пригласила специалистов, которые оценили наш автомобиль по рыночной цене, и Гордон заплатил мне половину суммы как вклад в то, чтобы я купила новую. Меня кольнула мысль, что я проиграла на сделке, но это все же лучше, чем ничего), на чей адрес будет переадресована корреспонденция (на мой), и так далее и тому подобное.

Наконец дело дошло до мебели. Всю жизнь Гордон демонстративно презирал мещанские тенета. Человек творческой профессии, он имел полное право тяготиться обывательским комфортом. «Ты, дорогая моя хаус-фрау, можешь считать стильные стулья, перины без комков и новые занавески необходимыми в домашней обстановке, но я чихать на них хотел! Для чего мне это барахло, затягивающее ум и талант в трясину безмозглого приобретательства?» Это я перефразирую более чем десятилетние разглагольствования Гордона на эту тему. На протяжении ряда лет мне приходилось выгадывать немного здесь и там, бегать по аукционам и между прочим отыскать жемчужину зимних распродаж — магазин «Ардинг и Хоббс». Пусть не «Конран», зато прочно.

При разъезде все изменилось. Те самые вещи, которые Гордон презирал, он нежно возлюбил. Эдвардовский[15] шезлонг, многократно раскритикованный как безнадежно тяжеловесный и неудобный предмет меблировки, оказался прекрасно подходящим для его больших пустых комнат. Книжные полки, большие, черные, ужасные, но удобные страшилища, внезапно позарез ему понадобились, хотя в отличие от меня книг у него было мало: Гордон не жаловал романов. Страстью мужа была музыка; отдаваясь ей целиком, он был навеки связан и поглощен этой стихией, поэтому, несмотря на ярость, я не могла не смеяться, как оперному певцу приходится развивать в себе привязанность к презренным мещанским ловушкам.

Я всячески отстаивала шезлонг, напоминала, что маленький столик для рукоделия (для какого еще рукоделия?) был свадебным подарком моего покойного отца, и в конце концов Гордон отступился от кофемолки, стола и кресла с высокой спинкой. Но когда дело дошло до стиральной машины, я была непреклонна. Вспоминая злорадные предсказания мужа, что мне придется существенно потратиться на обстановку, я рассудила, что уступить машинку будет уже чересчур.

— Мне тоже надо стирать, — заявил Гордон.

— Пользуйся прачечной.

— Сама иди в прачечную! Это я покупал чертову стиралку!

— А я стирала на семью, — не осталась я в долгу. — Ты даже не знаешь, как ее включать.

— Научусь.

— Шиш тебе! Она моя. Мне машинка нужна больше, чем тебе.

— У тебя крайне жесткая позиция, Пэтси.

Это прозвучало, как если бы Томас Дилан[16] посоветовал Бернарду Шоу меньше пить.

Я вышла из себя, и у нас произошел один из самых зрелищных скандалов с дракой над ни в чем не повинной маленькой «Хотпойнт». Финал получился гротескным: я своим телом закрывала любимую простенькую панель управления, а Гордон всячески пытался разбить ее сковородкой.

— Так не доставайся же ты никому! — орал он, с силой молотя по переключателям.

Что значит хорошее качество — на стиральной машине едва остались царапины. Сковородка пострадала больше — на ней появились зазубрины. Составляя список разделенного имущества, я вписала щербатую посудину в столбик Гордона в качестве небольшого мементо нашего абсурда.

За несколько дней до разъезда в разные ниши на смену гремучей ярости неожиданно пришла оттепель — у нас уже не осталось предметов спора, и pro tem[17] исчерпав поводы для драк, мы заключили перемирие.

Днем Гордон позвонил и осведомился:

— Можешь сегодня найти няньку для Рейчел?

Его голос звучал буднично и спокойно, чего я не слышала уже много месяцев, если не лет, но вместо того, чтобы вцепиться мужу в глотку с вопросом: «Какого черта-дьявола играешь со мной в идиотские предварительные извещения?» — я ответила довольно любезно:

— Отчего же, да, конечно. С которого до которого?

— С восьми до одиннадцати, — сказал он. — Я веду тебя в ресторан.

— В какой? — заинтересовалась я.

— «Жигонда», — ответил Гордон с безмерной гордостью, и не без оснований. Это был новый местный ресторан о двух десятках звезд, сказочно шикарный и безумно дорогой, где подают не еду, а мечту вроде той, чтобы заполучить бумажник Гордона через дверь.

— Шутишь!

— Нет, — ответил муж слегка раздраженно. — Мы что, не можем отдохнуть со вкусом? До ресторана можно дойти пешком, к тому же это нейтральная территория. Я никогда там не был, ты тоже, значит, посещение не пробудит никаких… — внезапные колебания выдали чувствительность, которой, как я знала, Гордон обладает, но за годы брака наше чудовищное отношение друг к другу стерло последние следы мягкости, воспоминаний.

— Это точно, — согласилась я. — Спасибо.

— Не за что, — сказал он и повесил трубку.

Няньку найти оказалось не проблема. Рейчел вообще не создавала проблем, узнав, что я иду на ужин с папой. В глазах дочки вспыхнула надежда, которую Филида советовала убивать на корню. Я поспешила так и сделать.

— Мы идем вместе, чтобы доказать, что остаемся друзьями, — объяснила я. — Если мы разъезжаемся, это не значит, что теперь мы должны драться.

Рейчел стала свидетелем (с верхней ступеньки лестницы) скандала из-за стиральной машины и нескольких ссор меньшего масштаба до и после, и я была очень довольна собой, сумев превратить приглашение Гордона на ужин в прекрасный психологический прием. Большую часть своей коротенькой жизни Рейчел знала нас как вполне мирных людей, и открывшаяся правда домашней жизни с ее летающими сковородками глубоко потрясла девочку. Демонстрация дружелюбия всем нам пойдет на пользу.

— Понятно, — протянула Рейчел. — Вот бы мы переехали завтра!..

— Бедная моя детка, — погладила я дочку по головке. — Понимаю, тебе нелегко, но ведь осталось подождать каких-то пару дней. Тебя тоже измучили бесконечная неопределенность и желание поскорее оставить этот ужасный отрезок жизни в прошлом?

Рейчел поудобнее устроилась под пуховым одеялом и зевнула.

— Не совсем, — отозвалась она с обескураживающей честностью. — Просто мы не можем забрать Брайана, пока не переедем.

Патрисия Мюррей, думала я, брызгая на себя духами, пусть ты умеешь погладить мужскую рубашку за девять секунд, но детский психолог из тебя никакой.

Серьезной проблемой встречи под девизом «блаженны миротворцы» могла стать маленькая неосведомленность Гордона — я уже ходила в «Жигонду», причем не далее чем на прошлой неделе. Более того, я была там с мужчиной. И более, более, более того, я забыла в ресторане зонтик, который до сих пор не удосужилась забежать забрать. Оставалось надеяться, что меня не узнают, иначе я попаду как кур в ощип, причем ощип получится буквальный: пусть у Гордона мирные намерения, но, принимая во внимание размер грядущего счета, не настолько мирные. Хуже всего, что оставленный зонтик не мой, а мужа, да еще с его именем. Как хорошая жена, я вышила на зонте имя супруга и домашний телефон. Понимаете, Гордон вечно терял зонты, и в свое время это казалось мне отличной идеей…

Каждый человек должен иметь хотя бы одного богатого друга, который, подобно фее из сказки, великодушно исполнит вашу заветную, но почти неосуществимую мечту, который настолько богат и настолько рад быть богатым, что это выходит за рамки хорошего тона, которого хлебом не корми — дай втянуть окружающих (или хотя бы coterie[18] в свои развлечения — словом, такого, как Ванесса или Макс. Последний, разбогатев на виноторговле, вечно мотался по городам и весям, осматривая и выбирая виноградники или что там еще нужно для прибавления шальных (пьяных?) денег к огромному нажитому состоянию. Ванесса иногда сопровождала мужа в поездках, но чаще оставалась дома, вернее, в одном из домов. Помимо особняка в Лондоне, они владели очень большой старой усадьбой приходского священника в Суффолке, которая, по-моему, и служила им настоящей резиденцией. В Суффолке Макс не вылезал из джинсов, держал лошадей и по телефону всегда разговаривал как хорошо отдохнувший человек, а Ванесса носила шикарные твидовые костюмы, возилась со своими собаками и запоем читала романы. А вот их апартаменты в Каннах мне увидеть пока не довелось: частью оттого, что их сыновья были на двенадцать и четырнадцать лет старше Рейчел и Макс с Ванессой уже успели отвыкнуть от липких пальцев и пролитого апельсинового сока (если вообще знали о подобных ужасах, учитывая наличие няни и горничной), частью по вине Гордона, который если бы и оплатил дорогу, ни под каким видом не выдержал бы цен юга Франции.

В Лондоне Ванесса никогда не стояла у плиты, но задавала до шести лукулловых пиров (с наемными официантами) в год, иногда приглашая и нас. То была странная разновидность торжественных приемов, где, оказавшись за столом между архиепископом и поп-звездой (Ванесса вела масштабную благотворительную работу), гость мог отведать крылышек мухи цеце в тонком тесте, заливного с носом лосося или андского медвежонка с рисовым гарниром. Я, конечно, утрирую, но на стол подавали такую вопиющую экзотику, что среди нее могло оказаться и вышеперечисленное. По опыту многочисленных пати у музыкантов я знала — лучше помалкивать, что являешься мамашей-домохозяйкой, и превращалась в образцового слушателя. Много нескромных тайн просачивалось в мои уши на этих сборищах. По моему мещанскому мироощущению, наиболее болтливыми людьми и «флюгерами», обрывающими разговор, едва приметив более интересного собеседника, являются политики, а им на пятки наступают духовные лица — словом, все, у кого высокоморальный и праведный вид. Однажды архидьякон весьма сокрушенно поведал мне между глотками портвейна и кусками розового тибетского гусиного сыра, что никогда не осязал грудь живой женщины, лишь в свое время погладил случайно подвернувшуюся статую. У меня вертелось на языке предложить ему свою грудь в качестве компенсации, но здравый смысл возобладал.

То были во всех отношениях странные тусовки, ибо хозяева — до мозга костей светские львы и представители сливок общества — отличались прелестной эксцентричностью. Я меланхолично размышляла, что из всех знакомых лучшие браки у Макса и Ванессы и моих соседей, Джойс и Генри. Причина проста, как апельсин: супруги мало времени проводят вместе.

Друзья восприняли известие о моем разводе с Гордоном как истинно деловые люди.

— Что ж, — сказала Ванесса, — тебя мы знаем дольше, чем Гордона, поэтому пошлем его подальше и будем дружить с тобой. Гордон возражать не будет.

Она была абсолютно права, но у меня захватило дух: почему я не могу быть столь прямолинейной? Уверенность в себе — вот продукт денег и успеха, если читателю интересно.

Именно комбинация эксцентричности и самоуверенности привела меня в «Жигонду» в компании незнакомого молодого красавца. Когда Гордон уехал по делам, мы с Ванессой договорились вместе поужинать.

— Выбирай место, — предложила она по телефону. — Тебе же придется позаботиться о няньке и всяком таком.

Я выбрала «Жигонду» — во-первых, близко от дома, во-вторых, иным способом мне туда не попасть, а между тем я устала слушать, как соседи одни за другими влюбляются в этот ресторан. Я бы тоже с удовольствием проронила при случае, что очарована стильной атмосферой и богатой кухней нового заведения. Короче, я решила не отставать от Джонсов хотя бы в пищевом аспекте: Ванесса расплачивалась за все, включая колготки и «Тампакс», золотой кредитной картой, и сумма счета практически не имела значения.

Однако утром того дня, когда мы собирались в «Жигонду», Ванесса позвонила с сообщением, что всю ночь промучилась с больным зубом, а утром врач сказал, что это абсцесс.

— Но отменять заказанный столик мы не будем, — заявила она. — Я пришлю тебе компаньона — очень приятный молодой человек, иногда я сама с ним хожу. Он, как Золушка, до полуночи будет вести себя прилично, а потом все зависит от твоего желания…

— Ванесса! — ахнула я. — Ты шутишь?

— Отчего же? Превосходный собеседник, красавец с безупречными манерами, к тому же ему уже заплачено. Машина заберет тебя в восемь, как мы и договаривались, просто за рулем буду не я, а он. Почему бы тебе не решиться, Патрисия? Поживи хоть немного полной жизнью. Он очень, очень хорош собой.

— Я не могу допустить, чтобы Рейчел с нянькой смотрели, как я уезжаю в компании незнакомого мужчины. Что скажет Гордон, когда узнает?

— Позволь напомнить, что ты разводишься с Гордоном и на следующей неделе переезжаешь в отдельный дом. Ты — свободная женщина, вправе делать все, что хочешь. Мне казалось, в этом и заключается суть твоих эволюционных преобразований.

— Да, но я еще не достигла стадии, когда перед носом бывшего мужа гуляют с наемными кавалерами.

— Это не эскорт-услуги и не мальчик-паж, Патрисия, — с нажимом сказала Ванесса. — Парню тридцать, и недалек тот день, когда он станет известным актером. Выдающимся. Божественным. Никто не повалит тебя на ковер прямо в коридоре, чтобы заняться страстной, сумасшедшей любовью, тебе просто составят приятную компанию за отличным ужином, поддержат беседу, выслушают, а к полуночи привезут домой. Или куда захочешь.

— Насчет последней фразы… Ты ведь шутишь, не правда ли?

— Не знаю, — ответила подруга с обезоруживающей прямотой. — Если любопытно, попробуй и убедись. Все, он заедет в восемь, о’кей?

Я издала протяжный вой в телефонную трубку, что в переводе означало: «Я не хочу задеть чувства Гордона, а с Рейчел случится истерика».

— Ох, ну ладно. Я не собираюсь больше спорить — зуб окончательно разболелся. Скажу парню ждать тебя в ресторане. Сможешь сама туда добраться? — Ванесса, похоже, забыла, что люди управляют автомобилями, ездят на автобусах и такси или даже, помоги им Боже, ходят пешком.

— «Жигонда» в десяти минутах ходьбы. Конечно, смогу.

— Отлично. Он будет там с восьми. — Ванесса не скрывала раздражения. — И еще, Патриция…

— Да?

— Ради Бога, не пытайся за что-нибудь заплатить.

Когда я выходила, шел дождь, пришлось взять зонтик Гордона. Сердце кувалдой стучало изнутри по ребрам, словно я и вправду отправлялась на настоящее свидание. Даже Рейчел, когда я целовала ее на ночь, спросила, отчего я такая смешливая, что было неплохой интерпретацией моей нервозности. Как я могла позволить уговорить себя на такое, корила я себя, шлепая по лужам. Дойдя до ресторана, я едва не убежала домой, особенно когда сообразила, что не знаю, как выглядит мой спутник и как его зовут. К тому же я забыла дома очки. С другой стороны, не водружать же их на нос и не пялиться на все столики поочередно…

— О нет, о нет, — шептала я, следуя за надменным мужчиной в фуражке, украшенной витым шнуром.

— Миссис Мюррей? Ах да, — сказала еще более высокомерная девица за приемной стойкой. — Аарон вас проводит.

Проворно обогнув многочисленные столики в кильватере Аарона — оживленно жестикулировавшего толстенького коротышки, я оказалась перед столиком в углу, все еще держа под мышкой мокрый зонт (пальто у меня уже силой вырвали алые длинные ногти Мисс Надменность на входе).

Взору предстало прелестное видение: белоснежная улыбка, карие глаза, осененные шелковистыми ресницами, элегантный вечерний костюм. При рукопожатии я ощутила приятное тепло сухой ладони.

— Пол, — представилось видение. — Очень рад знакомству. Не желаете присесть?

Я неуклюже опустилась на стул, предусмотрительно поставленный на нужное место предупредительным Аароном, и сунула зонтик под стол.

— Патрисия, — сказала я. Собственное имя вырвалось наружу отрывистым стаккато, напоминающим серию рыганий.

— Я знаю, — улыбнулся молодой человек. — Счастлив с вами познакомиться. — Пауза, карие глаза прошлись по мне внимательным взглядом, и я чуть не умерла. Лишь салфетка позволила мне не испустить исступленное «о-о-о»: под столом я скрутила ее жгутом, подобно героине викторианской эпохи.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал Пол, усаживаясь. — Надеюсь, вы позволите мне сказать об этом?

Я готова была убить его, Ванессу и заодно себя, потому что невольно вспыхнула, опустила глаза и просюсюкала с ужасающим жеманством:

— О, благодарю вас.

В душе я желала, чтобы мне снова стало двадцать пять и я не была бы замужем или обладала внушительным состоянием, чтобы почаще платить за такие встречи.

Суть в том, что здесь вообще не было сути и смысла, поэтому вылазка и оказалась приятной, глупой — словом, сплошным удовольствием. Жаль, не могу ввернуть здесь смачную историю о том, что дело у нас дошло-таки до кувырканий на ковре в коридоре — это не так.

Золушка вернулась домой в полночь, все еще хихикая над шуточками, которыми перебрасывалась со слишком красивым и, по мнению Золушки, совершенно недоступным принцем крови. На пороге она насладилась прощальным теплым рукопожатием, войдя, заплатила няньке и отправилась в постель, ничего не потеряв праздничным вечером, за исключением зонтика Гордона — потеря легко восполнимая и не идущая ни в какое сравнение с хрустальной туфелькой — и малой толики неверия в то, что у Золушки есть будущее. Умело направляемая четырехчасовая беседа нон-стоп с незнакомцем в романтической обстановке чрезвычайно способствует повышению самооценки. Непривычно было представлять Ванессу в роли феи-крестной, но, поднимаясь по лестнице, Золушка с нехарактерным злорадством ликовала, как удачно у подруги разболелся зуб.

Теперь читатель понимает, почему зонтик Гордона, забытый в «Жигонде», мог стать проблемой: в дорогих заведениях помнят лица и имена клиентов, это особый шик и способствует коммерческому успеху. Удовлетворение Гордона, который и сам посетил эксклюзивный ресторан, и меня милостиво сводил, грело бы его весь вечер, перевесив сумму счета, при одном условии — уверенности мужа, что на эту территорию не ступала нога ни одного из нас. Гордону с лихвой хватило бы известия, что я посещала «Жигонду» с Ванессой; не хочется даже думать, что произойдет, если он узнает, что я развлекалась в компании мужчины, пусть даже всего лишь профессионального компаньона. Зачесав волосы на макушку, я надела самое контрастное платье, которое смогла отыскать, и нацепила очки, желая как можно меньше походить на себя же недельной давности.

К счастью, когда мы поехали в ресторан, дождя не было, и я избавилась от участия в поисках Гордоном зонтика. Стоял прекрасный золотой сентябрьский вечер, совсем как двенадцать лет назад, когда я обрушила на будущего мужа новость о близком отцовстве. Тогда я не могла думать ни о чем, кроме защиты не рожденного еще дитяти; теперь мною овладела идея по возможности оставить Гордона в дружелюбном состоянии, чтобы отныне и впредь мы были приятелями — это существенно облегчит общение и пойдет на пользу Рейчел. Посвятить жизнь дочери, несмотря на Филидин совет, стало моим идефиксом: я упоенно мечтала о блаженном безбрачном существовании в качестве идеальной матери. Так обстояли дела: я искренне готовилась жить ради Рейчел.

Гордон посмотрел на меня как-то странно, когда я бочком пробиралась к столу, стараясь избежать встречи с мужчиной в фуражке с витыми шнурами. К моему облегчению, Мисс Надменность куда-то отлучилась от стойки.

Не пришлось столкнуться и с Аароном: наш столик оказался в зоне, которую он не обслуживал. В целом я могла облегченно выдохнуть и предоставить вечеру идти своим чередом, не забывая удерживаться от высказываний типа: «В прошлый раз я здесь ела омлет с трюфелями» — и памятуя, что нужно спросить, где женский туалет, а не идти туда привычной дорогой. Но когда Гордон взял меня за руку через стол и стиснул ее, сказав ни с того ни с сего: «Ты сегодня очень красива, если мне еще позволено говорить подобные вещи», я невольно начала отвечать, что он не первый, кто говорит мне комплименты в «Жигонде», и, не спохватись я вовремя, ходить бы мне со свернутой головой. Я ограничилась высказыванием: «Пожалуйста, говори, если хочешь. Спасибо». Я понимала, что это неправда и грубая лесть (в устах аполлоноподобного Пола это тоже было не более чем любезностью, но по крайней мере тогда я не была в очках); тем не менее это задало тон вечеру. Посчитав, что мы заслуживаем немного гармонии после долгих унижений, я с удовольствием расслабилась. Мы с мужем говорили о прошедших годах, вспоминали счастливые времена до того, как у нас все пошло наперекосяк, и тщательно избегали поисков виновных.

— Будь я автобусным кондуктором, — заявил Гордон, — этого бы не случилось.

— Если бы ты был кондуктором, мы бы вообще никогда не поженились.

— Не поженились?

— Нет, конечно. Автобусным кондукторам не предлагают оплаченных туров в Германию.

Гордон озадаченно взглянул на меня:

— При чем тут Германия?

— Рейчел была зачата в Германии. Помнишь?

— Конечно, помню, но при чем тут наша свадьба?

Я уже хотела сказать грубость вроде «о, хватит болтать чепуху» или «включи мозги», но почувствовала, что муж говорит искренне.

— Ты что, забыл, что мы поженились, потому что должна была появиться Рейчел?

— Это ускорило наш брак, но поженились мы не только из-за нее. — Гордон посмотрел мне в глаза. — Верно?

Неизвестно почему я промолчала, глядя на него.

— Я хочу сказать, что любил тебя, Пэтси. Любил тогда, любил потом, люблю сейчас.

В горле стоял огромный ком. Гордон не был пьян и не хитрил, абсолютно искренне признаваясь мне в любви. Я сняла очки, чтобы лучше видеть. В ярко-голубых глазах мужа читалось самое серьезное подтверждение сказанному. Во мне шла отчаянная борьба с потерей уверенности и ее извечным близнецом — страхом. Такого поворота я не предполагала в самых смелых ожиданиях. Внезапно стало понятно, что мы делаем в дорогущем ресторане: Гордон снова ухаживает за мной.

— И это ты говоришь мне после того, что мы сделали друг другу, после всего, что высказали, вытерпели, после…

Гордон прижал палец к моим губам:

— Я знаю, знаю… Но со временем я смогу загладить свою вину. Может, когда мы начнем жить раздельно, сможем взглянуть на вещи по-иному? Начнем сначала! Вы — моя жизнь, ты и Рейчел. Не представляю, что я буду делать без вас, ей-богу, не представляю… Единственное, о чем я прошу, — не закрывайся наглухо, Пэтси, оставь дверь приоткрытой хоть на дюйм. Пожалуйста.

Что говорят в таких случаях? Могла я сказать: «Ты опоздал лет на десять», или «Ты выбрал странный способ демонстрации любви», или хотя бы «Я тебе не верю, и твои слова меня не тронули»? Не могла. Гордон сидел напротив, такой серьезный, полный надежды, маленький и сморщенный, что устраивать холодный душ было бы жестоко, поэтому я ответила:

— Мне обидно за нас с тобой и Рейчел и жаль, что все кончилось так печально. Правда, жаль. Но я не вижу способа похоронить прошлое и начать сначала…

— Не уходи совсем — вот все, о чем я прошу. Не закрывай дверь навсегда, впусти меня с холода в теплый дом…

Есть огромная разница между подвыпившим Гордоном — слезливым нытиком и тем, каким муж был в тот вечер. Он был совершенно трезв, абсолютно искренен, и я чувствовала себя виноватой за то, что не смотрю в будущее с тех же позиций. Я-то не могла дождаться, когда закрою эту самую дверь, запрусь на два оборота и выкину ключ. С другой стороны, пришло мне в голову, это может оказаться не более чем кратким всплеском негативных эмоций. А вдруг после разъезда мы заново научимся ценить, что имеем, и построим на этом новые отношения? Я подавила гнев, зародившийся в связи с покушением на мою почти-свободу, приказав себе не слишком упираться и не надевать шоры. Не исключено, что Гордон прав. Большой мир может оказаться неприветливым. Старый дьявол лучше нового…

— Почему не закажешь бренди и сигару? Ты это заслужил, — улыбнулась я Гордону.

— Но не по этим же ценам, — начал он, но, взглянув на меня, остановился. — Ты права, я это заслужил. Точно так же, как ты заслужила это, — и он широким жестом обвел зал ресторана, — за все годы, когда я мог сводить тебя сюда и не водил. Я понял, деньги — это не все. Нужно было чаще тебя развлекать.

«Вот черт, — подумала я, — как соблазнительно звучит…»

Жест ввел в заблуждение нашего официанта, который как по волшебству возник у столика. Гордон заказал два заключительных аккорда для себя и «куантро» для меня. В ожидании заказа он сиял, счастливый и непринужденный, каким я не видела его много лет.

— Я не хотел делать тебя несчастной, — говорил муж. — Полагаю, я просто занял основное место на сцене, все время захватывал главную роль. Профессиональная болезнь — недостаток времени. Разрыв между чувствами мужа и отца и реальной жизнью окончательно вышел из-под контроля…

Меня уколола мысль, что выражением «окончательно выйти из-под контроля» муж обозначил наш разъезд и развод, но вместо этого я сказала:

— Благими намерениями вымощена дорога в ад.

— В ад? — радостно переспросил Гордон.

— Именно. Это был настоящий ад — все эти годы…

— Ну не знаю… — Официант принес заказ. Гордон откинулся на стуле, с удовольствием смакуя бренди и блаженно попыхивая сигарой. — Не такой уж и ад, а, Пэтси? Я считаю, ты немного преувеличиваешь.

— Возможно, — согласилась я, потягивая ликер и думая, что так оно и было, и сменила тему: — Как продвигаются твои записи?

Он пустился рассказывать.

Следующие двадцать минут Гордон распространялся, как всегда умел, о себе и своей работе. Я слушала с облегчением — все, что угодно, лишь бы не говорить о будущем, вышедшем из-под контроля, о нас и о слегка приоткрытой двери. Я была так позитивно настроена с утра… Выходило, что я не готова дать шанс Гордону или Рейчел. Я бы сменила дуговую лампу на что-нибудь с более мягким и приятным светом, и может быть — кто знает? — Гордон окажется прав. А вдруг я излишне категорична и эгоистична? Может, все уладится, и однажды мы снова будем вместе? Это очень многое упростило бы… До того вечера я не понимала, сколько страхов гнездится у меня в душе — страх не вырваться на свободу, страх свободы… «О, Гордон, — думала я, с тоской глядя на мужа через стол, — если бы ты и вправду изменился, стал ухаживать за мной и завоевал меня снова, — как это было бы удовлетворительно!» Я поспешно прогнала мысль, что слово «удовлетворительно» является вопиюще неромантическим.

Когда принесли счет, я пристально следила за мужем. Дергая кадыком, он принялся скрупулезно проверять цифры, в точном соответствии со своими привычками, но вскоре, поняв, что за ним наблюдают, неожиданно швырнул счет на тарелку, вытащил невероятных размеров комок десятифунтовых банкнот и воскликнул с веселой беззаботностью:

— А, была не была! В конце концов, это всего лишь деньги. Много денег, ничего не скажешь, но ты стоишь каждого потраченного пенни. — Он потянулся через стол и сжал мою руку. — Каждого пенни, дорогая Пэтси.

Я попыталась изобразить улыбку, растянув рот до ушей.

Из-за стола я поднялась с ощущением, словно что-то забыла. Я вошла в ресторан цельной женщиной, а теперь будто раскололась на части. Гордон предупредительно отодвинул стул, когда я поднялась, нежно поддерживал под локоток, ведя к выходу, воркуя и квохча, как чудесно он провел вечер: «Надеюсь, дорогая, и тебе понравилось в «Жигонде», нам следует чаще уделять время подобным развлечениям, дай мне шанс завоевать тебя заново, словно незнакомку…» Я лишь кивала с приклеенной улыбочкой, как марионетка, пока у гардероба мы ждали пальто. Мне ничего не оставалось делать. Я не могла оспорить ни один довод мужа. Флоризель-стрит внезапно показалась далекой, несбыточной мечтой… Кто-то помог мне надеть пальто — я охотно приняла помощь, Гордон любезно придержал дверь, и мы уже выходили на улицу, когда за спиной послышалось:

— Ваш зонтик!

Мы обернулись. Толстый коротышка Аарон, очень довольный собой, протягивал мне аккуратно сложенное яблоко раздора. Я машинально протянула руку за зонтом, но Гордон, берясь за ручку двери, сказал:

— Это не наш.

— Нет, ваш, — упорствовал Аарон. — Миссис Мюррей, ведь это ваша вещь? — Запыхавшись, он отдувался, выпуклая маленькая грудь ходила ходуном.

— Ну, э-э-э… — сказала я, не зная, что предпринять, надеясь, что мы все внезапно резко изменимся внешне или произойдет еще что-нибудь.

— Мы не брали с собой зонтик. Боюсь, вы ошиблись, — весело и уверенно ответил Гордон.

Аарон не желал принимать обвинения и придвинулся ближе. Зонтик почти касался моей протянутой руки.

— Вы оставили его здесь на прошлой неделе, миссис Мюррей, — торжествующе заявил официант, — верно? — Он успокаивающе посмотрел на Гордона.

— Типичный случай путаницы из-за внешнего сходства, — отмахнулся Гордон, не сомневаясь в своей правоте.

— Ничего подобного, — возразил Аарон, сделав то, чего я и опасалась: отвел спицу и расправил клин плащовки, на котором было вышито имя Гордона.

— Не иначе я спятил, — удивился муж, подходя и разглядывая зонт. — Действительно мой.

Аарон посмотрел на меня. Гордон посмотрел на меня. Даже заменяющая Мисс Надменность дама задержала на мне безразличный и достаточно высокомерный взгляд.

— Да, — сказала я. — Это твой.

— Надеюсь, — добавил Аарон с легким поклоном, — сегодня обед понравился вам так же, как на прошлой неделе, миссис Мюррей?

Почему, ну почему воодушевленной и восторженной после чудесного вечера в компании Пола мне понадобилось останавливаться и долго и грубо льстить Аарону, прежде чем отчалить с платным кавалером? Я вздрогнула. Очень цветистые комплименты у меня получились — размякла, должно быть, и пришла в лирическое настроение. Неудивительно, что Аарон, будучи профессионалом, запомнил, кто я и чей это зонтик. Я обрушила ливень похвал достаточной силы, чтобы его маленькая официантская душа купалась в блаженстве несколько лет.

Напустив на себя святую невинность, я подняла глаза на мужа и воскликнула:

— О! Ха-ха-ха! Разве я не говорила, что была здесь с Ванессой на прошлой неделе? Ха-ха-ха!

Святой невинности хватило, чтобы пробудить проблеск полуверы в глазах Гордона и обеспечить себе краткое ощущение одержанной победы, но поганый маленький официант с чувством добавил: «Ах, ваш компаньон, какой очаровательный молодой человек!» — уверенный, что возвращает комплимент за гастрономическое славословие, которым я столь безрассудно его осыпала.

Гордон взял зонт, с силой стиснув ручку, и решительно вышел на свежий ночной воздух. Не придержанная им дверь едва не съездила меня по лицу, и я испытала облегчение. По крайней мере привычная обстановка…

На следующее утро Рейчел сказала:

— Не получилось, да?

— Что? — не поняла я.

— Ну чтобы вы с папочкой стали друзьями?

— Ну… Э-э-э…

— Я слышала, как вы вернулись.

Я обняла ее за плечи.

— Некоторое время вчера мы были друзьями. А остальное время не были. Пожалуй, с этим ничего не поделать. У вас с Кэти тоже иногда случаются ссоры, верно?

— Да, — согласилась Рейчел. — Но я не бегаю за ней по саду, пытаясь побить зонтиком.

— Твой папа очень вспыльчивый, — терпеливо объяснила я, — но отходчивый. Ты же видела, утром он был в порядке.

— Когда мы переедем, будет лучше, — заявила дочь.

— Будет, — согласилась я.

— Сегодня мы забираем Брайана, — забеспокоилась Рейчел. — Это же не отменяется?

— Нет, конечно. В четыре пополудни Брайан наш.

— А грузчики придут носить мебель завтра?

Я кивнула.

— Мам?

— Да, любовь моя?

— Когда мы уже переедем…

— М-м-м? — «Все, что угодно, — думала я, — будет тебе все, что угодно».

— Можно Брайану спать на моей кровати?

— Ну как бы тебе сказать, не знаю, разумно ли это…

— Оп-па! — огорчилась дочь. — А я-то надеялась на какую-нибудь компенсацию. Ребенок просит сущую малость…

А ведь и правда, учитывая остальное.

— Ладно, — сдалась я. — Первую неделю он может спать на твоей кровати, а затем переберется вниз, в кухню. О’кей?

— О’кей!

— Марш в школу.

— Слушаюсь. — Рейчел понесла тарелку в кухню. На ее мордашке можно было разглядеть крошечную искорку удовольствия и торжества.

— Рейчел, — предупредила я ее. — Я еще раз повторяю: одну неделю. Семь дней, и все.

— Конечно, — легко согласилась дочь, принимаясь завязывать шнурки. Нагнув голову, пряча лицо, она продолжала: — Мам?

— М-м-м?

— Что такое «грёбаная шлюха»?

— Объясню, когда подрастешь, — сказала я, подталкивая Рейчел к выходу.

Брайан спал на ее кровати неделю, вторую, месяц, а потом я об этом забыла. С позиций тактического преимущества не всегда разумно добиваться от детей выполнения некоторых условий, верно?

Я видела себя в роли постепенно стареющего матриарха, посвятившего жизнь воспитанию драгоценной дочери. Ответственная задача полностью поглотит мое время, избавив от поисков иной цели существования. Я была совершенно счастлива этой перспективой. Для чего мне личная жизнь? Это накладно — одежда, билеты на концерты, оплата няньки — и к тому же таит в себе угрозу. Откуда известно, что где-нибудь не сидит новый Гордон, которому не терпится испытать атаку крабовой клешни на свой нетронутый пах? Необходимо быть бдительной. Если непредвиденный и маловероятный инцидент повлек за собой двенадцать лет унижений, где гарантия, что приглашение в гости или прогулка не приведут к аналогичному результату? Я нервничала, даже когда водила Рейчел смотреть на приливный барьер Темзы[19], боясь, что упаду в реку и меня выловит какой-нибудь красавец плейбой.

Нет, нет. Чай с другими матерями школьных подруг Рейчел, светские пересуды, пока я ожидаю ее у Браунис, одинокое посещение домашних вечеринок у Джо или Лидии — именно этим я занималась в течение первых недель незамужней жизни. Отнюдь не миф, что разведенная женщина менее желанна и не так легко адаптируется в социальной жизни, как разведенный мужчина. Вспоминались праздничные обеды и приглашенные друзья: каким-то образом мужчины прекрасно вписывались в обстановку и находили себе пару, даже если их оказывалось больше, тогда как, к своему стыду, я всякий раз видела расстроенную женщину, оставшуюся без кавалера. Оживленно общаясь со знакомыми, я мило щебетала, что в связи с разводом у меня масса хлопот, и большинство не самых близких дружеских связей засохло на корню. Полагаю, некоторые были способны поддерживать приятельские отношения, лишь пока мы оставались семейной парой. Меня такой поворот вполне устроил: сама мысль удвоить усилия в области светской жизни вызывала отвращение. Пропуск в дальнейшее существование мне давала Рейчел: дочь была, по сути, единственной причиной, вследствие которой я оказалась в настоящей ситуации. Пусть другие роли мне не удались, но эту я твердо решила исполнить с честью. Терять упомянутые шапочные знакомства оказалось не особенно обидно, тем более в отсутствие подчеркнутого пренебрежения: никто не плевал мне в глаза и не переходил на другую сторону улицы, завидев меня вдалеке; правда, уже не все приятели останавливались поболтать. Общение свелось к сухим взаимным приветствиям: привет, как дела, хорошая погода, ну все, пока.

Отчуждение началось задолго до переезда на Флоризель-стрит, но, опять-таки, можно ли винить бедолаг? Представьте, каково им пришлось, пока мы с Гордоном оставались под одной крышей. Предположим, кто-то захочет пригласить меня на ужин и позвонит, а трубку поднимет Гордон? Или кто-нибудь зайдет в гости, а Гордон окажется дома — он часто торчал дома, — и о чем же мы будем говорить? О погоде? Это все равно как пить чай в зале, где стоит гроб с покойником, притворяясь, что никакого гроба нет. К тому же у меня не нашлось достаточно веской причины для объяснения нашего разрыва. Казалось, мне не с чего облачаться во власяницу и посыпать голову пеплом. Если бы Гордон заводил интрижки на стороне, вел двойную жизнь или жестоко обращался со мной — вот это было бы самое оно, но я не могла предложить собеседникам ничего похожего. Люди недоумевали, на какой же гвоздь им, так сказать, вешать шляпу — на мой колок или Гордона, а ведь никому не хочется ошибиться. В результате я столкнулась с явным осуждением моего поступка: по мнению знакомых, мне было не на что жаловаться. Гордон считался глубокоуважаемой частью сообщества соседей, тогда как я была всего лишь скучной домохозяйкой. Все выглядело так, словно я самонадеянно отказываюсь от блестящего брачного приза — завидного мужа. Большинство людей считали за честь принимать у себя оперного певца; что бы они стали делать с его ничем не примечательной женой?

Кроме сложностей с нейтральной территорией, уменьшивших число моих друзей, вскрылась и другая причина, возможно, величайший убийца дружбы всех времен и народов — зависть. Тоненький демпфер, крошечный амортизатор — «с какой стати она ведет себя иначе, чем другие, чем все мы?». Конечно, знакомые дамы не признавались в наличии недобрых чувств — бесились молча, за исключением тех, кто сам лелеял подобные замыслы, но зависть ощутимо присутствовала. Мне безмолвно давали понять, что я — своенравная пария, поставившая себя выше других, претендуя на — да как она посмела? — свободу. Да, свободу! Но я понимала, что мне с самого начала придется ревниво оберегать обретенное сокровище, поэтому будто по команде установила несколько линий обороны за несколько часов до того, как стала полноправной хозяйкой дома с крошечным коридором и витражом на входной двери.

Когда грузчики ушли, я осталась наедине с рогом изобилия потаенных удовольствий: чайными коробками, которые забыла надписать, разномастной мебелью, казавшейся нереальной и неуклюжей в непривычной обстановке, и Рейчел с Брайаном, сидевшими в садике, как бедняки у трейлера в «Лэсси, вернись домой». Я ощутила один из благословенных моментов счастья: мурашки пробежали от макушки до кончиков пальцев. Я гладила стены, выглянула в каждое окно, открывала краны, неторопливо и методично обошла дом, заполняя каждый дюйм своим присутствием, делая жилье своим. Выглянув из окна комнаты Рейчел, я весело помахала дочери. Она, все еще с красными от утренних слез глазами, в наушниках плейера, махнула в ответ с улыбкой, говорящей, что маленькому сердечку утром нанесли рану, но не разбили. Затем она подняла бескостную лапу Брайана и помахала ею. Пес пристроил морду на колено маленькой хозяйки, свесив язык набок, и в его глазах не замечалось радости от достигнутой цели.

— Собака, — пробормотала я через оконную раму, — если ты не оживешь, смотри, скипидаром натру.

Ибо не за горами время, когда Рейчел поймет, что у нее нет ни замены папочке, ни толкового друга, только Брайан, который, за исключением естественных функций самой восточной и самой западной своих точек, совершенно мертв. Раздумывая над этим, я с удовольствием озирала окрестности из верхнего окна, когда к дому подъехал Гордон с большим букетом роз и бутылкой шампанского.

Не веря своим глазам, я открыла дверь. Всего несколько часов назад его фургон свернул на верхнюю дорогу, а мой — на нижнюю, мы протащили Рейчел через колесование настоящего разъезда, — и вот бывший муж нарисовался на пороге, причем с таким видом, словно у него есть полное право тут быть. Да еще сжимая в руках дары, которые прежде удавился бы, но не купил.

— Я подумал, заскочу ненадолго, — сказал Гордон с сияющей улыбкой, удовольствия лицезреть которую я была лишена несколько лет, если вообще когда-нибудь муж мне так улыбался. — Посмотрю, как вы здесь устроились.

— Гордон, — сказала я, не позволяя ему пройти, — так неправильно. Это мой дом. Некоторое время мне нужно здесь пожить и освоиться, прежде чем я начну приглашать гостей.

Усилием воли я удерживалась, чтобы не огреть Гордона по голове бутылкой шампанского и съездить противными оранжерейными розами по носу.

— Это еще и дом моей дочери, — сказал он, по-прежнему улыбаясь, но уже не так радостно.

— Да, я помню. Но ничего хорошего не выйдет, если сейчас взвалить на Рейчел новый эмоциональный груз.

— А как же я? — не без оснований спросил Гордон. — Я уже скучаю по ней. Ты хоть представляешь, что такое разлука с ребенком?

Старое доброе чувство вины, верный друг, обдало сердце жаром, и уверенность поколебалась: какое у меня право не позволять мужу видеть дочь? Но недавний знакомый, здравый смысл, влез между мной и чувством вины и посоветовал не складывать оружия, если не для себя, то ради Рейчел и будущего статус-кво.

— Понимаю, это тяжело, — сказала я. — Да, тебе стало бы лучше, повидайся ты с ней, но, честно говоря, Рейчел от этого легче не будет. Она только-только начала оправляться после утреннего зрелища разъехавшихся в разные стороны мебельных фургонов.

— А я даже не начал оправляться, — настаивал Гордон.

— Знаю. Я, между прочим, тоже. Но мы взрослые и можем рационально подходить к проблемам.

— Это ты можешь, — заявил муж. — Ты умеешь рационально смотреть на вещи и депрограммировать чувства, потому что полностью их лишена.

Злость — плохой помощник, но я поклялась, что если Гордон еще раз скажет, что я лишена чувств, пока я считаю до десяти, — прибегну к карам. В конце концов, раз он считает меня архетипом бессердечной стервы, отчего не вести себя именно так?

Я ответила как могла ласково:

— Дай ей несколько дней. В конце концов, дочь приедет к тебе на целый уик-энд. Не путай ее с самого начала, изменяя расписание. Мы ведь согласились, что стабильность очень важна…

— Это ты согласилась, что важна стабильность. Я не соглашался.

Я чуть не расхохоталась на всю улицу. Бедный Гордон в своем репертуаре. В попытках противоречить и упираться где только можно он загонял себя в ситуации, из которых практически не было достойного выхода. В прежнее время я бы не упустила повода для ссоры, но сейчас не видела в этом смысла. Все, что мне было нужно, — все, что нам было нужно, — немного покоя.

— Все же отложим до выходных. Заберешь Рейчел в пятницу, как договорились, и приведешь в воскресенье после вечернего чая. Так девочке будет гораздо проще привыкнуть к расписанию.

— Э-э… — начал он, явно что-то замыслив.

— Гордон, — угрожающе сказала я, зная, что сейчас последует.

— Ну…

— Никаких «ну»! Если ты подведешь ее в первый же раз, я тебя убью.

Боюсь, я говорила всерьез.

— Дело в том, что меня попросили кое-что сделать в субботу вечером, и я хотел привести ее немножко пораньше…

— На двадцать четыре часа?

— Ты сама говорила, что мне нужно всерьез заняться личной жизнью!

— Я помню. Но я не утверждала, что ради этого можно пренебрегать единственной дочерью!

— Нельзя ли мне все же войти?

Мы говорили на повышенных тонах, по-прежнему стоя на пороге.

— Нельзя.

— Слушай, я не пренебрегаю Рейчел, я заберу ее на пятницу, как условились, и на всю субботу, а приведу около шести. Что тут особенного?

— Куда ты собрался ее приводить?

— Сюда, конечно.

— Даже не пытайся.

— Почему?

— Меня не будет дома.

У Гордона отвисла челюсть, но он тут же злобно уставился на меня:

— Куда это ты намылилась?

— Я не обязана тебе докладывать.

— Что, новый платный кавалер?

— Нет, конечно. Хотя я бы не возражала располагать достаточными средствами, чтобы оплачивать таких компаньонов… Просто меня не будет дома, вот и все. — Я начала уставать от всей этой драмы и вполне резонно добавила: — Почему бы тебе не поступить, как мы иногда делали, и не взять Рейчел с собой? Уложишь ее там спать. Ты же знаешь, с ней не бывает проблем, надо только дать ей книжку и несколько сладких батончиков.

— Да не могу я, черт побери, устраивать ее на ночь! Я собираюсь на вечеринку на речном теплоходе.

О Боже мой. Мне пришлось поспешно уткнуться лицом в розы. Мысль о Гордоне на вечеринке показалась донельзя комичной, хотя я и не совсем поняла почему.

— Да, это необычно, — выдавила я, прячась за дарами флоры.

— Студенты Майкла из музыкального колледжа устраивают ему торжественные проводы и…

— Майкл пригласил тебя?! После всего, что ты ему устроил с квартирой?

— Я объяснил, что некоторое время был не в себе, что, между прочим, правда.

— Так все и осталось, — сказала я, не успев прикусить язык.

— Пэтси, — начал Гордон, — ты не имеешь права держать меня на пороге и не позволять видеть дочь. Впусти меня немедленно!

— У меня есть все права. Кроме того, твоя дочь сейчас не дома.

Это была чистая правда.

— Где же она?

— Гуляет с Брайаном.

— С кем?!

— С собакой.

Твоим заместителем, хотелось мне добавить.

Как всегда бережливый, Гордон отобрал розы и, крепко сжав шампанское за горлышко, пошел к калитке. Там он задержался, слегка напрягшись и выпятив грудь.

— Так ты не хочешь изменить свои планы на субботний вечер?

Я покачала головой.

— Сука и шлюха, — просто сказал он.

— Козел, — нашлась я, и мне немедленно полегчало.

Он вышел на тротуар. Движимая внезапно улучшившимся настроением, я решила проявить великодушие.

— Попробуй позвонить миссис Помфрет, — окликнула я Гордона. — Если она свободна, то согласится посидеть с Рейчел, а потом уедет домой на своей машине.

— Какой у нее номер?

— Найдешь в «Филофаксе» среди прочих, которые, как я рассудила, могут тебе понадобиться. Например, мой новый номер телефона. — Я начала закрывать дверь. — Буду очень признательна, если впредь ты станешь звонить перед своими визитами.

Грозное сопение моментально превратилось в обычный полноценный гнев, что меня ничуть не удивило, и я добавила, прежде чем захлопнуть дверь:

— Учти, она задешево не работает. С другой стороны, пора тебе учиться расставаться с деньгами…

Через щель я видела, как Гордон взвешивает «за» и «против», не запустить ли в меня шампанским. В конце концов он решил, что при пятнадцати фунтах стерлингов за бутылку это неразумно, и отвел душу, швырнув розы, после чего, слава Богу, ушел. Через несколько минут я справилась с дрожью и непринужденно вышла в садик.

— Кушать хочешь? — спросила я Рейчел.

— Умираю с голоду, — ответила дочь.

Устроив Брайана на одеяле в углу кухни, где он правдоподобно изобразил умирающего лэндсировского[20] оленя, мы отправились в пиццерию. Если считать аппетит индикатором эмоциональной стабильности, Рейчел можно поздравить с непоколебимым душевным равновесием.

Пока я пробиралась через разнообразный упаковочный мусор из столовой в кухню, мне не приходило в голову, что в заднюю дверь может стучать посторонний. Лишь проходя мимо удачно притворившегося трупом Брайана (попутно ощутив прилив раздражения при виде столь полного отсутствия реакции на чужих), я поняла, что здесь что-то не так — с Флоризель-стрит в сад входа не было. За матовым стеклом маячили две тени. Как это странно, удивилась я, но бесстрашно открыла дверь — на дворе сентябрь, конец дня, и в любом случае одна из теней казалась тонкой, женской, а вторая, потолще, — приземистой, маленького росточка.

Одна из гостий оказалась чуть моложе меня и выглядела, можно сказать, моей копией в несостоявшемся браке с мистером Поунеллом: стройная, с балетной осанкой и благопристойной прической — прямые светлые волосы скреплены повязкой с бантиком а-ля Алиса в Стране чудес. Глаза дамы были яркими, щеки — здорового розового цвета, макияжем она не пользовалась. На лице гостьи застыла радушная улыбка, словно улыбаться было одной из ее обязанностей. Добавьте к этому темно-синее платье с рукавами-фонариками, застежкой спереди и не слишком пышной юбкой. Ногти на ногах, обутых в изящные кожаные босоножки, были чистыми и ненакрашенными.

Рядом с ней стояло существо, которое я могу назвать разве что пудингом, но не ребенком: девочка, не очень женственная, примерно двумя годами старше Рейчел и килограмм на пятнадцать тяжелее, с не по-детски самоуверенным и самодовольным выражением лица. Первой мыслью было — избалованная до испорченности; оглядев жирное тельце, упакованное в футболку с изображением Диснейленда, и толстые ноги в шортах-бермудах, я невольно подумала — выродок. Девочкины кроссовки — писк моды, с изображениями детей — стоили целое состояние, недавно мне пришлось отказать в таких Рейчел. В кулаке дитя сжимало два батончика «Марс», причем один — надкушенный. Найдя зрелище отталкивающим, я перевела взгляд на мамашу.

— Пенелопа Уэбб, — представилась та, протянув руку. Я хотела ее пожать, но в руке у дамы оказался фруктовый торт. — Решила зайти запросто, по-соседски, и поздороваться. Надеюсь, мы не помешали?

Сохраняя приветливое выражение лица, она не могла удержаться и мерила меня взглядом с головы до ног. Спохватившись, в каком я виде, я приподняла повыше репродукцию Роландсона, желая скрыть большую часть пятна от чая и всевозможные следы домашних занятий, украшавшие ночную рубашку спереди.

— Развешиваете картины, вижу, — весело начала визитерша, однако веселье несколько уменьшилось, когда она заметила, что я держу в руках. На мгновение ее челюсть отвисла, но гостья тут же справилась с собой.

— Не могла найти молоток, — поспешно объяснила я и для наглядности потрясла топором.

Леди немного отступила назад, что вполне естественно, а дитя, смотревшее на нас во все глаза, не переставая жевать «Марс», вытянуло толстый палец и провело по кромке топора.

— Элисон, — нервно сказала женщина, — не трогай, детка. Поздоровайся с новой соседкой.

Элисон молча и нагло взглянула на меня, затем ловко проскользнула в дом и потопала в кухню.

— Простите, не знаю вашего имени, — продолжала дама.

Я отчаянно разрывалась между желанием убрать соблазнительную картинку с глаз подальше и необходимостью прикрывать беспорядок в моем облачении. Оба действия неизбежно влекли за собой шок. Я беспомощно посмотрела на гостью.

— О, э-э-э… Меня зовут… — черт побери, как же меня зовут? — Патрисия. Патрисия Мюррей. Входите, пожалуйста, но, боюсь, я… — показав топором на свой наряд, я с ужасом заметила, что грязный желтый балахон заканчивается как раз над грязными ступнями, — я слегка неприбрана, как вы можете заметить, распаковываю вещи…

Гостья одарила меня новой яркой улыбкой — это у нее отлично получалось — и снова предложила принесенный торт. Исхитрившись взять одной рукой картину и топор, я приняла подарок.

— Как мило с вашей стороны, — поблагодарила я, теряясь в догадках, как они сюда попали, и пытаясь разглядеть через плечо гостьи, уж не появилась ли в заборе новая калитка.

— Надеюсь, вы не против, — сказала Пенелопа Уэбб, — мы пролезли через изгородь. Гибсоны не возражали. Они нарочно держали ее в таком состоянии, чтобы Булстрод свободно гулял.

— Булстрод[21]? — переспросила я, неизвестно почему представив некое сказочное чудовище с рогами и хвостом крючком.

— Наш кролик, — пояснила леди. — Вернее, кролик Элисон. — И гостья перешагнула через порог.

Дитя уже водило перепачканным в шоколаде пальцем по моему холодильнику, мечтая забраться внутрь и исследовать содержимое.

— Перестань, Элисон, — автоматически сказала Пенелопа, на что дитя никак не отреагировало.

В этот момент леди внезапно вскрикнула и отступила назад с поднятыми руками, словно кто-нибудь навел на нее пистолет.

— Боже мой! — воскликнула она. — Да у вас пес!

— Он загрызет Булстрода, — сообщило дитя, приостановив отвратительное рисование пальцем.

— О, — неосторожно улыбнулась я, взглянув на неподвижную груду шерсти, имя которой Брайан, — об этом не беспокойтесь. Он у нас практически мертв.

Дети, как все мы знаем, очень интересуются смертью, и Элисон не стала исключением: она тут же подошла к Брайану и ткнула его ногой. Ее мать с ужасом взирала на происходящее. Брайан, которому подобное обращение, видимо, оказалось не в диковинку, открыл глаза и заскулил, отчего остолбеневшая от ужаса дама издала новый крик, схватилась за темно-синюю грудь и попятилась в сад.

— Он не мертвый, — разочарованно протянуло дитя.

— Это всего лишь метафора, — сказала я, подавив желание, в свою очередь, пнуть девчонку грязной босой ногой, и обратилась к мамаше, жавшейся у кухонной двери: — Я просто пошутила.

Пожав плечами, я нечаянно уронила торт, разломившийся на три куска. Пенелопа Уэбб приняла оскорбленный вид, хотя из глаз не исчез смертельный страх по поводу собаки, а Брайан осуществил показательное поползновение к общению: выполз на брюхе из своей коробки и обнюхал торт, правда, есть не стал, лишь немного сдвинул с места куски.

— О Господи! — сказала я. — Извините, пожалуйста.

— Терпеть не могу собак, — взвизгнула гостья, пятясь. За ее спиной я заметила большое белое животное, очень пушистое, жующее траву на моей цветочной клумбе.

— О, — обрадовалась я возможности сменить тему. — Это и есть Булстрод? Он просто пре…

Тут разверзся настоящий ад.

Дитя, унаследовавшее многие качества родительницы, издало оглушительный вопль и порысило подбирать удивленного кролика. Очутившись на руках хозяйки, Булстрод замер с самым идиотским видом, на которое способно живое существо с остатками зелени, налипшими вокруг подергивающегося носа.

— Скорее, скорее, Элисон, — торопила мать. — Унеси его домой. Скорее, пока пес не схватил…

— Вам совершенно не нужно волноваться насчет Брайана, — сказала я. — У него начисто отсутствуют любые инстинкты, и в первую очередь — охотничьи.

Пока я говорила, Брайан поднял голову, прервав обнюхивание остатков торта, превосходно сыграл преувеличенное внимание, словно актер в рекламе бульонных кубиков, опрометью кинулся в дверь мимо Пенелопы Уэбб, с грацией русской борзой подпрыгнул на уровень плеч Элисон и толкнул Булстрода лапами, прежде чем приземлиться на все четыре. Дитя рухнуло ничком, и я увидела, что кролик, в которого девчонка вцепилась как в добычу, превратился буквально в белый блин под ее весом. Морда бедняги раздулась так, что, казалось, вот-вот лопнет, глаза почти вышли из орбит. Оживший Брайан едва сдерживал нетерпение, с надеждой виляя хвостом и просительно переминаясь с лапы на лапу.

— Ты раздавишь его насмерть, если сейчас же не отпустишь, — крикнула я, отшвыривая топор и Роландсона и бросаясь на выручку Булстроду. Но, едва выбежав на дорожку, я вспомнила, что не обута, а гравий попался острый.

— Вот дерьмо! — вскрикнула я, ощутив, как что-то острое глубоко вонзилось мне в палец. — Ну дерьмо, вот дрянь!

Пенелопа Уэбб побагровела.

— Элисон, — ледяным тоном сказала она. — Отнеси Булстрода домой. Немедленно.

Даже дитя поняло, что мать не шутит, и послушалось, протиснувшись сквозь отверстие в изгороди, образованное двумя болтающимися планками. Кролик как ни в чем не бывало высунул морду над плечом хозяйки, которая тащилась прочь с перемазанными землей руками, в испачканной футболке и сбившихся кроссовках.

Брайан потрусил за ними, но тут его, видимо, охватило смущение: он вдруг остановился, обмяк, вновь опустил голову, сгорбился — осанка существа, потерпевшего очередное поражение — и поплелся на свой скорбный одр в углу кухни. Пенелопа Уэбб и я с опаской наблюдали, как пес прошел среди разбросанных кусков торта и улегся на одеяле.

Нога так болела, что разговор я продолжала в телеграфном стиле.

— Ничего страшного, — сказала я сквозь стиснутые зубы. — Извините, если Брайан вас напугал. Я просто в шоке — он никогда раньше не делал ничего подобного, никогда!

Пенелопа немного расслабилась:

— А давно он у вас?

— Неделю, — ответила я, не подумав.

Пенелопа, подобравшись, начала по стеночке двигаться к дыре в изгороди, говоря на ходу:

— Надеюсь, вы будете держать его на своем участке, потому что если он проберется к нам… — Ее передернуло. — Лучше вам принять меры, чтобы не пробрался.

Больная нога и ощущение явной несправедливости заставили меня ответить менее дружелюбно:

— Если не будете распускать своего кролика, проблем не возникнет.

— Наш кролик, — с достоинством начала Пенелопа, наполовину протиснувшись в дыру в заборе, — никому не доставляет проблем. Подобного не случалось, когда здесь жили Гибсоны. В Лондоне люди не должны держать собак!

— А как насчет мерзких кроликов? — заорала я, делая прыжок в сторону дыры, в которую, как сказочная Алиса, успела протиснуться визитерша. — Их что, нормально в городе держать? Собаки по крайней мере отпугивают чужих, охраняют дом, а кролики только размножаться умеют!

Планки сомкнулись на месте бывшей дыры, и голос Пенелопы Уэбб, очутившейся в безопасности, заметно окреп:

— Если у нас будут хоть какие-то неприятности, если ваша собака снова нападет, я заявлю в полицию, и ее уничтожат!

— А если ваш Булстрод съест хоть одну травинку на моем участке, я… я… — Я огляделась в поисках подходящей кары, на глаза попался Роландсон и валявшийся рядом топор, и я нашлась: — То я отрублю ему голову!

Звук захлопнутой двери возвестил, что Пенелопа вне пределов моей досягаемости. Доковыляв до кухонной лестницы, я присела, чтобы осмотреть рану. Ступня выглядела ужасно: грязная, кровоточащая, залепленная грязью и уже нарывающая. Слезы катились по щекам, пока я сидела на крыльце, баюкая больную ногу, осторожно поглаживая ее и чувствуя себя совершенно разбитой. Я просидела там довольно долго, рыдая бурно, тяжело, трясясь всем телом, не имея сил остановиться. Я, наверное, выплакивалась сразу за все и решила себе не мешать.

В «Лэсси, вернись домой» собака бочком подошла бы к владелице, дружески тронув лапой за локоть, сочувственно поскуливая, и вылизала бы рану. Владелица погладила бы ее шелковистые ушки, приговаривая: «О, Лэсси, ты — мое единственное утешение», и смело утерла слезы, готовая к новой схватке с жизнью, вдохновленная поддержкой преданного друга отряда собачьих.

Брайан лишь попукивал в полукоматозном состоянии, всякий раз сворачиваясь калачиком, чтобы вылизать анус, валяясь форменным дышащим куском имбирного печенья «Кооп». Вот вам и еще один миф о собаках… С другой стороны, все не так плохо: Бог знает чем пес наградил бы меня через слюну, окажись правдой легенда о собачьей преданности. Мысль заставила меня улыбнуться сквозь слезы, а затем рассмеяться. Как же я дошла до жизни такой, чтобы кричать через палисадник лозунги в защиту собак? Особенно в защиту этого бесчувственного полудохлеца? Да еще о пользе собак в городе! Неужели я в самом деле такое сказала? Сторожевая собака — это Брайан-то! Представляю, какой прием он окажет ночному взломщику. «Заходи, — скажет пес, — только тихо, мне еще до утра коматозить. Хозяйка спит наверху. Если решишь ее изнасиловать, постарайся не очень шуметь. Кстати, ее единственная драгоценность хранится в голубом горшочке на каминной полке. Хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р…»

Я была совершенно счастлива одиночеством и отсутствием секса, чувствуя, что после многих лет эмоционального насилия, ставшего особенно заметным, когда я переехала от него подальше, не могу рисковать своим счастьем и счастьем Рейчел, позволив себе даже самый невинный флирт. Гордон, напротив, связался с кем-то чуть ли не на следующий день после развода, отчего я испытала громадное облегчение. Гордон-Казанова казался гораздо предпочтительнее Гордона Отвергнутого.

Когда в первую субботу папаша привел Рейчел домой — часа на два раньше условленного, — я поняла: что-то произошло. Гордон вошел с видом кота из басни и не отпустил ни одного неодобрительного замечания, когда я показывала ему дом. Не столько первое, сколько второе заставило предположить, что случилось нечто, сделавшее Гордона непривычно довольным.

Мы выпили по чашке чая в кухне, пока Рейчел в соседней комнате упражнялась на пианино. За чаем все и выяснилось.

— Ты что-то рано, — сказала я обвинительным тоном. Не хотелось портить и без того натянутые отношения, но я не желала, чтобы Гордон счел, что может сокращать время, как ему заблагорассудится.

— Да, — признал он. — Прости.

В тоне не прозвучало ни малейшего раскаяния, лишь непривычная покладистость — ну просто сахар медович.

Я видела, что Гордона распирает желание что-то мне сказать.

— Как вела себя Рейчел? — спросила я.

— Прекрасно, — ответил он. — Похоже, она стоически относится к происходящему. Малышка вся в меня.

Это было уже слишком.

— Надеюсь, ты покормил ее ленчем?

— Конечно. Мы зашли в кафе, где продают гамбургеры. — Гордон предостерегающе поднял ладонь, призывая меня не перебивать. — И не начинай брюзжать, что я кормлю ее дерьмом. Я, знаешь ли, не настолько безмозглый, Рейчел и моя дочь. Полуфунтовый гамбургер с салатом и чипсами я считаю полноценным ленчем.

С этим я спорить не стала.

Гордон лукаво посмотрел на меня и добавил:

— Вряд ли можно сказать то же самое о клубничном молочном коктейле и шоколадно-ореховом мороженом, но я сказал Рейчел: для моей маленькой девочки я сделаю все.

Хвастовство требовало серьезного разбирательства — синдром папочки-Санта-Клауса не заставил себя ждать. Это раздражало, и мне очень захотелось сказать Гордону, как это называется. Подняв глаза, я увидела, что муж выжидательно смотрит на меня. Разгладив нахмуренный лоб, я улыбнулась, очень хорошо зная этот взгляд, взгляд терьера, надеющегося затеять драку. В качестве альтернативы я подбросила вопрос на другую тему:

— Как вчерашний вечер? Ты приглашал миссис Помфрет?

Я сразу угадала ответ по огоньку в глазах Гордона, проступившим желвакам и сразу подобравшемся животе. Кто-то пробудил в нем Тарзана.

— Да, — отозвался он. — Спасибо. Кстати, — пауза для глотка чая, заполненная очень милым треньканьем Рейчел «Арии» Баха, — вечеринки и правда отличное лекарство от невзгод. Представь путешествие по реке в дивную сентябрьскую ночь: чудесный закат, угасающий золотой свет, медленный восход луны…

Господи, неужели это говорит мой муж? Или это Шелли пролез за стол, пока я отвернулась? Угасающий золотой свет? Да еще и восход луны?..

— Как ее зовут? — спросила я.

— Миранда, — злорадно сказал Гордон. — Тебя это задевает?

— Ну, я не собираюсь гоняться за тобой по саду с зонтиком, крича «гребаная шлюха», если ты это имел в виду.

— Я сожалею о том случае, — снизошел он до извинений.

— Нет, я нисколько не задета, — искренне ответила я.

Во взгляде бывшего мужа прибавилось лукавства.

— Она студентка, оканчивает университет. Ей двадцать один год. Неплохо, а? — Гордон откинулся на спинку стула, очень напоминая вконец обнаглевшего Чеширского кота.

— Как посмотреть, — хмыкнула я, из последних сил сдерживая желание съездить ему по носу. — В этом возрасте бывают сальные волосы и прыщи.

— О, уверяю тебя, у нее нет ничего подобного. Она красавица.

Я поверила.

— В любом случае, — продолжал он, — я заслуживаю своей доли удовольствий. — Если бы он на этом встал и ушел, я бы еще могла проникнуться сочувствием, но в омерзительной потуге на юмор Гордон прибавил: — А еще говорят, старого пса новым фокусам не выучить!

Я представила Брайана с лицом Гордона, и мне сразу полегчало. В связи с псом я кое-что вспомнила и улыбнулась возникшей идее.

— Гордон, — ласково спросила я, — хочешь тортика?

У него даже рот приоткрылся от удивления.

— Э-э, да, спасибо…

Подойдя к лавке, я взяла пакет с заметенными остатками фруктовой экстраваганции Пенелопы Уэбб (мусорное ведро было уже переполнено и pro tem[23] не желало вмещать в себя торт). Выбрав самый большой кусок, я, стоя спиной к Гордону, помяла его пальцами, стараясь придать прежнюю форму, и сняла с него собачью шерсть и крошки садовой земли. На тарелке кусок выглядел вполне презентабельно. Я повернулась к гостю и вручила ему угощение. Удовольствие от зрелища Гордона, пожирающего торт, куски и крошки которого Брайан повозил носом по полу, было огромным. Если бы не необходимость поддерживать гармоничные отношения ради дочери, я бы сразу открыла, в чем подвох, как только Гордон прикончил торт. Острота ощущений уступала злорадству Титуса, потчевавшего Тамору блюдом из мяса ее отпрысков[24], но в данных обстоятельствах мне и этого хватило.

— Очень вкусно, — похвалил Гордон. — Все, мне пора. Спешу на свидание. — Он подмигнул.

У меня появилась веская причина быть благодарной этой Миранде без прыщей: первое прощание Гордона с Рейчел прошло куда менее эмоционально, чем могло бы. Расцеловавшись в прихожей, они наскоро обняли друг друга, очень естественно и легко, и Гордон вышел, насвистывая, помахав на прощание.

Рейчел сказала:

— Вы оба кажетесь счастливее, чем раньше. Хорошо бы причина была не в том, что теперь мы живем в разных домах.

— Я знаю, — согласилась я. — Но по-другому уже не получится.

— Миссис Помфрет сказала, что я счастливее голодающих детей Индии, чьи родители продолжают жить вместе.

— Пожалуй, она права.

— Она уже говорила это несколько лет назад, когда я потянула щиколотку, катаясь на роликах.

— Ну это она так проявляет сочувствие.

— Миссис Помфрет разрешила мне не ложиться спать и посмотреть с ней телевизор.

— Вот видишь, — сказала я. — Есть же и компенсации.

— И эта — самая лучшая, — сказала она, опускаясь на колени перед Брайаном. — Не представляю, как стану жить, если он тоже уйдет.

По спине пробежали мурашки. В тоне дочери звучала глубокая убежденность, в связи с чем я заключила, что к делу необходимо отнестись серьезно. Я могу считать волглого паршивца отвратительным, но для Рейчел пес был поистине лапой помощи, протянутой в трудную минуту. Починка изгороди вышла на первый план. Отполированная скрабом кожа Пенелопы Уэбб и невинная повязка с бантиком скрывают железный характер — я знала таких людей. Возможность, что Брайана насильно заберут и усыпят, разбив сердце Рейчел, не на шутку пугала. Насколько я видела, дочь приняла новый образ жизни как данность, с которой волей-неволей приходится мириться, и при отсутствии дальнейших коллизий все обещало наладиться. Бог знает что принес ей этот недоделанный дурачок из Бэттерси — освобождение от части любви, которую Рейчел питала к Гордону и не могла отдать, потому что отца нет рядом? Существо, которое можно жалеть, ибо ему еще хуже, наподобие маленьких голодающих индийцев миссис Помфрет? В любом случае это было хорошо, и это следовало сохранить.

Тем же вечером, когда Рейчел была в ванной, я рассказала ей, что произошло у меня с соседями Уэбб.

— Девочка из вашей школы? — спросила я. — Я ее раньше не видела.

— Нет, она ходит в частную. Между прочим, так нечестно: я уже учусь, а у нее еще неделя каникул!

— В этом и состоит разница между государственной и частной школой. Платишь больше, а времени в ней проводишь меньше.

— А можно мне перейти в частную?

— Разумеется, нет, — ответила я. — А откуда ты столько знаешь о соседке?

— Мы говорили через изгородь. У нее есть кролик.

— Да, — вздохнула я. — Я знаю.

— Она сказала, что ненавидит собак.

— И что ты ответила?

Рейчел недобро засмеялась:

— Сказала, что крольчатина — наше любимое блюдо.

Мне льстит мысль, что остроумие и находчивость дочь унаследовала от меня.

— Она сказала, если наш пес заберется в их сад, они его застрелят. Но они же не имеют права? Или имеют?

— Нет, конечно.

— Но ведь собак убивают, если они кусают людей или овец, так?

— Да, — согласилась я, — но кроликов им кусать не возбраняется.

— Лучше давай как можно быстрее починим изгородь, — сказала дочь.

— Я так и собираюсь.

— И обещай в мое отсутствие присматривать за Брайаном, чтобы с ним ничего не случилось.

Я заверила дочь, что глаз с него не спущу.

Почему, ну почему в качестве замены папочке она не выбрала канарейку? Вариант гораздо более подходящий, учитывая его профессию.

На следующий вечер мне позвонили из резиденции Уэббов. В разговоре миссис Уэбб кратко сообщила, что подала в полицию жалобу о том, что Брайан напал на ее дочь и что лучше нам поскорее избавиться от пса, а то она места не находит от беспокойства. Собрав в кулак все достоинство, которого у меня не много, я ответила, что сожалею, если ее дочь испугалась, но то было всего лишь смешное недоразумение и при условии, что Булстрод перестанет лазить на чужие участки, мир и гармония будут восстановлены. Собеседница с не меньшим достоинством и скрытой угрозой в голосе согласилась. Вскоре после этого Уэббы соорудили в саду проволочный загон, и из окна нашей дальней комнаты было видно, как Булстрод сидит сгорбившись, словно образцовый пасхальный зайчик, или по-идиотски прыгает внутри. Я вздохнула с облегчением: с такими защитными мерами и поправленной изгородью можно спать спокойно. Мне хватало дел на новой должности и прочих мелочей вроде попыток подруг свести меня с мужчинами, совершенно мне не подходящими, так хоть Брайана с Булстродом можно было сбросить со счетов, да и Гордон, кажется, устроил личную жизнь. На ближайшем этапе предстояло научиться поддерживать себя на плаву, и задача не казалась архисложной.

Мистер Харрис оказался человеческой версией Брайана: малоподвижный и с влажными карими глазами, лишенными всякого выражения, кроме случаев, когда ему бросали вызов цифры. Бухгалтеру очень нравилось иметь грудную жабу, он часто говорил о ней в промежутках между минутами, когда в офисе наблюдалась некоторая активность. Я слушала начальника с повышенным вниманием, ибо излюбленная тема содержала забавную мимическую часть, за которой мне нравилось наблюдать: когда сердечный клапан начинал донимать хозяина, мистер Харрис принимался вертеть волоски в правой ноздре двумя пальцами левой руки и не бросал занятия, пока его не отпускало. Полагаю, в ноздре у начальника располагалась зона удовольствий.

На работу я одевалась в высшей степени благопристойно: юбка с джемпером, туфли без каблуков, чуть заметный намек на женственность вроде сережек и шарфа, чтобы избежать однообразия. Инстинктивно выбранная тактика оказалась верной: как позже признался мистер Харрис, моя предшественница, блондинка, была значительно моложе, сильно душилась и держалась раздражающе фамильярно. К тому же она, как казалось мистеру Харрису, проявляла мало внимания к теме его здоровья и, не скрываясь, флиртовала с менеджерами торгового зала.

— И что с ней стало? — спросила я.

— Вышла замуж за начальника по продажам, — грустно ответил он. — И, увольняясь, оставила учетные записи в ужасающем состоянии.

Я сокрушенно поцокала языком.

— Вот-вот, — отозвался бухгалтер и добавил, задержав на мне взгляд влажных глаз: — Именно поэтому я выбрал на эту должность зрелую женщину, способную аккуратно выполнять рабочие обязанности, не отвлекаясь на, э-э-э, подобные штуки. Офисные романы очень подрывают мораль коллектива, вы не находите? — Рука мистера Харриса поднялась к ноздре. — Для меня чрезвычайно важна спокойная атмосфера. Пусть эти, — он отнял руку от ноздри, указав на дверь, которая вела к простым смертным, — хоть в лошадки играют, если иначе не могут, но у себя я хочу и прошу покоя.

— Я здесь для того, чтобы работать, мистер Харрис, — сказала я, подавив странное раздражение определением зрелой женщины, не способной играть в лошадки, и углубилась в проверку счетов. Деньги — вот для чего я здесь нахожусь. Я стерплю все — даже амплуа божьего одуванчика — ради куска хлеба.

Конечно, не обходилось без связей между двумя мирами — «Джарндис и Джарндис» и «Высокотехнологичными компьютеризированными офисными системами»: решительно пресекаемые поползновения брать наш кофе («Конечно, нет, мисс Бреттл») или появление в приоткрытой двери веселого бородатого лица (почему все продавцы компьютеров носят бороды и серые костюмы?), обладатель которого спрашивал: «Слышали последний анекдот?» («Нет, мистер Хардинг, и не горим желанием его услышать»); но сильнее всего мягкую внутреннюю плоть нашего приватного сердца терзали расходные заявки. Бородатые мужчины в серых костюмах бесконечной чередой являлись по вызову мужа с мохнатыми ноздрями, который урезал наглые притязания до нужного размера, испепеляя их лучами своей могучей логики до маленьких кучек золы, и откидывался на стуле, крутя большими пальцами сцепленных ладоней, счастливый и довольный. Ей-богу, со стороны носящих-бороды-и-серые-костюмы было бы нехорошо не пытаться завышать суммы в расходных заявках.

В целом я была вполне довольна новой должностью. Вопреки предсказаниям Джо и Лидии у меня не возникло ни малейшего намека на роман с кем-нибудь из наших чемпионов по программному обеспечению — скорее уж с мистером Харрисом. Признаюсь, меня искушала мысль — мы ведь каждый день сидели напротив друг друга — внезапно прыгнуть на бухгалтера с криком о неутолимой страсти, просто чтобы поглядеть, как он выкрутится, но это была не более чем авторская модификация изготовления бумажных самолетиков с целью убить время. Учитывая стенокардию начальника, мне понадобился бы мистер Поунелл для защиты от обвинения в преднамеренном убийстве. Слава Богу, что, подобно адвокатам, бухгалтеры не умеют читать мысли. Зрелая женщина, утратившая желание играть в лошадки… Мистер Харрис случайно угадал.

Рейчел начала учиться. Мы часто плакали вдвоем перед тем, как ей идти спать, — дочь из-за потери семьи, привычной и желанной, я из-за собственной вины (в болезни нет логики) в том, что нанесла эту рану. Очень часто перед сном Рейчел звонила Гордону, и очень часто его не оказывалось дома — Миранда без прыщей завела с ним оживленный флирт (с нашего единодушного благословения). Когда Рейчел все же удавалось поговорить с отцом, она вешала трубку совершенно расстроенная, плачущая над собой и папочкой — во время нечастых созвонов Гордон без зазрения совести прибеднялся как только мог. Но я не могла обвинить его или запротестовать: по-своему он шел навстречу, и все, что я могла сделать, — утешать Рейчел в тяжелые дни. Филида говорила: время, время и еще раз время, и я свято верила в правоту подруги. Брайан при всех его недостатках, словно нарывный пластырь, вытаскивал наружу чувства, которые иначе дочь таила бы в себе. Слабый, нуждающийся в заботе (хотя последнее шло вразрез с его собственным мнением) пес служил Рейчел точкой приложения сил в разлуке с отцом. Недели шли, и постепенно слезы перед сном стали реже, а воскресные визиты и однообразная ежедневная рутина превратились в установленный и легко принятый порядок.

Рейчел снискала большую популярность, потому что ее мать ходила на работу и появлялась у ворот школы аккуратная и скучная (замечу: дети весьма консервативны в том, что касается родителей, — модные мини-юбки и дурацкие стильные прически, может, и позволяют маме чувствовать себя молодой и модной, но заставляют краснеть ребенка). Мои юбки в складку длиной ниже колена и стянутые в скромный пучок волосы всячески приветствовались, поэтому я отводила душу по выходным. Оставайся у меня хоть малейшая надежда подружиться с Уэббами, ее похоронили бы домашний костюм в горошек и разнообразные эксперименты с гелем для волос. Уик-энды были восхитительны: я принимала сыпавшиеся приглашения с приятным отсутствием отчаяния. Если мы с Джо шли смотреть фильм — я ликовала, если меня приглашали на обед — с удовольствием отправлялась. Однако я не ощущала эмоционального голода, и меня ни разу не посетило искушение подцепить свободного мужчину, случайно оказавшегося рядом.

Ванесса и Макс тоже пригласили меня на один из своих великосветских абсурдизмов. Ванесса даже прислала платье для такого случая.

— Я не могу дважды показываться на людях в одной и той же вещи, — пояснила она по телефону. — Да и цвет гораздо больше пойдет тебе, чем мне. Не хочешь — не надевай, но мне кажется, платье должно тебе понравиться.

Наряд, прибывший на «Даймлере» (!!), вручал мужчина в серой униформе, обратившийся ко мне «мадам» (подобные мелочи все еще производят огромное впечатление). Достав платье из шелковой бумаги, я увидела, что оно ненадеванное. Ванесса никогда не купила бы себе подобную вещь — если не из-за фасона (вельветовый корсаж с предурацкой желтой юбкой из тафты фру-фру), то из-за цвета. Я часто носила желтый, Ванесса — никогда, даже не пыталась. Значит, платье куплено специально для меня. Теперь читатель понимает, что я имела в виду, говоря об удовольствии иметь богатых друзей?

Позвонив Ванессе, я засыпала ее благодарностями. Она не смогла скрыть удовольствия оттого, что платье мне понравилось, а я не стала ставить подругу в неловкое положение сообщением, что распознала новизну подарка. Вместо этого я спросила — лукаво, но с настоящим волнением, — предусмотрен ли для меня красавчик Пол в качестве антуража к прелестному наряду. Последовала пауза, затем Ванесса сказала:

— Я могу это устроить, если хочешь. Или у тебя есть мужчина, с которым ты желаешь прийти?

— Боже мой, нет, — поспешно открестилась я. — Насчет Пола я пошутила. Пожалуйста, не нанимай его снова — на этот раз я могу не устоять.

— Пэтси, — начала Ванесса, — но отчего же, черт побери, нет? Какова причина твоего отказа? Я бы не сказала, что Пол — твой тип мужчины, но отчего же не прыгнуть на него разок…

— Ванесса! — взвизгнула я от шока и удовольствия. — Клянусь, я пошутила!

— Боюсь, что так и есть, — сухо сказала подруга. — Мы пришлем машину к семи тридцати.

— Отлично, — сказала я. — Можно один маленький вопрос?

— Ну?

Я чуяла, что Ванесса что-то замышляет.

— На какое все-таки мероприятие я иду?

— Обед и танцы, — засмеялась Ванесса. — Думай об этом именно так, моя дорогая плебейка.

У меня подкосились ноги.

— Неужели какой-нибудь чертов бал?!

— Ага, это где люди танцуют парами, — резвилась подруга, — но не буду тебя пугать. Я вижу, что тебе еще не до спаривания…

Ванесса может быть весьма вульгарной, когда захочет.

— О Боже, я ни разу не была на балу!

— Что ж, воспринимай это как одну из своих рабочих обязанностей.

— А где состоится… событие?

— Почему бы тебе просто не сесть в машину и не совершить таинственное путешествие?

— Ванесса, — предупреждающе начала я, пытаясь унять дрожь в теле.

— О, ладно, ладно, в Дорчестере, но пусть тебя это не волнует. Клянусь, совершенно домашняя вечеринка. Гости — абсолютно не сливки общества, вот буквально ничего подобного.

Мой голос превратился в писк.

— И-и-и, и-и-и, — пропищала я.

— Кстати, — вспомнила Ванесса, — а туфли у тебя есть?

Это заставило меня опуститься на октаву.

— Нет, но я достану.

— Точно?

— Разумеется, — с достоинством сказала я.

— Что ж, только смотри, чтобы не жали. Тебе придется танцевать.

Потратив трехдневную зарплату на черные замшевые лодочки, я почувствовала себя гораздо лучше, внеся свою лепту в подготовку. До определенного момента человек может пользоваться щедростью друзей, но нужно уметь отстоять свои права, иначе вы превратитесь в амебу. Лидия одолжила мне черную вечернюю сумочку и черную шаль с блестками, несколько сомнительную, но в целом подходящую. Миссис Помфрет сочла, что я выгляжу прелестно, Рейчел сообщила, что у меня слишком высоко открыты ноги, но нельзя же угодить всем, поэтому я пошла как есть.

Жизнь, к всеобщему удовлетворению (есть ли на свете более скучное выражение?), устроилась и вошла в нормальное русло, почти как я мечтала. Рейчел, насколько я видела, не стала ни счастливее, ни несчастнее и вроде бы вполне освоилась с новым положением дел. Постепенно слезы и страхи почти прекратились, и с детским удовольствием дочь смаковала подробности, рассказывая о Миранде, причем совершенно спокойно. Когда Рейчел возвращалась домой и докладывала, куда их водил Гордон, мне иногда казалось, что теперь ему приходится развлекать двух дочек вместо одной. Гордон не роптал, хотя порой выглядел утомленным, однако вероятная причина усталости крылась в сфере, не предполагающей сочувствия, и мне оставалось лишь радоваться за него и Рейчел. Гордон практически сразу прекратил играть со мной в кошки-мышки, и, встречаясь во время передачи дочери с рук на руки, мы держались мило и непринужденно, что безмерно облегчало возвращение Рейчел домой.

Рудольф-Рэндольф звонил пару раз, но с этим я легко справилась и, когда настал уик-энд с Ванессой и Максом, не поехала, очень решительно отказавшись по телефону. Я объяснила, что меня не привлекает оккупация мужчиной по чужому выбору, независимо от того, насколько подходящим его считают. Если (и когда) придет время, что будет еще очень не скоро, я сделаю выбор сама. Платья — пожалуйста, а вот от любовников увольте…

Я была счастлива хлопотать, как пчелка, выполняя рабочие обязанности (с бонусом в виде нескромных фантазий о мистере Харрисе in flagrante[26]), заботиться о Рейчел, встречаться с подругами, украшать дом там и сям и вообще наслаждаться рутиной. Занятость, по моему убеждению, дает ощущение полноты жизни, и уверенность подруг в том, что мне несладко, ей-богу, оскорбляла. Всякий раз, стоило похвастаться своим счастьем, они напускали на себя недоверчиво-проницательный вид — даже разговаривая со мной по телефону, Филли делает многозначительное лицо. Ванда грохотала бесстыжим смехом и, утрируя замечательный мавританский акцент, требовала: «Детка, приезжай-ка к старой Ванде. В наших болотах водятся настоящие большие мужики». Услышав это, я сразу почувствовала себя героиней саги о жизни дикого Юга.

Я бросила попытки объяснить, что чувствую себя, как никогда, цельной и самодостаточной, ибо это звучало очень высокопарно, выдав перл «мы очень счастливы втроем» и лишь затем сообразив, что включила в заявление поганца Брайана, желая разбавить напряжение водой: «втроем» казалось не столь жалким, как «вдвоем». Для меня «вдвоем» звучало совершенно нормально, но других заводило не хуже, чем быка — красная тряпка: все считали, что я на пути к установлению неразрешимо тягостных отношений с дочерью, которая либо всю жизнь будет держаться за мою юбку, либо, не выдержав ига материнской любви, потянется к наркотикам, проституции и партии консерваторов.

— Давай-ка начистоту, — не выдержала я у Лидии, — я — Патрисия, помнишь такую? Не материнская версия мисс Хэвишем[27], а Патрисия Мюррей, мамаша, универсальный прибор в домашнем хозяйстве, вспомнила?

Лидию шутка позабавила меньше, чем я ожидала. Она сухо спросила:

— Ты хоть знаешь, сколько раз упомянула Рейчел за последние полчаса?

Я и в лучшие времена отказывалась отвечать на этот вопрос. Спрашивающий всегда знает правильный ответ, спрашиваемый — никогда, и это всякий раз вызывает сильнейшую депрессию. Депрессия пробудила желание надеть Лидии на голову мусорное ведро, но я ограничилась тем, что осталась при своем мнении. Молча.

Лидия как раз ставила на стол авторскую разновидность спагетти болонезе, щедро сдобренные карри, — довольно вкусный марьяж итальянской и индийской кухни и дежурное блюдо подруги. Должно быть, этим Лидия отдавала дань пристрастиям мужа к континентальной кухне с западным привкусом.

— А ты знаешь, — рискнула отпарировать я, — сколько раз за последние три месяца ты потчевала меня макаронами?

Лидия остолбенела (брать друзей за горло, когда они слишком задирают нос, — единственный способ привести их в чувство). Затем медленно монетка упала.

— Ладно, — сказала она. — Touché[28]. Однако тем не менее…

— Тем не менее — ничего, Лидия. Я счастлива, но не собираюсь жить лишь жизнью своей дочери или даже за нее. Просто в настоящее время я рада побольше общаться с ней и окружать вниманием. Что тут плохого?

— Наверное, ничего, просто тебе всего сорок лет, и это настолько расточительная трата вре…

— Хочешь сказать, будь я старше — скажем, шести десятков, — ты с легкой душой бросила бы меня на произвол безбрачной жизни? Когда женщине дозволяется заявить, что ей не нужен мужчина, чтобы ей поверили? В пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят?

— Ты что-то очень горячишься по этому поводу.

— Приходится! Боже милостивый, Лид, я словно все время подвергаюсь физическому нападению. Каждый рад педалировать ситуацию, чтобы мне по новой лететь замуж. Почему никто не верит, что я и так прекрасно устроилась?

Лидия подняла ладони:

— Ладно, ладно, закрыли тему. Просто все мы всячески стараемся держаться на плаву, оставаться энергичными, привлекательными, немного эксцентричными, несмотря на домашнюю каторгу, а ты интенсивно движешься в прямо противоположном направлении.

— Я сыта по горло характеристиками типа «скучная домохозяйка, лишенная способности играть в лошадки»! Я просто живу, вот и все.

— Вот именно, — сказала Лидия как-то слишком ровно.

— Между прочим, Уэббы не считают меня скучной. Пенелопа отворачивается, встречая меня на улице.

— Неудивительно, — сказала Лидия. — Порой ты выглядишь… э-э-э… странновато. Мало кто ходит субботним утром в «Сейнсбери»[29] с большими голубыми шифоновыми бантами, в кроссовках со стразами и прелестном свитере с надписью: «Я ем динозавров»…

— Вот ты и проговорилась — я вовсе не скучная!

— Мне кажется, это симптом подавленного желания развлечений.

— Я развлекаюсь с тобой. И с Джо. И наедине с собой. Включаю на полную громкость Рода Стюарта, когда Рейчел нет дома, и отрываюсь, как на дискотеке.

— Что ж, — сказала Лидия, критически приподняв брови, что вызвало новый прилив острого желания надеть ей на голову мусорное ведро, — добавить нечего. Больше в жизни интересных дел не осталось.

— Если бы от тебя не требовалась одна услуга, я бы тут же ушла. Не возьмешь Рейчел на ночь в субботу в следующем месяце?

— Смотря какая причина, — ответила подруга. — Если ты собираешься на курсы кройки и шитья в Таунхолл, тогда да. Если что-нибудь более волнующее и сексуальное — вычеркивай меня.

— Ничего сексуального, — сказала я, смеясь, несмотря на колкость. — Гертруда устраивает вечеринку, а уикэнд Рейчел проводит не с Гордоном. Я могу взять ее с собой и уложить спать у Гертруды, но тогда придется будить дочь посреди ночи и везти назад на такси, а она и так последнее время выглядит бледненькой и усталой. Полагаю, сказывается ночное чтение. Я тебе говорила, что Рейчел забросила «Знаменитую пятерку»? Я купила Джуди Блюм, и теперь ее за уши не оттащить. Надо будет подсунуть дочке Полу Данзигер, а затем… — Я подняла глаза.

Лидия смотрела на меня довольно ласково, но насмешливо.

— Пять, — сказала она.

— Пять чего?

— Это пятое упоминание об успехах Рейчел за последние сорок минут.

— Ну и что? — выпятила я подбородок.

— Да так, ничего. Ешь.

— У меня уже был аналогичный разговор с Филидой. Скажи, что плохого в том, чтобы быть заботливой и внимательной матерью?

— Абсолютно ничего.

— Я же иду на эту дурацкую вечеринку!

— Вот именно.

— Я не сижу безвылазно дома, квохча над любимым чадом, света белого не видя!

— Конечно, нет, — с комической серьезностью согласилась Лидия.

— Я была на обеде у тебя, в прошлую среду ходила в театр с Джо. У меня насыщенная жизнь, богатая развлечениями!

— О да, — подтвердила Лидия с таким видом, что меня снова начал искушать призрак мусорного ведра.

— На прошлой неделе в гостях у Верити Смит я тан-це-ва-ла, елки-палки, ты же сама видела!

— Ты танцевала исключительно с мужьями приглашенных…

— Ну и что?

— …проигнорировав беднягу кузена нашей Верити, маявшегося в красном джемпере и соблазнительном одиночестве.

— Я вела с ним светскую беседу.

— О да, говорила с мужчиной об игрушках Рейчел с точки зрения их образовательной ценности и советовалась, покупать дочери компьютер или не стоит.

— Ну и что?

— Без комментариев.

— Он менеджер по маркетингу, работает на компанию, имеющую отношение к игрушкам и программному обеспечению, — отчего же не поговорить на эту тему?

— Пэт!

— Да?

— Из-за тебя у мужика глаза осовели!

— Что поделать, если я ему надоела?

— Ты ведешь себя так с каждым, кто проявляет к тебе хоть малейший интерес. Минуту назад ты была привычной всем нам веселой Пэт, но не успели мы глазом моргнуть, как уже говоришь с незнакомцем о гнидах. Ты внушила себе, что от мужчин нужно отгораживаться барьером из скуки, и всякий раз бессознательно так поступаешь.

— Вовсе нет, я же блистала в Дорчестере!

— И тут же пошла на попятный.

— А я и не собираюсь устраивать специальный крестовый поход с целью поиска замены Гордону или отчима для дочери. Взять хоть Джо — на нее ты не нападаешь, хотя она трахается с каждым, до кого может дотянуться.

— Я не завожу речь о сексе, просто напоминаю, что ты не только мать, но и женщина. Об этом нельзя забывать.

— Женственность не всегда определяется наличием связей с мужчинами, Лидия.

— Я и не утверждаю обратного. Но пока ты не прекратишь всякий раз пугаться, так и будешь болтаться в нереальном мире. Есть дружба, как у нас с тобой, Джо и остальными, а есть иные отношения, затрагивающие другие стороны твоей натуры.

— То есть секс? — уточнила я, зная, что Лидия не то имела в виду. — Смею тебя заверить, он меня не интересует ни в одной букве.

— Нет, не секс, но все до последней мелочи, составляющие твою личность, страсти, в которых ни я, ни Филида, ни другие никогда не признаемся, желания, таящиеся глубоко внутри, которых ты просто боишься.

— Ничего я не боюсь, — заявила я, отмахнувшись от мысли «похоже, леди слишком горячо возражает». — Живу так, как хочу, а не так, как кому-то нравится. Посмотри на Жаклин: безнадежно одинокая баба знакомилась через Интернет, безуспешно отбивала чужих мужей, а теперь кувыркается с новым муженьком, которого мы терпеть не можем, и вот-вот родит. Неужели ты полагаешь, что ее жизнь лучше моей?

— Я считаю, тебе пора прекратить заранее готовить себя к тяжелым испытаниям. В романы надо бросаться очертя голову, но с открытыми глазами. Когда в последний раз ты испытывала наслаждение от прикосновений к коже обнаженного мужчины, а? Когда?

Можно обойтись и без подруг вроде Лидии, Филиды, Гертруды и остальных мымр. Кожа к коже, надо же… Идея внезапно показалась очень эротичной, особенно на кухне, в окружении остывших итальяно-индийских макарон. У меня прикосновения кожи к коже, напомнила я себе, происходят, когда Рейчел по утрам залезает ко мне под одеяло. Я обнимала дочку с совершенной чистотой помыслов, зная, что она нуждается в этом так же, как я, без страха и вопросов, и очень удивилась своему намерению разъесть эту чистоту кислотой опасных мыслей о тайных страстях. Горячая рука Рудольфа-Рэндольфа доказала, что тайные желания во мне действительно наличествуют, но возобладавший здравый смысл напомнил об их чисто биологической природе. Кроме того, перед глазами постоянно находился Брайан — живая иллюстрация того, что любого могут подобрать, а затем выкинуть на улицу. Пес был отличным мементо мори в нашем безмятежном существовании (а еще занозой в заднице и предметом обожания моей дочери, но зацикливаться на этом казалось нецелесообразным, вот я и не зацикливалась).

— Ладно, отправляйся на вечеринку Гертруды и обсуждай там ушную серу. Я присмотрю за Рейчел. Нянчиться с ней всегда одно удовольствие.

Внезапно я схватила Лидию за руку, нащупав ее на столе среди тарелок и приправ, и горячо спросила:

— Но хоть в этом вопросе я веду себя правильно?

Ответом мне были подходяще теплое пожатие и слова:

— Ну конечно…

Отказавшись от секса шесть лет назад, Гертруда утверждала, что у нее камень с души свалился, так что я не волновалась, что ей вдруг придет в голову изображать из себя сватью или сводню. Муж Гертруды, викарий, отличался особой любовью к маленьким мальчикам. Церковь в своей мудрости повернулась к молве глухим ухом, сочтя возможным принести совращенные юные анусы на алтарь славной англиканской религии. Это продолжалось несколько лет, пока Гертруда наконец не высказала мужу все начистоту. Когда викарию предложили пост в безвестной миссии в глуши Малайи, Гертруда отказалась ехать, оставшись с сыновьями в Англии. Божественное правосудие не промедлило, как сказал бы Мильтон: в первые же сутки в Куала-Лумпуре викария приняли за какого-то политика и застрелили в упор те, кого сначала назвали террористами, а затем — уважаемым правительством. Бедняга умер на месте.

— Что означает — не мучился, — пояснила Гертруда. — В отличие от моей жизни с ним…

То был первый и единственный раз, когда я слышала горечь в тоне Гертруды. Неудивительно, что после пережитого подруга потеряла интерес к физической любви.

Она жила, вернее сказать, держала двор в великолепной огромной, с запутанной планировкой, богемной усадьбе в Клэпхеме, о которой риэлтеры непременно сказали бы «сохранившая все черты своего времени», обойдя молчанием подробности вроде «необходимы модернизация и косметический ремонт». Здесь она готовила, смеялась, читала и с удовольствием принимала многочисленных детей, внуков и подруг. Всю свою энергию Гертруда вкладывала в кулинарию. Она создавала шедевры и сама же их поедала. «Мне за шестьдесят, а размер юбки практически тот же самый», — хвасталась она, привычно заправив пряди желтовато-серых волос в постоянно распускающийся пучок. Гертруда ходила по дому в просторных одеяниях собственного изобретения, смахивавших на плащ-палатку, и причудливых старинных шляпах, которые коллекционировала. Однажды она предложила Гордону выпить пунша за знакомство: отпив из бокала, он несколько минут хватал воздух ртом, за что так и не простил хозяйку. Со временем Гертруда стала скорее моей подругой, чем другом семьи, и когда я сообщила, что развожусь, ответила: «Вот и молодец». Она зарабатывала на жизнь написанием поваренных книг, пестревших выражениями вроде «на этом этапе положите еще масла, если хочется» или «добавьте капельку бренди, а затем плесните не скупясь», что делало сборники очень популярными. Максимой Гертруды-повара было Хорошее Качество. «Лучше меньше, да лучше, чем много и кое-как» — так можно резюмировать ее жизненное кредо.

Ее вечеринки не отличались официозом и пышностью, несмотря на размеры дома. Главным деликатесом собраний была еда, стало быть, гостям требовался комфорт. Здесь не привыкли есть стоя, получая тычки локтями и с трудом удерживая на весу тарелку и бокал. В доме было полно мягких стульев, диванов и подушек на полу, тихой камерной музыки (кушайте и общайтесь, но танцевать отправляйтесь в ночной клуб) и прекрасного вина. Гертруда никогда не покупала спиртное — его присылали поставщики, и если старинный рецепт требовал «Шато-Марго», его и пили. После вечеринки у Гертруды гости даже не пытались сесть за руль. По справедливости федерация таксистов задолжала Гертруде медаль за неоценимую помощь в их нелегком деле.

Я с нетерпением ждала, когда пойду к подруге и смогу отдохнуть, не ощущая ни малейшего давления. В одном Лидия была права: где бы я ни оказалась, если в компании был кто-то, кроме близких друзей, расслабиться не удалось. Я стояла на страже самой себя, частью оттого, что разведенную женщину, по старомодным представлениям (от которых я никак не могу отделаться), полагается de rigueur[31] выкрасить в алый цвет, а частью потому, что, несмотря на браваду и радужные надежды, существует огромная разница между желанием развестись и быть разведенной: при посещении любой вечеринки чувствуешь себя так, словно потеряла ногу или руку (правда, больную), и становишься ужасно уязвимой. На выбор наряда у меня уходило несколько часов, как, например, при сборах на вечеринку Верити Смит: пополни я гардероб (признаюсь, весьма скудный) новыми платьями, открывающими колени, все сочли бы себя свидетелями чуда псевдопревращения овцы обратно в ягненка; облачись я в удручающе благопристойные и скромные одеяния, все принялись бы меня жалеть. Однажды я попробовала — так и случилось. Сюзен Шоу даже сказала мужу: «Дэвид, иди и займи Патрисию разговором. У бедняжки такой жалкий вид…» — и это при том, что женщины обычно оберегают спутников жизни от роковых разведенок вроде меня. Невозможность отыскать беспроигрышный вариант (не хотелось становиться второй Мэй Уэст, но и Ширли Темпл[32] подражать желания не было) невольно настраивала на целомудренный лад. В результате для вечеринки Гертруды я выбрала незаменимый и потенциально безопасный резерв — маленькое черное платье, открывающее колени на добрый дюйм, с диковинной сверкающей брошью, которая подошла бы рыцарю ордена Подвязки. В платье я чувствовала себя комфортно и в меру празднично, кроме того — не стану кривить душой, — наряд скрадывал несколько фунтов, набранных после расставания с Гордоном. Я относила последнее на счет морального удовлетворения, но злоязычные подруги утверждали, что это результат сидячей работы и отсутствия развлечений. Я не спорила. Пусть воображают, что мне несладко. Надоело с пеной у рта доказывать обратное.

Я отвела Рейчел к Лидии, чтобы она выпила там чаю, заодно вытащив Брайана на прогулку, а на обратном пути увидела Уэббов — Пенелопу в прелестном темно-синем плаще с пояском и эполетами, чем-то напоминающем школьные пальто, и мистера Уэбба, чьего имени я не знала, смахивавшего на лощеного дельца из Сити в своем сером пальто с бархатным воротником. Они явно собирались на торжественный прием. Уэбб запихивал в багажник «ровера» огромную сумку — видимо, намечался не просто выход, но целый выезд в свет. Оба Уэббы старательно избегали смотреть в мою сторону, и это было прекрасно. Проходя мимо, я услышала вопрос, заданный Пенелопой: «Ты уложил подарок для Элисон?» — и предположила, что они намереваются проведать единственное дитя. Отлично, значит, я смогу включить музыку так громко, как захочу, и от души повопить, не навлекая на себя праведный гнев соседей. Супруги с другой стороны от меня почти не бывали дома, а когда приезжали, молодые, горячие и весьма динамичные, то очень часто поступали точно так же. Стены дрогнули от Рода Стюарта, мои туфли полетели в воздух, и, пока я скакала по дому в диком танце, Брайан произвел траурный выход из жизни, впав в комфортный, но часто нарушаемый собаколептический транс.

— Булстрод! — подзуживала я пса, надеясь, что упоминание о соседском кролике взбодрит его. — Булстрод! Булстрод! Булстрод! — но Брайана ничем не проймешь.

Вечер плавно перетек в дикую, в смысле атмосферных явлений, ночь. Свистел ветер, лил дождь, жалобно шелестели последние листья, сорванные с веток и разметанные шквалом. Я включила музыку погромче. Дочь надежно укрыта у друзей, я знала, что надену, такси ожидалось в восемь. Чего еще желать, в самом деле? Разве что (крайне мимолетное желание), когда придет время, — дружеской руки, которая застегнет мне молнию на платье. Однако помощь никто не предложил, и с молнией я мучилась одна. Когда я уже решила, что справилась с застежкой (у молний имеются раздражающий зубчик и дырочка, причем зубчик так и норовит проделать дыру в ткани, совершенно не собираясь попадать в предназначенное отверстие), раздался стук в дверь. Господи, испугалась я, не иначе призрак Пенелопы. К счастью, это от ветра стукнула створка собачьего лаза, проделанного в кухонной двери. Я пристально вгляделась в темноту. На улице творилось форменное безумие, странно поднимающее настроение: обычно иллюзия оторванности от мира, посещающая нас в бурю и шторм, вызывает чувство тревоги. Даже пес слегка насторожился: черный нос задвигался и полузакрытый глаз утратил коматозное выражение, что в случае с Брайаном можно считать аномально высокой активностью.

Итак, молния снова поехала вверх, зубчик и дырочка наконец-то встретились и застегнулись, леди готова, и — точно вовремя — прибыло такси. Я отправилась в Клэпхем по улицам, продуваемым холодным ветром.

Наверное, моя жизнь может показаться читателю чередой разнообразных вечеринок. Я уже слышу фырканье других одиноких родительниц: «Хм, все-то у нее гладко, но как быть с реальностью? Как насчет бессонных ночей в ожидании телефонного звонка или человеческого голоса — взрослого! — у дверей? Хм! И куда делась столь частая после развода проблема — недостаток средств?»

Ну, в том, что касается последнего, — и у меня случались длительные периоды, когда я едва сводила концы с концами. Добавлю, что государство должно без вопросов и одолжений снабжать любого одинокого родителя бесплатным телевизором, ибо без него в подобной ситуации простые смертные буквально сходят с ума. И видеомагнитофоном тоже — с бесплатным членством в видеопрокате. Но мне повезло: я жила в прекрасном районе, населенном представителями среднего класса, знающими толк в недорогих развлечениях. Забавно, но это и оказалось решением упомянутых материальных затруднений, ибо обеды у подруг, живущих по соседству, или поездки на метро с целью успеть захватить дешевое место в театре обходятся недорого, особенно если вашего единственного ребенка, приученного к дому, может убаюкать даже швабра увязавшейся за вами подруги, чей муж клюет носом над взятой на дом работой. Любому по средствам распить бутылку портвейна «Сейнсбери» вечером за кухонным столом (пусть из-за портвейна вы остались без гроша — облегчение мук одиночества бесценно!). Мне просто очень повезло. А может, дело не только в везении (никогда не забывайте хвалить себя, максимально увеличивая цену на товар самого повышенного спроса — самооценку). Человеку нужны друзья. Значит, необходимо завязывать дружеские отношения. Заводить друзей легко. Сохранять их дьявольски трудно. Никогда, даже в самые черные моменты, не забывайте, что подруги вправе рассчитывать на вашу помощь — сделка должна быть взаимовыгодной. На двадцать частей жалобного нытья добавьте одну часть блеска в глазах, и приятельницы не замедлят появиться. Мои просто житья мне не давали, за что навсегда останусь им благодарна, несмотря на непоколебимую веру девчонок, что единственным моим спасением станет специалист по компьютерным играм из Слоу или труженик интеллектуальной нивы, чистюля и педант с приятным характером, словно созданный специально для меня. Конечно, если вы принадлежите к большинству замученных бытом матерей-одиночек, лишенных возможности жить в ухоженном окультуренном районе, если у вас трое детей младше пяти лет, скудные алименты и старательно отгородившиеся от всего мира соседи — тогда да, вы имеете полное право ворчать. Пусть даже соседи не ведут с вами войну — они могут находиться в аналогичной финансовой пропасти. Портвейн «Сейнсбери» в этом случае трансформируется в пакет чипсов с бокалом «Гиннесса» за столом из клееной фанеры в дешевой забегаловке, а это уже не эффект поднятия настроения. Если душевные терзания все-таки вынуждают вас рискнуть и начать новый роман, цена попытки включает оплату ночной няни и стоимость платья, купленного вместо новых башмаков ребенку, в котором мамаша чувствует себя в силах завоевать мир. Добавьте к этому пару коктейлей в местном ресторане (даже при наличии реальной перспективы зажечь огонь в сердцах и глазах мужчин, оценивших вашу сексуальность), и затея становится невыполнимой. Порой меня бросало в дрожь от благосклонности собственной судьбы: куда ни повернись, везде участие и забота. Окружающие воспринимали меня как социальное животное, а не как парию, которой я на самом деле себя ощущала. Проще всего было бы валяться, как Брайан, отказавшись от погони за призраками, и сомнамбулически грезить о превращении в миссис Помфрет, но светская жизнь, казалось, твердо решила не оставлять меня одну. Честно говоря, не могу сказать, что это совпадало с моими желаниями: иногда человеку вполне хватает пиццы на двоих и милого щебета десятилетней дочери. Вечеринки случались, я на них ходила. Правда, держалась настороженно, но не признаюсь в этом никому, кроме вас.

В романах полагается преодолевать препятствия, а не ворковать о безоблачном счастье (даже эскапистская литература не может обойтись без упоминания о борьбе с трудностями: кто, черт побери, захочет читать о легкой жизни?). Никто никогда бы не узнал о Ромео и Джульетте, получи они родительское благословение. Элизабет и д’Арси стали бы неинтересны, не мучайся они предрассудками, никто не заламывал бы руки над Ахавом с ногой из слоновой кости, если бы Моби Дик сразу сдался и умер[33]. Я же в качестве некоторой компенсации читателю описываю вечеринки.

Между праздниками жизнь протекала самым обыкновенным образом: я смотрела телевизор, пришивала метки с именем Рейчел на школьные вещи, делала покупки в супермаркете, перебрасывалась парой фраз со знакомыми на улице, — но то были обычные незапоминающиеся дела, которые ни на дюйм не продвинут мой рассказ о том, что касается жизни сердца. Так что специально для читателя — вечеринки, веселье, попытки расшевелить Патрисию Мюррей и выманить ее из спокойного, размеренного существования в широкий мир, где, став на одну (содранную) шкуру тоньше после развода с Гордоном, она наступает на те же грабли, двигаясь по замкнутому кругу. Когда жизнь перевернута вверх тормашками, очень трудно оставаться настороже. Это открытие меня совершенно не обрадовало.

Я не видела Гертруду почти год, с тех пор как зашла к ней с известием, что развожусь, — лишь пару раз говорила по телефону. Сперва она была в разъездах, собирая материал для новой поваренной книги, потом я отменила субботний ленч — у Рейчел разболелся живот, однако иногда люди дружат, продолжая с того момента, где остановились, и это прекрасно. В памятный штормовой вечер я подбежала по подъездной дорожке к крыльцу, взъерошенная ветром, и хозяйка сама открыла мне дверь. Она выглядела и говорила в точности как раньше.

— Стало быть, Восточная Европа тебя не изменила, — сказала я, целуя подругу.

— Я стала носить «казаки». — Гертруда подняла огромную ногу из-под пурпурной расписной плащ-палатки и продемонстрировала прекрасные алые сапоги. — И влюбилась в их шапки. — Она протянула руку к заваленному барахлом столу в коридоре, выудила белоснежную кудрявую мерлушковую папаху, нахлобучила ее и немедленно превратилась в славянку.

— Тебе идет, — похвалила я.

— Я знаю, — ухмыльнулась Гертруда.

Выражение ее лица стало оценивающим, когда я сняла плащ и бросила его куда пришлось, однако оценку нельзя было назвать одобрительной.

— Выглядишь аскеткой, Патрисия, — сказала Гертруда. — С тобой все в порядке?

— Конечно, — засмеялась я. — Хотя бывало нелегко. И вовсе я не аскетка, смотри, какая яркая брошка…

— Хм-м-м… — Гертруда критически взглянула на брошь. — Оставь эти штучки членам королевской семьи, им пойдет. Слушай, одолжить тебе шаль? У меня есть потрясающий платок из Ташкента. Из груды одежды подруга выудила нечто восхитительное — старое золото, выцветший розовый, длинная черная бахрома…

— Нет, спасибо, — отказалась я, нисколько не обидевшись. — Я не лажу с шалями и зонтиками. Слишком обременительно. Останусь в чем пришла.

Я снова поцеловала Гертруду и направилась в комнату, но подруга легонько придержала меня за плечо:

— Ты уверена?

Я слегка удивилась.

— А что такое? Разве так уж важно, как я выгляжу?

— Ничего, ничего, — жизнерадостно ответила Гертруда и принялась подталкивать меня по коридору. — Все отлично, и так сойдет.

— Сойдет для чего?

— Ни для чего.

Знакомая интонация под маской приветливости…

Воспротивившись подталкиванию, я повернулась к Гертруде. Глаза блестят ярче обычного? Улыбка слишком радостная? С большим, чем обычно, волнением заталкивает распускающийся пучок волос под смешную папаху? В воздухе ощутимо пахло заговором.

— Гертруда, — вздохнула я от очевидности открытия, — только не ты!

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— Уж не планируешь ли сватать меня за кого-нибудь?

— Сватать? Боже сохрани!

— Ну сводить для здорового секса?

— Я надеялась, ты меня лучше знаешь. — Гертруда снова подпихнула меня, но я во всех смыслах твердо стояла на своем:

— Я тоже надеялась, что знаю.

— Так и есть, дорогая. Входи же, у меня там целая шеренга бургундских вин.

— Там сидит некто, кому шепнули, что я доступна, верно?

— Не стоит говорить об этом так грубо, Пэт.

— Тем не менее…

Подруга коснулась моей щеки, и ее глаза потеряли часть фальшивого блеска, снова став глазами прежней Гертруды.

— Прости неуемную старуху, — сказала она. — Забудь об этом, иди и повеселись. Ни с кем не стану тебя знакомить, чтобы ты не чувствовала, что тобой манипулируют. К тому же половину гостей ты знаешь. У меня просто возникла мысль…

Да, яснее Гертруда высказаться не могла.

Я открыла дверь в большую комнату — вечеринка еще не распространилась по всему дому — и вошла с непонятной уверенностью в неминуемых неприятностях. Полагаю, аналогичные предчувствия одолевали Цезаря насчет мартовских ид.

Вечеринки — кошмарная штука. Вы представления не имеете, кого там можно встретить. С внутренней дрожью — вновь по замкнутому кругу — я вошла в комнату, затылком ощущая дыхание хозяйки.

На нижнем этаже у Гертруды два основных места обитания: комфортно обставленная огромная кухня-подвал, в которой хозяйка проводила большую часть времени и где размещалась вся ее поварская параферналия, и слегка потертые трехкомнатные апартаменты времен короля Эдварда (просто чтобы дать читателю представление о размерах дома). Две просторные дальние комнаты были объединены в залу. Туда-то Гертруда меня и подталкивала.

Из залы застекленные двери вели в довольно запущенный садик, где преобладали лекарственные травы и съедобная зелень. По причине начала декабря и ужасной погоды двери, естественно, были закрыты, но занавески не задернуты, и, проходя через комнату к столику с напитками (не глядя по сторонам и пытаясь казаться беззаботной и приветливо-безразличной, что, как я поняла с некоторым опозданием, было невозможно), краем глаза я видела вспышки молний, освещавшие потеки дождя на оконных стеклах, и угрожающе раскачивающиеся верхушки деревьев. Воздух в комнате казался наэлектризованным, хотя окружающие, похоже, этого не замечали. Может, меня привели в экзальтацию неистовые пляски под Рода Стюарта? Надо было послушать Эльгара[34]…

Не вступая в разговоры, я целеустремленно дошагала до столика с напитками, словно лошадь в шорах, и, очень довольная, налила себе вина. Бокал в руке в подобные моменты производит успокаивающее действие. Вцепившись в ножку хрупкого сосуда, я действительно почувствовала себя намного увереннее. Предстояло восстановить дыхание и выбросить из головы назойливый рефрен «как могла Гертруда, вот уж от кого я никак не ожидала», прежде чем повернуться к собравшимся в зале. Пристальный взгляд в ночную тьму не успокоил — творившееся за окном безобразие казалось полностью созвучным состоянию моей души. Интуиция заговорила в полный голос. Обычно попытки найти мне пару — вечеринка у Верити, ужин у Ванессы и Макса, праздники, устраиваемые по различным поводам, — мало меня трогали, но Гертруда — совсем другое дело, на ее выбор можно смело положиться. Подруга обладала равным умением смешивать ингредиенты изысканных блюд и знакомить подходящих друг другу людей, что неоднократно подтверждалось на вечеринках, ужинах и ленчах. Гертруда настояла на женитьбе своего сына Дэвида, несмотря на кажущееся безумие этого предприятия, и в первый же год после свадьбы Стеффи из пропащей пьяницы превратилась в талантливого дизайнера шляп и прекрасную мать, изумив всех, но не Гертруду (я не сомневалась, что способности Стеффи добавили уверенности ее будущей свекрови). Располагая подобными сведениями, я имела все основания трепетать. С кем бы Гертруда ни замышляла меня свести (что на нее совсем не похоже), вряд ли это окажется владелец компании по производству игрушек из Слоу (непростительная слабость).

В комнате уже собрались человек двадцать, и гости продолжали прибывать. Сжав бокал и поглубже вздохнув, я отвернулась от окна и внимательно разглядывала melee[35], в которой мне предстояло участвовать. В этот момент, в лучших традициях добротного романа, взглянув в глаза незнакомцу, я сразу поняла, что это он. Правильно, подумала я, тебя усадят рядом со мной, и с ужина я уйду с твоим номером телефона. Оглядевшись по сторонам, на другом конце комнаты я заметила Кэрри и Джо — невестку и второго сына Гертруды — и направилась к ним с видом, как я до сих пор льщу себя надеждой, приветливого безразличия.

Очередная беременность Кэрри была мне на руку: на эту тему, если понадобится, можно запросто проговорить весь вечер. Кэрри, эта богиня плодородия, произвела на свет уже четверых. Рожать детей было ее коньком и жизненным предназначением, и она отлично с этим справлялась. В свою очередь, Джо всегда имел забавный вид томящегося жеребца и, похоже, очень радовался своей большой семье. Как и отец, он стал священником. Я порой пытаюсь представить, как проповедники чистой любви к Богу ведут себя в постели. Посещают ли их грязные мысли, как остальное человечество, и что происходит, если они вдруг ощущают возбуждение во время вечерней службы? Джо я знала хорошо, но не настолько близко, чтобы задавать подобные вопросы. Надеялась, что удержусь и сегодня — экзальтация грозила пересилить благоразумие, и хотя Джо — священник весьма либеральных взглядов и не носит «собачьего ошейника», вряд ли подобное интервью придется ему по душе.

Я продефилировала мимо той части комнаты, где стоял вышеупомянутый незнакомец, как мне показалось, с миной дружеского безразличия и подошла к Кэрри, которая обнимала живот обеими руками, сияя одной из самых прелестных своих улыбок.

— Меня затолкают до смерти, — радостно пожаловалась Кэрри, когда мы потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться. В последние недели беременности нельзя не удивляться безукоризненной инженерной выверенности человеческого телосложения. Помнится, я на последних месяцах опускала глаза на свое плодоносное чрево, изумляясь, как это оно не отвалится. Положив руку на ладони Кэрри, я ощутила отчетливые толчки изнутри.

— Опять мальчик? — спросила я. — Или на этот раз эмансипированная девочка?

— Возможно, оба сразу, — ответила Кэрри. — Это близнецы.

— Вот дьявольщина, — вырвалось у меня.

Джо, смеясь, поправил:

— Скорее уж Божий промысел…

— На этот раз мы думаем пригласить в крестные тебя, — мечтательно произнесла Кэрри.

— О, с удовольствием, — сказала я. — Но вы же знаете, я не религиозна.

— Ничего, — утешил Джо. — Вокруг достаточное количество благочестивых христиан, один раз можно и расслабиться. А вдруг нам удастся тебя обратить? Кто знает? Сегодня ты сильно смахиваешь на монахиню — неплохое начало…

— Не стоит, — осадила я его. — Гертруда уже сообщила, что у меня аскетический вид. Я-то считала, что выгляжу исполненной достоинства, как бы на полпути между печалью по поводу окончания брака и оптимизмом насчет одинокого будущего. Ну не совсем одинокого, у меня есть Рейчел, но вы поняли, о чем я говорю. Не могу выразить, как здорово выпутаться из брачных уз… — Я чувствовала, что меня понесло, что я больше убеждаю себя, чем собеседников, но продолжала: — Это против церковных законов, Джо, но, ей-богу, развод — настоящее освобождение. Ни под кого не подстраиваться, самой контролировать свои действия — это прекрасно, замечательно, великолепно… — Оба собеседника улыбались моей горячности. — Извините, — добавила я. — Вряд ли вам интересно слушать выступления на эту тему.

— Нет-нет, продолжай, — заверил Джо. — Приятно услышать что-нибудь позитивное для разнообразия.

— О-ох, — вырвалось у Кэрри. — Опять начади.

Мы немного поговорили о беременности, об остальных детях и на общие темы, не забыв и хозяйку дома.

— Гертруда сменила профессию, — объявила я.

— Никакая новость о матери меня не удивит. Куда она подалась на этот раз?

— По неизвестной мне причине она сделала volte face[36] в своем отношении к радостям одинокой жизни, составляющем одну из основ ее мировоззрения, и пригласила для меня потенциального мужчину.

Джо, обладатель большого подвижного рта, всегда готового к улыбке, и непревзойденного чувства юмора, с трудом сдержал смех:

— Хочешь сказать, он еще не успел стать мужчиной?

Кэрри прыснула.

— Что?!

— Ну раз он всего лишь потенциальный? Парень еще не вступил во взрослую жизнь?

— Ха, ха, ха! Ты отлично понял, что я имею в виду. Где-то в этом зале спрятаны силки, расставленные единственным человеком, у которого я рассчитывала побыть в безопасности от матримониальных ловушек…

Я повернула голову и украдкой бросила взгляд на незнакомца, смотревшего, к счастью, в другую сторону (он разговаривал с группой гостей). Удалось увидеть лишь его шею сзади, которая показалась мне очаровательной. Не знаю, обращаете ли вы внимание на такие вещи. Чистые каштановые волосы, ровно подрезанные чуть выше воротничка, плотно прижатые уши… Широкие плечи, руки засунуты в карманы… Удивительно, что удается столько заметить, особенно если вам это совершенно безразлично.

— Думаю, я угадала, кто это, — сказала я, поворачиваясь к ним. — Стоит у камина, спиной к нам. — Я проследила за взглядом Джо. — Руки в карманах.

— Там трое мужчин спиной к нам, — сказал Джо, по-прежнему сдерживая смех. — Двое из них держат руки в карманах.

— Все равно, я точно знаю, — буркнула я.

— Я тоже, — сообщил Джо, покачиваясь на каблуках и наконец-то издав пару смешков. — Потому что именно мне Гертруда доверила миссию чуть позже вас познакомить — разумеется, тонко и ненавязчиво.

— Только посмей, — взвилась я. — Я повернусь и уйду, если ты это сделаешь! Уму непостижимо, что творится с твоей матерью, — это на нее совсем не похоже.

— Я скажу тебе, в чем дело, — сказала Кэрри, возвращаясь из страны грез, где она, несомненно, уже благополучно покормила грудью двух младенцев и собрала пазл для старших деток.

— В чем же?

— Гертруда влюблена.

Бывают моменты, когда лишь молчание может выразить глубину чувств. Я застыла, утратив дар речи от шока и, как вскоре поняла, от ощущения, что меня предали. До той минуты я не понимала, насколько важен для меня пример Гертруды. Они с миссис Помфрет служили образцом безусловно успешных незамужних глав семей. Господи, если в следующий визит миссис Помфрет приведет юного пажа-любовника, мне останется только застрелиться.

— Оглушает, правда? — усмехнулся Джо с дьявольским весельем в глазах. — Но посмотри на нее: видишь, как она счастлива?

Я посмотрела. Гертруда стояла в дверях с подносом разнообразных вкусностей, а рядом обретался очень невысокий мужчина с густейшей копной белых волос и маленькой козлиной бородкой. Рукой он обвивал, как мог, ее необъятную талию, а Гертруда — другого слова не подберу — жеманилась.

— Они встретились на пыльной дороге возле села Карачи, когда мать собирала материал для новой книги. Он пишет о храмах и ритуалах, бесстрашная и очень целеустремленная натура, как заявила нам Гертруда. К тому же у него отменный аппетит.

— Куда ему деваться, — ляпнула я и без всякой задней мысли обратилась к Джо: — Они что, и спят вместе?

— Ц-ц-ц, — покачал головой Джо. — Задавать такой вопрос человеку в сутане…

— Так спят или нет?

— Ну можно сформулировать так, что он не всегда уходит ночевать домой.

Ко мне вернулась малая толика здравого смысла.

— О Господи, — спохватилась я, — прости, я не должна спрашивать, тем более у сына о матери. Пожалуйста…

— Да с чего мне возражать, черт побери? Надеюсь, у них все на мази. Я имею в виду, — в голосе Джо появились нотки, не имеющие ничего общего с христианским целомудрием, — это же самое лучшее чувство между двумя людьми, верно?

И он легонько стиснул Кэрри за плечико.

— Не знаю, — резко ответила я. — Мой бокал пуст. Если нетрудно, не мог бы ты…

Джо взял бокал. Я смотрела, как Гертруда идет в нашу с Кэрри сторону с храмово-ритуальным писателем на буксире.

— Выглядишь какой-то колючей, — сказала она, предлагая поднос с угощением. — Мой сын пытался тебя обращать?

— В некотором роде, — согласилась я, улыбаясь как могла широко, и взяла крошечный кусочек, который, полагаю, был очень вкусным и который я так и не попробовала. — Отчасти Джо это удалось.

Алекс оказался парнем что надо, и, несмотря на попытки его невзлюбить, это оказалось невозможным. Они с Гертрудой наслаждались обществом друг друга, и когда она наклонилась ко мне и прошептала: «Если бы я знала, что может быть вот так, много лет назад…» — у обиды за мнимое предательство появился привкус радости за нее и безмерного сочувствия к себе. Я внезапно почувствовала себя страшно одинокой в переполненном людьми зале. Здесь были раздражавшие меня молодые романтики Дарби и Джоан, Кэрри с Джо, улыбавшиеся совершенно одинаково, множество других гостей, все как один по двое. И я, одна как перст. Разбушевавшаяся непогода делу не помогла: атмосфера как снаружи, так и внутри по-прежнему оставалась наэлектризованной, для разрядки требовалось нечто оглушительное и хриплое, но лишь тихая нежная музыка Моцарта ласкала слух собравшихся.

Каким-то образом мне все же удалось немного расслабиться и пообщаться с гостями в течение следующего часа, а также поесть и выпить вина, не маяча перед глазами упомянутого незнакомца. Но когда в переполненной кухне, возле края стола, где красовался пудинг, я запустила руку в корзину с флорентинками и зачем-то подняла глаза, он оказался тут как тут. Накладывал себе мягких рассыпчатых дольчелатто.

— Эта еда, — сказал незнакомец, когда ему удалось положить лакомство на тарелку, не уронив, — самая лучшая вещь после секса.

— Хоть вы не начинайте, — нервно сказала я. — Секса мне на сегодня достаточно!

Гость воззрился на меня с веселым удивлением.

— Неужели? — заинтересовался он. — Интересное признание незнакомому человеку…

И я, редко уступающая в словесных баталиях, не нашлась что ответить. Даже не снизошла до объяснения, что он меня неправильно понял. Ну почему я сказала такую глупость?

Почему?

Тут подоспел Джо.

— Виктор! — сказал он. — И Пэт! Как чудесно!

Виктор?! Бр-р-р!

Джо влез между нами и положил себе на тарелку каких-то лакомств.

— Значит, уже познакомились. Отлично, а то вы у меня в списке тех, кого нужно представить друг другу. — Он подмигнул мне поверх бутерброда с гусиным паштетом, и я внезапно ощутила необъяснимое желание врезать ему по носу.

— Да, — любезно ответила я, — мы познакомились.

И попыталась испепелить Джо взглядом.

— Нашу вечеринку, — начал Джо, — следует немного оживить. У меня наверху старые записи…

— О-о-о, — простонал Виктор. — Только не ставь «Битлов». Все эти «помни шестидесятые» настолько на любителя…

По лицу Джо стало ясно, что именно это он и собирался ставить.

— А что ты предлагаешь? — выпятил он подбородок.

Виктор пожал плечами.

— Ну, может, «Крим» или Дилана.

— Ты же не станешь танцевать под Дилана!

— Рода Стюарта, — предложила я. — Я часто танцую под Стюарта.

Оба собеседника уставились на меня со странным выражением: надеюсь, это было восхищение, но не исключено, что и недоверчивое удивление. Пытаясь пережить их реакцию, я вдруг почувствовала, что меня ведут к дивану и креслам короля эпохи Эдварда, где расположились несколько гостей. Здесь Джо испарился, оставив меня с Виктором.

Начался светский разговор, этот ужасный обычай.

— Вы тоже священник? — поинтересовалась я, стараясь не поперхнуться: из трех флорентинок, которые я держала в руке, две безобразно растаяли, и я как раз пыталась изящно разжевать третью.

— Нет, — ответил он, управляясь со своим сыром гораздо грациознее, чем я с бисквитами. — Я адвокат.

— Откуда вы знаете Гертруду? — Я умею плести кружево любезностей хоть целый вечер и выглядеть не намного глупее осла.

— Она училась в школе вместе с моей матерью.

— Которая…

— Умерла.

Я пожалела, что проявила излишнее любопытство. Теперь придется выражать сочувствие.

— Простите, ради Бога, — сказала я.

— Ничего. Я был тогда совсем ребенком.

— A-а. Хм… — Что говорить теперь? — Странно, что мы не встречались раньше. Я много лет знаю Гертруду и…

— Ничего удивительного, — отозвался он. — Я вернулся в Лондон всего год назад, раньше жил в Лервике.

— А что, в Лервике нужны адвокаты?

— Еще бы! Жутко криминальный народ эти шотландцы…

В своем экзальтированном состоянии я поверила бы, заяви собеседник, что овсянку делают из гусиного помета.

— Правда? — поразилась я.

Естественно, он засмеялся:

— Я пошутил. Мой дом в Лервике, а работал я на материке. Шотландские законы — очень занимательная штука, намного разумнее английских.

— Правда? — повторила я (какое полезное слово!), снова почувствовав под ногами твердую почву, хотя оба сообщения оставили меня совершенно безразличной. — Как интересно! Расскажите подробнее!

— Господи, нет, — рассмеялся он. — Меньше всего мне хочется выступать в роли рассказчика. Позвольте лучше представить вас собравшимся. Вы с кем-нибудь уже знакомы?

Я окинула беглым взглядом шесть или около того гостей. Одного-двух я встречала прежде и кивнула им в знак приветствия, остальные оказались незнакомцами, все примерно моего возраста, окруженные той располагающей свежей и здоровой аурой представителей среднего класса, какая бывает у архитекторов, учителей — в общем, людей, имеющих отношение к творчеству. Собравшиеся явно не принадлежали к касте деловых людей. Биржевых брокеров и финансистов сразу узнаешь даже в выходных костюмах: они выделяются из толпы, как больной палец на руке, у них голодный острый взгляд, они не умеют стоять спокойно — сразу начинают дергаться. Здесь же чувствовалось, что все принадлежат к одной среде и как нельзя более довольны компанией. Любители Четвертого канала и старые члены Гринписа, предположила я, не имеющие отношения к производству игрушек. Вряд ли хоть один из них вообще когда-либо бывал в Слоу.

— Нет, никого не знаю, — призналась я.

Виктор непринужденно взял меня под руку и повел знакомиться. Сосредоточившись на исследовании собственной реакции на интимность его жеста, я не смогла запомнить все имена. Кажется, женщину с красивым, как цветок, лицом и копной светлых кудрей зовут Рут, а мужчина рядом — ее муж. Они перебрасывались шутками, когда Виктор произнес: «А это Роланд». Я всегда очень любила это имя — ну там «Песнь о Роланде» и тому подобное. Мне удалось пробормотать что-то об этом, и Роланд поблагодарил меня, весело улыбнувшись. Любуясь прекрасной улыбкой и красивыми светло-голубыми глазами, я нашла его неотразимым. Захотелось сказать, что они с женой составляют прелестную пару, но я воздержалась. Виктор продолжал знакомить меня с собравшимися: помню Джона с Джульеттой и еще одну супружескую пару. Мы немного поболтали, как делают только что представленные друг другу люди, и группа произвольно распалась на две: одна продолжила разговор о постмодернистской архитектуре, другая — Виктор, Рут, Роланд и я — обсуждала неизбежность наступления бездуховной компьютерной эры. Вопреки ожиданиям беседа оказалась весьма занимательной, и я благодаря мистеру Харрису и К° смогла принять в ней активное участие. Ко мне начала возвращаться уверенность, намерение казаться холодной и неприступной растаяло без следа. Я успела забыть, как приятно знакомиться, как чудесно выглядеть чистой страницей и заполнять чистые страницы новых друзей. Поглощенная этим, я спохватилась, что ни разу не упомянула Рейчел в разговоре, и поняла, что Лидия была права, хотя ни за что ей в этом не признаюсь.

Виктор оказался не лишен остроумия, весел и мил, но — какое облегчение! — я не испытывала ни малейшего frisson[37]. Ни волнения, ни искорки — ничего, кроме самого общего интереса. Эх, Гертруда, подумала я, в этот раз ты сильно промахнулась…

Несомненно, Рут, Роланд и Виктор были близкими приятелями — об этом свидетельствовали нескромные шутки и дружеские прикосновения, которые возможны только между давними знакомыми. Рут, флорист по специальности, рассказала компании дежурную историю о том, как составляла серию цветочных композиций для ирландских политиков в палате общин, и после проверки охраной изящные аранжировки, как она метко выразилась, выглядели «перетрахнутыми». Виктор, не скрываясь, смачно поцеловал ее в губы, наказав не ругаться. Я смотрела, как Роланд отнесется к такой фамильярности, но того это, похоже, совершенно не заботило — он даже улыбнулся. Рут тоже не выглядела смущенной, и я рискнула снова подвести разговор к тому, почему я люблю имя Роланд. Тезка рыцаря галантно ответил, что ему тоже очень нравится «Песнь», и процитировал отрывок, где герой демонстрирует верность, храбрость и похвальную честность. Я всегда восхищалась людьми, способными цитировать литературное произведение — мне это было недоступно, и, как ни странно, в тот момент ощутила тепло в области пупка, что, учитывая обстоятельства, было совершенно неуместно.

Желая заглушить это ощущение, я весьма неискренне восхитилась тем, как хорошо сочетаются имена Рут и Роланд.

— Хм, — сказал Роланд. — Да, пожалуй, что-то есть в раскатистых «эр». Нас много лет называют Роллс и Ройс. — И он с любовью взглянул на жену.

— Как мило, — сказала я с преувеличенным энтузиазмом. Обмен любящими взглядами у столь красивой пары должен умилять, но я ничего подобного не почувствовала. Послав пупку команду по возможности прекратить завязываться в узел, я сменила тему. — Вы тоже занимаетесь юриспруденцией? — спросила я, но ответа не услышала, ибо произошло нечто из ряда вон выходящее: кухня Гертруды ритмично завибрировала в такт музыке — о нет, пощадите, подумала я — Рода Стюарта, доносившейся из гостиной. На секунду я решила, что схожу с ума: обычно эти стены слышали Моцарта, Шопена, однажды летом во время ленча — джаз «Клуба Квинтет», но такое!

— Ну что ж, — сказал Виктор, — похоже, мы наконец-то можем потанцевать.

Появился Джо с самым лукавым видом.

— Когда мать влюблена, — сказал он, — с рук сойдет даже убийство. Нужно действовать, пока она не очнулась от розовых грез и не поняла, чтО я поставил. Рут, — он протянул руку, — потанцуем? Кэрри решительно заявила, что в этот раз посидит.

И они пошли танцевать.

Я застыла с открытым ртом — все происходящее казалось совершенно нереальным, но очнулась, увидев протянутую мне руку Виктора и услышав:

— Можно вас пригласить?..

Не найдя веской причины для отказа, я согласилась. Виктор был настолько любезен, что не заметил липкого шоколада, которым я измазала его ладонь. Мы последовали за Рут и Джо.

Почему-то я оглянулась на дверь, ведущую в кухню, и увидела Роланда, наблюдавшего за танцующими. Область пупка снова начала пульсировать. Оп-па-па, подумала я.

Виктор оказался хорошим танцором. Во время танца он сказал:

— Это платье не сочетается с вашей любовью к такой музыке.

— Вот как? — фыркнула я, одергивая юбку, неприлично задравшуюся от энергичных движений. Рядом в обнимку переваливались Гертруда с Алеком — зрелище из разряда экстраординарных. — Я же говорила, что часто танцую дома.

— А где ваш дом?

Я сказала.

— Да-да, — сказал Виктор, словно его внезапно осенило. — Гертруда говорила мне о вас. Вы только что развелись, и у вас маленькая дочь.

— Верно, — сказала я, подумав: ты отлично все это знаешь, а мое платье — траур по напрасно потраченным усилиям.

Пуф, пуф, пуф.

— Неприятное дело развод, — сказал он. — Не хотел бы я оказаться в таком положении.

— Что ж, не попадайте в ситуацию, в которой это может произойти, — огрызнулась я. — Я больше никогда не рискну.

— Беда в том, что этого нельзя знать наверняка, правда? — невинно спросил Виктор.

— Нужно просто держаться настороже. — И я показала, как именно: округлила глаза и пофыркала с самым неприступным видом. Мы продолжили танцевать.

Гертруда помахала нам поверх головы Алека изрядно помятой белой папахой. Я кивнула в ответ. Предательница, подумала я. Хорошая задумка и отличное исполнение, однако — не то. Кавалер неплохой, но можешь оставить его себе.

Возле камина Рут и Джо выделывали дикие коленца. Рут отличалась миниатюрным сложением, и Джо крутил и перекидывал партнершу через себя в совершенно неблагочестивой манере. Кэрри поддерживала живот, стоя в стороне у стола с напитками, спиной к французским дверям, и нежно улыбалась, оставаясь островком спокойствия на фоне разбушевавшегося дождя и ветра. Отвернувшись, чтобы не видеть непогоды, я заплясала еще энергичнее. Забывшись, я могу танцевать довольно хорошо, а поскольку сейчас мне не нужно было заботиться о впечатлении, которое я производила — чем хуже, тем лучше, — то я отдалась танцу, позабыв обо всем.

Мы протанцевали примерно две с половиной песни, которые я хорошо знала и могла подобрать под них движения, пресекая поползновения Виктора углубить знакомство, фыркая и отвечая односложно. В целом я неплохо развлекалась, когда рядом неожиданно возникла Рут со словами:

— Жаль Роланда, подпирает косяк один-одинешенек.

— Ну так потанцуй с ним сама, — предложил Виктор. — Мне хорошо с Патрисией. Давай-давай, вали. — Он довольно засмеялся и, взяв меня повыше локтя, привлек к себе.

— Ладно, придется, — улыбнулась Рут. — Думала пройтись с тобой разок под музыку. — Отходя, она добавила: — Мы с Ро не очень хорошо танцуем в паре — он вечно наступает мне на ноги…

Внутри меня что-то щелкнуло. Отметив вопиющую нелояльность Рут, я сообразила, что мы с Виктором танцуем уже достаточно долго. Мне не хотелось, чтобы он что-то возомнил.

— Я приглашу Роланда, — предложила я. — Идет?

— Прекрасно, — сказала она, положив маленькую ручку Виктору на плечо и сразу отвернувшись от меня. — Давай, горилла, покажи, на что ты способен!

Господи, подумала я, ну и слова. Я посмотрела на открытую дверь в кухню. Ах ты, глупая, глупая женушка… Я и мой покалывающий пупок знаем, кого предпочесть. Ну и поделом тебе, чуть не сказала я вслух. Виктор театрально развел руками в знак сожаления, что приходится меня отпускать, и начал танцевать с Рут, а я направилась к Роланду.

— Потанцуем? — предложила я, думая: какого черта, почему бы не позволить себе смелый флирт? У меня много лет ничего такого не было. Кстати, это еще одно занятие, в котором я отлично себя зарекомендовала.

— Охотно, — жизнерадостно ответил тот (Роланд был очень улыбчивым), ставя бокал. Моя рука, предусмотрительно отмытая от шоколада, коснулась его ладони, и мы начали танцевать.

Гертруда помахала снова, еще веселее, и я помахала в ответ с не меньшим энтузиазмом. Ее бедра, словно галеон, раскачивались в надежной гавани неподвижных рук Алека. О Гертруда, подумала я, каких дур это из нас делает…

К тому времени, когда мы с Роландом наконец добрались до пятачка, где было посвободнее, темп музыки совершенно изменился, и мы застыли друг напротив друга, не зная, куда девать руки. Зазвучала медленная песня, начинающаяся словами «Первая рана — самая глубокая» — о человеке, потерявшем любовь и ищущем новую, что совершенно не соответствовало моему тогдашнему настроению.

— Можем эту переждать, — сказала я. — Дождемся чего-нибудь повеселее.

Роланд, пожав плечами, возразил:

— Отчего же?

У меня не нашлось ответа.

Возникла довольно щекотливая ситуация, когда недавним незнакомцам приходится преодолевать сдержанность и заключать друг друга в то, что можно охарактеризовать лишь как интимные объятия, даже если между танцующими сохраняется символическое расстояние. Неудивительно, что в викторианскую эпоху вальс был под запретом. Я подумала: не можем же мы до бесконечности топтаться друг перед другом, как петухи перед дракой, и решилась, напомнив себе, что это обычный ритуал вечеринок и абсолютно в порядке вещей. Я перестала переминаться, Роланд тоже остановился, и пришлось чем-то заняться.

Во время медленного танца с представителем противоположного пола можно либо двигаться, легко положив руки на плечи партнера и сохраняя дистанцию, — в этом случае вам придется смотреть друг другу в глаза или заработать косоглазие, избегая это делать, либо прижаться теснее, но тогда возникает проблема, куда девать лицо. Если женщина, как чаще бывает в результате эволюции полов, меньше ростом, ей приходится танцевать, приплюснув физиономию к теплой груди или плечу партнера, который восхитительно (или противно, если кавалер вам не нравится, что, признаюсь, не было моей эмоциональной доминантой) зарывается лицом в волосы дамы или прижимается щекой где-то в районе уха. Мы остановились на облегченной версии последнего варианта, найдя пристойный компромисс, умудряясь перебрасываться отрывистыми репликами (какие вкусные флорентинки, какая ужасная буря и тому подобное). Раз я не разбиваю семью и не ищу ничего романтического или сексуального, помимо медленного танца, значит, вправе наслаждаться последним без всякого чувства вины. В конце концов, у меня есть благословение его жены. Так я и сделала, и то, что началось с руки Роланда на моей талии, опасно росло и ширилось в душе. Я двигалась очень плавно, словно в мышцы налили некую жидкость. Все нормально, Патрисия, повторяла я себе, закрыв глаза и сосредоточившись на восхитительном танце. Совершенно нормально оказаться (ненадолго, что вы, в самом деле) в кольце прекрасных рук, вдыхать запах кожи, порой доносящийся из-под рубашки, — после горячего тоста с маслом это, должно быть, самый лучший из запахов.

И тут — о Господи! — музыка внезапно оборвалась, и свет погас. Полсекунды мы стояли неподвижно. Роланд легонько сжал мою талию, отпустил и велел командирским тоном:

— Оставайтесь здесь.

Не видя ни зги, я подчинилась. Вокруг росли смятение и шум. Стоя в полнейшей темноте под градом случайных толчков, я чувствовала сильнейшее сожаление оттого, что танец закончился. Мне было обидно почти до слез…

Гертруда зажгла свечу и высоко подняла ее над головой. Гости замерли, как кролики при свете факела, оставаясь в причудливых позах, в которых оборвавшаяся музыка застала их две минуты назад. Алек загораживал руками Кэрри, а Рут, совсем как я, оказалась посреди комнаты, предположительно там, где ее оставил партнер. Она улыбнулась мне, и я вновь заметила, что Рут на редкость красива, миниатюрна и прелестно сложена. Я отвернулась.

Кто-то спросил слегка язвительно:

— Это часть программы, Гертруда?

— Конечно, нет, — отозвалась хозяйка. — Наверное, перегорели пробки. Должно быть, гроза виновата. Джо сейчас проверяет счетчик… Я принесу еще свеч. Кстати, — счастливым голосом сказала Гертруда, — праздник надо было устроить при свечах. Как прекрасно все мы выглядим в этом освещении!

Бросив взгляд на Рут, я услышала собственное бормотание:

— О да, черт бы нас побрал…

— Простите? — вежливо переспросил кто-то за моей спиной.

Я потрясла головой. Что со мной происходит? Стою в переполненной комнате, бормоча себе под нос. Приди в себя, девочка.

— Простите? — не мог угомониться вежливый незнакомец.

— Ничего, ничего, — весело ответила я. — Я молюсь, вот и все.

Рут подошла ко мне.

— Обидно, — лукаво пожаловалась она. — Только вошла во вкус…

Я хотела было горячо с ней согласиться, но вспомнила, что обнималась с ее мужем. Интересно, они с Виктором тоже развлекались подобным образом? Я ощутила острую неприязнь к собеседнице и одновременно странное удовлетворение.

Наши достойные партнеры вновь оказались рядом.

— Уличные фонари тоже погасли, — сообщил Виктор. — Не знаю, принадлежит ли вон та «БМВ» кому-то из присутствующих, но на машину упало дерево.

Вопль, от которого кровь застыла в жилах, прорезал воздух, и кто-то опрометью бросился в ночь.

Роланд спросил:

— Кто хочет еще выпить?

— Мне — только сок, — сказала Рут.

— Мне тоже, — сказал он. — Я за рулем.

Я невольно отметила, что Роланд — абсолютная противоположность Гордону: не только намного красивее, но и гораздо ответственнее в отношении спиртного, к тому же полон других достоинств… Почему, ну почему я лезу сравнивать? Жалкий человечишка. Отвернувшись к Виктору, я пожалела, что не могу подобрать слов для беседы. Неплохо сблизиться с таким мужчиной в физиологическом смысле, но вот общаться… Ничего не приходило в голову.

Виктор потер руки и весело посмотрел на меня.

— А вот я не за рулем, — сказал он. — Поэтому выпью. Пожалуй, пива…

Я вздохнула с облегчением. У меня были подозрения, что позже Виктор предложит подвезти меня домой; теперь такая вероятность исключалась. Да, вот так мыслит женщина в подобной ситуации. Конечно, весьма самонадеянно предсказывать развитие событий, но в половине случаев вы просто вынуждены это делать. После заявления Виктора я расслабилась.

— А вы? — продолжал он. — За рулем?

— Нет, я приехала и уеду на такси, — очень твердо ответила я. — Кстати, — я сощурилась, взглянув на часы, — мне пора.

— О, побудьте еще, — попросила Рут. — Или вам нужно возвращаться к дочери?

— Нет, она у друзей.

— Вот вы и попались, — мягко сказал Роланд. — Значит, ничто не мешает вам остаться и выпить — бургундское просто изумительное.

— Почему бы тебе не принести даме вина, — сказал Виктор, — вместо того, чтобы стоять столбом?

— Иду, — отозвался Роланд. — Никуда отсюда не исчезайте. — Он ткнул в меня пальцем. Мне захотелось этот палец откусить.

— Итак, — начала я тоном счастливой матери, — у вас есть дети? У меня дочка, ей десять лет. — Заговорив о Рейчел, я ожидала прилива красноречия, но этого почему-то не случилось.

— Э-э… Нет, — ответила Рут.

— Господи, — поразился Виктор, — должно быть, вы стали мамой в очень юном возрасте.

— Это свечи, — отпарировала я. — Плохо видно морщины.

— Отвали, Виктор, — сказала Рут и снова начала мне нравиться.

— Хорошо, — не стал спорить тот. — Пойду погляжу, что творится снаружи.

— Давай, — благодушно согласилась она.

Когда Виктор ушел, Рут сказала:

— Если ей десять, вы, наверное, уже не помните, что такое младенец и все прочее…

— О нет, — возразила я. — Это не забывается…

Она потупила прелестные глазки. Сердце упало, словно последовав за ее взглядом, и долго не желало подниматься, даже когда Рут снова посмотрела на меня. Я догадалась, что сейчас последует, и не хотела этого слышать.

— Вообще-то, — начала она неловко, — я беременна, и, ну то есть я очень счастлива, просто все случилось не по плану. — Рут жалко засмеялась. — Трудно совмещать воспитание ребенка с карьерой и всем остальным? Большинство наших друзей не имеют детей. Я уже говорила с Кэрри… — Рут посмотрела в потолок. — Но мне это не помогло.

— И не поможет, — сказала я. — В принципе совет такой… — Собственная ужасная история пронеслась перед глазами. — Постарайтесь сохранить жизнь и вашему браку, и вашему ребенку. Если получится, значит, вам по плечу практически все на свете. Я сделала ошибку, упустив один из аспектов, поэтому я в разводе.

— Он — хороший муж, — с чувством сказала Рут. — И я очень его люблю. Просто он, кажется, вообразил, что все произойдет само собой. Такой оптимист…

— Вот как? — спросила я с самым непринужденным видом, какой только смогла изобразить. — Ну ему не рожать, верно?

— Вот именно, — сказала Рут. — Это я ему и повторяю…

Мы продолжали беседу (я — довольно неуклюже), пока не вернулся оживленный Роланд, держа бокалы с вином.

Рут выпроводила его, сказав:

— Отнеси Виктору на улицу, ладно, Ро?

Как хорошо выдрессированный муж, он молча подчинился.

Лидия могла бы мной гордиться. Менее всего мне в тот момент хотелось обсуждать излюбленную прежде детскую тему.

Однако, зная порядок, я продолжала:

— У вас появилась тошнота по утрам?

— О нет, — ответила Рут, округлив глаза. — Чувствую себя отлично в любое время дня.

— Вы и выглядите отлично, — процедила я сквозь зубы. Где-то в носу задержался запах кожи ее мужа, доносившийся сквозь рубашку.

Рут потупила глазки и почти прошептала:

— И еще одно…

— Да?

— Я все время чувствую себя такой сексуальной, просто каждую минуту хочу…

— Вот как? — чопорно осведомилась я. — Рада за вас. — Вытащив платок, я как следует высморкалась, желая избавиться от осевшего запаха, залпом выпила вино и сказала: — Пойду поищу Гертруду и вызову такси.

— А где вы живете?

Я назвала свой адрес.

— Почему бы Роланду не отвезти вас домой? Он не станет возражать.

Я накрыла ладонью ее красивую маленькую ручку, подумав: эх ты, наивная малышка…

— Пожалуй, я все-таки предпочту такси… Но спасибо за предложение.

Я поспешила отойти. Щеки горели от стыда, желания и выпитого вина. Наткнувшись неузнанной на Роланда с Виктором в освещенном свечами коридоре, я не остановилась, хотя Виктор сказал: «Эй! Осторожней!», подхватив меня под руку, и кинулась на кухне к телефону.

Там оказались Гертруда с Алеком, кушавшие в компании нескольких таких же голубиных душ. Я не могла проглотить ни кусочка, мечтая выбраться отсюда как можно скорее.

— Попробуй хрустящее печенье с бренди, — сказала Гертруда. — Если уж я его хвалю, значит, и вправду очень удалось.

— Нет, спасибо, — отозвалась я. — Можно позвонить? Хочу вызвать такси.

— Обязательно уже уезжать? Сейчас только полночь. Я думала, романтическая атмосфера при свечах позволит всем расслабиться. Алек предлагает сыграть в убийство в темноте. — Она хихикнула, как школьница, и я отчетливо разглядела, как Алек лизнул ее в ухо. Отвратительный старческий вздор, чуть не сказала я.

— Да вот, понимаете ли, нянька… — нехотя пояснила я. Мне совершенно не хотелось разговаривать.

Я набрала номер вызова такси.

— Очень жаль, — ответили в трубке, причем в голосе не ощущалось сожаления, — но машин нет.

— Что?

— Гроза виновата — все в панике. Свободных машин не осталось, — радостно поделился голос.

Я положила трубку.

— Гертруда, у тебя есть телефоны служб заказа такси?

Отклеив себя от Алека, Гертруда торжественно поплыла ко мне. Наклонившись, чтобы достать телефонный справочник Томпсона из ближайшего буфета, она негромко проговорила:

— А зачем ехать? Он же тебе очень понравился, — она выпрямилась, вручила мне книгу и улыбнулась русалочьей улыбкой, — насколько я разглядела.

Я взяла справочник.

— Удивляюсь, как ты вообще что-то заметила — в твоем-то состоянии.

— Ой, сколько надменности! — засмеялась Гертруда. — Какой же ты ребенок…

— Ты тоже, — проворчала я, роясь в справочнике. Тут же меня охватило раскаяние: — Я не имела в виду… Я рада, что ты счастлива.

— Ничуть, — сказала она, разворачиваясь мощным корпусом в направлении своего счастья и подмигнув мне самым раздражающим образом. — Что еще важнее, — Гертруда приложила палец к губам и понизила голос, — нам не нужно волноваться о презервативах. Я столько могу порассказать о пожилых любовниках…

Ха, подумала я. Ха-ха.

Свободных такси не оказалось — той ночью их, видимо, не существовало в природе. Я решила проглотить собственную гордость и попросить Джо и Кэрри сделать огромный крюк и подбросить меня домой. Вернувшись в залу, где происходила вечеринка, я увидела, что многие гости уже разошлись. Джо остался, а вот Кэрри не было видно.

Я глубоко вздохнула — ненавижу просить об одолжениях — и сказала:

— Джо, не мог бы ты в виде особой любезности подвезти меня? Пожалуйста! Я не смогла заказать такси ни за какие деньги и…

— А мы без машины, — озабоченно отозвался Джо. — Дети у друзей, а мы с Кэрри остаемся у Гертруды. Иначе, конечно, подвез бы. Сюда нас привез Алек, завтра он и отвезет. Старый крейсер, как обычно, на приколе.

Я вспомнила, что Джо с Кэрри находится в состоянии вечной войны с огромным «пежо».

— Ах да, конечно, — сказала я. — Я понимаю и — спасибо. Может, если я попрошу Алека, он меня захватит…

— Э-э-э… — протянул Джо. — Во-первых, он слишком много выпил, а во-вторых…

— Да?

— Ну он тоже остается ночевать.

— О черт! — Я топнула ногой.

— Ты тоже можешь остаться, — мягко предложил Джо.

— Нет, не могу. — Мысль оказаться утром бок о бок со всеми этими счастливыми, сексуально удовлетворенными людьми, сосредоточенно жующими за роскошным столом, показалась нестерпимо горькой. — Мне нужно вернуться из-за… — я не могла солгать мужчине в сутане, сказав «из-за Рейчел», — из-за Брайана.

— Какого Брайана? — спросил Джо.

— Ну Брайана.

— Какого Брайана? — повторил голос.

Я посмотрела на Джо: его губы не шевелились.

— Кто такой Брайан?

Я обернулась: Роланд был тут как тут, покачивался на каблуках, руки в карманах.

— Мой пес, — ответила я.

— Господи, — огорчился Роланд, — ненавижу собак.

— Ну а я люблю собак.

Как я могла такое сказать?

— Несмотря на это, — сказал он, улыбаясь, — могу я предложить довезти вас до дома? Гертруда сказала, что вас нужно подвезти, а я могу поехать этой дорогой.

— А где Рут? — спросила я.

— Вон там. — Он кивнул в направлении французских застекленных дверей. Рут с Виктором выглядывали наружу, указывая друг другу на всякие разрушения.

— Ну если вы не против, прекрасно, — сказала я как можно нелюбезнее. — Спасибо. — И выскочила в коридор за пальто, пока ни один из нас не успел ничего добавить.

Натянув пальто, я принялась застегивать его столь свирепо, что одна пуговица осталась у меня в руке. Я решила ни с кем не прощаться, чтобы не расплескать свой гнев и возвести из него преграду. Из зеркала на меня глянула особа чернее тучи. Сердце гулко и безжалостно билось под лучшей шерстью от «Либерти». Зачем ему понадобилось приходить к Гертруде и пахнуть так чудесно? Почему он пришел и оказался таким прекрасным? Схватив сумку, я застегнула ее, прижимая локтем.

— Готовы? — спросил Роланд, появляясь в зеркале неясным отражением, опасно прекрасный в свете свечей.

Готова взорваться, подумала я, и мы вышли в ревущую ночь.

Какое-то время мы не разговаривали, если не считать моей фразы:

— У меня тоже «рено». Хорошие машины, не правда ли?

На это Роланд сказал:

— Полагаю, да. Я не знаток автомобилей. Для меня они — средство передвижения из пункта А в пункт Б. Кстати, где расположен Б?

Я сказала, и мы поехали в молчании.

Улицы представляли собой фантастическое зрелище: поваленные ветром или опасно наклонившиеся деревья — очень часто приходилось выбирать обходные пути, объезжая завалы, — множество пожарных машин, куда ни глянь — полицейские. Один или два раза мы видели деревья, проломившие крыши домов. Патни-Коммон выглядел разоренным, заваленный вывернутыми из земли вековыми деревьями, с торчащими к небу корнями, напоминавшими поверженных гигантов.

— Боже мой, — сказала я, внезапно вспомнив о своей главной в жизни роли. — Надеюсь, с Рейчел все в порядке.

— С вашей дочкой?

— С моей дочерью.

— Уверен, что все в порядке. Где она сейчас?

— Ночует у моих друзей.

— Вот как? — сказал он. — Значит, вам нет необходимости возвращаться, чтобы отпустить няньку?

— Я и не говорила, что возвращаюсь из-за этого.

— Вы так сказали Гертруде.

— Откуда вы знаете?

— Потому что она предложила мне отвезти вас домой.

— Неужели?

Молчание.

— Почему именно вам?

Он на секунду оторвал руки от руля, воздев их в жесте «понятия не имею», и искоса взглянул на меня:

— Не спрашивайте, — сказал он. — Я всего лишь пианист…

Я не засмеялась.

Мы проехали Барнс, где буря, видимо, была не такой сильной.

— Похоже, сюда гроза добралась уже выдохшись, — сказал он. — Значит, волнуетесь о дочери?

— Человек никогда не перестает волноваться о своих детях, — сухо сказала я. — Скоро сами почувствуете.

— Вот как? — Роланд осторожно переехал толстую ветку, лежавшую поперек дороги. — Спасибо за предупреждение.

— Не за что.

— Расскажите о ней.

— О ком?

— О вашей дочке.

— Ну, она… э-э-э… — начала я и, представьте, к своему раздражению, не смогла придумать, что сказать. Пожав плечами, я ответила: — Она… это… чудесное создание.

А он, как вам нравится, имел наглость заявить:

— Как ее мама?

Я накрепко закрыла рот.

Когда мы добрались до Мортлейка, я восстановила речевые функции, дабы объяснять Роланду дорогу.

— Нельзя ли проехать мимо дома моей подруги? — попросила я. — Хочу убедиться, что он в целости и сохранности.

— Конечно, можно.

С домом все оказалось в порядке. Он стоял темный, не поврежденный и за исключением слегка взъерошенных розовых кустов совершенно такой же, как всегда.

— Теперь к вам? — уточнил Роланд.

— Да, — коротко ответила я, думая: не приглашай его в дом, что бы ни случилось, не пускай его на порог.

Флоризель-стрит перегородило лишь одно поваленное дерево, которое мы благополучно объехали. Квартал оказался более или менее не тронут. Голые ветви глицинии вяло повисли перед входной дверью, сломанная шпалера часто постукивала в окно эркера. Роланд въехал на пустое парковочное место Уэббов рядом с моей машиной и заглушил мотор.

— О, зачем же, — пискнула я. — Высадите меня и поезжайте.

— Который из домов? — спросил он.

— Этот. — Я указала на усыпанное ветками крыльцо.

Роланд вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, и я попыталась выйти, забыв отстегнуть ремень безопасности. Ремень был снабжен хитрым противоинерционным устройством, и меня буквально притянуло обратно на кресло. Роланд рассмеялся.

— Я думал, вы дока в технике, — сказал он и наклонился ко мне помочь. В смысле, наклонился через меня. Я вдохнула запах его волос и съежилась на сиденье, стараясь избежать прикосновений. Отстегнув ремень, Роланд подал мне руку, на которую я оперлась с наивозможной легкостью и выкарабкалась наружу.

— Ну, спасибо вам огромное, — сказала я, отступив в сторону и пожимая его руку, все еще находившуюся в моей.

— Не за что, — ответил Роланд, открывая калитку.

— До свидания, — попрощалась я на оптимистической ноте, несколько смазанной тем, что Роланд уже шел к крыльцу, а я оставалась на тротуаре.

— Нужно их подвязать, — сказал он, отведя свисающие ветки от двери. — Похоже, глициния не пострадала.

— Хорошо, — весело отозвалась я, роясь в поисках ключей.

— Можно сходить у вас в туалет? — спросил Роланд.

— Что? — похолодела я.

— В ту-а-лет, — повторил он.

— Что? — Я все еще копалась в сумочке, хотя уже нащупала ключи. Они позвякивали у меня, прекрасно имитируя скрежет моих зубов.

— Мне надо пописать, — пояснил он. — Вы не возражаете?

— Ик, — вырвалось у меня. Сердце, этот стыдливый орган, сделало то, о чем рассказывается в книгах, — перевернулось. «Рут, — застучало в висках. — Рут, Рут, Рут».

— Беременные часто писают, — сообщила я.

Эти слова потрясли Роланда — собственно, с этой целью они были сказаны.

— Уф, — сказал он. — Наверное, так и есть.

— Ну ладно, заходите, — открыв дверь, я щелкнула выключателем. Света не было. Тут до меня дошло, что на всей улице нет ни одного освещенного окна и уличные фонари тоже не горят. Единственным источником света служила луна. После ночной бури светило, видимо, решило взять реванш и сияло вовсю.

— У меня в машине есть фонарик, — сказал Роланд и буквально через минуту вернулся с фонарем. Я, не успев опомниться и сообразить, что делать дальше, так и стояла в коридоре.

— Вверх по лестнице, первая дверь налево, — наконец произнесла я, перешла на кухню и снова машинально щелкнула выключателем. В темноте раздалось ворчание Брайана — его обычное приветствие. Забыв о благоразумии, я нашарила спички и пошла с коробком в гостиную, где стояла старая масляная лампа — моя любимая медная вещица. Обычно я пользовалась лампой во время вечеринок, там еще оставалось масло после Хеллоуина, устроенного для подружек Рейчел. Говоря «забыв о благоразумии», я имею в виду, что розовый стеклянный абажур лампы рассеивал прелестный мягкий свет, весьма способствующий созданию романтической атмосферы и совершенно не подходивший для прощания с таким красавцем, как Роланд. Даже если он чей-то муж, даже если его жена беременна…

Не сняв пальто, я зажгла фитиль. Комната тут же наполнилась нежно-розовым свечением. Послышался звук сливаемой воды, и на лестнице замелькал луч фонарика. Вскоре Роланд вошел в комнату.

— Как красиво, — произнес он как-то слишком нежно.

Я оглядела стены, занавески и немногочисленную мебель.

— Да, действительно, — поддержала я гостя.

— Я не это имел в виду, — сообщил он.

— Ик! — снова вырвалось у меня.

Мысли мои путались. Пока я выбирала между приступом икоты, тем, чтобы вывалить содержимое желудка на его туфли, и даже еще более чудовищными вещами, Роланд подошел, обнял меня за плечи и сказал:

— Я хотел бы сделать то, о чем мечтаю весь вечер.

И поцеловал меня, продолжавшую икать. Причем чересчур активно использовал язык. Или недостаточно активно? Я не совсем уверена.

— Рут, — пробормотала я сквозь жадный поцелуй.

— Забудь об этом[38], — проговорил он.

У меня не осталось сил сопротивляться, мышцы ослабли, веки склеились. Возникла глупейшая мысль, что если продолжать целоваться, не открывая глаз, все останется лишь в воображении. Поэтому я держала веки сомкнутыми очень долгое время. Ощутив очень нежное, теплое поглаживание по задней стороне икры, я несколько отстраненно удивилась, как Роланд исхитрился туда дотянуться. Это продолжалось довольно долго (как и поцелуй), пока я не поняла, что ноги касается мягкий мех, не имеющий ничего общего с мужской щетиной. Наконец до меня дошло, что это проклятый Брайан в непривычно прекрасном настроении крутился под ногами, тихонько поскуливая. Я отстранилась — с большой неохотой — и выдохнула:

— Это собака.

— Знаю, — шепнул Роланд, и я почувствовала, как он отвесил Брайану деликатный, но довольно внушительный пинок.

Я по-прежнему не открывала глаза, зная, что волшебство рассеется, едва я это сделаю. Что я увижу? Женатого мужчину, который скоро станет папашей. С закрытыми же глазами Роланд оставался лишь чувственным наслаждением. Поэтому поцелуй длился упоительно долго, прежде чем Роланд чуть отстранился.

— М-м-м, — обнимая меня за плечи, он посмотрел вниз, на что-то у наших ног. — Лучший друг женщины, похоже, кое-что припас для хозяйки.

Глазами, блестевшими от желания, которое невозможно было скрыть, я тоже посмотрела вниз. Недавняя икота не шла ни в какое сравнение с мощным, леденящим кровь криком, который я испустила. Леденящий кровь — самый уместный эпитет. Брайан лежал почти так же безжизненно, как обычно, с одной лишь разницей — его хвост, вместо того чтобы понуро свисать, был горделиво поднят вверх. Причину сей невероятной активности пес сжимал в челюстях.

Булстрод, мертвый, как ископаемая птица дронт, безжизненно-вялый, с остекленевшими глазами, свисал из слюнявой песьей пасти.

Булстрод!!

Вот так Господь карает распутниц.

Я опустилась на стул и заплакала. Так на меня подействовали вид мертвого Булстрода и внезапно ожившие гормоны. Роланд сказал (откуда-то издалека, как мне показалось):

— Это всего лишь кролик. Не нужно так расстраиваться… — И растроганно добавил в сторону: — Так убиваться из-за кролика! Господи, как же тогда она переживает из-за людей?

Перестав всхлипывать, я отняла руки от лица и сказала:

— Теперь они добьются, чтобы Брайана застрелили.

— Что? Из-за кролика-то? Да перестань!

— О, ты не знаешь этих ужасных Уэббов, — начала я. — Миссис Уэбб — по меньшей мере мировой судья, или член районной управы, или родственница королевской семьи, или — кто знает — все вместе. У меня нет сомнений в том, что, во-первых, моя соседка — весьма влиятельная особа, во-вторых, это, — я указала на несчастное существо, спящее вечным сном, — мертвый кролик, чертов дохлый кролик их обожаемой, избалованной, отвратительной единственной дочери. А ему, — я указала на Брайана, у которого хватило наглости слабо вильнуть хвостом и, как мне показалось, подмигнуть (правда, у Гертруды я немного перебрала бургундского, на что наложилось недавнее отступничество от собственных моральных принципов, так что не исключено, что подмигивание мне померещилось), — придется держать ответ и стать козлом отпущения.

Роланд уселся за обеденный стол и подпер подбородок рукой. Сложившаяся ситуация его явно забавляла.

— Разреши рассказать тебе одну историю, — сказал он.

Я шмыгнула носом:

— Не надо, спасибо.

— Нет, послушай. — Роланд накрыл ладонью мое запястье. Я попыталась отнять руку — в кулаке был зажат носовой платок, — но Роланд не дрогнул. Пришлось признать его физическое превосходство и уступить.

— Ну ладно. — Мне было все равно, настолько несчастной я себя чувствовала.

— Давным-давно, — начал Роланд, — жила-была семья с собакой, а по соседству обитала другая семья, державшая кролика. Однажды ночью семья, у которой была собака, открыла заднюю дверь дома, чтобы выпустить пса, и — догадайся, что произошло?

— О, — устало сказала я, — это нетрудно. Он сделал то же, что и Брайан.

— Абсолютно верно, то же, что и Брайан.

Мы оба невольно посмотрели вниз. Пес уронил мертвого кролика на пол, а сам растянулся рядом, опустив голову на лапы с обреченным видом.

— А дальше? — не выдержала я.

— Дальше хозяйка дома, практичная, как все женщины, подобрала мертвого кролика, который внешне не особенно отличался от этого (мы снова посмотрели вниз, на сей раз на грязный, измятый меховой ком), и вымыла его шампунем.

— Что?! — вырвалось у меня.

— Вымыла его шампунем, высушила феном и причесала, чтобы зверек выглядел целым и невредимым. Мертвым, но невредимым.

— На кой черт? — Растущее раздражение взяло верх над отчаянием: мне сейчас только таких историй недоставало!

— Чтобы казалось, что кролик умер своей смертью, — довольно ухмыльнулся Роланд. — Потом она подбросила его обратно в клетку, где хозяева и обнаружили зверька на следующее утро. Кролик почил с миром, естественная кончина… — Роланд поднял свободную руку: — Пожалуйста! Никаких проблем!

Я высвободила руки с зажатым в ней носовым платком.

— Ты предлагаешь мне проделать то же самое с… этим?

— Отчего нет?

— Во-первых, Булстрод жил не в клетке…

— Булстрод?!

— Ох, не поминай соседского питомца!

— Успокойся. — Роланд уже с трудом сдерживал смех. Мысленно я перенесла воображаемое ведро с головы Лидии на голову Роланда. — Это не имеет значения. В любом случае его нужно привести в божеский вид — я вымою труп, если тебе неприятно, — а затем мы отнесем кролика туда, откуда он прискакал.

— Но на нем, наверное, следы от зубов. — У меня вновь полились слезы.

— Вряд ли, — сказал Роланд, опускаясь на колени, чтобы осмотреть жертву. — Ничего такого нет. Похоже, пес сломал ему шею или кролик умер от испуга. Отмоем до неземной красоты. А где же он обитал, если не в клетке?

— В загоне. Большом сооружении из дерева и проволоки, собственноручно сколоченном соседями.

— Отлично, — сказал он, подбирая мертвого кролика с пола. — Можно повалить загон, словно строение снесло ветром. Неси лампу. Где у тебя кухня?

Мы пошли на кухню, я — впереди, освещая путь масляной лампой и чувствуя себя одновременно персонажем фильма об Уорхолле и Анной Нигл в роли Флоренс Найтингейл[39].

— Это просто смешно, — повторяла я, — глупо и нелепо. Никто не поверит. Они все равно узнают.

— Что ж, — сказал Роланд, положив Булстрода на сушилку для посуды и пустив воду, — им придется это доказать, не правда ли? Даже если они заподозрят неладное, prima facie[40] будет против них. Разве что они закажут вскрытие…

— Я не удивлюсь, — мрачно сообщила я.

— Вряд ли они зайдут так далеко. Свети сюда…

Я поставила лампу рядом с трупом. Брайан, притащившись за нами, заполз в свою корзину с проворством земляного червя. Как умудрился пес настолько вернуться к жизни, чтобы натворить подобных дел? Если Брайана затребуют в суд в качестве доказательства, вдруг пришло мне в голову, никто не поверит, что это полуживое существо на что-то способно. Эта мысль меня обрадовала.

— Жидкость для мытья посуды, — скомандовал последователь Бёрка и Хара[41].

Я вручила ему бутылочку с моющим средством.

Гость отлично справился с задачей. Тщательный осмотр погибшего не выявил никаких повреждений, кроме помятой шерсти. Пока Роланд осматривал труп кролика, я, признаюсь со стыдом, пристально разглядывала его собственное тело. Леди меньше всего подобает испытывать возбуждение при виде человека, занятого патологоанатомическими процедурами. Похоже, я окончательно перестала быть леди.

— Фен, — сказал Роланд тоном оперирующего хирурга. — Возьми фонарик.

Я побежала наверх, в спальню и, с Божьей помощью отыскав необходимое, оглядела свою в данный момент холостяцкую обитель хозяйским взглядом, расправила одеяло, выкинула в корзину использованные носовые платки, ногой отправила майку под кровать и в довершение всего наскоро пшикнула «Живанши» за ушами. Что это я намереваюсь делать? Сбросив пальто, я кинулась вниз, внутренне холодея от собственной моральной неустойчивости.

— Ты надушилась? — удивился Роланд, когда я сунула ему фен, одновременно вставляя вилку в розетку.

— Нужно же перебить запах тления, — отпарировала я, радуясь розовому сиянию лампы, надеюсь, скрывшему румянец.

Фен, естественно, не работал — электричества не было. Роланду пришлось насухо вытереть кролика полотенцем, что он сделал очень осторожно, учитывая обстоятельства. По завершении процедуры Булстрод выглядел прекрасно. Мертвый, но прекрасный, если такое можно себе представить. Роланд даже закрыл бедняге глаза. Затем он пригладил мех щеткой, поднял кролика и сказал:

— Вуаля, мадам. Естественная смерть.

— Может, нам немного подкрепиться перед тем, как нести его назад? — предложила я. Меня все-таки пугала мысль о том, что придется довести дело до логического конца.

Роланд снова положил кролика на сушилку для посуды.

— Ну, кофе выпить не получится — света нет.

— А бренди?

— Весьма подходящая альтернатива. — Роланд изящно стянул мои розовые резиновые перчатки. Получилось настолько похоже на хирурга после операции, что я не удержалась и сказала об этом. Роланд взял мое лицо в свои ладони и сказал: — Можно обойтись без бренди и поиграть в доктора и медсестру…

Вновь ощутив волну слабости и дрожь в членах, я еще раз икнула и схватила лампу, выставив ее перед собой в качестве защиты, словно распятие перед вампиром. Я не хотела этого делать, все получилось само собой. Полагаю, виноваты несколько лет одиночества, черт бы все побрал.

— Лучше бренди, — твердо сказала я, вспомнив о Рут и ее крошечном, размером с горошину, плоде.

Вернувшись в столовую, мы уселись друг против друга. Мне стало легче, хотя я по-прежнему плавилась от возбуждения.

— Нам понадобятся резиновые сапоги, — сказал Роланд, невольно вернув меня на землю (я размышляла о вещах, никак не связанных с возвращением кролика в загон).

— Как хорошо, что ты предложил такой отличный выход, — похвалила я, смакуя бренди. — Скажи, а та история произошла на самом деле? Где ты ее слышал?

— Наверное, Рут рассказала.

Как он может с такой легкостью упоминать имя жены, учитывая все обстоятельства? Я посуровела сердцем и другими частями тела, опасно смягчившимися от присутствия Роланда.

— Вот как? — уточнила я, отмахнувшись от опасных фантазий.

— Но это вымысел, сказка. И кончается все очень смешно.

— Расскажи, — попросила я, сжав зубами край бокала.

— Ну, в той истории — только не переноси это на наш случай…

— Я не собираюсь ничего переносить, — откровенно высказалась я, подумав, что выдерживаю свою роль довольно прилично. — Продолжай.

— Мы остановились на том, как хозяйка дома подложила приведенного в божеский вид кролика назад в клетку, верно?

Я кивнула.

— А на следующее утро, снимая с веревки высохшее белье…

— Прелестная домашняя сценка.

— Да, прелестная домашняя сценка… Леди не удивилась, услышав вопль соседского ребенка, увидевшего, что его кролик мертв…

— Ну?..

— Леди в ожерелье из бельевых прищепок просовывает голову сквозь изгородь, готовясь решительно отрицать свою причастность к преступлению, и осведомляется: «Что случилось, малыш?» На это растерянное дитя, сжимая в ручонках свежеотмытый труп, с рыданиями отвечает: «Мой кролик вчера умер, и я похоронил его в углу сада, а сейчас он с-с-снова в своей к-к-клетке!»

Роланд захохотал, держась за живот. Я старалась сохранять серьезность, но не сдержавшись, расхохоталась столь дико и зловеще, что зрители, если бы они присутствовали при этой сцене, могли бы зарыдать. Заходясь от смеха, словно кудахчущая курица, вылетевшая из ада, я вдруг вспомнила, что этот анекдот рассказала ему жена. И мне стало не смешно.

— Нам лучше побыстрее с этим покончить, — решительно сказала я и подняла лампу, чтобы осветить путь в кухню.

Как ни стыдно в этом признаться, мои резиновые сапоги оказались Роланду впору, разве что немного тесноваты. Правда, я не удержалась и сказала, что мне они были велики и я надевала их на две пары шерстяных носков. С трудом натянув сапожки Рейчел, купленные на вырост, в чем я также почувствовала себя обязанной признаться (нельзя же дать Роланду повод заподозрить, что с моей дочерью что-то не так), я скорее семенила, нежели шагала по тропинке, освещаемой лучом карманного фонарика. С отмытым до стерильной чистоты мертвым Булстродом мы прошли через сад до дыры в заборе (доски снова оторвались из-за чудовищного ветра, продемонстрировав качество работы кустаря-одиночки, которого я нанимала для починки изгороди) и проникли в сад Уэббов.

К счастью, большая часть плана оказалась выполненной до нас: деревянный загон почти лежал на боку, хотя был ли тому виной ветер или нападение Брайана, не скажу. Роланд опустился на колени (я держала фонарь) и очень осторожно положил кроличий труп на землю, набросав сверху деревянных обломков, которыми была усыпана земля вокруг. В свете фонарика картина выглядела очень убедительно, о чем я не могла не сказать. Панегирик оборвал звук открывшейся двери. В темноте садика замерцал новый источник света, и голос, которым могла бы говорить королева, беспокоящаяся за своих корги[42], произнес:

— Булстрод! Булстрод! С тобой все в порядке?

Я услышала тихий шепот Роланда: «Вот будет прикол, если кролик ответит «Да»!», и тут Пенелопа, оказавшись совсем рядом, задела локтем меня и мой фонарик, обнаружив, таким образом, наше присутствие.

Из головы вылетели все мысли о флирте. Я лишилась дара речи и даже забыла, что мне жутко жмут резиновые сапоги. Отпрянув в картинном ужасе, словно персонаж мультфильма, я оступилась и рухнула навзничь в заросли магонии Пенелопы Уэбб.

Читатели, увлекающиеся садоводством, знают, что листья у магонии острые и очень колючие, почти как у остролиста. Они немилосердно царапали чувствительную кожу, доставшуюся мне при рождении. Падая в магонию, я подумала, что ужасный кустарник и Пенелопа Уэбб, цитируя Кэрролла, — одного поля ягоды. Внешне привлекательные, но лучше обойти их стороной, не то пожалеешь. Моя мысль получилась длинной и метафорической, но ведь и падала я долго. Магония никогда не была и не будет моим любимым растением. Помнится, падая, я размышляла о двух вещах: во-первых, что променяла бы неизбежный скандал на возврат к существованию в качестве миссис Мюррей и жизнь с Гордоном Мюрреем. А во-вторых, что острые листья, пребольно исцарапав незащищенные участки тела (ноги под коленями, руки ниже локтей, запястья, шею и уши), существенно подпортят удовольствие от объятий, мысль о которых не покидала меня даже когда я лежала, поверженная, как Люцифер.

Мой (вернее, Роланда) фонарик выпал, когда процесс падения наконец-то прекратился, и мне пришла в голову идея остаться в зарослях магонии до скончания времен. Это намного лучше, чем терпеть то, что, несомненно, меня ожидает. Закрыв глаза, я притворилась безжизненной. Наконец-то я узнаю, что означает быть Брайаном.

Люди не желают оставить вас в покое. Вы тихо-мирно пытаетесь умереть, сунув голову в духовку газовой плиты, но в дверь звонит молочник с требованием уплаты и отрывает вас от дела. Убедив себя, что вам идет красное (хотя мама всегда утверждала обратное), немедленно слышите комментарий заботливой подруги, обеспокоенной тем, что вы выглядите как открытая рана. Так и здесь: я радостно готовилась отойти в лучший мир непосредственно из колючего куста, но этому не суждено было осуществиться — Роланд вытянул меня из магонии. Пенелопа Уэбб стояла рядом, озаренная слабым светом карманного фонарика, и ее надменности могла позавидовать легендарная Титания.

Ситуация требовала объяснений.

— Мне очень жаль Булстрода, — начала я. — А-ай!

Роланд ущипнул меня повыше локтя в совершенно не игривой манере.

— Миссис Мюррей увидела, что здесь что-то случилось, — сказал он, — поэтому мы пришли сюда. — Роланд снова предостерегающе сжал мое плечо, увидев, что я открыла рот, собираясь сказать сама не знаю что. Некоторое время он распространялся о разразившейся ночью буре и рухнувшем загончике и закончил фразой, с которой я не стала спорить: — Но, боюсь, кролик был уже мертв…

Пенелопа Уэбб сникла. Титания исчезла, уступив место измученной матери, отчего я ощутила огромное облегчение и даже некоторую симпатию. В отчаянии вцепившись пальцами в волосы и при этом самым комичным образом передвинув обруч с бантиком, соседка простонала:

— В воскресенье у дочери день рождения. Я вернулась лишь потому, что Элисон волновалась из-за поганого животного… — В глубине души у меня потеплело. — И теперь придется ехать и сообщать ей такое… О, это слишком, это свыше человеческих сил! — Пенелопа затопала ногами, и я сразу поняла, откуда у Элисон своеобразные привычки. — Рекс будет вне себя. Он столько времени сооружал эту гадкую будку… — Соседка с сердцем пнула деревянные обломки.

На душе становилось все легче и легче.

— Хотите, я его закопаю? — предложил Роланд.

— Но разве девочке не захочется увидеть тело — ну там оплакать, попрощаться? — спросила я, призвав на помощь скудные знания детской психологии и от души забавляясь. — А-а-ай!

Роланд снова ущипнул меня за руку.

— Думаю, лучше его похоронить, — бодро предложил он с едва уловимой ноткой предостережения в голосе.

— О, понимаю, — согласилась я. — Да-да, и немедленно.

В лунном сиянии, смешанном со светом фонарика, я заметила, что Роланд смотрит на меня гораздо менее сочувственно, чем мне хотелось бы. Мужчины способны моментально переключаться с романтических мыслей на выполнение практических задач, о чем я знала, но забыла. Женщин, с другой стороны, не оставляет романтический настрой, пока они не замечают, насколько односторонним стал процесс. Затем мужчины спрашивают: «Ты что, меня больше не любишь?..» Но я опять отклоняюсь от темы.

Следующие два дня я постоянно ставила «Немецкий реквием» Брамса, совершенно законно сидя дома. Прогуливать работу, конечно, прекрасно, но в качестве компаньонов мне навязались грусть и раздражительность. К счастью, мне было чем заняться: грусть, раздражительность и я доделали все домашние дела, так долго стоявшие в плане.

Из ванной комнаты исчезла Филида, которую сменило что-то менее одиозное. Я дошила занавески для спальни, рисунок которых (тут я всхлипнула) не увидит ни один мужчина. Раз или два вспомнила (честнее, честнее, ты вспоминала об этом много раз) грудь Роланда, его юмор и до тошноты безупречные черты лица. Занавески висели криво. Ну как знают. Подшиты и хватит с них, дело сделано.

Позвонила Ванесса, приглашая на ленч, но я отказалась.

— Мне совсем худо, — призналась я, не покривив душой.

Ванесса приняла извинения и предложила провести с ней Рождество, от чего я тоже отказалась. Я хотела провести праздник у себя на Флоризель-стрит, в уютной норке, с Рейчел, Брайаном и первой рождественской елкой моей Новой Эры. Несмотря на проявленное мною великодушие, Гордон не пожелал брать дочь на праздники: они с Мирандой собрались на Барбадос.

Ни хрена себе, на Барбадос!

Конечно, туда не стоит тащить ребенка десяти лет, с этим я согласилась без возражений. Мое дело предложить, их — отказаться. Что делать, любовникам необходима свобода. Поймав себя на этой мысли, я задалась вопросом: откуда во мне взялись покладистость и благодушие? Должно быть, я поняла, что нужно благодарить небеса за то, что Гордон так удачно и без осложнений влюбился. Его роман существенно облегчил первые четыре месяца после развода, грозившие стать катастрофически стрессовым периодом для нашей дочери. В какой-то момент я скинула ослиную шкуру упрямства. Пусть Миранда с Гордоном будут счастливы, если это нам на пользу, пусть вкушают от барбадосских удовольствий, пока я наслаждаюсь дома холодной индейкой. Это еще очень малая цена.

Рейчел немного надулась, но Миранда пощекотала ей подбородок и сказала:

— Если мамочка не будет возражать, возьмем тебя куда-нибудь на Пасху.

— Куда? — сразу спросила Рейчел с раздражающей детской непосредственностью.

Конечно, Гордон преисполнился гнева. Он засопел и запыхтел, как обычно, но Миранда сказала:

— Да ладно тебе, Гор! — (Гор?! Ну почему не я придумала это ужасное уменьшительное имя?) — Мы уже обо всем договорились. Если ты едешь с тем мероприятием в Барселону, почему Рейчел не может к нам присоединиться? Она составит мне компанию, это будет чудесно. Не правда ли, Пэт?

Ах ты, Боже мой, вот уж молодой энтузиазм… Я невольно подумала, что для такого места можно было бы найти компаньона получше моей дочери.

— А Барселона где? — спросила Рейчел.

— В Испании, — ответила Миранда, многозначительно глядя на Гордона.

— Как ты насчет этого? — нехотя буркнул Гордон. По его лицу я читала как в открытой книге: как же ему хотелось услышать от меня «нет!».

— Замечательная идея, — восхитилась я. — Кому еще сыра?

Брайан сполз со своего одра, и Миранда с Рейчел почесывали его под столом, понимающе улыбаясь друг другу.

— Потрясающий пес, — сказала любовница моего мужа. — Рада с тобой познакомиться. — И лохматая развалина выдала трюк, которому Рейчел пыталась его обучить с момента взятия из приюта: уселась на жалкую тощую задницу и приветственно подняла переднюю лапу. — Ах! — вырвалось у Миранды. — Значит, мы друзья?

Аминь, подумала я. Полагаю, мы таки друзья.

Позже я и Гордон сидели рядом на двухместном диванчике с бренди в руках — более непринужденно, чем когда-либо, — и наблюдали, как Рейчел в ночной рубашке и Миранда, пившая кока-колу с таким же удовольствием, как и моя дочь (гораздо охотнее, чем кьянти), играют в «Подложи свинью»[45]. Они спорили, смеялись, пытались мошенничать, а мы с Гордоном смотрели на них с обожанием, как любящие родители на двух чудесных деток.

— Она — просто прелесть, — шепнула я Гордону.

— Знаю, — расчувствовался он, едва не прослезившись. — Она красавица.

Теперь я могла с этим согласиться. И — ах! — ощутила укол зависти.

После их ухода мне не спалось — выпила слишком много или, наоборот, недостаточно. Где-то внутри я ощущала боль, и, как ни поворачивалась на матраце, боль не унималась. Спасибо небесам за уик-энд и Ванду — есть чего ждать. Впервые после переезда. Может, решусь попробовать Вандиных сексуально озабоченных мужчин из кембриджских болот… Я погрузилась в беспокойный сон. Мне было жарко, хотя на улице стоял мороз, и когда в семь утра Рейчел заползла ко мне под одеяло с географическим атласом в руке, оживленно тараторя о Барселоне, мне понадобились все силы, чтобы отвечать с подобающим энтузиазмом.

— Ты ведь больше не выйдешь замуж? — спросила дочь, беззаботно водя пальчиком по Пиренеям.

Я уже хотела ответить «нет, конечно, никогда», но у меня неожиданно вырвалось:

— Ничего нельзя знать наверняка…

Пальчик остановился. Рейчел с тревогой подняла на меня глаза:

— А я надеялась, мы так и будем жить вдвоем и с Брайаном!

— Что ж, — я погладила дочь по голове. — Может, так и будет.

— Только «может»?

— Никто не в силах заглянуть в будущее. В принципе я не собираюсь замуж. А почему тебя это беспокоит?

— У Мэри Кларк новый папа, просто ужасный, загоняет ее в постель в восемь вечера и все время спит в одной кровати с Кэрол, — Рейчел огляделась и похлопала мое одеяло. — Мне бы это не понравилось.

— Однажды, — начала я, — ты уедешь отсюда, обзаведешься собственным домом…

Большие глаза встретились с моими и расширились от негодования:

— Я никогда этого не сделаю! Я всегда останусь тут, с тобой!

— Ладно, поживем — увидим…

Сколько раз все мы клялись не произносить эту дежурную родительскую фразу?

Через секунду Рейчел сказала:

— Хотя все может получиться нормально. Только выбери кого-нибудь хорошего.

— Ладно, выберу… Если это вообще произойдет. В любом случае можешь не сомневаться: у тебя только один папа, Гордон, и твоим отцом всегда будет он, а не кто-то другой. О’кей?

Дочь кивнула с удовлетворенной улыбкой.

— Хорошо бы он женился на Миранде, — радостно сказала она. — Ему нужна забота, а она такая милая!

Уже не в первый раз меня посетила мысль, что мужчины по-прежнему пользуются огромным преимуществом, но я сдержала гнев и привела убедительный аргумент:

— Если ты не возражаешь, чтобы папа снова женился, тогда нечестно, что мне нельзя выйти замуж!

Рейчел поразмыслила — не без внутренней борьбы — над услышанным, и детское чувство справедливости взяло верх.

— Ну ладно, — сказала она. — Но только пусть он любит собак. И чтобы не очень старый.

— Не очень старый для чего? — искренне заинтересовалась я.

— Для тебя, конечно. А ты правда считаешь, что выйдешь замуж? — Пока я придумывала что-нибудь правильное и психологически безвредное, Рейчел спросила: — Как ты думаешь, в Барселоне будет бассейн?

— Не знаю. Насчет второго тоже не имею представления, — ответила я, немало удивив себя. Разве ответом на первый вопрос не должно быть уверенное «нет»?

В течение этих двух дней мистер Харрис звонил несколько раз — я представляла, как он щиплет себя за волосы в ноздрях, — и спрашивал о вещах, не имевших особой важности. А где то? А где се? А это я сделала? А не помню ли я?.. Вопросы задавались не для того, чтобы получить информацию, — они лишь служили символом его власти. Мистер Харрис страдал чрезмерной исполнительностью и как следствие не мог не держать руку на каждом пульсе, включая пульс отсутствующей подчиненной. По-своему я была благодарна начальнику, позволявшему мне чувствовать себя нужной. Все это время я ощущала странную опустошенность. Победа оказалась пирровой: да, мы разобрались в своих отношениях — я, Гордон и Рейчел, но почему-то лишь они рады результатам. Сгорбившись над шитьем, я чувствовала себя унылой как смертный грех. Грех, подумала я. Ну почему я не согрешила, пока была возможность? Полагаю, именно в тот момент край шторы и повело…

Ванда пришла в восторг от нашего приезда, и веселье оказалось заразительным. Насыпав Рейчел полные ладошки конфет (бездетные люди делают подобные глупости), Ванда повалилась на ковер, к большому удивлению Брайана. Пес намеревался проявить, как обычно, минимум активности, но у него ничего не вышло. Он гавкнул. Ванда гавкнула на него. Брайан попробовал снова, ему понравилось, и вскоре пса пришлось призывать к порядку.

Дом Ванды был обставлен еще более причудливо, чем в прошлый раз: повсюду белая кожа и атласные черные подушки, отороченные золотом. В гостиной подруга соорудила настоящий бар с зеркалами и высокими табуретами, окружавшими густо покрытую гравировкой стеклянную барную стойку. Рейчел заинтересовали мириады бутылок, бесконечно отражавшихся в зеркалах. Ванда вручила ей огромный бокал приторного липкого питья, которое, по ее словам, не содержало ни грамма алкоголя, но при виде разгоревшихся щечек дочери, без возражений отправившейся спать через полтора часа, у меня возникли смутные сомнения в безалкогольной природе угощения.

— У нас дома это обычный детский напиток, — заявила Ванда, когда я сделала неудачную попытку почистить Рейчел зубы, пока та продолжала ныть, что вовсе не устала, и отвела в постель, где она сразу сонно засопела.

— Если Рейчел проснется с похмельным синдромом, — зловеще сказала я, — никогда тебя не прощу.

— Эта штука чище материнского молока. — Ванда выставила вперед ладони с комически честным видом. — В любом случае похмелья мы ей не позволим, потому что завтра утром идем на здешнюю рождественскую ярмарку. С Рейч все будет в порядке, попомни мое слово.

Вряд ли на свете есть что-нибудь более раздражающее, чем люди, не имеющие родительского опыта, но с уверенностью пророка предсказывающие реакцию детей. Хотя нет, пожалуй, еще больше выводит из себя, когда они оказываются правы. Как Ванда, например.

Ночь мы с ней провели очень спокойно: Майк отсутствовал допоздна.

— Он мечтал до Рождества выкроить вечерок на девочек из салона, вот наконец и подвернулась возможность, — пояснила подруга.

— Иными словами, ты выдворила мужа из дома, — констатировала я, приканчивая второй бокал неизвестного напитка, менее липкого и более крепкого, чем у Рейчел, и надеясь, что к завтрашней вечеринке буду как огурчик.

— И да-а-а, и не-е-ет, — пропела Ванда. — Захотелось узнать, чем ты живешь, вот и все. Нельзя говорить о сексе, когда рядом болтается мужик. Это их возбуждает.

— Но я вовсе не хочу говорить о сексе, — возразила я. — Мне нечего сказать на эту тему. Вообще нечего.

— Ты скучаешь по сексу? — подруга расширила большие карие глаза.

— Эх, Ванда, — сказала я, напустив на себя, как я надеялась, грустный вид. — Я забыла, что это такое! Тебе известно, что мы с Гордоном не спали вместе несколько лет.

— Известно, — отмахнулась Ванда. — Вы сумасшедшие. Но разве ты еще не встретила мужчину? Совсем никого? — Подавшись вперед, она ощутимо надавила рукой мне на лобок. — Я имею в виду, никого, кто что-нибудь делал бы с тобой там?

— Отвали, ведьма, — сказала я, наслаждаясь ощущением и стараясь этого не показать. — Руки прочь от моих интимных мест!

— Вздор, — заявила подруга, откинувшись на спинку стула. — Ты меня разыгрываешь.

— Нет. Это правда.

Ванда посмотрела на меня, я на нее, и мы обе отпили по глотку из бокалов. Почуяв аппетитный запах мяса, шипевшего на кухне, я уже собралась было намекнуть, что проголодалась, но вместо этого неожиданно уткнулась лицом в ладони, смеясь и плача одновременно.

— О, Ванда, — сказала я, слегка дрожа, — ты просто прелесть. И кошмар.

И я рассказала Ванде о Роланде, рубашке, впитавшей запах его кожи, Роде Стюарте и всем остальном.

— Уф, — сказала подруга, дослушав до конца. — Забудь его. Нужны тебе эти осложнения, как мне перманент. — Она провела пальцами по тугим черным кудряшкам.

— Знаю, — отозвалась я. — И все же, все же…

— Никаких «все же», — отрезала подруга. — Потерпи до завтрашнего вечера. Мы пригласили несколько гостей, которые поднимут тебе настроение.

— Любопытные экземпляры? — спросила я, неожиданно почувствовав себя очень хорошо и легко (напряжение прошло — чего стесняться? После пары коктейлей скромность превращается в свою противоположность).

— Еще какие, — похвасталась Ванда. — Вот увидишь, совсем другой коленкор. Секс — чудесная вещь, — подмигнула подруга, вставая. — А теперь пошли есть.

С приходом светловолосого Майка, раскрасневшегося от, без сомнения, огромной дозы начальственного флирта, стало совершенно ясно, что они никак не дождутся, когда смогут наконец уединиться. Почувствовав себя лишней, я удалилась в свою комнату, надеясь, что скрип кровати и другие звуки не просочатся сквозь стены. Мне вновь пришло на ум, как глупо (и чудесно, конечно) мы поступаем, заводя детей. Полюбуйтесь на эту парочку, подумала я, когда вскрики и возня стали слышнее и пришлось сосредоточиться на захваченной из дома Маргарет Дрэбл, — что на ту, что на другого, что на обоих вместе. А заодно на секс, длящийся ночь напролет, ибо прелюдию эти счастливцы, похоже, опустили.

Городок выглядел очень мило, наводненный толпами празднично настроенных обывателей, наслаждавшихся морозным утренним воздухом. Розовые стены старинных домов украшали красные и зеленые фестоны, а в центральном сквере разбили огромный красно-белый шатер, где можно было увидеть глуховатых старушек, подававших чай, нервных старых дев, викария, толстых деревенских жительниц со скромными прическами и разношерстную толпу оживленной, шумной, розовощекой молодежи. Пробиваясь к лоткам и обратно, я чувствовала себя до неприличия заурядной. Казалось, в этом уголке Суффолка время остановилось, и хотя здесь обязательно должны были присутствовать привычные глазу граждане, я их что-то не заметила. Окружающая обстановка переносила на тридцать лет назад, в эпоху металлических чайников и домашних булочек. Рейчел, свеженькая как огурчик, расстегнула кошелек, намереваясь предаться оргии закупок рождественских подарков, а я, мучимая похмельем, извилистыми путями пробиралась за Вандой в праздничной толчее.

— Почему ты не торгуешь за каким-нибудь лотком? — поинтересовалась я.

— Майк делает стрижки, позже я пойду ему помогать.

Я взглянула на Ванду. В тюрбане из пушистой белой шали с серебряными кисточками подруга выглядела невероятно красивой и ничуть не помятой после долгой бурной ночи.

— Как, черт побери, тебе удается оставаться такой свежей? — раздраженно спросила я.

— Предаюсь плотским утехам при каждой возможности, — ответила Ванда, многозначительно посмотрев на меня.

Решив, что на Рождество каждому позволено полакомиться домашним вареньем и домашними консервами или приобрести саше, в то утро я накупила массу подарков. Ничто не может сравниться с удовольствием от удачного предрождественского шопинга. Покончив с хлопотами, человек приходит в превосходное настроение — по крайней мере так произошло со мной, — а сознание того, что я внесла лепту в достойное дело (доходы от ярмарки предназначались на реставрацию колокольни маленькой нормандской церкви), настроило на еще более возвышенный лад. Через полчаса вернулась Рейчел с коллекцией крошечных сувениров: стеганые чехольчики для яиц (интересно, ими кто-нибудь когда-нибудь пользуется?), саше из душистых трав и тому подобная дребедень. Среди всего этого добра я заметила большой, слегка помятый кусок пирога.

— Дай откусить, — умилилась я, наклоняясь к нему и заранее открыв рот, но дочь убрала руку и гневно запротестовала:

— Это для Брайана!

Сунув покупки (кроме собачьего угощения) мне в руки, Рейчел преспокойно вышла на улицу, где мы привязали пса.

Однажды матери восстанут по-настоящему, и это закончится не сжиганием лифчиков или призывами к освобождению, но ниспровержением всей существующей порочной системы. Они перестанут собирать грязные носки, расшвырянные по всему дому, вытирать пол в ванне, заботиться о домашних питомцах своих детей, и их отпрыскам с испугу покажется, что мир перевернулся. Восставшие матери нанесут сокрушительный удар по родительскому рабству, заявив: «С нас довольно. Сами разгребайте кавардак, разбирайтесь с трудностями, запускайте воздушных змеев и подбирайте свои трусы». Однако, пока восстания не произошло, я стояла, нагруженная горой покупок, дочкиных и собственных, соображая, как лучше поступить. Через полог шатра я видела, как Рейчел ласково склонилась над беспородной псиной, кормя его, словно тяжелобольного родственника. Я открыла рот, чтобы подозвать дочь к себе, объявить о забастовке и начать бунт, но — не решилась. В большом городе, среди единомышленников, пожалуй, я бы отважилась: настало время обрести уверенность и избавиться от чувства вины. Но здесь, среди веселых леди и облаченных в твид мужчин, кураж выдохся. «Позже, — пробормотала я себе под нос. — Ну, девочка моя, подожди». Пробившись сквозь толпу, я подошла к Майку и Ванде с самым веселым видом, хотя от похмелья и раздражения внутри у меня все клокотало.

— Вау! — сказала Ванда, державшая расческу и зеркало. Майк щелкал ножницами, подравнивая растительность на голове сидевшего в кресле мужчины. — От тебя батарейки можно заряжать.

— Я чертовски зла, — сказала я. — Чувствую себя мусорной корзиной своей доченьки. Погляди на весь этот хлам. — Я опрометчиво шевельнула рукой, и целый ливень дешевой дребедени обрушился на голову подстригаемого.

— О-ох! — крякнул тот, нащупав деревянный пенал, приземлившийся ему на шею сзади, и тут же издал куда более громкий «ох», потому что ножницами Майк задел ему ухо. Кровь брызнула струйкой, к счастью, на полотенце, обернутое вокруг плеч. Неудивительно, что клиент поднялся, кипя от негодования.

— Ну, — начала Ванда, — я не планировала знакомить вас так рано…

— Иисусе, Майк! — сдавленно простонал незнакомец, держась за ухо, — кровь сочилась сквозь пальцы. — Что ты со мной сделал, черт побери?

— Прости, — ответил Майк, — ты сам двинулся.

— Конечно, двинулся! На меня что-то упало!

— Господи, — пробормотала я, роняя еще несколько покупок, — это все из-за моей дочери.

— Вот как? — спросил потерпевший ледяным тоном, в котором явственно слышалась враждебность. — Мне показалось, это вы уронили.

— Верно, — ответила я раздраженно. — Но ей не следовало всучать мне свой хлам.

— Ага, ну пойду попрошу ее извиниться за инцидент. Между прочим, неплохо было бы услышать извинение и от кого-то из вас.

— Зачем же грубить…

— Да вы посмотрите на меня! — возопил пострадавший, указывая на окровавленное ухо.

Я посмотрела. Недостриженный мужчина казался симпатичным даже в гневе и испачканном кровью полотенце: круглолицый, с темными глазами в окружении морщинок, с густыми, наполовину подстриженными черными волосами. Клиент Майка мог быть чуть старше или моложе меня — но определенно в ту минуту он был гораздо более сердит. Должно быть, морщинки у его глаз образовались от смеха, но в тот момент их можно было принять за что угодно, кроме признака приятного характера.

— Успокойся, Стив, — сказал Майк. — Это всего лишь ухо, а не мужское достоинство. Ранки на ушах всегда сильно кровоточат. — Он начал стирать кровь носовым платком, сжав пострадавшее ухо указательным и большим пальцами. — Скоро остановится.

— Посмотри на мой свитер, — сказал истекающий кровью. — Нет, ты посмотри!

На рукав не очень чистого свитера попало несколько капель крови.

— Я заплачу за химчистку, — сказала я. Снова дежа вю… — Извините, — с вызовом прибавила я.

— Ну вот, — подытожила Ванда. — Ты получил извинения, а это можно постирать в машине. Пятна не останется, если не тянуть со стиркой. Отправляйся и застирай прямо сейчас. Кроме того, тебе не мешает умыться.

— Да уж, — хмыкнула я, сразу же пожалев о сказанном.

Пострадавший окинул меня ледяным взглядом.

— Я оплачу стиральный порошок и затраченное электричество, — добавила я, прикидывая, что этак, пожалуй, зайду очень далеко.

— Крайне великодушно с вашей стороны, — съязвил мужчина. — Между прочим, очень больно. — Он прижимал к уху клочок ткани, впитывавший сочившиеся капли крови.

— А-а, — сказала я с большим сарказмом, нежели собиралась.

Если бы взглядом можно было убить, Рейчел осталась бы сиротой.

— Приходи вечером! — окликнула Ванда пострадавшего, гневно шагавшего прочь.

Майк засмеялся.

— Пойду за ним, — сказал он. — Похоже, Стив забыл, что я подстриг его только наполовину. — Пощелкивая ножницами, он ушел из палатки вслед за уходержцем.

— Ну вот, — сказала Ванда, сверля меня глазами, — ты все испортила.

— Вот дурак, — сказала я. — Какой же самодовольный дурак…

— О, прекрати! Не забывай! — из него только что вырезали кусок мяса!

— Почему мужчины такие неженки?

— Потому что мамаши дольше кормят мальчиков грудью. Ладно, вечером он будет в порядке. Стив — то, что надо. Я знаю, вы понравитесь друг другу. — Ванда снова посмотрела на меня в упор: — По крайней мере хотя бы для…

— А он…

— Был.

— Забудь об этом, — твердо сказала я.

— Но он идеален, просто идеален! Если описать его в романе, читатель просто не поверит в такой персонаж! — Ванда начала загибать пальцы. — Во-первых, твоего возраста. Во-вторых, редактор «Восточных новостей», значит, интересный мужчина. В-третьих, его бывшая подружка уехала в Гонконг…

— Я не удивлена.

Ванда не отреагировала на реплику:

— Значит, он не голубой! В-четвертых, совсем не бедный.

— В-пятых, он мне не нравится.

— Что ж, девочка, и такое случается. Посмотрим вечером, когда Стив поздоровеет и Майк доведет его голову до ума. — Ванда издала свое знаменитое оглушительное ржание, от которого, клянусь, задребезжала посуда на столе. — А в-шестых…

— Да?

— Пострадало его ухо, а не…

— Ох, да заткнись ты, — сказала я, внезапно ощутив усталость. — Могу я вернуться и сложить всю эту кучу где-нибудь в доме? Я просто кипятком писаю от роли маленького помощника Санта-Клауса.

Рейчел успела найти приятеля, мальчика примерно своего возраста. Они как раз обсуждали пса, когда я тащилась мимо.

— Могла бы и помочь матери, — бросила я.

— Но Люк хочет показать мне своих щенков!

Я взглянула на Люка из-за горы сувениров. Мое возмущение росло.

— Почему бы вам обоим не помочь мне, а потом…

Бунт снова был подавлен, не начавшись. Женщина, предположительно мать Люка, чей поношенный плащ и огромные зеленые резиновые сапоги выдавали настоящую деревенскую жительницу, вмешалась:

— Вы гостите у Ванды и Майка, верно? Ну а мы живем через несколько домов. Можно вашей дочке зайти к нам на ленч? Потом я ее провожу. Ничего, если так?

Рейчел с энтузиазмом кивала; даже Брайан вскочил на ноги. Что мне оставалось делать? Возвратившись в эпоху, предшествующую публичному сжиганию бюстгалтеров, я сказала:

— Ну что ж, иди. Как-нибудь донесу эту гору сама.

Если я надеялась усовестить дочь, это не сработало.

— Отлично, — бросила Рейчел, даже не обернувшись. Маленькая дрянь.

Женщина, просияв, повернулась ко мне:

— Люси Тернер, — сказала она, протянув руку, которую я, разумеется, не смогла пожать. — Надеюсь, вечером увидимся?

— Полагаю, да, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Почему-то мне хотелось завизжать.

Причина этого выяснилась вечером, когда я встряхнула белую атласную блузку и положила ее на кровать рядом с черной шелковой юбкой. Я возлагала большие надежды на Вандиных болотных мужиков — раз уж я одна в спальне и никто меня не видит, могу открыть вам правду, — и если дневной недотепа со свиным ухом считался одним из лучших, тогда об атласе и шелке, столь тщательно уложенных в дорогу, можно забыть. Ни единого шанса, что в моей душе пробудится романтический интерес, даже если порезанный оправится от операции и придет вечером, плавясь от желания заняться со мной сексом. Хотя — не станет он плавиться. Женщина такие вещи сердцем чует, подумала я, нанося капельку духов в вырез на груди. Он отпустит в пространство несколько противных колкостей об утреннем происшествии и прошествует в другой конец комнаты. А я останусь с запасным кавалером из Вандиного резерва, птицеводом из окрестностей Норвича, который — подруга постоянно подчеркивала эту деталь — одновременно является ведущим актером в любительском драматическом театре, еще к тому же пишет стихи. Очень занимательно…

Перед тем как спуститься вниз, я решила заглянуть к Рейчел. Дочь сидела в кровати — жизнерадостная, нагулявшаяся на свежем воздухе, — и читала ежегодный выпуск «Бино».

— Это мне Люк одолжил, — похвасталась она. — Люк хороший. Я обещала, что мы, наверное, возьмем одного из щенков.

— Нет, — твердо ответила я.

— А мы не можем поселиться в деревне?

— Нет, не можем.

— Почему? — спросила Рейчел, расширенными от удивления глазами уставившись на ту, которая так редко говорила «нет».

— Потому что у меня работа в Лондоне.

— Найдешь работу здесь. Мама Люка разводит собак, ты тоже сможешь. Я не стану возражать, чтобы ты снова вышла замуж, если мы переселимся в деревню.

На лице Рейчел появилась мина, с которой дочь нередко пытается шантажировать меня отказом выполнять домашние дела за карманные деньги. Эта ситуация требовала жестких мер при полном игнорировании тонкостей детской психологии и собственного чувства вины.

— Я не собираюсь ни жить в деревне, ни выходить замуж.

— Ты говорила, ничего нельзя знать наверняка, — отпарировала Рейчел почти мгновенно.

— И я ненавижу собак! — крикнула я.

На этом я выдохлась и замолчала, ожидая ожесточенного сопротивления.

— Не глупи, — спокойно сказала моя ничуть не шокированная дочь. — Ты же любишь Брайана?

Пес, неожиданно отреагировавший в конце концов на свою кличку, поднял голову. Неужели возвращается к жизни? Непостижимо…

Будьте честными с детьми, припомнила я призыв миссис Лич или доктора Спока. Вытянув руку, я почесала наименее неприглядное из двух плешивых ушей:

— Да, его я люблю.

Я поднялась с кровати и разгладила юбку, боясь разрыдаться, что уже не лезло бы ни в какие ворота. Наверное, это все гормоны.

— Но только его, — отрезала я. — Чтобы свет был погашен через полчаса.

И с тяжелым сердцем стала спускаться по лестнице.

Предчувствия меня не обманули.

Едва приехав, Стив заявил: «Пожалуй, я буду держаться от вас подальше» — и сдержал обещание, за что я осталась ему очень благодарна. Птицевод из Норвича оказался толстым коротышкой-силачом, явно осведомленным о моей доступности (Вандина забота). Он намертво приклеился ко мне, то и дело наполняя мой бокал. Я потихоньку выплескивала вино в близстоящую юкку. Каждый раз, когда кавалер отворачивался, чтобы захватить новую горсть сырной соломки, фаршированных яиц или сосисок на шпажках (таковым оказалось обслуживание — Ванда знала свою территорию!), я спаивала растение.

— Ух ты, — удивлялся птицевод. — Вот что значит уметь пить!

У новоявленного кавалера оказался ужасный запах изо рта. Я гадала, как его партнерша (они ставили пантомиму «Золушка», где птицевод был принцем) смогла обойтись без бельевой прищепки. Может, он съел что-нибудь этакое, но, боюсь, причина была в слишком активном кишечнике или какой-то другой патологии. При первом удобном случае я извинилась и отсела к Люси Тернер, с которой промучилась остаток вечера, обсуждая собак и детей (именно в таком порядке), в душе мечтая почитать Маргарет Дрэббл и завалиться спать.

В конце концов мы вернулись в родные пенаты. Мое сердце (хотя Ванда всячески старалась убедить меня в обратном) осталось девственно нетронутым, зато с Рейчел ситуация оказалась прямо противоположной. Они с Люком разыграли прелестную маленькую сцену прощания через стекло автомобиля, и мальчик пообещал ей писать. Рейчел поклялась, что тоже будет писать, а я подумала: держу пари, не будешь. Бьюсь об заклад, напишешь, только если я напомню. Однако я ошиблась: едва войдя в дом, дочь попросила писчей бумаги, опрометью кинулась наверх в свою комнату, провожаемая пристальным взглядом Брайана, и принялась с усердием выводить строчки чудесной сверкающей ручкой. Ирония была столь жестокой, что я даже не смогла порадоваться, что дочь наконец сделала что-то самостоятельно, без маминого понукания. Я распаковала вещи, отложила блузку для химчистки, повесила юбку на вешалку, рассортировала рождественские покупки на две кучи и закрылась в ванной. Отмокая в теплой воде, я старалась ни о чем не думать, в первую очередь о Роланде и запахе его рубашки, но это оказалось очень трудно. Не помогало даже искусственно вызванное воспоминание о дыхании птицевода. Погрузив лицо в воду, я начала пускать пузыри. Хорошо, что завтра на работу. По крайней мере у меня есть свое дело… Когда я вошла, чтобы напомнить Рейчел о том, что пора ложиться спать, она уже сидела в постели, почесывая Брайана за ухом и перечитывая написанное.

— Можно взглянуть? — спросила я, присев рядом.

— Конечно, нет, — возмутилась дочь, точно скопировав мою интонацию. — Я же не лезу в твою личную жизнь!

Черта с два ты не лезешь, удрученно подумала я, спустилась вниз и налила себе выпить, раз уж у Ванды даже не пригубила вино.

Снова поставив «Немецкий реквием», идеально подходящий к моему настроению, я довольно долго просидела, горестно сгорбившись, прежде чем сдалась и пошла спать. Единственное письмо, которое мне предстояло написать, — карточка с благодарностью Ванде за прием, но мне не очень хотелось это делать. Истина заключалась в том, как я призналась себе под одеялом, что в моей жизни образовалась пустота. Правда, я не могла с точностью сказать, чем именно она должна быть заполнена.

Тоскливое настроение затянулось почти на весь декабрь, хотя я пыталась стряхнуть тоску, окунувшись в предрождественские хлопоты. Вся проблема в том, что Рождество — чудесная пора (я не шучу!). Несмотря на то что бабушки и дедушки яростно соперничают за внуков и всех поголовно косит какой-нибудь вирус — насморк, грипп, расстройство желудка, — вспышка которого, как по расписанию, приходится на канун праздника, — все равно это прекрасное время, если ваше эмоциональное равновесие ничем не нарушено.

Мне не пришлось решать проблему бабушек-дедушек: родители, живые и здоровые, живут в Австралии с моей младшей сестрой Джулией, поэтому приглашение от них — чистая проформа. Они, как обычно, позвонят в Рождество, спросят, получили ли мы их подарки, позабавят Рейчел историями о барбекю из индейки на пляже и в тысячный раз скажут: «Пэт, ты обязательно должна к нам приехать». Я отвечу: «Угу, вот прямо сейчас и начну копить деньги на поездку», и все останется как есть еще на год. Я никогда не была особенно близка с родителями, поэтому не усматривала в происходящем особой драмы. Рейчел они видели еще младенцем, когда она даже не умела ходить, внучку с дедом и бабкой связывали в основном фотографии и слова «бабуля» и «дедуля».

Призрак вируса Марли не явился ни мне, ни Рейчел, зато бедняга мистер Харрис слег с неведомым недомоганием, в чем обвинил меня. Очень хотелось сказать, что он ошибся, что я страдала не от инфекции, но заявить об этом означало бы признаться, что я получила выходные под фальшивым предлогом, поэтому я сочла за лучшее взять вину на себя, послала начальнику фруктов (очень полезно для сердца) и пару раз позвонила, попросив совета, без которого якобы не могла обойтись. Я подумала, что бухгалтеру понравится чувствовать себя при исполнении, даже лежа в постели. По традиции болезнь подкосила начальника за два дня до закрытия офиса на праздники, поэтому делать мне оказалось практически нечего. Хотя я предпочла бы полную загрузку.

Мне хотелось с головой уйти в работу, ибо на эмоциональном фронте дела шли с переменным успехом. Я отложила и «Немецкий реквием», и Рода Стюарта, но это мало подняло настроение. Тогда я с рвением включилась в подготовку к Рождеству — бумажные цепочки, снежок на окнах, елка до потолка. На перемены изумленно взирал Брайан, которого дерево в доме, видимо, тронуло до глубины души — пес подошел к елке и помочился на ствол. За это его пришлось отшлепать, что вызвало горячие дебаты между мной и Рейчел. «Он делает лишь то, что для него естественно», — заявила дочь, и я с отвращением подумала, что воспитала новую Хилари. В наказание за дерзость я велела ей идти в свою комнату, чего Рейчел на самом деле не заслужила, и отослала Брайана назад в его гроб на кухне, откуда пес безучастно следил, как я, налив себе чересчур много бренди, опустилась на табуретку с театральным жестом отчаяния. Это нехорошо, твердила я себе, это совсем нехорошо, ты должна пересилить такое настроение, хотя бы ради Рейчел. А затем подумала, отставив бренди (которое, как я решила, гораздо лучше вылить на пудинг и зажечь в темноте): да что же это такое, все Рейчел да Рейчел, а как же я?

Мы с Гордоном отправились покупать дочке велосипед. Меня мало привлекала перспектива совместного похода по магазинам: я никогда не делала покупок вместе с Гордоном, если могла справиться сама. При взгляде на ценники муж впадал в буйное помешательство и на повышенных тонах объявлял продавцам, которые в общем-то ни при чем, что цены раздуты, качество товара низкое и что с покупательной способностью денег в наш век, и конкретно сегодня, творится невесть что. Я обычно отходила в сторону и ждала, переминаясь с ноги на ногу, пока пройдет очередной приступ. Однако сейчас мне было интересно, как на Гордона повлиял роман с Мирандой. Если он отправляется на Барбадос и предположительно оплачивает поездку, не исключено, что мы купим пятизвездочную игрушку со всевозможными аксессуарами вместо голой рамы и двух колес, чего позволял ожидать мой опыт. Наведя справки, я узнала, что «крутой велик» обойдется вдвое дороже простого и что именно о таком мечтает Рейчел, даже не надеясь его получить. Дорогой велосипед мог стать прекрасным сюрпризом для дочери и немного поднять мне настроение…

День начался неплохо: Гордон заехал за мной, и мы отправились в лучший магазин велосипедов, который я нашла после продолжительных и тщательных поисков. Ехать было всего минут десять, и мы общались довольно дружелюбно. Гордон выглядел раскрасневшимся, и я заметила вслух:

— Ты какой-то красный. Надеюсь, не разболеешься перед самой поездкой?

До того момента Гордон мурлыкал под нос рождественский гимн, а тут перестал.

— Большое спасибо, — хмуро ответил он. — Вообще-то я сходил в солярий.

— О, — спохватилась я. — Извини.

Дальше мы ехали в молчании. Если Гордон решил появиться на барбадосском пляже красным, как вареный лобстер, это его дело, но почему-то мое замечание несколько охладило дружелюбную атмосферу.

В магазине Гордон держался и вовсе замороженно, если не считать привычного скандала по поводу цен. Кончилось тем, что уже на улице, перед магазином, у нас произошла настоящая ссора.

— Отлично, — рассердилась я. — Если ты все знаешь лучше, поехали туда, где цены ниже!

— Конечно, знаю, — огрызнулся бывший муж и отвез меня в Чэпхем на замызганную, заваленную мусором боковую улочку. Нечего было тешиться надеждой, я должна была догадаться: в магазинчике продавали подержанные, восстановленные велосипеды, причем некоторые выглядели так, словно на них доставляли депеши еще во времена Первой мировой.

Вихрем вылетев на улицу, я сказала:

— Ты не имеешь права, просто не имеешь права быть таким скупердяем!

— Я не скупой, — ответил Гордон, — а практичный. Для чего Рейчел велосипед со всякими бирюльками? Нашей дочери нужно средство передвижения, а вовсе не игрушка с картинки.

— Ей хочется именно игрушку с картинки! — возразила я. — Тебе не приходилось слышать о желании детей быть такими, как все? Ты хоть представляешь, как Рейчел будет себя чувствовать, присоединившись к стайке однокашников-велосипедистов на одном из тех рыдванов-костотрясов?

— Но они в три раза дешевле новых! — взорвался Гордон.

Вот и вылезло, как шило из мешка.

— Если ты в состоянии везти Миранду на Барбадос, значит, не разоришься, заплатив половину стоимости приличного велосипеда для единственной дочери, — твердо заявила я.

А он ответил с гордостью:

— Я не везу Миранду на Барбадос, она едет сама.

— Ты хочешь сказать, это она оплачивает поездку?

— Конечно! Миранда — богачка, ее папаша — банкир. Я думал, ты знаешь.

Да, можно было догадаться. Неудивительно, что Гордон так лучезарно счастлив.

— Подонок! — заорала я на него прямо на улице. — Законченное, стопроцентное дерьмо!

Это, наверное, было не совсем справедливо: он же не искал специально женщину с деньгами, но сообщение стало для меня последней каплей. Гнев, зависть, собственные беды переполнили душу и хлынули через край. Гордон ухмыльнулся, и я, окончательно выйдя из себя, с размаху ударила его в нос — пожалуй, лишь Богу известно, какая накопившаяся жажда насилия стала причиной этого жеста. Когда моя рука приблизилась к лицу бывшего супруга, я успела немного сдержать движение, поэтому цели достиг практически безвредный шлепок, но полностью удержаться от оскорбления действием мне не удалось. Я вспомнила, как несколько лет назад Гордон сделал мне то же самое. Не исключено, что все эти годы во мне вызревала жажда мести… К счастью, результат моей несдержанности на физиономии Гордона был не столь заметен, как когда-то на моем лице. Бывший супруг покачнулся, но кровь из поврежденного органа не хлынула. Гордон осторожно дотронулся до носа.

В этот момент за спиной послышался сигнал автомобиля. Я обернулась посмотреть, кто вмешивается в нормальное выяснение отношений разведенной пары, дерущейся на улице, и увидела автомобиль Роланда, медленно проезжавший мимо, пытаясь влиться в плотный поток машин на главной дороге. Роланд помахал мне из салона. Естественно, было велико искушение. Но я повернулась спиной — во-первых, от стыда, во-вторых, от отчаяния: в первый раз сердце гулко стукнуло при виде Роланда, а во второй — когда я разглядела, что он один, без недавно забеременевшей, постоянно жаждущей секса жены, которой положено сидеть рядышком. Я сама могла бы сидеть на пассажирском месте, если уж не по закону, то вследствие нарушения закона…

— Будь ты проклят! — заорала я Гордону. — Немедленно отвези меня в другой магазин. Я сама куплю велосипед, если тебе не по карману!

— Извинись, — гнусаво сказал он. — Извинись, иначе я никуда тебя не повезу!

— Сам извинись! — потребовала я.

— Тогда, — он отнял руку от носа и обратил ко мне вытянутый дрожащий палец, — можешь отправляться ко всем чертям.

— Отлично. — Я вскинула голову апокрифическим жестом, ставшим восхитительной реальностью, и зашагала прочь, не оглядываясь.

— Патрисия! — крикнул Гордон в тщетной попытке казаться грозным, но новоявленная гнусавость смазала впечатление.

Я продолжала идти. Мне не составит труда вернуться на поезде. Ободренная собственным дебютом в кулачном бою, я зашагала к станции с гордо поднятой головой. Попадись мне на пути банда грабителей, им бы не поздоровилось. По крайней мере я так считала. Вернусь домой, куплю самый дорогой велосипед — черт с ними, с деньгами — и тщательно прослежу, чтобы на карточке, приложенной к подарку, написали «С любовью от мамы». Пусть Гордон дарит набор для ремонта проколотых шин, или седельную сумку (разумеется, не кожаную), или даже одну из прелестных бутылочек для воды, которые можно прикрепить к раме велосипеда, — словом, любую дрянь не дороже пяти фунтов и запакует подарок в огромный пакет. Это его фирменный стиль и всегда таковым останется.

Я уже сворачивала к входу на станцию, когда вновь услышала автомобильный сигнал. Та же машина, тот же сигнал, тот же владелец — я знала это, не оглядываясь. Как могла, я сменила выражение лица «ну все, грабители, подходи по одному!» на безмятежное, готовое смениться удивлением, и обернулась.

— Это был ваш приятель? — спросил Роланд, перегнувшись через пустое пассажирское сиденье и опустив стекло.

— Бывший муж.

— С вами все в порядке? Может, подвезти?

— Да нет, вообще-то все нормально.

— Я довезу вас куда нужно. — Улыбка Роланда не произвела на меня такого эффекта, как ухмылка Гордона. — Если позволите.

— Ну… — я надеялась, что в моем тоне прозвучало предупреждение, — благодарю за любезность.

И села в машину. В конце концов, подумала я, отказаться будет невежливо.

— Что произошло? — спросил Роланд, когда мы немного проехали молча. — Или вам не хочется говорить?

Я рассказала все о велосипеде, подлости Гордона и своем внезапном желании ему врезать. В заключение я добавила, правда, додумавшись уже постфактум, что в любом случае задолжала бывшему супругу хук в нос, упомянув об инциденте десятилетней давности. Роланд сочувственно похлопал меня по руке. Я вдруг почувствовала себя окруженной вниманием и заботой и с трудом сдержала слезы: очень сложно себя жалеть, когда к тебе присоединяются другие. Я решила сменить тему и спросила:

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

Почему-то это его немало позабавило.

— Как формально, — сказал Роланд, убирая руку. — Я — ветеринарный врач.

Я вспомнила историю с Булстродом. Неудивительно, что Роланд так ловко управился с кроликом.

— Кто?!

— Ветеринар. Ну, лечу животных. Домашних питомцев.

В самых диких фантазиях мне не приходило в голову думать о Роланде как о ветеринарном враче — непрестижная, даже незавидная профессия. Может, он шутит? Я искоса испытующе взглянула на Роланда, но он не походил на мужчину, только что придумавшего себе такое малопочтенное занятие.

— Но этого не может быть! — возразила я. — Вы же ненавидите собак, сами сказали!

— Я и понедельники не люблю, — мягко сказал Роланд, — но приходится терпеть как часть жизни. В любом случае я скорее недолюбливаю владельцев собак и то, как они распускают своих питомцев, чем самих животных.

— Спасибо, — съязвила я.

Он не казался смущенным и добавил только:

— О, я забыл, вы же любите собак, держите пса, да еще, кхе, бойцовой породы. Ну, видимо, некоторых хозяев еще можно терпеть.

Поймав его искоса брошенный взгляд, я невольно рассмеялась.

— Честно говоря, — призналась я, — не жалую собак и не выношу их владельцев. Брайана я завела для Рейчел.

— Я и не считаю вас собаколюбивой натурой.

Мне очень захотелось спросить, какой же натурой он меня считает, но я удержалась. Вместо этого я рассказала о Какашкином скверике и тамошних обитателях, отчего Роланд долго хохотал. Незаметно мы доехали до Хайроуд и уже проезжали мимо магазина велосипедов, когда я спохватилась:

— Высадите меня здесь.

— Здесь? — немного удивился Роланд. — Но я могу довезти вас до дома. Мне нетрудно…

Я поколебалась. О, какое искушение меня охватило! Я представила сакраментальное «не зайдете ли на чашечку чая», его согласие и все остальное, что может последовать за чашкой чая, но здравый смысл победил. Это стало бы тупиком, физическими упражнениями, пропитанными чувством вины, абсолютно безнадежным романом. Я не создана для роли любовницы. Даже такого мужчины, как Роланд.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Мне нужно в магазин, — я указала пальцем, — купить чертов велосипед. Но все равно — спасибо.

Роланд послушно подъехал к магазину. На этот раз я не забыла отстегнуть ремень безопасности и ловко выбралась из машины, прежде чем новые крючки-препятствия успели ослабить мою решимость.

Когда я закрывала дверь, Роланд пристально посмотрел на меня, отчего екнуло сердце, и сказал:

— Я бы очень хотел увидеться с вами.

— Мы обязательно где-нибудь пересечемся, — весело согласилась я.

— Насчет той ночи… — начал Роланд интонацией на грани… чего? Раздражения? Отчаяния?

— О, забудьте и не вспоминайте, — сказала я. — Не надо извиняться.

Он расширил невероятно красивые глаза:

— Я и не собирался.

— Ну, в любом случае… — Закрывая дверцу, я спросила: — Кстати, как дела у Рут?

— Прекрасно, — ответил Роланд. — Выглядит отлично… Послушайте… — Он придержал дверцу рукой, не давая мне ее закрыть.

Я нажала сильнее, добавив:

— Передавайте ей мои наилучшие пожелания!

И — щелк! — резко захлопнула дверцу.

Не знаю, как после этого у меня хватило сил на покупку велосипеда. Все, что могу сказать: матери сделаны из несокрушимого материала, потому что я купила то, что нужно, хотя одна из нас — либо я, либо продавщица — плавала в туманной дымке нереальности с существенной долей меланхолии. Вот это фиаско! Я с нетерпением ожидала этой покупки, предвкушая ликование и восторг дочери в рождественское утро, но радость потонула в эмоциях совсем другого сорта, и лицо, стоявшее у меня перед глазами, принадлежало отнюдь не Рейчел. Глупая женщина, твердила я себе, но это мало помогало.

Я позвонила Гордону, чтобы извиниться. Он довольно благосклонно принял извинения, но мне пришлось закрыть трубку рукой, чтобы он не услышал смеха при заявлении:

— Нос все еще распухший. И останется припухшим, когда я поеду на Барбадос!

Мысль о Гордоне, лежащем, как лоснящийся лобстер с украшением — мороженой вишенкой, очень подняла настроение, и мне даже удалось изобразить раскаяние.

— Не знаю, что на меня нашло, — сокрушалась я.

— Наверное, климакс, — съязвил Гордон. — Следи за собой, не то клептомания начнется. Счастливого Рождества. — На этом он повесил трубку.

Этот образец мужской логики, безжалостно ударивший по больному месту, вместе с образом Роланда, упорно стоявшего перед мысленным взором, почти уничтожили праздничное настроение. Но по крайней мере теперь я стала не только жалкой, но и злой, а с последним смириться гораздо легче. Временами я впадала в настоящую истерику. Например, когда Рейчел (вдоволь поохав и поахав над новым велосипедом) открыла подарок от папы, а это оказалась седельная сумка (практичная, водонепроницаемая и пластиковая), я хохотала несколько минут, не в силах справиться с собой, пока Брайан, внезапно вспомнив, чему научился у Ванды, не начал лаять. От неожиданности я моментально забыла про смех.

С несокрушимым оптимизмом я распевала во весь голос за пианино на суаре у Лидии. Рейчел неоднократно многозначительно подмигивала и тихо просила перестать, но я отказалась. Джо с детьми, гостившие у нас на Рождество, прощаясь, с восторгом заявили, что им все понравилось, особенно игра в прятки, от которой гости буквально валились с ног — пришлось много бегать вверх-вниз по лестнице и громко кричать. Имею удовольствие заверить читателя, что тоже принимала участие в играх и проявила качества прирожденного лидера.

Это было моим первым Рождеством на свободе, праздником, которого я с нетерпением ожидала как некоего водораздела, момента, позволяющего увидеть, насколько атрофировались разорванные узы. То был несравненный миг счастья, подлинной независимости, веселья без малейшего чувства вины… Ладно, признаюсь, не все из сказанного выше правда, кое-что я просто придумала.

На рождественских фотографиях я запечатлена с широкой улыбкой, не сходившей с лица, и с мишурой в волосах. Есть даже снимок, где я ласково чешу Брайану уши, тоже украшенные мишурой, а он смотрит на меня снизу вверх с горячей любовью и желанием, словно моя персона пробудила в псе воспоминания о Булстроде… Несмотря на праздничную мишуру, в моем облике определенно проступили начальные признаки миссис Помфрет, чему мне, если я не кривила душой в своих невысказанных чаяниях, следовало только радоваться.

Но я не обрадовалась.

На снимках я впервые заметила морщины, которых не было раньше. Держа фотографии под ярким электрическим светом, я с тревогой изучала свое лицо. В результате пристального осмотра я начала проводить перед зеркалом значительно меньше времени, чем обычно, — мне даже удавалось накраситься не глядя (оказывается, и такое возможно). Еще я решилась на безобразное мотовство — купила чудовищно дорогой крем против морщин у одной из куколок Барби в универмаге и, естественно, оторвала ценник с коробочки, прежде чем оставить ее на туалетном столике. Пусть я болезненно отношусь к возрастным изменениям, но не хватало еще, чтобы кто-нибудь узнал, что меня это задевает. Треволнения чуть не свели меня с ума — возможно, и впрямь начало климакса. Мне этого страшно не хотелось, хотя еще совсем недавно я ожидала менопаузу как приятную веху на пути к спокойной старости. Чертов Гордон… Я мечтала, чтобы его искусали песчаные блохи, чтобы он утонул в чудесном бирюзовом море или чтобы солнце поджарило его нос до ровного малинового колера. Где бы он ни находился, я надеялась, что ему очень плохо.

Вечер Бёрнса пришелся на уик-энд Гордона, иначе я скорее всего не пошла бы. Визит к Гертруде лишний раз напомнит о запретных наслаждениях, да и устала я от игры в вечеринки. Рождество и Новый год надевают вам на нос фальшивые розовые очки: море теплых дружеских чувств, град приглашений, непрерывная череда праздников — и человек невольно входит во вкус легкой интересной жизни, которая внезапно обрывается с приближением старого грязнули февраля. Оставалось смириться (о, какое ужасное слово!) с обыденным существованием без сказок и сладкого дурмана, и у меня уже начинало это получаться, когда позвонила Гертруда.

— Я устраиваю для Алека вечер Бёрнса и хочу, чтобы ты пришла, — заявила она.

— Знаешь, — начала я, — что-то у меня нет настроения. Можно, я пропущу?

— Будут только свои, — пообещала Гертруда. — Я не собираюсь впредь вмешиваться в твою личную жизнь. Скажи, что придешь! Ну я ошиблась, извини меня. Приходи!

Милая Гертруда…

А в самом деле, что меня ждет, если я не пойду? Выходные в обществе Брайана, который терпеть не может, когда младшей хозяйки нет дома, вышивание, карты, в которых я даже не умею мошенничать, и, если повезет — повтор «Мальтийского сокола» по Четвертому каналу?

— Давай соглашайся, — не отставала подруга. — Можешь уйти пораньше — ты же свободная женщина! Это просто ужин, поешь — и иди, если хочешь.

— Ты что, серьезно?

— Конечно. Правда, надеюсь, тебе не захочется уходить.

— И никаких игр с судьбой?

— Клянусь и божусь.

— Тогда спасибо, Гертруда, с удовольствием приду. Я должна одеться, как Флора Макдональд[46]?

— Отнюдь. Алек будет в килте, но я не позволю, чтобы это тебя шокировало. Отлично. Я рада, что ты придешь. Хочешь взять Рейчел и оставить ее у меня на ночь?

— Она проводит эти выходные с Гордоном.

— Как ты вообще поживаешь?

— Очень хорошо.

— Голос у тебя какой-то невеселый.

— Ну не всем же быть мечтой юного любовника, правда?

— О-опс, — сказала подруга. — Я тебя обидела, да?

— Это ты меня прости. Честно говоря, мне часто бывает одиноко.

— Еще бы! Может, тебе почаще развлекаться?

— Это не совсем то одиночество… В любом случае я развлекаюсь достаточно, поэтому избавь меня от своей отеческой заботы.

— Материнской, — невинно поправила Гертруда.

— Ладно, материнской. Спасибо, что вспомнила обо мне. С нетерпением жду вечеринки. Может, принести хэгиш[47] или другое шотландское блюдо?

Услышав такое, Гертруда оставила покаянную манеру и стала подобающе резкой:

— Ты что, ко мне со своей едой собралась? А для чего же, по-твоему, я всю неделю копаюсь в овечьих внутренностях?

Вот именно…

История с приглашением получила забавное продолжение: забирая Рейчел, Гордон подчеркнуто небрежно поинтересовался, чем я занимаюсь вечером. Весть о том, что я иду на праздник в честь Роберта Бёрнса, огорошила бывшего мужа. Гордон не носился со своим шотландским происхождением, как многие другие, горланящие «Отважную Шотландию» и чуть что вспыхивающие как порох, но был заметно задет сообщением, что англичанка с юга собирается развлекаться по поводу, не имеющему к ней ни малейшего отношения.

— Где? — спросил он требовательным тоном.

Я сказала.

— Она же англичанка! — вознегодовал бывший муж.

— Зато ее новый любовник — шотландец.

— Что? — опешил Гордон.

— У Гертруды. Есть. Любовник. Он — шотландец, — втолковывала я Гордону, как идиоту.

— Гертруда? — шокированно переспросил он. — У Гертруды — любовник?

— И притом красавец, — похвасталась я.

— Ну-ну, — сказал Гордон с легкой злорадной усмешкой. Выходя с Рейчел, в дверях он добавил: — Даже у такой старухи, а? Похоже, у всех есть любовники, кроме тебя, Пэтси. Интересно, почему?

Я не сразу нашлась с ответом, хотя следовало сказать: «Потому что, нахлебавшись с тобой, дорогой, я не отваживаюсь рисковать».

Но это было не совсем правдой. Даже если когда-то и было.

Я подумывала пойти на вечеринку в килте Рейчел, но решила, что если для сорокалетней женщины допустимо открывать колени, то оголять задницу будет уже чересчур, даже в кругу друзей: килт был коротковат даже законной обладательнице. С другой стороны, не желая снова одеваться монахиней, я превзошла самое себя и нацепила желтое платье из тафты. Пожалуй, это последняя возможность в нем покрасоваться: Ванесса часто повторяет, что такие вещи выходят из моды за один сезон. В случае чего это послужит оправданием чрезмерной пышности моего туалета. На разные лады повторяя фразу: «Всегда любила Робби Бёрнса, его веселые, живые элегии и сардонические стихи…», я надеялась, что никто не прицепится к этой фразе, потому что знала только «Блоху» и «Шотландский берет». На северной границе Англии эти стихи снискали бы бурный успех, но в сельской местности южного Клэпхема требовательные слушатели предпочитают более лирические произведения.

Поразмыслив, я не стала прикалывать волосы к бантам, вовремя вспомнив рождественский снимок с мишурой (украшательство может завести слишком далеко), и нашла разумный компромисс — слегка припорошила их пудрой Рейчел с золотыми блестками. Я собиралась нанести ее лишь на волосы, но и на щеки попало предостаточно. Ну и ладно, мрачно подумала я, сидя в ожидании такси, ни одна монахиня никогда не ходила на вечеринку, нарядившись бенгальским огнем.

В этот раз, к счастью, не было ни ветра, валившего деревья, ни грозового неба. Теперь, когда Булстрод гниет в могиле, Брайану можно более или менее доверять. Я отвесила питомцу полновесный дружеский шлепок и изумилась, когда пес внезапно выпрыгнул из комы и облизал мне лицо. Собачья радость продлилась недолго: вскоре Брайан вновь впал в оцепенение, и если бы не ощущение влаги на щеке и вызывающий блеск крошек пудры, прилипших к черному песьему носу, я могла бы подумать, что мне все это показалось. Как гласит пословица, и у последней дворняги бывает счастливый день. Возможно, Брайан сделал для себя это открытие (или осознал, кто платит за собачий корм). Независимо от причин меня очень тронул этот жест. Может, Лэсси наконец-то вернулась домой? Вот приду от Гертруды, присяду и поделюсь с Брайаном, как прошла вечеринка. Глупая псина любит слушать про праздники. Если удастся, прихвачу для него кусок хэгиша. Держись старого союзника, сказала я себе, даже если это всего лишь недоделанная гончая.

— Можешь согреть мне сегодня постель, — сказала я, ласково потрепав собаку. Такая снисходительность приведет его в экстаз: именно этого псу недоставало, когда Рейчел не было дома. Почему бы и нет? Ночи холодные, он вполне может спать у меня в ногах. Ступни у меня всегда как лед… Брайан смотрел снизу вверх влажными глазами, страстно желая ласки. Я еще раз погладила пса, вызвав новый золотой дождь. — Подожди, — пообещала я, — ты будешь самым счастливым барбосом.

Брайан зевнул, видимо, подумав, что уже слышал это раньше. Золотые блестки его очень украшали. Выпрямившись, я вдруг с ужасом подумала, что если Брайан решит слизать пудру, то рискует серьезно отравиться. Чтобы не волноваться на этот счет, я дочиста вытерла пса влажным кухонным полотенцем, немедленно ощутив невыразимое облегчение. Возможно, читатель сочтет мой поступок антисанитарным, но мне он показался абсолютно нормальным.

В прекрасном настроении я выпорхнула в ночь, и даже водитель такси не удержался от комментария насчет моей весенней походки и блесток на лице. Наверное, это тот же шофер, который отвозил меня домой от Ванессы и Макса. Я очень надеялась, что это так. Мне импонировал образ Веселой Тусовщицы.

Я все еще наслаждалась светско-львиной стороной моей натуры, когда Гертруда, горячо одобрив мой наряд, провела меня в старую залу.

— Мне очень нравится твой шотландский берет, — начала я с намерением пуститься в рассуждения об одноименном стихотворении Бёрнса, притворяясь au fait[48], но у меня перехватило дыхание. На другом конце залы, возле французского окна, происходила буквально душераздирающая сцена между Роландом и высокой черноволосой элегантной особой, женственной до мозга костей, на лице которой было явственно написано: я хочу этого мужчину, я заполучу этого мужчину, я отправлюсь спать с этим мужчиной, причем «спать» в данном случае служит невинным эвфемизмом. Наглядная иллюстрация к языку жестов и телодвижений… Особ такой породы не останавливает наличие беременной жены и прочих пустяков. Роланд развлекал собеседницу какой-то историей, оживленно жестикулируя (хотя дама почти не оставила ему для этого места), а та, будучи как раз нужного роста для благоговейного любования кавалером снизу вверх, пожирала его большими темными глазами с выражением самого настоящего экстаза. Расскажите мышке о кошке… Черноволосая особа, можно сказать, ощетинилась кошачьими усами.

— Кто это? — прошипела я.

— Роланд, — с готовностью отозвалась Гертруда. — Вы же знакомы!

— Я не о нем, — перебила я. — Я спрашиваю о женщине! — Опомнившись, я сменила интонацию. — Ну то есть (легче, не вызывай подозрений) дама кажется мне знакомой. Кто она?

Вглядевшись, Гертруда ответила:

— Это Элинор Шоу, мой редактор. Недавно развелась, так что у вас много общего. Пойдем, я вас познакомлю…

Отпрянув, я наступила Гертруде на ногу, и, к счастью, поток смущенных извинений и мое раскаяние отвлекли подругу — видите, как полезно иногда быть неуклюжей.

— А Рут здесь? — шепнула я, выпростав ухо Гертруды из-под тартанового[49] берета.

— Нет, — ответила хозяйка. — А ты, черт бы тебя побрал, тяжелее, чем кажешься!

— Извини, — рассеянно сказала я.

— Звучит, как будто ты нарочно…

Я отвела взгляд от темных призывных очей у французского окна и заявила:

— Хочу есть!

— Скоро будем кушать. Идем же, я тебя представлю.

И подруга направилась в сторону беседующей парочки.

На долю секунды наши глаза встретились. Роланд потер нос, удивленно-шутливо приподнял брови, а я с куском льда под ложечкой юркнула в дверь, сбежала вниз по лестнице и ворвалась в кухню быстрее, чем можно было сказать «Робби», не говоря уже «Бёрнс». В кухне меня нагнала запыхавшаяся Гертруда.

Стол был накрыт не для фуршета, а для торжественного ужина — напрасно я надеялась набрать горсть вкусностей и набить ими рот, объясняя причину своего забега а-ля Себастьян Коу[50].

— Господи Боже, — удивилась Гертруда. — У тебя что, глисты?

— Ты прекрасно готовишь, а я просто умираю с голоду. — Я с диким видом оглянулась в поисках еды. Желудок кричал «нет», но необходимость отвертеться решительно заявила «да».

Гертруда немного разволновалась, но, купившись на похвалу своих кулинарных достижений, смягчилась:

— Верно, детка, я хорошо готовлю, но нет необходимости так рваться к столу. Уж что-что, а никто из моих гостей никогда не останется голодным.

— Нет, нет, конечно, — залебезила я, — но я не успела съесть ленч, нельзя же пить на пустой желудок, ну пожалуйста, дай мне перекусить!

Клянусь, убедительности и натиску моей мольбы позавидовал бы Оливер Твист.

Гертруда захлопотала, подхватила что-то с блюд и вручила мне овсяный пирог с чем-то лежащим сверху. Кажется, это была селедка, но мог быть и клубничный джем, поскольку я не в состоянии была ничего замечать.

— О-о-о, спасибо, — простонала я, жадно поглощая угощение и едва не подавившись при попытке проглотить все целиком. — Расскажи мне о… — я пыталась разыграть гамбит, удержавший бы нас в кухне навсегда, — расскажи о… э-э-э… — Оглядевшись в поисках вдохновения, я уже хотела расспросить о самой безопасной вещи на свете — сегодняшнем меню, из которого запомнила лишь хэгиш, но мысль о том, как Гертруда станет потчевать — а она станет, ох как станет — подробностями приготовления измельченных овечьих внутренностей, оказалась невыносимой даже в теперешнем моем положении, поэтому я довольно невнятно закончила: — Об Алеке!

Я проговорила это с полным ртом. Вам доводилось замечать, как прилипают к зубам твердые овсяные зерна? Ну так попробуйте, особенно когда во рту пересохло, а желудок сжимается и ходит вверх-вниз, явно не собираясь принимать проглоченную пищу.

— Да, об Алеке. Где он?

— Ну как — где, — слегка озадаченно начала Гертруда, — наверху, в килте и с аккордеоном. Давай поднимемся к гостям, сама с ним пообщаешься! Запей чем-нибудь, — Гертруда посмотрела на меня критически, — раз у тебя такое внутри. Должна признаться, выглядишь ты так, словно тебе необходимо выпить.

— Нет! — крикнула я, обдав Гертруду фонтаном крошек. — Расскажи мне побольше об Алеке и… ну… ты знаешь… — Должно быть, в моем голосе прозвучали чувственные нотки, потому что Гертруда лукаво улыбнулась.

— Боже, — сказала она, — никак не возьму в толк, что ты имеешь в виду. Тебя интересует секс с теми, кому за шестьдесят?

Я поперхнулась:

— Конечно, нет. В смысле, не рассказывай, если не хочешь. Я это, ну… в общем, да.

Все, что угодно, лишь бы остаться на кухне.

Подруга похлопала меня по плечу.

— Неужели это тебя смущает? — мягко спросила она.

— Что?

Гертруда подняла густые седые брови.

— Секс? — пискнула я сквозь недожеванный овес.

— Это ты должна мне сказать. Не понимаю, что с тобой происходит: приходишь такая красивая, тут же пачкаешься… — Гертруда смахнула несколько крошек с моей бархатной груди. — Все, пошли, пора. Смелей! Пойдем наверх и выпьем. И успокойся, никто тебя не укусит. А выглядишь ты просто роскошно.

Она зашагала по лестнице, и мне ничего не оставалось, как плестись следом.

Когда роскошно выглядишь, уныло думала я, это не значит, что так себя и чувствуешь.

Когда она открывала дверь, ведущую в залу, я спросила:

— А почему Рут не пришла?

Гертруда повернулась ко мне, уже взявшись за ручку:

— Я ее не пригласила, — просто ответила она.

— Но почему же?

— Ну не каждый же раз, — деловито сказала Гертруда.

— Но… — прошипела я и ткнула пальцем в дверную обшивку, — ты же позвала Роланда.

— Да, — озадаченно подтвердила хозяйка. — Роланд здесь.

— Слушай, а тебе это не кажется странным?

— Странным? Почему странным?

— Ну я знаю, ты — нонконформистка и все такое, но мужья обычно приходят в гости с женами. Особенно когда один из супругов ждет ребенка.

— Все правильно, — отозвалась Гертруда. — Я и Виктора не пригласила.

С этими словами подруга открыла дверь, положила большую теплую руку мне на поясницу и легким, но точным движением втолкнула в комнату.

— Алек, — позвала она. — Это Пэт. Займи ее, пожалуйста. Мне нужно сходить взглянуть, как дела на кухне.

Это был ужасный момент, я даже испугалась, что у меня случится истерика: во-первых, из-за наряда Алека — голых коленей и маленького болтающегося впереди споррана[51], который выглядел на редкость неприлично, а во-вторых, потому что полтора миллиона однопенсовых монет только что упали в урчащий желудок, который категорически отказывался их принимать.

— Алек, — сказала я, обрывая панегирик в адрес моего платья. — Виктор что, женат на Рут?

Алек поглядел на меня с открытым ртом, не закончив фразы.

— Вообще-то был женат, когда я видел его на прошлой неделе, — засмеялся он.

— Тогда кто же… — Я на сотую долю секунды взглянула в направлении французского окна. Парочка по-прежнему стояла там, повернувшись к залу спинами и глядя на улицу, до ужаса близко друг к другу, практически свившись, как ветви плюща… — Кто же тогда Роланд?

— Так это… — громко начал Алек, поворачиваясь, чтобы указать, где стоит Роланд.

— Нет, нет, — зашипела я. Боюсь, шипение стало моей отличительной особенностью. — Я спрашиваю, в каких он отношениях с Рут?

— Он ее брат.

Торжественно заверяю, что это была самая короткая и выразительная фраза за всю историю бесед с моим участием.

Не сомневаюсь, читатель давно догадался об этом, и представляю, что вы сейчас думаете: да ладно, хватит ей притворяться простодушной овечкой… Представьте себе, я не догадывалась. Для находящихся в эпицентре урагана картина мира, знаете ли, несколько искажается. Это у зрителей, наблюдающих за происходящим со стороны, оба глаза нормально видят. Пользуясь метафорой, можно сказать, что Алек только что одолжил мне очки, и ясность оказалась ошеломительной. Несколько секунд я глотала воздух ртом, представляя собой точную копию рыбки гуппи, и крепко сжимала локоть Алека, чтобы не оторваться от действительности. Ну и ну, хуже не придумать…

— Ее брат! — Я все еще не могла восстановить дыхание.

— А что, в природе и не такое бывает. Братья есть у многих, — ласково сообщил Алек. — А теперь иди и чего-нибудь выпей. Похоже, тебе не помешает.

Повиливая килтом, он повел меня, ощущающую пустоту в желудке и слабость в коленках, через всю залу к столу с напитками и Роланду с дамой.

Я не знаю, существует ли женская версия выражения «напрячься до скрипа яиц». Груди не обладают той же звонкостью мачизма, а все остальное очень тщательно спрятано. Возможно, какая-нибудь вдохновенная феминистка могла бы просветить меня на этот счет, но пока именно это сугубо мужское выражение призвано показать, как усердно я старалась вновь завоевать Роланда. Чего я только не вытворяла! За ужином Роланд сидел почти напротив, а особу с черными волосами, знойными глазами и узкими белыми руками с длинными пальцами усадили через несколько мест справа от меня. Старушка Гертруда строго придерживалась заранее продуманного плана расположения гостей за столом. Я заметила, что Элинор шутливо нахмурилась и попыталась внести маленькое изменение, намереваясь занять место рядом с Роландом, но Гертруда ничего не пожелала слушать.

— Элинор, — командирским тоном сказала она, — иди и сядь здесь. Хочу тебя познакомить с…

Кому интересно, с кем она хотела познакомить Элинор? Да хоть с Уильямом Хёртом или Робертом Рэдфордом (если это вам что-нибудь говорит)! Я и прежде была благодарна Гертруде за возможность сидеть подальше от Гордона, но до сих пор безгранично признательна подруге за вечер Бёрнса. Мы с Роландом оказались достаточно близко, чтобы нанести друг другу значительный психологический урон, и именно этим я собиралась заняться — какой смысл скромничать? Больше возможности не представится, на политес времени не оставалось. Роль роковой женщины была для меня внове, но я решила осваиваться на ходу, не в силах думать ни о чем ином.

Я начала с места в карьер, взяв в качестве шпаргалки кстати подвернувшуюся книгу Лоран Бэколл. Лучше всего держать в уме ролевую модель, а я только что закончила читать автобиографию Бэколл, позаимствованную у Ванды («доверься ей, девочка!»), и сразу вписалась в концепцию. Если бы я ощутила замирание сердца или смущение (что, признаться, и происходило — обычно скромной женщине нелегко выкидывать подобные коленца), то вполне могла бы притвориться, что я — не я, а Лоран Бэколл, и без помех продолжать преследовать свою цель. Учитывая все обстоятельства и то, что пришлось изящно управляться с хэгишем, одновременно блистая искусством перевоплощения и соблазнения (игнорируя крошечные кусочки хрящей, которые так приятно вынимать из зубов), в целом я сошла за женщину-вамп. Правда, поглощенная процессом, забывала проверить результат, однако вроде бы подействовало. Господи, взмолилась я, бросив долгий чувственный взгляд на сидевшего почти напротив человека, это обязательно должно сработать…

И я удвоила усилия.

Мне даже удалось, взглянув исподтишка под скатерть и убедившись, что это нужная мне нога (напротив сидела молодая поэтесса из Уэнстеда, и было бы неэтично нарушить ее трапезу), прикоснуться носком туфли к его ботинку (никогда больше не стану играть в пожатие ножек). Когда Роланд поднял глаза (предварительно взглянув под стол) и уставился на меня, я одарила его (надеюсь) роскошным распутным подмигиванием, обливаясь при этом холодным потом. Но у меня же не было выбора, не так ли? Роланд подпер подбородок рукой, подался вперед и спросил, скорее забавляясь, чем с отвращением:

— Так что же все-таки происходит?

Я тоже взялась за подбородок и сказала, полуприкрыв глаза (надеюсь, в точности как мисс Бэколл, разве что сигарета в уголке рта не дымилась):

— Я считала, вы женаты на Рут. Очень рада, что ошиблась!

Роланд был настолько любезен, что убрал руку от подбородка, сладко потянулся над столом и с видом явного облегчения произнес:

— Так-так. Значит, вы рады?

Когда Алек подошел с бутылью бренди, Роланд отказался, в свою очередь наступив мне на ногу под столом:

— Спасибо, Алек, пожалуй, не стоит. Возможно, меня сегодня позовут куда-нибудь на позднюю чашечку кофе.

И посмотрел на меня неотразимо опасным и лукавым взглядом. В душе затеплилась надежда, что тягомотина со «скрипящими яйцами» все-таки принесла плоды. Мне даже стало жаль расставаться с новым образом, ей-богу. Пусть некоторые мужчины сетуют, что быть охотником трудно и обременительно, я так не считаю. Не имея особого опыта по взятию собственной судьбы в свои руки, я исполнила роль вполне удовлетворительно и даже мило, возложив ответственность на Лоран Б. Но затем мы с Роландом вернулись к привычным амплуа, и я вновь стала вести себя с минимальной долей кокетства. Я поощряюще трепетала под его заинтересованным взглядом (наивная дурочка!), и это было все. Украдкой бросив взгляд на знойную женщину справа, я пришла к заключению, что такая красавица без труда найдет себе другого кавалера. В любом случае она развелась недавно, значит, у меня преимущество, моя собачья жизнь длится дольше. С сестринским сочувствием я выбросила Элинор из головы и сосредоточилась на гораздо более приятной мне личности, требовавшей неотложного внимания.

Тот вечер в честь Бёрнса был, наверное, самым долгим из всех, что выпадают на долю женщины. Даже у самых близких друзей с либеральными взглядами не принято вставать из-за стола (на заметку потенциальным соблазнительницам) сразу после окончания трапезы: приличия требовали по крайней мере получасовой беседы после приема пищи (несмотря на разрешение Гертруды поесть и бежать, если захочу). Нельзя же быть настолько невежливой, особенно став такой счастливой, не правда ли? Единственное, что помогло мне пережить эти тридцать минут, — вольная декламация под аккордеон песен Бёрнса (в избыточном количестве) и других произведений шотландских бардов. Ловить взгляды Роланда стало слишком опасно, о «пожимании ног» под столом, разумеется, и речи быть не могло. Еще одно нажатие на мой не защищенный обувью подъем, и от боли я взовьюсь до потолка. Оглядываясь назад, не перестаю удивляться, что никто не почуял электричества в атмосфере над столом — порой даже воздух потрескивал от проскакивавших искр. Совершенно неожиданно для себя я встала и заявила, что мне пора идти.

— Кто-нибудь едет в сторону… — начала я.

Прежде чем я успела договорить, Роланд вскочил на ноги:

— Я, я еду! Я вас подвезу.

Вряд ли кто-нибудь заметил, что я не сказала, куда ехать. Впрочем, это не имело значения. В тот момент вообще мало что имело значение, кроме нескольких путаных мыслей (показавшихся необычайно важными): хорошо ли Брайан себя вел, успею ли я удостовериться, что мои майки и использованные бумажные салфетки не бросаются в глаза и осталось ли еще масло в розовой лампе. Всякая ерунда мирового значения. И даже эти мелочи потеряли всякую важность, когда мы вышли из дома Гертруды и глубоко вдохнули холодный ночной воздух, еле сдерживая бурлящий внутри смех.

Бедняге Брайану не удалось в ту ночь поспать у меня в ногах. Правда, он и не ожидал, что обещания насчет совместной ночи будут выполнены — я прочла это на его морде. Пес воспринял поражение с привычным коротким ворчанием, переложил уставшую от жизни голову на другую лапу и закрыл глаза на происходящее. Если появление Роланда и навеяло ему сладкие воспоминания о Булстроде и ночи, которую он провел в одиночестве, пес никак это не показал. Не позволив себе ни проблеска узнавания, он предался радости одиночества. Брайану нравилась собачья жизнь. Он вполне комфортно грустил по отсутствующей Рейчел. Я — совершенно неожиданно — не грустила. Каждому свое, по крайней мере в данный момент. Выключая свет на кухне и оставляя пса похрапывать в коматозной темноте, я ощущала себя узницей, освобожденной на полдороге в тюрьму, хотя, без сомнения, не стала бы подобно Брайану бесстрастно и безропотно подчиняться обстоятельствам. Каждому свое. Пусть Брайан тешится своим желанием умереть; меня больше интересует «живая» сторона вещей, для выражения которой, весьма вероятно, и в этот момент особенно (кто знает, что принесет нам будущее? Ведь в действительности истории не заканчиваются, счастливо или нет, а продолжаются до могилы), не существует лучшего способа, чем простые вечные взаимоотношения, которые глупые романтики вроде нас называют любовью.

Мейвис Чик — одна из самых популярных писательниц современной Великобритании, автор одиннадцати национальных бестселлеров, опубликованных более чем в 50 странах мира!

Одиннадцатилетний брак завершился скандальным разводом!

Брошенный супруг Гордон готов превратить процесс раздела имущества в третью мировую… Покинувшая его Патрисия пребывает в плену мифов о женской независимости…

Их десятилетняя дочь Рейчел нахально использует ситуацию в своих целях…

А когда в дело вмешиваются многочисленные подруги Патрисии, мужчины, желающие разделить ее одиночество, и даже пес по кличке Брайан — события принимают и вовсе невероятный оборот!..

Комическая энергия взрывной силы!

«Mail on Sunday»

Мейвис Чик — самый ироничный голос современной женской прозы!

«Observer»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Сеть магазинов, торгующих исключительно «здоровой» пищей. — Здесь и далее примеч. пер.

Страх, состояние ожидания опасности, тоска, тревога (нем.).

Жители богемного лондонского квартала Сохо (юмор.).

Популярный писатель, автор книг «Икона», «День шакала» и др.

Популярная марка детского питания.

К слову (лат.).

Здесь: из двух человек (фр.).

В 1972 г. в ирландском городе Дерри во время демонстрации Ассоциации защиты гражданских прав были застрелены 14 и ранены 13 невооруженных участников марша протеста. Инцидент вызвал массированный приток добровольцев в ИРА и привел к значительному усилению позиций этой организации.

Строчки из одноименного стихотворения английского поэта-лирика Роберта Геррика (1591–1674): «Срывая розы, поспеши — минуты ждать не станут: сегодня лепестки свежи — а завтра уж завянут».

Инид Блайтон — популярная детская писательница, дядя Мак — персонаж «Рассказов для детей» Марго Фоллис.

Какая холодная ручка (um.).

Да, меня зовут Мими (um.).

О милая девушка! (um.).

Персонажи романа Жоржа Дюморье «Трильби». Свенгали — мрачный злодей-фокусник, гипнотизирующий юную красавицу Трильби и делающий ее марионеткой в своих руках.

Т. е. времен правления английского короля Эдварда (1901–1910).

Томас Дилан Марлэ (1914–1953) — писатель и драматург, скончавшийся от алкоголизма и переутомления во время турне по США.

В данное время (лат.).

Узкий круг избранных (фр.).

Оригинальная инженерная конструкция, построенная на Темзе с целью предотвратить затопление Лондона в случае подъема уровня реки.

Эдвин Генри Лэндсир (1802–1873) — английский художник, специализировавшийся на изображении животных.

Похоже, кролика назвали в честь знаменитого английского юриста Булстрода Уайтлока (1605–1675).

Стенокардия.

В настоящий момент (лат.).

Имеются в виду персонажи трагедии У. Шекспира «Титус», где главный герой под видом примирения приглашает к себе мать убийц своей дочери и угощает пирогом с мясом ее сыновей.

Великосветская леди, персонаж пьесы О. Уайльда «Как важно быть серьезным».

В момент совершения преступления (юр. лат.).

Героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», состарившаяся и сидевшая дома, не зажигая света, в подвенечном платье.

Фехтовальный термин, означающий «укол нанесен» (фр.).

Сеть универмагов.

Известный античный сюжет — красавица Лукреция закололась кинжалом после того, как ее обесчестил римский полководец Тарквиний.

Здесь — в обязательном порядке (фр.).

Мэй Уэст (1886–1980) — американская актриса, певица и сценаристка, поддерживавшая образ эксцентричной, сексуально раскрепощенной женщины; Ширли Темпл — 78-летняя ныне актриса, бывшая в 30-х годах самой юной звездой Голливуда.

Элизабет и д’Арси — герои романа Джейн Остин «Разум и чувства», капитан Ахав и Моби Дик — персонажи романа Томаса Мэлвилла «Моби Дик».

Эдвард Эльгар (1857–1934) — английский композитор, известный произведениями в жанре духовной музыки и хоралами.

Общая схватка, свалка (фр.).

Поворот на 180 градусов (фр.).

Трепет, дрожь (фр.).

В оригинале непереводимая игра слов: имя Рут (Ruth) означает «жалость, сострадание», a ruth-less в данном случае можно понять двояко: «безжалостно» или «без Рут».

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия и общественный деятель.

Отсутствие доказательств противного (юр. лат.).

Уильям Бёрк и Уильям Хар — английские преступники, в начале XIX века убившие за год 16 человек с целью продажи трупов студентам-медикам.

Порода маленьких декоративных собак с короткими лапами и заостренными ушами.

Между нами (фр.).

Двух; двух с собакой (фр.).

Настольная игра вроде игры в кости, только вместо кубиков используют две свинки.

Шотландская аристократка, которая помогла бежать принцу Карлу-Эдуарду Стюарту после неудачной попытки последнего занять английский престол.

Национальное шотландское блюдо — бараний желудок, фаршированный кашей и рубленым ливером.

Хорошо информированной (фр.).

Тартан — шотландка, клетчатая ткань. Определенное сочетание цветов тартана указывает на принадлежность владельца к тому или иному клану.

Знаменитый английский бегун, четырехкратный чемпион Олимпийских игр.

Кошелек, надеваемый спереди поверх килта.