Он больше не пытался вернуть ее.

Она возвращалась сама, когда ей того хотелось — в снах, видениях и мимолетных «дежа вю».

Скажем, он ехал на работу — и замечал рыжеволосую девушку на углу. И на один краткий невероятный миг мог поклясться, что это она.

…А потом видел, что девушка не рыжая, а блондинка. С сигаретой в руке и в футболке с «Sex Pistols».

Элеанора ненавидела «Sex Pistols».

Элеанора…

Она стояла у него за спиной — пока он не оборачивался. Лежала рядом с ним — до той минуты, когда он просыпался. В сравнении с ней кто угодно казался блеклым, унылым, недостаточно совершенным.

Элеанора ушла.

И он больше не пытался вернуть ее.

«ХТС» были не настолько громкими, чтобы заглушить придурков на заднем сиденье автобуса.

Парк запихнул наушники поглубже в уши.

Завтра он возьмет «Skinny Puppy» или «Misfits».[1] Или, может быть, соорудит специальную запись для автобуса — чтобы было побольше криков и воплей.

А «новую волну» будет слушать в ноябре, когда получит права. Родители уже пообещали, что разрешат Парку брать мамину импалу, и он копил записи для нового плей-листа. Когда ездишь в школу на машине, можно слушать, что захочешь. Или вообще ничего. И вставать на двадцать минут позже.

— Не бывает такого! — крикнул кто-то у него за спиной.

— Еще как бывает! — заорал в ответ Стив. — Стиль пьяной обезьяны, чувак, это реально охрененная вещь. Можно вообще убить.

— Да ты гонишь.

— Завали пасть, — сказал Стив. — Парк! Эй, Парк.

Парк слышал его, но не ответил. Если игнорировать Стива пару минут, есть шанс, что он переключится на кого-нибудь другого. Осознание этого факта — восемьдесят процентов выживания, если Стив — твой сосед. Остальные двадцать — просто опустить голову и не отсвечивать.

Об этом, впрочем, тут же пришлось забыть: комок смятой бумаги шмякнул Парка по затылку.

— Это была моя домашка по анатомии и физиологии, мудила, — буркнула Тина.

— Прости, крошка. Я всему тебя научу в плане анатомии и физиологии. Что ты хочешь знать?

— Научи ее стилю пьяной обезьяны, — сказал кто-то.

— Парк!!! — взвыл Стив.

Парк вынул наушники и повернулся к задним сиденьям. Там царствовал Стив. Даже сидя, он едва не задевал головой потолок. Мебель рядом со Стивом всегда казалась кукольной. Он выглядел как взрослый класса с седьмого — и это было еще до того, как он отрастил нормальную бороду. Незадолго до того.

Временами Парк задумывался: не потому ли Стив выбрал Тину, что рядом с ней он смотрелся еще чудовищнее. Большинство девушек с равнин Огайо были невысоки, а в Тине едва набралось бы пять футов роста — вместе с пышной прической. Как-то в средней школе один парень прикалывался над Стивом, говоря: как бы Тине от него не залететь. Его гигантские дети ее порвут. Полезут из живота как Чужие, — сказал парень. Стив сломал мизинец о его рожу.

Когда об этом услышал отец Парка, он сказал: «Кто-нибудь должен научить мальчишку Мерфи пользоваться кулаками».

Парк надеялся, что никто этого не сделает. Парень, которого ударил Стив, неделю не мог толком открыть глаза.

Парк бросил Тине ее помятую домашку. Она поймала.

— Парк, — сказал Стив, — расскажи Майки о стиле пьяной обезьяны в карате.

— Я не особо в курсе. — Парк пожал плечами.

— Но он существует, так?

— Вроде бы слышал что-то такое.

— Вот! — сказал Стив. Он поискал, что бы кинуть в Майки, но не нашел ничего подходящего и просто ткнул его пальцем. — Я тебе говорил, е-мое.

— Да блин, че этот Шеридан может знать о кунг-фу? — фыркнул Майки.

— Совсем тормоз? — сказал Стив. — У него мать китаянка.

Майки придирчиво осмотрел Парка. Тот улыбнулся и сощурил глаза.

— Да, вроде заметно, — вынес суждение Майки. — Я всегда думал, ты мексиканец.

— Блин, Майки, — сказал Стив, — ты долбаный расист.

— Она не китаянка, а кореянка, — вставила Тина.

— Кто?

— Мать Парка.

Мама Парка подстригала Тину с начальной школы. У них были одинаковые прически — длинные волосы со спиральной завивкой и скошенной челкой.

— Она охренительная, между прочим, — сказал Стив и заржал. — Без обид, Парк.

Парк выдавил еще одну улыбку и откинулся на спинку сиденья, снова воткнув в уши наушники и выкрутив громкость до отказа. И все же слышал трепотню Стива и Майки, сидевших в четырех рядах от него.

— Но какой, блин, в этом смысл? — спросил Майки.

— Чувак, ты хочешь драться как пьяный орангутанг? Они охренеть какие здоровенные. Видел «Как ни крути — проиграешь»?[2] Вот и прикинь, как этот говнюк может тебе вделать.

Парк заметил новую девушку одновременно с остальными. Она стояла на передней площадке автобуса, возле первого свободного места, но какой-то парень хлопнулся на него раньше, поставил на соседнее сиденье сумку и отвернулся. Все, у кого не было соседей, передвинулись на кресла рядом с проходом. Парк услышал хихиканье Тины — она обожала такие штуки.

Новенькая глубоко вдохнула и двинулась вперед по проходу. На нее никто не смотрел. Парк тоже постарался не смотреть, но приближалась катастрофа, и девушка должна была стать жертвой.

Не просто новенькая. Большая и нескладная. С ярко-рыжими завитками растрепанных волос. И она была одета так… будто хотела, чтобы люди оборачивались ей вслед. А может — просто не понимала, какой лахудрой выглядит. В клетчатой мужской рубашке, с полудюжиной ожерелий на шее и банданами на запястьях. Она напоминала Парку чучело или одну их этих дурацких кукол, которых его мать держала на туалетном столике. Девчонка — из тех, кто не выживает в агрессивной среде.

Автобус снова остановился и подобрал еще кучку ребят. Они протискивались мимо девушки, пихая и толкая ее, и плюхались на свои сиденья.

В том-то и штука, что у каждого в этом автобусе уже было собственное место. Они застолбили кресла в первый день школьных занятий. Людям вроде Парка повезло отхватить себе целую двушку и теперь они не собирались от нее отказываться. Уж точно — не ради кого-то вроде этой девчонки.

Парк исподволь глянул на нее. Девушка все еще стояла.

— Эй, ты, — рявкнул водитель, — сядь!

Она двинулась к задней площадке автобуса — прямо в пасть зверя. «Боже, — подумал Парк, — стой. Вернись назад». Он чувствовал, как облизываются Стив и Майки. Парк снова попытался смотреть в другую сторону.

И тут девушка заметила свободное место — как раз по другую сторону прохода от Парка. На ее лице отразилось облегчение, и она поспешила к пустому сиденью.

— Эй! — резко сказала Тина.

Девушка не замедлила шага.

— Эй! — повторила Тина. — Ты, тупица!

Стив заржал. Через пару секунд к нему присоединились его дружки.

— Тебе нельзя сюда садиться, — заявила Тина, — это место Микаэлы.

Девушка остановилась, взглянула на Тину, а потом — снова на кресло.

— Сядь уже! — загремел водитель из кабины.

— Должна же я где-то сесть, — спокойно сказала девушка.

— Не мои проблемы, — фыркнула Тина.

Автобус накренился, и девушка качнулась назад, чтобы не упасть. Парк попытался увеличить громкость в плеере, но она и так уже стояла на максимуме. Он посмотрел на девушку. Та едва сдерживала слезы.

Еще не успев толком сообразить, что он делает, Парк сдвинулся к окну.

— Садись, — сказал он. Это прозвучало сердито. Девушка повернулась к нему, словно силясь понять, очередной ли это наезд — или что?

— Вот срань господня, — сказал Парк уже не так резко и кивнул на сиденье рядом, — просто сядь и все.

Она послушалась. И ничего не сказала. Не сказала «спасибо», слава те господи. И между ними двоими осталось еще шесть дюймов пустого пространства.

Парк отвернулся к окну. И принялся ждать, когда офигительная новость разнесется по всему автобусу.

Элеанора прикинула планы на будущее.

Первое: после школы можно пойти домой. Плюсы: сделать уроки, привести себя в порядок, заняться своими делами. Минусы: она до сих пор не знает свой новый адрес, и понятия не имеет, куда идти.

Второе: можно позвонить матери и попросить подкинуть. Плюсы: дофига. Минусы: у мамы нет телефона. И машины тоже нет.

Третье: можно позвонить отцу. Ха!

Четвертое: можно позвонить бабушке. Просто чтобы сказать «привет».

Она сидела на бетонных ступеньках у входа в школу, созерцая ряд желтых автобусов. Ее автобус тоже стоял здесь. Номер 666.

Даже если сегодня не придется садиться в автобус… Даже если перед ней вдруг появится фея-крестная со своей каретой из тыквы… Завтра утром все равно предстоит как-то добираться до школы. И едва ли эти адские детишки назавтра станут добрее. Нет, правда: Элеанору не удивит, если в следующий раз они разинут свои хищные пасти. Взять хотя бы ту девку с задней площадки — блондинку в куртке цвета «вырви-глаз». Приглядись — и заметишь рога, спрятанные под пышной прической. А ее парень вполне мог бы быть одним из нефилимов.[3]

Эта девчонка — да и все они — возненавидели Элеанору еще до ее появления. Можно подумать, в прошлой жизни их всех наняли, чтобы ее убить.

Элеанора не знала, куда отнести того паренька-азиата, который в конце концов предложил ей место. Один из них — или просто тупой идиот?.. Ну, нет, не совсем тупой — он был в одном из классов с «углубленным изучением».

Мать очень хотела, чтобы в новой школе Элеанора попала хотя бы в одну «углубленку». Она просто взбесилась, увидев оценки Элеаноры за последний — девятый — класс. «Для вас это неожиданность, миссис Дуглас?» — спросил социальный педагог.

Ха, подумала Элеанора, вы бы офигели, узнав, какая это неожиданная для нее неожиданность.

Да пофиг. Элеанора могла точно так же без проблем смотреть на облака, сидя в классе с углубленным изучением чего-нибудь. Тут тоже много окон.

Если ей вообще суждено однажды вернуться в эту школу.

Если ей вообще суждено когда-нибудь попасть домой…

В любом случае, мать ничего не узнает об истории с автобусом. Вчера про автобус уже была речь, и мама сказала, что Элеаноре вовсе и незачем на нем ехать. Вчера — когда помогала распаковывать вещи…

— Ричи тебя подбросит. Ему это по пути на работу.

— Засунет меня в багажник своего фургона?

— Он пытается помириться, Элеанора. И ты обещала, что тоже попробуешь.

— Мне проще мириться на расстоянии.

— Я сказала ему, что ты готова вернуться в нашу семью.

— Ну, я член семьи. Формально, по крайней мере.

— Элеанора, пожалуйста…

— Да ничего страшного, я просто поеду на автобусе, — сказала Элеанора. А что ей оставалось?.. — Познакомлюсь с ребятами…

Ха, думала она теперь, три раза «ха»! Больше и прибавить нечего.

Ее автобус вскорости отправлялся. Несколько других уже выруливали со стоянки. Кто-то сбежал по лестнице, едва не задев Элеанору, и споткнулся о ее сумку. Элеанора дернула сумку к себе и собралась уже извиниться — но это был тот самый дурацкий парень-азиат. Он скорчил мину, узнав ее. Элеанора нахмурилась в ответ, и азиат удрал.

Вот так-то, подумала Элеанора, нечего детям ада на меня облизываться. Я настороже.

На обратном пути они не обменялись ни словом.

Парк весь день размышлял, как бы половчее избавиться от новенькой. Нужно куда-то пересесть — это единственный вариант. Но куда? Он не хотел никому навязываться. Тем более если он пересядет, Стив, конечно же, это заметит.

Парк полагал, что Стив начнет прикалываться, едва заметив, что Парк усадил девушку рядом с собой. Но Стив продолжал обсуждать кунг-фу, как ни в чем не бывало. Кстати сказать, Парк отлично разбирался в кунг-фу. И вовсе не потому, что его мать была из Кореи. Просто отец увлекался восточными единоборствами; Парк и его младший брат Джош занимались тхэквондо с тех пор, как научились ходить.

Пересесть… Но куда?

Можно сесть рядом с парнем-старшеклассником на передней площадке, но его ретираду заметит весь автобус. А вдобавок Парк чувствовал себя почти предателем, оставляя эту чудаковатую новенькую одну — на растерзание обитателям задних сидений.

И ненавидел себя за это.

Если б отец узнал о сомнениях Парка, он бы назвал его ссыклом. Вслух назвал бы. А бабушка — та влепила бы ему подзатыльник. «Где твои манеры? — сказала бы она. — Разве можно так относиться к человеку только потому, что ему не повезло, как тебе?»

Впрочем, Парк не считал, что ему как-то особенно повезло. Уж точно, везения не столько, чтобы поделиться с рыжей дурындой. Да, его не чморили. И да: поганое чувство, но он был рад, что на свете есть люди вроде этой девчонки. Потому что на свете есть и другие люди. Такие, как Стив, Майки и Тина. И им нужны жертвы. Если жертвой не станет рыжая, они найдут кого-то еще. Например, Парка…

Нынче утром Стив оставил его в покое, но это не значит, что так будет всегда.

…И снова Парк будто услышал бабушку: «Серьезно, малыш? Ты переживаешь из-за того, что сделал доброе дело и кто-то это заметил?..»

Не такое уж доброе, подумал Парк. Да, он позволил девчонке сесть. Но вызверился на нее. И когда они оказались вместе на уроке английского, Парк чувствовал себя так, словно новенькая преследует его…

Элеанора вернулась домой до того, как пришли младшие — и отлично! Ей не хотелось их видеть. Прошлым вечером встреча обернулась полным идиотизмом.

Она столько представляла, каково это будет — наконец вернуться домой. Она так сильно скучала по ним всем — и думала, что ее возвращение станет праздником с конфетти и фейерверками. Грандиозной вечеринкой.

Но когда Элеанора вошла в дом, братья и сестра будто бы не узнали ее. Бен едва взглянул на нее, а Мэйси — та вообще сидела на коленях у Ричи. От этого зрелища Элеанора взорвалась бы, не обещай она матери, что будет вести себя идеально до конца своих дней.

Только Маус подбежал поздороваться с Элеанорой. Она с радостью взяла его на руки. Ему уже исполнилось пять лет, и он прилично весил.

— Привет, Маус, — сказала Элеанора. Его называли так с тех пор, когда он был совсем крошкой, — и она уже не помнила почему.[7] Ей он всегда больше напоминал большого взъерошенного щенка — вечно восторженного, вечно норовящего вскочить к тебе на коленки.

— Смотри, пап, это Элеанора, — сказал Маус, спрыгивая на пол. — Ты ее знаешь?

Ричи сделал вид, что не слышит. Мэйси смотрела на нее и сосала палец. Элеанора уже много лет не видела, чтобы Мэйси так себя вела. Теперь ей было восемь, но с пальцем во рту она выглядела как несмышленый младенец.

Мелкий не помнил Элеанору вовсе. Сейчас ему, должно быть, два года. Он сидел на полу рядом с Беном. Бену сравнялось одиннадцать. Он уперся взглядом в стену за телевизором.

Мать взяла спортивную сумку с пожитками Элеаноры и понесла ее из гостиной в спальню. Элеанора отправилась туда же. Спальня оказалась крошечной — там едва помещался шкаф и двухъярусная кровать.

Маус вбежал в комнату следом за ними.

— Твоя постель верхняя, — сообщил он, — а Бен будет спать со мной на полу. Мама уже предупредила его, и Бен плакал.

— Не бери в голову, — мягко сказала мать. — Придется потесниться, но ничего страшного.

Эта комната была слишком мала, чтобы тесниться еще больше, но Элеанора ничего не сказала, а просто побыстрее отправилась в постель. Что угодно, лишь бы не возвращаться в гостиную.

Мистер Стезман задал домашнее задание: каждый должен выучить стихотворение. Любое, какое придется по вкусу. Ну, или любое, которое они осилят…

— Вы позабудете всё, чему я вас учу, — сказал он, поглаживая усы. — Всё. Возможно, запомните, что Беовульф сражался с чудовищем.[10] Возможно, усвоите, что «Быть иль не быть» — монолог Гамлета, а не Макбета… Ну а дальше? Всё это вы забудете.

Он неторопливо прохаживался туда-сюда, обходя, ряд за рядом, все парты. Мистер Стезман любил такие штуки — театр с круглой сценой. Он остановился возле Парка и, словно невзначай, наклонился, положив руку на спинку его стула. Парк перестал рисовать и выпрямился.

— Итак, нужно выучить стихотворение, — продолжал мистер Стезман, помедлив мгновение и улыбнувшись Парку — как Джин Уайлдер в «Шоколадной фабрике».[11] — Мозг любит рифмы. Это прилипчивая штука. Вы выучите его, а через пять лет мы с вами встретимся в «Вилладж-Инн»,[12] и вы скажете: «Мистер Стезман, а ведь я все еще помню „Неизбранный путь“. Послушайте: „Две тропки вдруг в густом лесу открылись мне…“»[13]

Он перешел к следующей парте. Парк выдохнул.

— Кстати, «Неизбранный путь» лучше не берите, он мне до смерти надоел. И Шела Сильверстайна[14] тоже не берите. Он великолепен, но вы из него выросли. Вы уже взрослые. Выберите взрослое стихотворение. Выберите романтическое стихотворение — вот вам мой совет. Вам будет от него масса пользы.

Мистер Стезман приблизился к парте новенькой, но она даже не посмотрела на него, по-прежнему глядя в окно.

— Разумеется, дело ваше. Можете выбрать «Разбитую мечту».[15] Элеанора?..

Она безучастно обернулась. Мистер Стезман наклонился к ней.

— Можно взять это стихотворение, Элеанора. Оно горькое, пронзительное и искреннее. Но сколь часто возникнет у вас повод его прочитать?.. Нет, лучше выберите стихотворение, которое будет говорить за вас. Стихотворение, которое поможет вам говорить с другими.

Что до Парка — он собирался взять самое ритмичное стихотворение с рифмами попроще. Такое легче всего выучить. Парку нравился мистер Стезман — правда нравился, — но, на его взгляд, Стезман слегка перегибал палку. Весь этот пафос и патетика приводили Парка в замешательство.

— Встречаемся завтра в библиотеке, — сказал мистер Стезман, возвращаясь к своему столу, — и срываем розовые бутоны.

Прозвенел звонок. Очень вовремя.

— С дороги, ты, овца!

Тина резко оттолкнула Элеанору и влезла в автобус.

С ее легкой руки все на физкультуре уже называли Элеанору тупицей, но Тина на этом не остановилась. Так Элеанора стала овцой и Кровавой Мэри.

— …Да потому что она выглядит как овца в этих своих кудряшках, — сообщила Тина соседкам по раздевалке.

Ничего удивительного, что Тина и Элеанора оказались в одном классе по физкультуре. Ведь физкультура — это крут ада, а Тина определенно была демоном. Странным маленьким демоном. Миниатюрным. Словно игрушечным. Но у нее имелась целая свита помощников. Демонов-миньонов, облаченных в одинаковые спортивные костюмы…

Вообще говоря, все тут носили одинаковые спортивные костюмы.

В прежней школе истинной мукой Элеаноры были спортивные шорты — обязательная часть физкультурной формы. Она ненавидела свои ноги — больше, чем все остальные части тела. Но здесь, на севере, следовало надевать спортивный костюм. Низ красный, верх — красный с белыми полосками. Все это застегивается на молнию спереди.

— Красный — не твой цвет, Рыжуха, — сказала Тина, когда Элеанора впервые облачилась в спортивный костюм. Другие девочки заржали. Все — даже негритянки, ненавидевшие Тину. Смеяться над Элеанорой было новым модным развлечением.

— Я подумываю позвать Ким на свидание, — сказал Кэл.

— Не стоит, — откликнулся Парк.

— Почему нет?

Они сидели в библиотеке. Предполагалось, что они разучивают стихи. Кэл уже выбрал короткое стихотворение о девушке по имени Юлия и о том, как тает ее одежда. («Пошло», — сказал Парк. «Не может быть, — возразил Кэл, — этому стишку триста лет»[22]).

— Потому что это Ким, — сказал Парк. — Нельзя просто так взять и пригласить Ким. Ты глянь на нее.

Ким сидела за соседним столом в компании двух других девочек.

— Вот именно, глянь, — откликнулся Кэл. — Она просто отпад.

— Боже, — сказал Парк, — что за словечки.

— Какие? Отпад? Отпад — значит офигенная.

— В «Трэшере» вычитал? Или типа того?

— Так люди узнают новые слова, Парк, — Кэл постучал по книжке стихов, — они читают.

— Слишком уж ты стараешься.

— Она отпадная, — сказал Кэл, кивая в сторону Ким. И достал из рюкзака пачку жвачки.

Парк посмотрел на Ким. Короткие светлые волосы и тяжелые завитки челки. Единственная в школе, у кого есть настоящие часы «Swatch». Чистюля. Она бы, пожалуй, даже встретиться глазами с Кэлом поостереглась — опасаясь, что его взгляд оставит на ней пятно…

— Это мой год! — заявил Кэл. — Хочу завести девушку.

— Но, может, не Ким?

— Почему не Ким? Думаешь, высоко замахнулся?

Парк окинул его взглядом. Кэл недурен собой. Он походил на высокого Барни Раббла…[23] Кусочки жвачки уже прилипли к его зубам.

— Замахивайся где-нибудь еще, — буркнул Парк.

— А вот хрен, — отозвался Кэл. — Я начинаю сверху. И тебе тоже добуду девушку.

— Спасибо, не надо.

— Двойное свидание, — сказал Кэл.

— Нет.

— В импале.

— Не разевай рот. — Отец Парка решил, что тот не получит права просто так. Вчера он объявил, что Парку сперва надо научиться водить машину с ручной коробкой передач… Парк открыл еще одну книгу со стихами. Все они были о войне. Он закрыл книгу.

— Тут у нас есть девушка, которой ты понравишься, — сказал Кэл. — Правда, она выглядит так, будто больна тропической лихорадкой…

— Это уже даже не расизм. — Парк поднял взгляд. Кэл кивал на дальний угол библиотеки. Ну да: там сидела новенькая. Казалось, она глядит прямо на них.

— Она немного большевата, — сказал Кэл, — но импала — серьезная тачка.

— Она смотрит не на меня. Просто смотрит, вот и все. Гляди, — Парк помахал девушке, но та даже не моргнула.

Они только раз встретились взглядами с тех пор, как она впервые вошла в автобус. Да еще на прошлой неделе, на уроке истории — он посмотрел, но не выдержал ее взгляда…

Если не хочешь, чтобы на тебя оглядывались, — думал он, — не носи в волосах рыбью блесну. Ее шкатулка с украшениями, должно быть, выглядит как коробка с барахлом. Хотя… не все ее вещи казались такими уж дурацкими.

У нее были симпатичные кеды с нарисованными клубничинами и зеленый вискозный блейзер. Парк и сам бы такой носил, если бы думал, что блейзер ему пойдет.

Интересно, а она верила, что он ей идет?..

Парк напрягался всякий раз, когда Элеанора входила в автобус, но не мог заставить себя встретиться с ней взглядом.

— Вы знакомы? — спросил Кэл.

— Не особо. Мы ездим в одном автобусе. Она странная.

— Роман с шоколадкой — это прикольно, — сказал Кэл.

— Шоколадками называют черных. Это если речь о негре. И мне так кажется, это не комплимент.

— А твой народ из джунглей, — откликнулся Кэл, ткнув пальцем в сторону Парка. — «Апокалипсис сегодня».[24] Типа того?

— Пригласи-ка ты Ким на свидание, в самом деле, — сказал Парк. — Пожалуй, это неплохая идея.

Элеанора не собиралась сражаться за книгу Каммингса,[25] словно это была последняя кукла-капустик.[26] Она нашла свободное место в секции афроамериканской литературы.

Вот еще одна гребаная фигня в этой школе. Большинство ребят здесь были чернокожими, но большинство в ее классах с углубленным изучением — белые. Они приезжали на автобусах из восточной Омахи. А белые ребята из обычных классов ехали с другой стороны. Элеанора хотела попасть в еще какие-нибудь классы с углубленным изучением. Она мечтала, чтобы существовал такой класс по физкультуре.

…Можно подумать, ее взяли бы в этот класс. Скорее уж — в класс лечебной физкультуры. Со всеми прочими жирными девочками, не способными сделать приседания.

В любом случае, отличники — черные, белые и азиаты — вели себя гораздо пристойнее. Может, в душе они и были такими же моральными уродами, но боялись угодить в неприятности. Или, возможно, они были уродами, но тренировали вежливость — и уступали места пожилым людям и женщинам.

Элеанора ходила в классы отличников по английскому, истории и географии, но весь остальной день проводила в психушке. В буквальном смысле. В школе для придурков. Похоже, нужно как следует вкалывать в «умных классах», чтобы ее оттуда не выперли.

Элеанора начала переписывать в тетрадь стихотворение «Птица в клетке»… Отлично: там была рифма.

Она читала его комиксы.

Сперва Парк решил, что ему померещилось. Парк чувствовал ее взгляд, но всякий раз, когда он косился на нее, Элеанора сидела, опустив голову.

Наконец Парк сообразил: она смотрит на его колени. Не в пошлом смысле — она смотрела в комиксы. Парк видел, как движется ее взгляд.

До сих пор он не представлял, что у человека могут быть такие рыжие волосы и такие темные глаза. Да он и не знал никого с такими огненными волосами и такой белой кожей. А глаза новенькой были темнее, чем у матери Парка, — две черные дыры на лице. Звучит жутковато, но вообще-то это выглядело отнюдь не плохо. На самом деле, возможно, глаза — это самое красивое, что у нее было. Иногда она напоминала Парку Джину Грей[27] — когда та использует телепатию, ее рисуют со странными нечеловеческими глазами, сплошь залитыми чернотой.

Сегодня Элеанора надела необъятную мужскую рубашку с узором из ракушек. Ворот, видимо, был просто огромным, поскольку Элеанора просто отрезала его, и там все разлохматилось. Волосы она перевязала мужским шейным платком — словно огромной лентой. Элеанора выглядела нелепо.

И она заглядывала в его комиксы.

Парк не мог отделаться от мысли, что надо бы что-нибудь сказать ей. Постоянно чувствовал, что надо бы что-то сказать. Пусть даже просто «привет» или «извини». Но он уже слишком далеко зашел в своем молчании — они не сказали друг другу ни слова с той первой встречи, когда Парк рассердился на нее. И теперь все было странно. Окончательно и бесповоротно странно… Час в день. Тридцать минут по пути в школу, тридцать минут обратно.

Парк ничего не сказал. Он просто раскрыл комиксы шире и стал медленнее переворачивать страницы.

Мама выглядела усталой — гораздо более усталой, чем обычно. Суровой и подавленной. Младшие, вернувшиеся из школы, ввалились в дом, и мать разозлилась из-за какой-то ерунды: Бен и Маус не поделили игрушку. Она вытолкала всех через заднюю дверь — в том числе Элеанору.

Элеанора обалдела от неожиданности. Несколько секунд она стояла на заднем дворе, рассматривая ротвейлера Ричи. Он назвал собаку Тоня, по имени своей бывшей жены. Предполагалось, что она настоящий людоед, эта Тоня — собака в смысле, но Элеанора никогда не видела, чтобы та хотя бы раз толком проснулась.

Элеанора постучала в дверь.

— Мам! Пусти. Я еще не приняла ванну.

Она всегда принимала ванну сразу после школы, до того, как Ричи возвращался домой. Очень нервирует ситуация, когда в ванной нет двери. Особенно учитывая, что кто-то порвал простыню.

Мать проигнорировала стук.

Младшие убежали на детскую площадку. Их новый дом стоял рядом с начальной школой, куда ходили Бен, Маус и Мэйси, и площадка была прямо за их задним двором.

Элеанора понятия не имела, что теперь делать. Так что она отправилась следом за Беном к игровому комплексу и села на качели. Было прохладно — пора надевать куртку. Жаль, у Элеаноры ее с собой не было.

— А что вы будете делать, когда станет холодно гулять? — спросила она Бена. Брат достал из кармана игрушечные машинки и поставил их на землю.

— В прошлом году папа загонял нас в постель в половине восьмого.

— Боже ты мой! И тебя тоже?.. Почему вы все зовете его папой? — она подпустила в голос сердитые нотки.

Бен пожал плечами.

— Наверное, потому что он женился на маме.

— Да, но… — Элеанора провела руками вверх-вниз по цепям качелей и понюхала ладони. — Мы никогда его так не называли. Ты чувствуешь, что он твой папа?

— Не знаю, — равнодушно отозвался Бен. — А как это чувствуется?

Она не ответила, и Бен вернулся к своим машинкам. Пора бы ему подстричься. Пшеничные волосы почти касались ворота. Бен был одет в старую футболку Элеаноры и вельветовые штаны, которые мама обрезала, превратив в шорты. Он уже слишком велик для всех этих машинок и детских площадок — одиннадцать лет. Другие мальчишки его возраста играли в баскетбол или тусовались. Элеанора надеялась, что Бен не повзрослеет еще какое-то время. В этом доме слишком мало места, чтобы быть подростком.

— Ему нравится, когда мы зовем его папой, — сказал Бен, выстраивая машинки в ряд.

Элеанора оглядела площадку. Маус играл с детьми, гонявшими футбольный мяч. Мэйси, похоже, ушла с подругами, прихватив с собой мелкого.

Вообще-то именно Элеанора должна была приглядывать за мелким. Она бы даже не отказалась — лишь бы чем-нибудь себя занять. Но Мэйси не требовалась ее помощь.

— Как это было? — спросил Бен.

— Что было?

— Жить с теми людьми.

Солнце почти коснулось горизонта. Элеанора посмотрела на него.

— Ну… — сказала она. — Ужасно. Одиноко. Лучше, чем здесь.

— Там были другие дети?

— Да. Трое. Совсем маленькие.

— А у тебя была своя комната?

— Вроде того. — Формально она обитала в гостиной Хикманов одна.

— Они были добрые? — спросил Бен.

— Да… вполне. Но не такие, как вы.

Сперва Хикманы были добрыми, да. Но потом они устали.

Предполагалось, что Элеанора поживет у них несколько дней, максимум неделю. Пока Ричи не остынет и не позволит ей вернуться.

— У нас будет вроде как вечеринка в пижамах, — сказала Элеаноре миссис Хикман в первый вечер, отправляя ее в постель.

Миссис Хикман — Тэмми — знала мать Элеаноры со старшей школы. На телевизоре стояло свадебное фото Хикманов. Мама Элеаноры была подружкой невесты — в темно-зеленом платье, с белым цветком в волосах.

Поначалу мама звонила Хикманам почти каждый день. Через несколько месяцев звонки прекратились. Выяснилось, что Ричи не оплатил счет за телефон и его отключили. Но Элеанора узнала об этом не сразу.

— Надо позвонить в социальную службу, — говорил мистер Хикман жене. Они думали, что Элеанора не слышит, но спальня располагалась аккурат за гостиной. — Так больше нельзя, Тэмми.

— Энди, она же не виновата.

— Я и не обвиняю ее. Просто хочу сказать, что на такое мы не подписывались.

— Она не мешает.

— Чужая девочка в нашем доме…

Элеанора старалась не создавать проблем. Входя в комнату — не оставлять там следов своего пребывания. Не включать телевизор. Не пользоваться телефоном. Она никогда не просила добавки за обедом. Она вообще не просила Тэмми и мистера Хикмана ни о чем, а у них не было детей-подростков, и они понятия не имели, что ей может понадобиться. Хорошо, что они не знали, когда у нее день рождения.

— Мы думали, ты не вернешься, — сказал Бен, вдавливая машинку в землю. Казалось, он изо всех сил старается не заплакать.

— О, ты маловер, — откликнулась Элеанора, раскачивая качели.

Она осмотрелась в поисках Мэйси. Сестра оказалась возле площадки, где старшие мальчишки играли в баскетбол. Среди них было много ребят из ее автобуса. И тот азиат тоже. Элеанора и не подумала бы, что он способен так высоко прыгать. На нем были длинные черные шорты и футболка с группой «Madness».

— Я пойду, — сказала Элеанора Бену. Она слезла с качелей и похлопала его по макушке. — Но я никуда не денусь, не бойся. И не переживай из-за всякой ерунды.

Она вернулась в дом и пронеслась через кухню, прежде чем мать успела сказать хоть слово. Ричи сидел в гостиной. Элеанора прошла между ним и телевизором, устремив взгляд вперед. Жаль, у нее не было куртки.

Парк собирался сказать ей, что она неплохо управилась со стихотворением.

И это было бы сильным преуменьшением. Все остальные в классе относились к стихотворению как к обязаловке, стремясь поскорее отбарабанить его. В устах же Элеаноры стихотворение оживало. Она словно пропускала его через себя. Читая, она притягивала к себе взгляд (гораздо сильнее, чем притягивала взгляд Парка обычно). Когда Элеанора закончила, многие зааплодировали, а мистер Стезман обнял ее. Что было совершеннейшим нарушением всех правил поведения.

«Эй, ты отлично выступила на английском» — вот что собирался сказать Парк.

Или, может, так: «Я в твоем классе по английскому. Ты круто прочитала стихотворение».

Или: «Ты же в классе мистера Стезмана, да? Я так и думал».

Парк купил комиксы в среду вечером после тхэквондо, но ждал утра четверга, чтобы почитать их.

Дурацкий азиат отлично знал, что она заглядывает в его комиксы. Иногда даже посматривал на Элеанору, прежде чем перевернуть страницу. Как мило.

Он определенно не был одним из автобусных демонов. Не разговаривал ни с кем в автобусе (уж точно — не с ней). И все же он каким-то образом оставался среди них своим: когда Элеанора садилась рядом, все дьяволята оставляли ее в покое. Даже Тина. И потому Элеаноре хотелось сидеть рядом с ним весь день напролет.

Этим утром, когда Элеанора вошла в автобус, ей почудилось, будто он ждет ее. Он держал комикс под названием «Хранители». Комикс выглядел так убого, что Элеанора решила не подглядывать. Вернее сказать, не подчитывать. В общем, не суть.

Ей больше нравилось, когда он читал «Людей Икс», хотя она не всегда понимала, о чем там идет речь. «Люди Икс» были хуже, чем «Главный госпиталь». Элеаноре потребовалось несколько недель, чтобы понять, что Скотт Саммерс и Циклоп — это один и тот же парень, и она не врубалась в сюжет с Фениксом… Но в автобусе делать особо нечего, так что она пробежала взглядом непрезентабельные картинки… И стала читать. А потом они приехали в школу, и это был полный отстой, поскольку оставалась еще половина комикса. Элеанора бесилась, понимая, что он дочитает комикс в школе, а на обратном пути займется какой-нибудь ерундой.

Только все вышло не так.

Элеанора села в автобус, и азиат открыл «Хранителей» на том самом месте, где они остановились. И не закончили читать, когда Элеаноре уже пора было выходить. Там, в комиксе, происходило столько всего, что в каждую картинку им требовалось вникать по несколько минут. А когда Элеанора встала и направилась к дверям, он протянул ей комикс.

Она обалдела. И попыталась вернуть книжку, но азиат уже отвернулся. Элеанора спрятала комикс между учебниками, будто это было что-то секретное, — и вышла из автобуса.

Вечером она прочитала его три раза, лежа на верхнем ярусе кровати и поглаживая всклоченного кота. А потом убрала комикс в грейпфрутовую коробку, чтобы с ним ничего не случилось.

Что, если она его не вернет?

Что, если он не дочитает первый выпуск «Хранителей», потому что отдал его девчонке, которая не просила об этом и, может быть, даже не знает, кто такой Алан Мур?[28]

Если она не вернет комикс, он будут в расчете. Закончится вся эта фигня со «срань-господня-сядь-уже».

Боже… Нет, не закончится.

А если вернет? Что ему тогда сказать ей? «Спасибо»?

Когда она села на свое место, азиат смотрел в окно. Она протянула комикс, и он взял его.

Следующим утром, когда Элеанора вошла в автобус, на ее сиденье лежала стопка комиксов. Она взяла их и села. Он уже читал.

Элеанора засунула комиксы между книгами и уставилась в окно. Ей отчего-то не хотелось читать их при нем. Это… ну, словно позволить ему смотреть, как она ест. Как будто бы что-то признать.

Но она весь день думала об этих комиксах и, едва вернувшись домой, забралась на кровать и достала их. Они все назывались одинаково: «Болотная тварь».

Элеанора поужинала, сидя по-турецки на кровати. Она ела очень осторожно, чтобы не пролить что-нибудь на книжки. Все выпуски были как новенькие, ни один уголок не заломлен. Дурацкий азиат-аккуратист!

Вечером, когда младшие легли спать, Элеанора включила свет, чтобы почитать. Малыши спали очень громко: Бен разговаривал во сне, а Мэйси и мелкий — оба похрапывали. Маус написал в постель. Это не создало шума, но нарушило общее спокойствие. Впрочем, свет никого из них не напрягал.

Из соседней комнаты до Элеаноры доносился приглушенный звук телевизора, который смотрел Ричи, и она едва с кровати не свалилась, когда он рывком распахнул дверь в спальню. Ричи выглядел так, словно ожидал застать какую-нибудь оргию, но увидев, что Элеанора всего лишь читает, заворчал и велел погасить свет, чтобы не мешать детям.

Он закрыл дверь. Элеанора поднялась и выключила лампу. Она уже наловчилась выбираться из постели, ни на кого не наступив — очень кстати, учитывая, что по утрам она вставала первой.

Можно было оставить свет, но ей не хотелось рисковать. Не хотелось снова видеть Ричи.

Он был похож на крысу. Огромную человеко-крысу. Точь-в-точь злодей из мультика Дона Блута.[29] Черт знает, что мать Элеаноры в нем нашла. Отец Элеаноры, впрочем, тоже выглядел потасканно.

Изредка случалось, что Ричи ухитрялся принять ванну, прилично одеться и не напиться. В такие дни Элеанора в какой-то мере понимала, почему мать считает его красивым. Слава богу, такое бывало не слишком часто. И если бывало, Элеаноре хотелось пойти в туалет и сунуть два пальца в рот.

Ладно, не суть. Можно еще почитать: из окна, с улицы, было достаточно света.

Она прочитывала комиксы мгновенно — он едва успевал давать ей новые выпуски. И возвращала следующим утром, держа их словно что-то хрупкое. Что-то драгоценное. Можно было подумать, что она вообще не читала их, — если б не запах…

Каждая вернувшаяся к Парку книжка пахла вроде как духами. Не такими, какими пользовалась его мама («Имари»), И это не был запах самой девушки. Он нее исходил аромат ванили. Но комиксы пахли розами. Как целое поле роз.

Она прочитала всего Алана Мура меньше чем за три недели. Теперь он давал ей «Людей Икс» сразу по пять выпусков, и, кажется, они ей нравились, потому что она писала имена героев в своих тетрадках, между названиями музыкальных групп и словами песен.

Они по-прежнему не разговаривали в автобусе, но молчание стало менее напряженным. Почти дружелюбным (но недостаточно).

Парк собирался заговорить с ней — сказать, что сегодня комиксов не будет. Он проспал и забыл прихватить стопку, которую приготовил для нее с вечера. Он даже не успел позавтракать и почистить зубы, и теперь ему было стыдно: ведь он будет сидеть рядом с ней.

Но когда Элеанора вошла в автобус и протянула ему вчерашние комиксы, он просто пожал плечами. Она отвернулась. Оба уставились в пол.

Она снова повязала эту нелепую ленту. Сегодня — вокруг запястья. Ее руки были испещрены веснушками, тысячи их — разных оттенков золотистого и розоватого, даже на ладошках. Руки маленького мальчика, как сказала бы его мама: с коротко подстриженными ногтями и торчащими заусенцами.

Элеанора глянула на тетрадки, лежавшие у нее на коленях. Может, она думала, что он разозлился на нее. Он тоже смотрел на эти тетрадки, изрисованные чернильными модерновыми завитушками.

— А что, — начал он, еще не зная, что скажет дальше, — тебе нравятся «The Smiths»?

Он старался быть острожным, чтобы она не уловила дыхания из его рта с нечищеными зубами.

Элеанора подняла удивленный взгляд. Или, может, растерянный. Он указал на тетрадку, где она написала большими зелеными буквами: «Как скоро наступит Сейчас».[30]

— Не знаю, — сказала она, — никогда не слышала.

— То есть просто прикидываешься, что они тебе нравятся?

Как он ни старался, это прозвучало пренебрежительно.

— Да, — откликнулась она, оглядывая автобус, — пытаюсь впечатлить местных.

Парк не знал, способна ли Элеанора вообще общаться без сарказма, но было ясно, что она и не пытается. Воздух между ними приобрел кисловатый привкус. Парк отодвинулся к стенке. Она отвернулась, глядя в окно через проход.

Парк ловил ее взгляд на уроке английского, но Элеанора упорно смотрела в другую сторону. Парк чувствовал, что она изо всех сил старается игнорировать его. Ее словно вообще не было в этом классе.

Мистер Стезман попытался вытащить ее из раковины. Он всегда обращался к ней, когда в классе царила сонная атмосфера. Сегодня предстояло обсудить «Ромео и Джульетту», но никто не рвался выступать.

— Кажется, вас не слишком огорчает их смерть, мисс Дуглас.

— Простите? — Она прищурилась.

— Вам это не кажется печальным? — спросил мистер Стезман. — Двое юных влюбленных лежат мертвыми. «Нет повести печальнее на свете». Вас это не трогает?

— Думаю, нет, — сказала она.

— Вы так холодны? Так жестокосердны? — Он встал возле ее парты — словно адвокат в зале суда.

— Нет… Я просто не считаю это трагедией.

— Но это трагедия, — сказал мистер Стезман.

Элеанора округлила глаза. На ней была пара бус из старого искусственного жемчуга, какие бабушка Парка надевала в церковь. Отвечая, она крутила бусы в руках.

— Но очевидно же, что он просто развлекался, — заявила она.

— Кто?

— Шекспир.

— В самом деле?

Она снова округлила глаза. Теперь было ясно, что задумал мистер Стезман.

— Ромео и Джульетта — двое богатеньких детишек, привыкшие получать на блюдечке все, что они хотят. И вот теперь они думают, что хотят друг друга.

— Они влюблены… — Мистер Стезман приложил руку к сердцу.

— Да они даже не были знакомы.

— Это любовь с первого взгляда.

— Угу, что-то вроде: «О, он такой милашка на первый взгляд». Если б Шекспир правда хотел заставить читателя поверить, что они влюблены, то не писал бы в одной из первых сцен, что Ромео помешан на Розалине… Шекспир сам делает из любви фарс, — сообщила она.

— Тогда почему это произведение стало бессмертным?

— Не знаю. Может, потому, что Шекспир — очень хороший писатель?

— Нет! — сказал мистер Стезман. — У кого-нибудь еще есть идеи? У кого-нибудь, наделенного сердцем. Мистер Шеридан, бьется ли что-нибудь в вашей груди? Скажите нам, почему «Ромео и Джульетту» не забыли за четыреста лет?

Парк ненавидел выступать перед классом. Элеанора нахмурилась, покосившись на него, и отвернулась. Парк почувствовал, что краснеет.

— Потому что… — сказал он тихо, глядя в парту, — потому что люди хотят помнить, каково это — быть молодым. И влюбленным.

Мистер Стезман облокотился о классную доску и потеребил свою бороду.

— Это правильно? — спросил Парк.

— О, определенно, — отозвался мистер Стезман. — Я не знаю, потому ли «Ромео и Джульетта» стала самой любимой пьесой всех времен. Но да, мистер Шеридан, более верных слов никогда не говорилось.

— Что это ты такая тихая? — спросила мама. Элеанора принимала ванну, а мама варила суп «Пятнадцать бобов». «По три боба каждому», — хихикнул Бен чуть раньше, столкнувшись с Элеанорой.

— Я не тихая. Я принимаю ванну.

— Обычно ты поешь в ванной.

— Нет, — сказала Элеанора.

— Да. Ты поешь «Рокки Ракун».[32]

— Боже мой. Спасибо, что сказала. Больше не буду. Боже…

Элеанора поспешно оделась и попыталась проскользнуть мимо матери. Но та ухватила ее за руки.

— Мне нравится, как ты поешь, — сказала она. Взяла бутылочку с буфета за спиной Элеаноры и втерла по капле ванили за каждое ухо. Элеанора дернула плечами, словно ей было щекотно.

— Зачем ты так делаешь? Я воняю как кукла Земляничка.[33]

— Потому что это дешевле духов, но так же хорошо пахнет, — мама втерла немного ванили себе за уши и рассмеялась.

Элеанора рассмеялась вместе с ней. И несколько мгновений стояла рядом, улыбаясь. На маме были старые мягкие джинсы и футболка. Волосы собраны в конский хвост. Она выглядела так привычно. Как на фотографии с одного из детских праздников в день рождения Мэйси. Там у мамы был хвост вроде этого. И она ела мороженое.

— Ты в порядке? — спросила мама.

— Да… Да, я просто устала. Сделаю домашку и лягу спать.

Мама, кажется, понимала, что это не совсем так, но не стала настаивать. Она привыкла, что Элеанора рассказывает ей все.

«Что происходит вот тут? — говаривала она, постукивая Элеанору по макушке. — Что тут у тебя за странные мыслишки?»

Впрочем, мама не говорила ничего подобного с тех пор, как Элеанора вернулась домой. Кажется, она поняла, что утратила на это право.

Элеанора забралась в постель и сдвинула кота в ноги. У нее не было ничего почитать. Вернее сказать, ничего нового. Он больше не приносит комиксы? С чего он вообще взялся это делать? Она провела пальцами по названиям песен, написанным в тетрадке по математике. Названиям, которые приводили ее в замешательство: «Этот прелестный человек» и «Как скоро настанет Сейчас». Она подумала, не стереть ли их, но вдруг он заметит это и посмеется над ней?

Элеанора не врала: она и правда устала. Она читала почти всю предыдущую ночь. В этот вечер она уснула сразу же после ужина.

Парк положил комиксы и запись «The Smiths» на соседнее сиденье — так что они будут просто ждать ее. И ему не придется ничего говорить.

Она вошла в автобус через несколько минут — и Парк разу понял: что-то не так. Она выглядела потерянной и отрешенной. В той же одежде, что и вчера. Это не так уж страшно: она всегда носила одни и те же вещи в разных сочетаниях, но сегодня это было иначе. Шея и запястья обнажены, волосы спутаны: копна на голове, просто шар из рыжих завитков.

Она остановилась возле их сиденья и посмотрела на стопку, которую он приготовил (а где ее учебники?). Потом взяла все это — аккуратно, как всегда — и села на свое место.

Парк хотел увидеть лицо девушки, но не мог. Он тогда стал смотреть на ее запястья. Она взяла кассету, где он написал на стикере: «Как скоро наступит Сейчас и другие песни».

…И протянула кассету ему.

— Спасибо. — Это что-то новое. Она никогда не говорила такого прежде. — Но я не могу это взять.

Парк не принял кассету.

— Она для тебя, бери, — прошептал он. И перевел взгляд с ее рук на опущенный подбородок.

— Нет, — сказала она. — То есть спасибо, но… я не могу.

Она попыталась сунуть кассету ему в руки. Он не шевельнулся. Зачем она усложняет простые вещи?

— Я не возьму ее назад.

Она стиснула зубы и пронзила его яростным взглядом. Похоже, она и в самом деле его ненавидела.

— Нет, — сказала она громко. Так, что все остальные вполне могли это услышать. — Я имею в виду: мне ни к чему. Мне не на чем это слушать. Боже, просто забери ее.

Он взял кассету. Она закрыла лицо руками. Парень, сидевший напротив, противный старшеклассник по имени Джуниор, уставился на них.

Парк вперил в Джуниора хмурый взгляд и смотрел, пока тот не отвернулся. Потом снова обернулся к девушке. Вынул свой плеер из кармана тренча и вытащил из него кассету с «Dead Kennedys».[34] Сунул новую кассету, нажал кнопку и потом — осторожно — протянул наушники через ее волосы. Он был очень аккуратен и даже не коснулся ее.

Парк слышал, как вступает плавная гитара. И потом — первую строчку песни: «Я сын… и наследник…»

Она чуть приподняла голову, но не глянула на него. И не убрала рук от лица.

Они приехали в школу, и Элеанора вернула ему наушники. Из автобуса они вышли вместе — да так и пошли. И это было странно. Обычно они расходились, едва ступив на тротуар. На самом деле странным было именно это, подумал Парк. Каждый день их путь лежал в одну и ту же сторону, просто ее шкафчик был чуть дальше в холле. Как же они умудрялись каждый день идти порознь?

Парк остановился на миг, когда они поравнялись с ее шкафчиком. Не подошел к ней — просто остановился. И она тоже.

— Ну вот, — сказал он, бродя взглядом по холлу, — теперь ты слышала «The Smiths».

А она…

Элеанора рассмеялась.

Надо было просто взять кассету.

Не стоило рассказывать всему автобусу, что у нее есть и чего у нее нет. Ей вообще не стоило ничего говорить этому странному азиатскому парню.

Странный азиатский парень…

Ей казалось, что он азиат. Трудно сказать на самом деле. У него были зеленые глаза. И кожа цвета меда, пронизанного солнечным светом…

Может, он филиппинец? Это в Азии? Не исключено. Азия неохватно огромна.

До сих пор Элеанора знала только одного азиата — Пола. Он учился в математическом классе в ее старой школе. Пол был китайцем. Его родители переехали в Омаху, убегая от китайского правительства. Не ближний свет, чего уж там. Словно они посмотрели на глобус и сказали: «Чем дальше — тем лучше».

Именно Пол научил говорить Элеанору «азиат», а не «восточный». Восточный — это про кухню, — объяснил он.

«Как скажешь, повелитель лапши», — ответила она.

В любом случае Элеанора понятия не имела, что азиат делает в Огайо. Все белые здесь были белыми всерьез. Скажем так: белыми по умолчанию. Пока Элеанора не переехала сюда, она ни разу не слышала, чтобы кто-то вслух произнес слово «ниггер». Здесь же ребята в автобусе использовали его направо и налево, словно это был единственный способ назвать чернокожего. Как будто для этого не было других слов или выражений.

Элеанора не употребляла слова «ниггер» даже мысленно. Плохо уже то, что она привыкла (спасибо влиянию Ричи) называть всех кругом мудаками.

В школе было трое-четверо других азиатов. Родственники. Один из них написал эссе о том, что он беженец из Лаоса.

Ну и вот, был мистер Зеленые Глаза. Парень, которому она чуть было не решилась рассказать всю историю своей жизни. Может, по пути домой она поведает ему, что у нее нет телефона, или стиральной машины, или зубной щетки…

Вот насчет щетки… Элеанора подумывала, не поговорить ли об этом со своим куратором. В первый день в школе миссис Данн усадила Элеанору рядом и произнесла небольшую речь. Общий смысл: Элеанора может рассказывать ей все-все-все. Разглагольствуя, она крепко сжимала самую пухлую часть Элеанориной руки.

Если Элеанора расскажет миссис Данн все-все-все — о Ричи, маме, все — черт знает, что может случиться. Но если сказать о щетке… может, миссис Данн добудет ее? И тогда не придется бегать в ванную после обеда и чистить зубы солью (Элеанора видела такое в каком-то вестерне, но не факт, что это вообще работало).

Прозвенел звонок. 10:12.

Еще два урока перед английским. Она размышляла, заговорит ли он с ней в классе. Может, теперь они разговаривают?

В голове до сих пор звучал голос — не его, а вокалиста из «The Smiths». Даже когда он пел, можно было уловить его акцент. Песня звучала словно молитва.

Сегодня она взяла учебники и надела свежую одежду. Джинсы пришлось стирать ночью, и они были еще влажными… но в общем и целом Элеанора чувствовала себя в тысячу раз лучше, чем вчера. Даже волосы стали послушнее. Она собрала их в пучок и перетянула резинкой. Будет чертовски больно ее снимать, зато сейчас резинка сидела как влитая.

А самое лучшее: в голове звучали песни Парка. И, странным образом, в сердце тоже.

Было что-то эдакое в этой музыке на кассете. Она ощущалась по-разному. Будто бы прикасалась к легким Элеаноры и чуть-чуть к животу. В ней слышались восторженность и нервозность. Все это вызывало чувство, что мир не таков, каким до сих пор казался. И это было хорошо. Просто грандиозно.

Утром, войдя в автобус, она немедленно огляделась, чтобы отыскать Парка. Он тоже смотрел на нее, и она против воли улыбнулась. Только на миг.

Усевшись, Элеанора соскользнула пониже, чтобы отморозки с задней площадки даже по ее макушке не сумели понять, какой счастливой она себя чувствовала. Она ощущала Парка, сидевшего возле нее — хотя их разделяло не менее шести дюймов пустого пространства.

Элеанора протянула ему комиксы. Потом нервно потеребила зеленую ленту на запястье. Она не знала, что сказать. И забеспокоилась, что не сумеет сказать ничего — даже «спасибо»…

Руки Парка недвижно лежали на коленях. Идеально-совершенные. Руки цвета меда, с чистыми розовыми ногтями. Все в нем было сильным и гибким. Любое его движение имело причину. Они почти подъехали к школе, когда Парк заговорил:

— Послушала?

Она кивнула, позволив взгляду подняться на уровень его плеч.

— Тебе понравилось? — спросил он.

Она округлила глаза.

— О, боже, это было… просто как… — она растопырила пальцы, — просто улет.

— Это сарказм?

Она посмотрела ему в лицо — хотя знала, какие это вызовет чувства. Как будто бы ее внутренности зацепили крючками и через грудь тащат наружу.

— Нет. И правда улет. Я слушала и слушала, без конца. Вот эта песня… вроде бы «Любовь разорвет нас на куски»?

— Да, «Joy Division».

— Боже, там лучшее вступление, какое я слышала.

Он сымитировал гитару и барабаны.

— Да-да-да. Мне хотелось слушать эти три секунды снова и снова.

— Тебе ничего не мешало. — Его глаза улыбались. Губы — только слегка.

— Жалко было тратить батарейки.

Он покачал головой.

— Да и вся остальная песня мне понравилась, — сказала она, — почти так же, как кульминация. Вот эта мелодия: таа, та-ти-та-та, ти-таа, ти-тааа.

Он кивнул.

— И этот голос в конце… когда он становится совсем высоким… и еще в самом конце, где барабаны будто сражаются за то, чтобы песня не заканчивалась…

Парк изобразил звук барабанов: т-т-т, т-т-т.

— Мне хотелось разобрать эту песню на куски, — сказала она, — и любить их все до смерти.

Это его рассмешило.

— А что насчет «The Smiths»?

— Я не знала, где кто.

— Я тебе напишу.

— Мне они все понравились.

— Хорошо, — сказал он.

— Я влюбилась в них.

Он улыбнулся, но отвернулся к окну. Она опустила взгляд. Автобус заезжал на парковку. Элеаноре не хотелось, чтобы это заканчивалось — то новое, что между ними возникло. Вот эта штука, когда они разговаривают, перекидываются фразами и улыбаются друг другу.

— И, — поспешно сказала она, — мне нравятся «Люди Икс». Только Циклопа терпеть не могу.

— Как так? Циклоп же капитан их отряда.

— Он меня бесит. Хуже Бэтмена.

— Чего? Ты не любишь Бэтмена?

— Боже. Просто бесит! Когда ты приносил «Бэтмена», я просто не могла его читать. Слушала Стива или смотрела в окно, жалея, что не могу впасть в гиперсон.

Автобус остановился.

— У-у, — сказал он, поднимаясь. Это прозвучало неодобрительно.

— Что?

— Теперь я знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь в окно.

— Нет, не знаешь. Я думаю о разном.

Остальные толкались в проходе, устремившись к выходу. Элеанора тоже встала.

— Я тебе принесу «Возвращение темного рыцаря», — сказал он.

— Это что?

— Всего лишь последняя история о ненавистном Бэтмене.

— Последняя история, да? На этот раз Бэтмен поднял обе брови?

Парк снова рассмеялся. Когда он смеялся, его лицо совершенно менялось. Не появлялось ямочек на щеках, но с обеих сторон возникали складочки, и глаза почти исчезали в них.

— Погоди, и увидишь, — сказал он.

Утром, на уроке английского, Парк заметил, что волосы Элеаноры доходят до нежной розоватой точки сзади у нее на шее.

Днем, на уроке истории, Элеанора заметила, что Парк покусывает карандаш, когда думает. А девушка, сидевшая рядом с ним, по имени Ким, с огромным бюстом и оранжевой сумкой от «Esprit», — похоже, неровно к нему дышит.

Вечером Парк делал запись с песней «Joy Division». Снова и снова. Он опустошил все свои портативные видеоигры и пульт дистанционного управления от машинки Джоша. А потом позвонил бабушке и сказал, что на день рождения — в ноябре — ему ничего не нужно, кроме пальчиковых батареек.

— Не думает же она, что я прыгну через эту штуку, — сказала Дениз.

Дениз и вторая девушка — большая Биби — теперь общались с Элеанорой на физкультуре. Потому что сражаться с прокладками — хороший способ приобретать друзей и оказывать влияние на людей.

Сегодня в спортзале учительница физкультуры миссис Бёрт показывала, как прыгать через древнего гимнастического коня. И сказала, что в следующий раз они будут делать это сами.

— Вот еще выдумала! — заявила Дениз после урока, в раздевалке. — Я что, похожа на Мэри Лу Реттон?[35]

Биби захихикала.

— Скажи лучше, что ты мало каши ела.

На самом деле, подумала Элеанора, Дениз очень даже похожа на гимнастку — с ее девчоночьей челкой и косичками. Она выглядела слишком юной для старшей школы, не в последнюю очередь из-за того, как одевалась. Рубашки с пышными рукавами, широкие брюки, резинки для волос с шариками… Она носила свой широковатый спортивный костюм словно детский костюмчик. Элеанора не боялась прыгать через коня, но ей не хотелось бежать к нему по матам, пока весь класс будет пялиться на нее. Она вообще не любила бегать. От этого ее груди подпрыгивали и дергались так, словно вот-вот оторвутся.

— Я скажу миссис Бёрт, что мама не хочет, чтобы я делала упражнения, от которых может порваться плева, — сказала Элеанора. — По религиозным соображениям.

— Серьезно? — спросила Биби.

— Нет. — Элеанора хихикнула. — Или да…

— Вот ты язва, — сказала Дениз, натягивая брюки.

Элеанора просунула голову в вырез футболки и вытащила снизу куртку от спортивного костюма, используя футболку как ширму.

— Ты идешь? — спросила Дениз.

— Ну, думаю, не стоит пропускать школу только из-за уроков физкультуры, — сказала Элеанора, надеясь, что влезет в джинсы.

— Да нет, на обед идешь?

— О, — сказала Элеанора, поднимая взгляд. Они ждали ее возле шкафчиков. — Да.

— Тогда шевелись.

Она села с Дениз и Биби за их обычный столик возле окна. На перемене Элеанора увидела Парка, проходящего мимо.

— И почему ты не можешь получить права к школьному балу? — спросил Кэл.

Мистер Стезман разделил всех на группы. И дал задание — сравнить Джульетту и Офелию.

— Потому что не могу ускорить бег времени и изогнуть пространство, — откликнулся Парк. Элеанора сидела в конце класса, у окна. С парнем по имени Эрик, баскетболистом. Он что-то говорил, а Элеанора мрачно смотрела на него.

— Если б у тебя была машина, мы могли бы пригласить Ким.

— Ты и так можешь пригласить Ким.

Эрик был высоким парнем, из тех, которые ходят, сложившись пополам. Постоянно нагибаясь — словно боялся, что любая притолока будет для него низка.

— Ким хочет пойти с компанией, — сказал Кэл. — И потом, я думаю, ей нравишься ты.

— Чего? Я не хочу с ней идти. Она мне вообще не нужна. В смысле, ну, ты понял. Она ведь нравится тебе.

— Именно. Поэтому мой план сработает. Мы пойдем на бал все вместе. Тут Ким обнаружит, что она тебе не нравится. Итак, она несчастна — и угадай, кто стоит рядом, чтобы пригласить ее на медляк?

— Я не хочу, чтобы Ким была несчастна.

— Или она, или я, дружище.

Эрик еще что-то сказал, и Элеанора снова нахмурилась. Потом она посмотрела на Парка — и хмурый вид как рукой сняло. Парк улыбнулся.

— У вас еще минута, — сказал мистер Стезман.

— Блин! — сказал Кэл. — Что у нас?.. Офелия была стукнутая на голову, так? А Джульетта что? Шестиклассница?

— Так, Псайлок[36] — еще одна девчонка-телепат?

— Угу, — сказал Парк.

Каждое утро, когда Элеанора входила в автобус, она боялась, что Парк не вытащит из ушей наушники. Что перестанет разговаривать с ней так же внезапно, как начал… И если это случится — если она войдет однажды в автобус, а он не поднимет взгляд… Ей не хотелось, чтобы он видел ее отчаяние.

До сих пор этого не случилось.

До сих пор разговоры не прекращались. В буквальном смысле. Они говорили все время, пока сидели рядом. И почти каждая беседа начиналась со слов: «Что ты думаешь о…»

Что Элеанора думает об этом альбоме «U2»? Понравился!

А что Парк думает о «Полиции Майами»? Дурацкий сериал.

«Да», — говорили они, если соглашались друг с другом. Снова и снова: «Да, да, да!»

«Я знаю».

«Точно».

«Верно?»

Соглашались друг с другом по поводу чего-то важного и спорили из-за всего остального. И это тоже было хорошо, потому что когда бы они ни спорили, Элеанора всегда могла победить Парка или поддаться ему.

— Зачем Людям Икс еще одна девушка-телепат?

— У этой фиолетовые волосы.

— Что за сексизм?

Глаза Парка расширились. Ну, если можно так выразиться. Иногда Элеанора задумывалась, влияет ли разрез его глаз на то, как он видит мир? Возможно, это был самый расистский вопрос всех времен.

— Люди Икс не сексисты, — сказал он, покачав головой. — Они эталон толерантности. Они поклялись защищать мир, который боится и ненавидит их.

— Да, — сказала она, — но…

— Никаких «но». — Он рассмеялся.

— Но, — настаивала Элеанора, — у них все девушки подпадают под один стереотип. Женственные и пассивные. У половины из них всего-то и дел, что думать. Потому что их суперсила в мыслях. А способность Призрачной Кошки еще хуже — она исчезает.

— Становится неосязаемой, — поправил Парк. — Это не одно и то же.

— И все-таки это тоже можно сделать, не отрываясь от чаепития, — возразила Элеанора.

— Только если не держишь чашку с горячим чаем. И потом, ты забываешь о Грозе.

— Не забываю. Она контролирует погоду мысленно. То есть тоже просто думает. Они все могут использовать силу, просто сидя на попе ровно.

— У нее отличный ирокез… — сказал Парк.

— Не принципиально.

Парк откинулся на спинку сиденья, улыбнулся и посмотрел в потолок.

— Люди Икс не сексисты.

— Пытаешься припомнить женщин-воительниц? — спросила Элеанора. — Как насчет Искры? Она — живая вспышка света. А Белая Королева? Она отличная телепатка — и при том всегда в белом, без единого пятнышка.

— А какую силу ты бы хотела? — спросил он, меняя тему. И повернулся к ней, прижавшись щекой к спинке сиденья. Он улыбался.

— Я бы хотела летать, — ответила Элеанора, отведя взгляд. — Знаю, это не так уж и круто, но… это полет.

— Да, — сказал он.

— Блин, Парк, ты у нас теперь ниндзя?

— Ниндзя одеваются в черное, Стив.

— Чего?

Парку нужно было зайти домой, чтобы переодеться после тхэквондо, но отец вернется не позже девяти, а значит, у него меньше часа, чтобы встретиться с Элеанорой.

Стив возле дома возился со своей камаро. У него еще не было водительских прав, но он готовился их получить.

— Намылился к своей подружке? — спросил он Парка.

— Что?

— К подружке? Кровавой Мэри?

— Она не моя подружка, — сказал Парк. И вздохнул.

— Ну да, обрядился в ниндзю.

Парк покачал головой и побежал. «Ну, не была подружкой до сих пор», — думал он, пересекая аллею.

Он точно не знал, где живет Элеанора. Знал, где она садится в автобус, и понимал, что ее дом где-то неподалеку от школы.

Возможно, здесь. Он остановился возле небольшого белого коттеджа. Во дворе валялись сломанные игрушки, а на крыльце спал огромный ротвейлер.

Парк неторопливо пошел к домику. Собака подняла голову и пару секунд созерцала его, а потом снова погрузилась в сон. Она даже не шевельнулась, когда Парк поднялся по ступенькам и постучался.

Парень, открывший дверь, выглядел слишком молодо, чтобы быть отцом Элеаноры. Кажется, Парк видел его пару раз. Кого он ожидал увидеть на пороге? Кого-то более необычного. Более похожего на нее…

Этот чувак вообще ничего не сказал. Просто стоял в дверях и ждал.

— Элеанора дома? — спросил Парк.

— А кто спрашивает? — У него острый нос, похожий на лезвие ножа, и он смотрел на Парка в упор, сверху вниз.

— Мы вместе ходим в школу.

Парень созерцал Парка еще пару секунду, а потом закрыл дверь. Парк не мог понять, что ему делать. Он подождал несколько минут. Потом — когда уже собрался уйти — Элеанора открыла дверь. Только узенькая щелочка, чтобы выскользнуть наружу.

Она смотрела встревоженно. В темноте казалось, что у нее вообще нет радужек. Увидев ее, Парк понял, что не стоило приходить. Надо было подумать об этом раньше. Но очень уж хотелось ей показаться…

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я…

— …пришел, чтобы вызвать меня на бой?

Парк сунул руку за пазуху добока и достал второй выпуск «Хранителей». Ее лицо прояснилось. Под светом фонарей оно казалось очень бледным и словно бы светилось. Он не мог рассмотреть выражения…

— Ты прочитал их? — спросила она.

Парк покачал головой.

— Я думал, мы могли бы… почитать вместе.

Элеанора оглянулась назад, на дом, потом быстро сбежала с крыльца. Он последовал за ней, вниз, по ступенькам, через засыпанную гравием подъездную дорожку, к заднему крыльцу и потом к веранде здания начальной школы. Там над дверью висел большой световой индикатор. Элеанора села на верхнюю ступеньку, и Парк — рядом с ней.

Они читали «Хранителей» в два раза дольше, чем любой другой комикс. А сегодня вечером это отняло еще больше времени, потому что было слишком странно сидеть рядом с ней где-то еще, не в автобусе. Или даже — просто видеть друг друга вне школы. Волосы Элеаноры были влажными и падали длинными темными завитками по обе стороны лица.

Они перевернули последнюю страницу, и теперь Парку хотелось просто посидеть рядом с ней и обсудить комикс. А на самом деле — просто сидеть и говорить, говорить, говорить с ней… Но Элеанора уже поднялась на ноги, оглядываясь на свой дом.

— Мне надо идти.

— О, — сказал он. — Ладно. Наверное, мне тоже.

Она оставила его на ступеньках школы. И исчезла в доме до того, как он успел хотя бы собраться с мыслями, чтобы сказать ей «пока».

Она вошла в дом. В гостиной было темно, но телевизор работал. Элеанора видела Ричи на диване и маму — в дверях кухни.

Всего лишь несколько шагов до спальни…

— Это твой парень? — спросил Ричи, прежде чем она успела пройти эти шаги. Он даже не отвернулся от телевизора.

— Нет, — сказала она. — Просто парень из нашей школы.

— И что он хотел?

— Обсудить домашнее задание.

Она помедлила в дверях спальни. Но Ричи больше ничего не сказал, так что она вошла и закрыла за собой дверь.

— Я отлично знаю, кто ты, — послышался его голос. Как раз в тот момент, когда дверь закрылась. — Похотливая сучка. И ничего больше.

Элеанора позволила этим словам ударить ее в полную силу. Она забралась на кровать, зажмурилась, стиснув зубы и кулаки, и сжимала их до тех пор, пока не смогла дышать не плача.

До сего момента она полагала, что сможет оставить Парка только у себя в голове, куда Ричи не заберется. Ничего общего с этим домом и всем, что тут происходит. Это было довольно удивительное место, единственная часть ее головы, где можно было молиться.

Но теперь Ричи оказался там, внутри, и все обгадил. Из-за него все, что она чувствовала, выглядело таким же омерзительным и гнилым, как он сам.

Теперь она не могла думать о Парке! О том, как он смотрел в темноту, одетый в белое, словно супергерой. О том, что он пахнул сладким туалетным мылом. О том, как он улыбался, когда ему что-то нравилось — и тогда уголки его губ приподнимались. Не могла думать об этом, не ощущая на себе злобного взгляда Ричи.

Она спихнула кота с постели — просто из вредности. Он мявкнул и запрыгнул обратно.

— Элеанора, — прошептала Мэйси с нижней кровати, — это был твой парень?

Элеанора стиснула зубы.

— Нет, — сердито прошептала она в ответ. — Просто парень.

Следующим утром, пока Элеанора собиралась в школу, мама стояла в дверях спальни. «Вот так», — сказала она, взяв щетку для волос и собрав волосы Элеаноры в конский хвост. Ни одна прядь не выбивалась.

— Элеанора… — начала мать.

— Я знаю, зачем ты пришла, — сказала Элеанора, отступая на шаг. — Не хочу об этом говорить.

— Просто послушай…

— Нет. Я знаю. Он больше не придет — вот и все. Я его не приглашала. Но я скажу ему, и он больше не придет.

— Ну… ладно. Хорошо, — тихо сказала мама, сплетая пальцы. — Видишь ли, ты еще очень юная…

— Нет, — сказала Элеанора, — дело не в этом. Да и неважно. Он больше не придет, вот и все. В любом случае, это совсем не то, что ты думаешь.

Мать вышла из комнаты. Ричи был еще дома. Элеанора прошмыгнула к выходу, услышав, как он открывает кран в ванной.

«Совсем не то», — думала она, шагая к автобусной остановке. От этих мыслей хотелось плакать — потому что Элеанора знала: так и есть. И желание плакать разозлило ее. Поскольку если уж и плакать о чем-то, так о том, что ее жизнь — полное дерьмо. А не о том, что какой-то клевый симпатичный парень в нее не влюблен. Тем более что даже просто дружба с Парком — самое прекрасное из того, что случалось с ней в жизни.

Должно быть, она выглядела очень рассерженной, войдя в автобус, потому что Парк не сказал «привет».

Элеанора смотрела в проход.

Потом он протянул руку и дернул за кончик шелкового шарфа, которым Элеанора обмотала запястье.

— Прости, пожалуйста, — сказал он.

— За что? — Ее голос звучал сердито. Боже, она ведет себя по-свински.

— Не знаю… Похоже, вчера у тебя были из-за меня неприятности.

Он снова потянул за шарф, и Элеанора обернулась. Она старалась не выглядеть разъяренной… хотя лучше уж так, чем то, как она выглядела нынче ночью, думая, какие красивые у него губы.

— Это был твой отец?

Она резко качнула головой.

— Нет. Это мой… это муж матери. Не «мой», ни в каком смысле. Разве что моя проблема.

— Так были неприятности?

— Вроде того. — Ей не хотелось рассказывать Парку о Ричи. Все, что ей было нужно — выскрести Ричи из того места в голове, которое предназначалось для Парка.

— Прости, — повторил он.

— Все нормально. Ты не виноват. В любом случае спасибо, что принес «Хранителей». Хорошо, что удалось их прочитать.

— Скажи, они клевые?

— Ага! Там все немного жестоковато. Я имею в виду эту часть — «Комедиант».

— Да… прости.

— Я не в этом смысле. Знаешь… думаю, надо их перечитать.

— Я вчера прочитал еще два раза. Можешь сегодня их взять.

— Да? Спасибо.

Он по-прежнему держался за кончик ее шарфа, потирая пальцами шелк. Элеанора смотрела на его руку.

Если б он глянул на нее сейчас, то увидел бы, как она оцепенела. Элеанора знала, какой беззащитной и растроганной сейчас выглядит. Если бы Парк поднял взгляд, он понял бы всё.

Но он не поднял взгляд. Он наматывал шарф на пальцы, пока рука Элеаноры не повисла в воздухе. А потом — коснулся шелком и пальцами ее раскрытой ладони.

И Элеанора разлетелась на куски.

Держать руку Элеаноры — словно держать бабочку. Или биение сердца. Что-то неимоверно, невероятно живое.

Коснувшись ее, Парк изумился: почему он ждал столько времени, почему не сделал этого раньше? Он провел большим пальцем по ее ладони и потом вверх — по ее пальцам. И ощущал каждый ее вдох.

Парку уже случалось держать девчонок за руку. Девушек на катке. Девушку на танцах — на школьном балу после девятого класса, в прошлом году. Они целовались, ожидая ее отца, который должен был подобрать их на машине. Даже Тину он держал за руку — давно, когда они вместе пошли в шестой класс.

И до сих пор это всегда было… мило. Но точно так же он брал за руку Джоша — в детстве, когда они вместе переходили улицу. И так же он держал руку бабушки, когда она брала его с собой в церковь. Никаких отличий. Разве что рука более потная и хватка немного неуклюжая…

В прошлом году, когда он поцеловал ту девушку, он не закрыл глаз, и губы были сухими. Парк задумывался: может, с ним что-то не так?..

Да, он раздумывал, пока они целовались. Всерьез размышлял: может, он гей? С другой стороны — его никогда не тянуло поцеловать парня. А вот если он представлял на месте Дон (той девчонки) Женщину-Халк или Грозу — поцелуй получался гораздо лучше.

«Может, меня не привлекают реальные девушки? — думал он тогда. — Может, я извращенец, которого возбуждают героини мультиков?»

Или, возможно, думал Парк теперь, он просто не распознал всех тех других девчонок? Так же, как дисковод на компьютере может выплюнуть дискету, если не распознает формат.

Притронувшись к Элеаноре, он распознал ее. Это не подлежало сомнению.

Она разлетелась на куски.

Будто бы что-то пошло не так и она отправилась по лучу на крейсер «Энтерпрайз».[37]

Каково это? Это — словно растаять, но не так мягко и плавно.

Даже рассыпавшись на тысячи осколков, Элеанора ощущала Парка, державшего ее за руку. Чувствовала, как его большой палец исследует ее ладонь. Она сидела не шевелясь — потому что не могла шелохнуться. И пыталась припомнить, какие животные парализуют жертву, прежде чем ее сожрать…

Может, Парк парализовал ее своей магией ниндзя? Рукопожатием, как у Вулкана,[38] и теперь съест?

Вот жуть.

Они разъединили руки, когда автобус остановился. Реальность обрушилась на Парка, и он нервно оглянулся по сторонам, пытаясь понять, не наблюдает ли кто за ними. Потом опасливо покосился на Элеанору, чтобы выяснить, заметила ли она, как он судорожно озирался.

А Элеанора смотрела в пол — даже тогда, когда, взяв свои учебники, шагнула в проход.

Если кто-то и наблюдал — как это выглядело со стороны? Парк не представлял выражения своего лица в тот миг, когда он прикоснулся к Элеаноре. Это было… словно впервые выпить диетического пепси. Неземное блаженство.

Он стоял в проходе, за спиной Элеаноры. Они были почти одного роста. Ее волосы собраны наверх, а шея покраснела и покрылась пятнами. Парк боролся с желанием прижаться к ней щекой…

Они шли вместе до ее шкафчика в раздевалке. Парк прислонился к стене. Элеанора ничего не сказала. Она просто открыла шкафчик, положила туда несколько книг и взяла другие.

Когда горячая волна, вызванная тем прикосновением, немного схлынула, Парк сообразил, что Элеанора — на самом-то деле — даже не попыталась притронуться к нему в ответ. Она даже не посмотрела на него. И сейчас не смотрела. Вообще не смотрела. Боже…

Парк осторожно постучал по дверце.

— Эй.

Она закрыла шкафчик.

— Что?

— Все в порядке?

Она кивнула.

— Увидимся на английском?

Она кивнула. И ушла.

Боже.

Три часа кряду Элеанора то и дело потирала свою ладонь.

Ничего особенного.

Возможно ли, чтобы в одном месте было сразу столько нервных окончаний?

Они ведь всегда там? Или просто включаются, если ощущают нечто подобное? И если всегда — как ей до сих пор удавалось поворачивать дверные ручки, не теряя сознания?

Может быть, именно поэтому столько людей считают, что водитель лучше чувствует машину, если ездит с ручной коробкой передач?

Боже правый. Можно ли на самом деле похитить чужую руку?

Элеанора не смотрела на Парка. Ни на уроке английского, ни на истории. После уроков он подошел к ее шкафчику в раздевалке, но Элеаноры там не было.

Когда он вошел в автобус, она уже сидела на их месте, но на его кресле — у стены. Он был слишком смущен, чтобы выдавить хоть слово. Просто сел рядом, свесив руки между колен.

А значит, ее движение никак не могло быть случайным. Движение, когда она взяла Парка за запястье и потянула его руку к себе. И обхватила его пальцы своими. Мягкая подушечка коснулась его ладони.

Ее руки дрожали.

Парк поерзал на сиденье и повернулся спиной к проходу.

— Все нормально? — шепнула она.

Он сделал глубокий вдох и кивнул. Оба смотрели вниз. На свои сплетенные пальцы.

Боже правый.

Суббота — худший день.

По воскресеньям Элеанора могла утешать себя тем, что понедельник уже близок. Но каждая суббота была длиной в десять лет.

Она уже сделала уроки. Какой-то урод написал на ее учебнике географии: «хочешь меня крошка?» — так что она потратила немало времени, замазывая надпись черной ручкой. Она попыталась изобразить на этом месте нечто вроде цветка.

Элеанора смотрела с младшими мультики — пока не начался гольф. Потом играла с Мэйси в двойной пасьянс, пока они обе не одурели от скуки.

Затем она послушала музыку. У нее еще оставались две последние батарейки, подаренные Парком, а значит — она могла слушать записи, когда особенно сильно скучала по нему. Уже накопилось пять плей-листов от Парка. Иными словами — четыреста пятьдесят минут, которые можно провести вместе с ним, мысленно держа его за руку.

Глупо, наверное, — но именно это Элеанора делала с ним даже в своих фантазиях. Даже там, где возможно все, что угодно. Для нее самой чудесной возможностью на свете было просто держаться с Парком за руки.

Впрочем, нет, не просто держаться за руки. Парк прикасался к ней так, словно ее руки были какой-то невероятной редкой драгоценностью. Так, будто ее пальцы были глубоко связаны со всем остальным телом. Ну, то есть они, разумеется, были связаны… в общем, сложно объяснить. С Парком она чувствовала себя чем-то большим, чем просто соединением частей тела.

Только одно плохо. Это новое занятие в автобусе сильно ограничивало их разговоры. Если Парк прикасался к ней, она не могла заставить себя взглянуть на него. А он, начиная фразу, сбивался на середине и никак не мог довести мысль до конца. Очевидно, это означало, что она ему нравится. Ха!

Вчера по пути домой автобус поехал в объезд из-за прорыва канализации, что увеличило путь на пятнадцать минут. Стив начал материться — он опаздывал на свою новую работу на автозаправке. А Парк сказал:

— Вау!

— Что? — Теперь Элеанора садилась у стены, поскольку там ей было комфортнее. Так она меньше была видна всему автобусу. Так можно было представить, что автобус принадлежит только им одним.

— Я могу разрывать канализационные трубы силой мысли, — заявил Парк.

— Так себе суперспособность, — откликнулась она. — И какое у тебя прозвище?

— Прозвище?.. Э-э… — Он рассмеялся и дернул ее за один из локонов. Новое офигительное развитие их отношений — прикосновение к волосам. Иногда он шел следом за ней после школы — и дергал за хвост. Или хлопал по пучку волос, если они были собраны.

— Не знаю, какое у меня прозвище, — сказал он.

— Может, Супер-Сантехник? — спросила она, кладя ладонь поверх его руки — пальцы к пальцам. Его рука была больше: кончики ее пальцев едва доставали до его последней фаланги. Возможно, единственная часть ее тела, которая была меньше, чем у него.

— Совсем как ребенок, — сказал он.

— О чем ты?

— Руки. Твои. Они так выглядят… — Он сжал ее кисть в ладонях. — Не знаю… беззащитными.

— Повелитель Труб, — прошептала она.

— Что?

— Прозвище для твоего супергероя. Или нет, погоди… Трубадур! Как в балладе Ленни Кюр.[39]

Он рассмеялся и потянул за другую прядь.

Это был их самый длинный разговор за две недели. Элеанора начала писать ему письмо. Она начинала его тысячу раз, но всякий раз ей казалось, что она ведет себя как семиклассница. Нет, в самом деле: что она могла ему написать?..

«Дорогой Парк, ты мне нравишься. У тебя офигенные волосы».

Насчет волос, кстати, правда. Они офигенные. Сзади коротко острижены, но по бокам оставлены длинные, немного растрепанные пряди. Волосы абсолютно прямые и почти абсолютно черные. Это отлично вписывалось в стиль Парка: он почти всегда носил черное — с головы до ног. Черные футболки с логотипами панк-роковых групп поверх черной водолазки. Черные кроссовки. Синие джинсы. Почти все и почти всегда черное. Была у него одна белая футболка — но с надписью «Черный флаг». Большими черными буквами.

Если Элеаноре случалось надеть черное, мама уверяла, что она выглядит так, словно отправляется на похороны. В гробу. Короче, отпускала реплики о ее одежде… если случайно замечала, что там Элеанора надевает… Элеанора вытащила из маминой коробки для рукоделия все английские булавки, чтобы приколоть лоскуты шелка и бархата над дырами в джинсах. Мама не обратила на это внимания.

А вот Парк отлично смотрелся в черном. Он вообще выглядел так, словно был нарисован углем. Тонкие изогнутые черные брови. Короткие черные ресницы. Высокие золотистые скулы…

«Дорогой Парк, ты мне очень нравишься. У тебя реально очень красивые скулы».

Вот что ее смущало, когда она думала о Парке, — мысль о том, какой он видит ее…

…Фургон снова заглох.

Отец молчал. Но Парк понимал, что он раздражен.

— Попробуй еще раз, — сказал отец. — Просто слушай мотор, потом трогайся.

Самая простая инструкция, какую Парку доводилось слышать. Слушай мотор, отожми сцепление, давай вперед, расслабься, рули, смотри в зеркальца, включи поворотник, посмотри, нет ли мотоциклистов…

Фигня была в том, что Парк отлично сделал бы все это самостоятельно. Если б отец не сидел рядом и не бухтел. Мысленно Парк видел каждый следующий шаг. В чем-то похоже на тхэквондо на самом деле. Парк не мог освоить новый прием, если отец стоял над душой, указывая каждое движение.

Сцепление, газ, поехали…

Мотор заглох.

— Ты слишком много думаешь, — фыркнул отец.

Он вечно так говорил. В детстве Парк пытался спорить.

— Не могу я не думать, — говорил он на тренировках по тхэквондо. — Я не могу отключить мозг.

— Если будешь так драться, кто-нибудь отключит тебя.

Сцепление. Вперед, стиснув зубы.

— Начни заново… Не думай! Просто двигайся… Не думай, я сказал!

Грузовик снова заглох. Парк положил руки на руль — и на него же опустил голову, признавая поражение. Отец излучал раздражение и досаду.

— Черт возьми, Парк, что с тобой делать? Мы уже год бьемся. А твоего брата я научил за две недели!

Будь здесь мама, она бы окоротила отца. «Не надо так, — вот что она сказала бы. — Не сравнивай мальчиков, они слишком разные».

А отец скрипнул бы зубами в ответ.

— Просто Джош хорошо умеет не думать, — сказал Парк.

— Валяй, называй брата глупым, — буркнул отец, — но он отлично управляется с ручной коробкой передач.

— Но я собираюсь водить только импалу, — пробормотал Парк, — и там она автоматическая.

— Это не повод! — гаркнул отец.

Если б здесь была мама, она бы сказала: «Эй, мистер, остынь. Выйди вон из машины и ори в небо, если уж тебе так надо выпустить пар».

Значило ли это, что Парк был маменькиным сыночком, неспособным прожить без ее защиты? Что он был размазней?

Видимо, так полагал отец. Не исключено, что об этом он и думал сейчас. Возможно, именно потому он замолк — чтобы не подумать чего-нибудь слишком громко.

— Попробуй еще раз, — проговорил он.

— Нет, я всё.

— Будет всё, когда я скажу.

— Нет, — отозвался Парк, — я всё уже сейчас.

— Я не повезу нас домой. Попробуй еще раз.

Парк завел грузовичок. Тот заглох. Отец шлепнул своей огромной ладонью по бардачку. Парк открыл дверь и выпрыгнул наружу. Отец окликнул его, но он просто пошел вперед. Они были всего в паре миль от дома.

Если отец и ехал за ним, Парк не заметил этого. Вернувшись в свой квартал — уже в сумерках — он повернул не к дому, а на улицу Элеаноры. В ее дворе играли двое малышей с одинаковыми рыжевато-блондинистыми волосами. Играли — хотя вообще-то было уже довольно прохладно.

Парк не мог разглядеть, что делается в доме. Может, если он постоит тут подольше, она выглянет в окно?.. Парку хотелось увидеть ее лицо. Большие карие глаза, полные розовые губы. Ее рот в какой-то мере походил на рот Джокера — по крайней мере, в исполнении некоторых художников: широкий, с загнутыми кверху уголками. Нет, не настолько сумасшедшего вида… И Парк никогда не скажет ей ничего подобного. Это уж точно не покажется комплиментом.

Элеанора не выглянула. А вот дети во дворе то и дело поглядывали на него. Так что Парк пошел домой.

Суббота — худший день недели.

Лучшим днем был понедельник.

Сегодня, когда она вошла в автобус, Парк улыбнулся ей. На самом деле. И улыбался, пока она шла по проходу.

Элеанора не отважилась улыбнуться в ответ. Не у всех на глазах. Но не улыбаться она тоже не могла, так что шла, опустив голову — и только вскидывала взгляд каждые пару секунд, проверяя, смотрит ли он на нее.

Он смотрел.

И Тина тоже смотрела, но Элеанора проигнорировала ее. Парк поднялся, когда она подошла к их креслам. А когда села — взял ее руку и поцеловал. Это случилось так быстро, что она не успела умереть от восторга или смущения.

Она осмелилась на миг прижаться лицом к его плечу и коснуться рукава его черного тренча. А Парк крепко стиснул ее руку.

— Я скучал по тебе, — прошептал он. Элеанора почувствовала, как слезы заливают глаза, и отвернулась к окну.

Больше они не сказали ни слова до самой школы. Парк пошел следом за Элеанорой к ее шкафчику, и они тихо стояли там, прислонившись к стене, пока не прозвенел звонок. Холл был почти пуст.

Потом Парк протянул руку и намотал одну из ее рыжих прядей на свой золотистый палец.

— И опять буду скучать, — сказал он, отпуская прядь.

Мама категорически воспротивилась идее сидеть с ребенком.

— У него четверо детей, — сказала она. Мама раскатывала тесто для тортильи. — Он вообще об этом помнит?

Элеанора сдуру рассказала маме о звонке отца в присутствии младших. И те бурно обрадовались. Прошлось объяснить, что они не приглашены. Речь всего лишь о том, чтобы присмотреть за ребенком. И в любом случае — отца не будет дома.

Маус разревелся. Мэйси разозлилась. А Бен спросил Элеанору: может быть, она перезвонит отцу и спросит, нельзя ли и ему приехать?

— Скажи отцу, что я постоянно сижу с детьми…

— Ваш папаша — это просто нечто, — сказала мать. — Раз за разом он разбивает вам сердца и ожидает, что я соберу осколки.

Собрать и вымести прочь — так это было в мире ее матери. Элеанора не стала спорить.

— Пожалуйста, позволь мне поехать, — сказала она.

— А зачем? С чего ты так о нем печешься? Ему-то до тебя дела нет.

Боже. Даже если это была правда — она все еще причиняла боль.

— Я не пекусь, — сказала Элеанора, — просто хочу выбраться отсюда. Я два месяца нигде не бывала, кроме школы. И потом, он обещал мне заплатить.

— Если у него есть лишние деньги, мог бы подкинуть своим детям.

— Мам… это десять долларов. Ну пожалуйста.

Мать вздохнула.

— Хорошо. Я скажу Ричи.

— Нет! Боже, не надо. Он скажет «нет». Да и вообще: он не может запретить мне видеться с отцом.

— Ричи — хозяин в этом доме, — заявила мать. — Благодаря ему у нас есть еда на столе.

«Какая еще еда? — хотелось спросить Элеаноре. — И, к слову, на каком столе?» Они ели, сидя на своих кроватях, на полу или на ступеньках лестницы, держа на весу бумажные тарелки. Вдобавок Ричи скажет «нет» просто потому, что это доставит ему удовольствие. От этого он чувствует себя королем Испании. Возможно, мама просто хотела предоставить ему такую возможность.

— Мам… — Элеанора закрыла лицо руками и привалилась к холодильнику. — Ну пожалуйста.

— О, прекрасно, — горько сказала мать. — Прекрасно. Но если он даст тебе денег, следует поделиться с братьями и сестрой. Это самое меньшее, что ты можешь сделать.

Да пусть бы забирали хоть все. Элеанора хотела лишь одного: поговорить по телефону с Парком. Поговорить без того, чтобы их слышал каждый чертов недоносок из Огайо.

Следующим утром в автобусе, когда Парк поглаживал пальцем внутреннюю сторону ее запястья, Элеанора спросила у него номер телефона.

Парк рассмеялся.

— Чего смешного?

— Да просто… — тихо ответил он. Они всегда говорили тихо — хотя все остальные в автобусе ревели так, что пришлось бы орать в мегафон, если ты желал, чтобы тебя услышали среди всего это мата и чуши. — Такое впечатление, что ты ко мне клеишься.

— Видимо, мне не стоило просить у тебя номер, — сказала она. — Мой-то ты никогда не спрашивал.

Он посмотрел на нее сквозь свисающие пряди волос.

— Я думал, тебе не разрешают говорить по телефону… после того случая с твоим отчимом.

— Может, и не разрешали бы, будь у нас телефон. — Обычно Элеанора старалась не рассказывать Парку о таких вещах. Как и обо всем прочем, чего она не имела. Она ждала реакции Парка, но тщетно. Он просто провел большим пальцем по венам на ее запястье.

— Тогда зачем мой номер?

Боже, подумала она. Забудь об этом.

— Ты не обязан его давать.

Парк округлил глаза. Достал из рюкзака ручку и взял один из ее учебников.

— Нет, — прошептала она, — не надо. Не хочу, чтобы мама увидела.

Парк нахмурился, рассматривая учебник.

— Думаю, будет хуже, если она увидит вот это.

Элеанора глянула вниз. Черт! Кто бы ни написал ту дрянь на ее учебнике по географии, он же изгадил и учебник истории.

«отсоси у меня» — гласило послание, написанное корявыми синими буквами.

Она схватила ручку Парка и принялась зачеркивать мерзость.

— Зачем ты это написала? — спросил Парк. — Это песня?

— Я не писала. — Элеанора буквально чувствовала, как ее шея покрывается красными пятнами.

— Тогда кто?

Она послала ему самый что ни на есть говорящий взгляд. Трудно было смотреть на Парка, держа все это внутри — все то, от чего щиплет глаза.

— Не знаю, — выговорила она.

— Зачем бы кому-то такое писать?

— Я не знаю! — Элеанора прижала книги к груди и обхватила их руками.

— Эй… — сказал он.

Она не ответила и уставилась в окно. Элеанора поверить не могла, что позволила Парку заглянуть в свой учебник. На миг он проник в ее безумную жизнь. Да, у меня жуткий отчим. У меня нет телефона. А иногда, когда нет туалетного мыла, я мою голову шампунем от блох…

Еще одна вещь, чтобы показать ему, какова она на самом деле. Можно было с тем же успехом пригласить его на урок физкультуры. Или дать алфавитный список всех слов, которыми ее обзывали.

А — арбузные титьки,

Б — бегемотиха рыжая.

Возможно, Парк захотел бы спросить ее, почему она такая.

— Эй… — повторил он.

Элеанора покачала головой.

И не стоит говорить ему, что она не была такой в прежней школе — ничего хорошего из этого не выйдет. Да, над ней и раньше смеялись. Всегда встречались парни-уроды и всегда-всегда встречались уродки-девчонки. Но в старой школе у нее были друзья. Приятели, с которыми они вместе ходили обедать и которым можно было писать письма. На уроках физкультуры ребята звали Элеанору в свою команду — просто потому, что считали ее милой и веселой.

— Элеанора… — пробивался к ней Парк.

…Но в старой школе не было никого, похожего на него.

Нигде на свете не было никого, похожего на него.

— Что? — сказала она окну.

— Как ты мне позвонишь, если не узнаешь мой номер?

— А кто сказал, что я собираюсь тебе звонить? — Элеанора обняла свои книги.

Парк наклонился вбок, прижавшись плечом к ее плечу.

— Не злись, — сказал он со вздохом. — Это меня сводит с ума.

— Я никогда на тебя не злилась.

— Да…

— Не злилась.

— Но ты можешь злиться рядом со мной — сколько душе угодно.

Элеанора пихнула его плечом и невольно улыбнулась.

— Я буду у отца в пятницу вечером, — сказала она. — Сижу там с ребенком. И отец разрешил пользоваться телефоном.

Парк оживленно обернулся к ней. Он был болезненно близко. Элеанора могла бы поцеловать его (или стукнуть лбом), и у него даже не было бы шанса увернуться.

— Да? — сказал он.

— Да.

— Да… — Парк улыбнулся. — Можно я запишу свой телефон?

— Просто скажи, — ответила она. — Я запомню.

— Давай лучше запишу.

— Я его запомню, как мелодию песни, так что не забуду.

И тогда Парк напел свой телефон, положив слова «восемь-шесть-семь-пять-три-ноль-девять» на мелодию.

Парк пытался припомнить, как увидел ее в первый раз.

В тот день, как помнил Парк, он видел то же, что и все остальные. И что он подумал тогда?..

Плохо иметь кудрявые рыжие волосы. И лицо в форме коробки-сердца с шоколадом.

Нет, он подумал не это. Он подумал…

Плохо иметь миллион веснушек и пухлые, как у младенца, щеки…

Боже! Да у нее восхитительные щеки. Круглые, как райские яблочки, покрытые веснушками, и ямочки — помимо веснушек. Удивительно, что люди не пытались ущипнуть ее за щеку. Бабушка — та непременно ущипнула бы, если б они встретились.

Однако, впервые увидев Элеанору в автобусе, Парк думал не об этом. А о том, что выглядеть так, как выглядит она, — уже достаточно плохо само по себе…

Обязательно ли ей так одеваться? И так себя вести? Обязательно ли прилагать столько усилий, только чтобы отличаться от других?

Парк помнил, какое неловкое чувство возникло у него при виде Элеаноры.

А теперь…

Теперь возмущение сжимало его горло всякий раз, когда он думал о людях, смеющихся над ней. Когда он думал о мрази, писавшей гадости в ее учебнике… Он чувствовал себя как Билл Биксби, превращающийся в Халка.[41]

В автобусе непросто было притвориться равнодушным, но Парк не хотел еще больше навредить Элеаноре. Он сунул руки в карманы, стиснув кулаки, и сидел так все утро.

И все утро он мечтал ударить кого-нибудь. Или пнуть. На уроке физкультуры — сразу после обеда — он так выкладывался, что съеденный сандвич с рыбой запросился обратно.

Учитель физкультуры, мистер Кёниг, велел ему уйти с урока пораньше и принять душ.

— Проваливай, Шеридан. Сейчас же. Тут тебе не долбаные «Огненные колесницы».[42]

Парку хотелось, чтобы те чувства, которое он испытывал, были лишь праведным гневом и стремлением защитить и уберечь Элеанору. Чтобы к ним не примешивалось… кое-что еще… Ощущение, что эти люди потешаются и над ним.

Бывали моменты (не только сегодня, а каждый день с тех пор, как они встретились), когда он стыдился Элеаноры. Он видел, как разговаривают люди, и не сомневался, что речь о них. Гадкие моменты в автобусе, когда Парк был уверен, что все смеются над ними.

В такие минуты Парк подумывал: не отодвинуться ли от нее?.. Не разбежаться с ней, нет. Само это слово казалось диким и неуместным. Просто… слегка сдать назад. Вернуть те шесть дюймов, которые когда-то их разделяли…

Он вертел эту мысль в голове так и эдак… До тех пор, пока не видел Элеанору.

В классе за партой. В автобусе, где она ждала его. Над книжкой в кафетерии.

Где бы это ни случалось, как только он видел Элеанору — все мысли о шести дюймах исчезали из его головы. Он даже подумать не мог о том, чтобы отодвинуться от нее. Он вообще ни о чем не мог думать.

Кроме того, чтобы притронуться к ней…

Кроме того, чтобы сделать ее счастливой…

Утром она проснулась с чувством, будто у нее день рождения. Так она просыпалась в настоящие свои дни рождения — в прошлом, когда можно было до отвала наесться мороженого.

Может, у отца есть мороженое? Если и есть, он его выбросит еще до прихода Элеаноры. Он постоянно намекал ей на лишний вес. Ну ладно: время от времени. Может, теперь, когда отцу нет до нее дела, ему плевать и на лишний вес?..

Элеанора надела старую мужскую рубашку в полоску и повязала мамин шейный платок — один из ее шейных платков — узлом на шее.

В дверях мама поцеловала Элеанору, пожелала ей хорошо развлечься и велела звонить соседям, если у отца что-то пойдет не так.

Ну да, ну да, подумала Элеанора, придется позвонить, если папина невеста назовет меня сучкой и заставит пользоваться ванной без двери. Поглядим.

Она слегка нервничала. С отцом они не виделись больше года, а перед тем — еще дольше. Он ни разу не позвонил, пока она жила у Хикманов. Может, не знал об этом. Элеанора никогда не рассказывала ему…

Однажды — когда Ричи только начинал похаживать к маме — Бен рассвирепел и заявил, что уйдет жить к отцу. Что было, конечно, дурацкой пустой болтовней, и все это знали. Даже Маус — тогда совсем еще мелкий.

Отец не выдерживал их даже несколько дней. Он забирал всех у мамы, закидывал к бабушке и уезжал по своим делам — какие бы там дела у него ни были на уик-эндах. Предположительно — много-много марихуаны.

Следующий день прошел как в тумане.

Отец пожаловался, что она съела все йогурты.

— Я их не ела, а отдала Мэтту.

У него в бумажнике нашлось только семь долларов, и он отдал их Элеаноре. Потом, когда отец собрался отвезти ее домой, Элеанора заявила, что ей нужно в туалет. Сама же пошла в кладовку, отыскала там три новые зубные щетки и сунула за пояс штанов — заодно с бруском мыла «Dove». Донна, возможно, видела ее (она была в спальне напротив), но ничего не сказала. Элеаноре было жаль Донну. Отец никогда не смеялся над чужими шутками — только над своими собственными.

Потом отец привез Элеанору домой — и все дети выбежали наружу, чтобы повидаться с ним. Он покатал их вокруг квартала на своей новой машине. Элеанора жалела, что нет телефона: она позвонила бы в полицию. «Тут один парень ездит по кварталу с кучей детей, торчащих из машины с открытым верхом. Я уверена, что ни у кого нет ремней безопасности, и что он пил скотч все утро. О, и пока вы здесь: другой парень курит на заднем дворе. А это территория школы».

Когда отец наконец-то уехал, Маус не переставал говорить о нем. Через несколько часов Ричи велел всем одеться.

— Мы идем в кино. Все мы, — сказал он, глядя на Элеанору.

Элеанора и младшие залезли в кузов его фургона и сгрудились у окошка, строя рожи мелкому, который ехал в кабине. Выезжая из квартала, Ричи проследовал по улице Парка. Его не было на улице, слава богу. Зато были, конечно, Тина и ее бойфренд-неандерталец. Элеанора даже не попыталась укрыться за бортом кузова. Это было дело принципа. Стив свистнул ей.

По пути домой из кино («Короткое замыкание»[58]) пошел снег. Ричи ехал медленно, а это значило, что снега навалит на них изрядно. Но, по крайней мере, никто не выпал из фургона.

Надо же, — думала Элеанора, — я даже не фантазирую на тему, каково это — вывалиться из движущейся машины.

Они опять проехали мимо дома Парка. Уже стемнело, и Элеанора задумалась, которое из окон — его.

Он жалел, что сказал ей… Но не потому, что это была неправда. Все правда — до последнего слова. Он любил ее. И нечего тут объяснять… Парк просто чувствовал это.

Но зря он сказал все вот так. Второпях. По телефону. Особенно — зная, как она относится к «Ромео и Джульетте».

Парк ждал, когда младший брат переоденется. Каждое воскресенье они надевали парадные штаны и свитера и шли ужинать к бабушке с дедушкой. Но Джош играл в «Супер Марио» и не хотел выключать (он впервые был близок к тому, чтобы получить бесконечную черепаху[59]).

— Я пошел, — крикнул Парк родителям. — Увидимся там.

Он бегом пересек двор — лень было надевать пальто.

Дом бабушки и деда пахнул как зажаренный в кляре цыпленок. У бабушки в арсенале было всего четыре варианта воскресных обедов: цыпленок в кляре, куриный стейк, тушеное мясо и говяжья солонина. Но все это — необычайно вкусно.

Дед смотрел телевизор в гостиной. Парк остановился приобнять его, а потом пошел на кухню, чтобы обнять бабушку. Она была совсем невысокой — даже Парк возвышался над ней. Все женщины в его семье были крошечными, а мужчины — огромными. Только в случае Парка ДНК нарушила правила игры. Возможно, корейские гены поспособствовали.

Хотя это не объясняло габаритов Джоша. Тот выглядел так, словно корейские гены его вовсе миновали. У него были карие глаза с едва заметным намеком на раскосость. Волосы темные, но даже вполовину не такие черные, как у Парка. Джош походил на немца или поляка, глаза которого прятались в складочках, когда он улыбался.

Их бабушка выглядела как типичная ирландка. Или, может, Парк только думал так — потому что в семье отца все страшно гордились своим происхождением. На каждое Рождество Парк получал футболку с надписью «Поцелуй меня — я ирландец».

Он накрыл на стол — хотя никто его не просил. Но это всегда было его делом. Когда пришла мама, Парк выглянул из кухни и услышал, как мама и бабушка сплетничают о соседях.

— Джейми сказал: Парк встречается с девочкой, что живет в доме Ричи Траута, — сказала бабушка.

Парк не удивился. Отец, конечно же, уже передал все бабушке. Он ничего не мог держать в тайне.

— Все говорят о девушке Парка, — усмехнулась мама. — Кроме Парка.

— Я слышала, она рыжая, — сказала бабушка.

Парк притворился, что читает газету.

— Ба, не надо слушать всякие сплетни.

— Не буду, если ты просто познакомишь ее с нами.

Парк подумал об Элеаноре. Он почти хотел рассказать им о ней — просто ради того, чтобы лишний раз произнести ее имя…

— У меня сердце болит за всех детей из того дома, — сказала бабушка. — Этот парень, Траут, всегда был негодяем. Он разбил наш почтовый ящик, пока твой отец был на службе. Я отлично знаю, что это он: только он один в квартале ездит на «Эль Камино». Он вырос в том маленьком доме, ну, ты знаешь. Потом его родители перебрались куда-то на юг. Вайоминг, кажется. Вероятно, они уехали, чтобы избавиться от него.

— Тссс, — сказала мама. На мамин вкус, бабушка временами была резковата.

— Мы думали, что он тоже уехал — куда-то на запад. И вот, он возвращается. С женой, которая старше его и выглядит как кинозвезда, и кучей рыжих пасынков. Гил говорил твоему деду, что там еще живет здоровенная старая собака. Я никогда…

Парк чувствовал, что должен защитить Элеанору. Но не знал толком как.

— Ничего удивительного, что тебе нравятся рыженькие, — сказала бабушка. — Твой дед тоже был влюблен в рыжую. К счастью для меня, у них не было ничего общего.

Что скажет бабушка, если он познакомит ее с Элеанорой? И что она потом расскажет соседям?

И как отреагирует мама?..

Парк смотрел, как мама давит картошку картофелемялкой размером с ее руку. На ней были вареные джинсы, свитер с V-образным вырезом и кожаные сапожки с бахромой. На шее подвеска в виде золотого ангела и золотые серьги-крестики в ушах. Она была бы самой популярной девчонкой в автобусе. Парк не мог представить, что мама жила где-то далеко-далеко отсюда.

Она никогда не лгала матери. Не о важных вещах, по крайней мере. Но в воскресенье вечером, пока Ричи был в баре, Элеанора сказала, что завтра после школы она, может быть, зайдет в гости к подруге.

— Что за подруга? — спросила мама.

— Тина, — ответила Элеанора. Первое имя, которое пришло ей голову. — Она тут живет, неподалеку.

Матери было не до того. Ричи запаздывал, и его стейк подсыхал в духовке. Если она вынет его, Ричи будет ругаться, что он холодный. А если оставит — Ричи будет ругаться, что жесткий.

— Ладно, — сказала мама. — Хорошо, что у тебя наконец-то появились подруги.

Он действительно выглядел иначе?

Теперь, когда она знала, что он любит ее. Ну, или по крайней мере любил минуту или две в пятницу вечером. Любил достаточно сильно, чтобы сказать об этом вслух.

Так он действительно выглядел иначе?

Да, иначе. Более красивым, чем всегда. Когда она вошла в автобус, Парк сидел, выпрямившись в своем кресле — так, чтобы она сразу увидела его. Или, возможно, чтобы сразу увидеть ее. Потом, когда Парк пропустил Элеанору на ее место, он съехал пониже и повернулся к ней. Они оба сгорбились, спрятавшись ото всех за спинками кресел.

— Это был самый длинный уик-энд в моей жизни, — сказал он.

Элеанора рассмеялась и наклонилась к нему.

— Мы вместе? — спросил он. Хотелось бы ей говорить подобные вещи так же непринужденно. Задавать вот такие вопросы — даже если это была просто шутка.

— Да, — сказала она. — Вместе. И вместе, и вместе.

— Правда?

— Ну… Нет.

Она дотянулась до отворота его куртки и сунула кассету с «Битлз» в карман рубашки. Парк перехватил ее руку и прижал к сердцу.

— Что это? — другой рукой он достал кассету.

— Величайшие песни всех времени и народов. Будьте знакомы.

Он потер ее руку о свою грудь. Очень осторожно. Но и этого было достаточно, чтобы она покраснела.

— Спасибо.

Была еще одна вещь, которую следовало ему сказать. Элеанора дождалась, когда они окажутся в раздевалке, чтобы поговорить об этом. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал. Парк стоял рядом, подталкивая ее рюкзаком в плечо.

— Я сказала маме, что, может быть, пойду в гости к подруге после школы.

— Правда?

— Да. Впрочем, необязательно сегодня. Вряд ли она передумает.

— Нет, сегодня. Приходи сегодня.

— А ты не хочешь спросить свою маму сперва?

Парк покачал головой.

— Это неважно. Мне разрешают даже приводить девушек в свою комнату — только дверь надо оставлять открытой.

— Де-евушек?.. В твоей комнате побывало так много девушек, что понадобилось специальное правило?

— О да, — сказал он. — Ты ж меня знаешь.

Не знаю, подумала она. На самом деле, совсем не знаю…

Впервые за много недель по дороге домой Парк не ощущал этого беспокойства, от которого скручивало все внутренности. Не чувствовал, что нужно впитать как можно больше Элеаноры, чтобы дожить до следующего дня.

Впрочем, теперь возникло новое опасение. Нужно было познакомить Элеанору с мамой, и Парк мучительно раздумывал, как пройдет эта встреча.

Мама была косметологом и продавала «Avon». Она никогда не выходила из дома, не подкрасив ресниц. Когда Пэтти Смит выступала в передаче «Субботним вечером в прямом эфире»,[60] мама просто расстраивалась. «Почему она пытается выглядеть как мужчина? Это так печально».

Элеанора же сегодня была одета в кожаный пиджак и старую клетчатую ковбойку. У нее было больше общего с его дедушкой, нежели с мамой.

И дело не только в одежде. Дело в ней самой.

Элеанора не была… хорошенькой. Она была доброй. Она была порядочной. И честной. Она определенно помогла бы старушке перейти через дорогу. Но никто — даже та старушка — никогда не сказали бы: «Вы знаете Элеанору Дуглас? Какая милая девушка!»

Маме Парка нравилось все красивое. Она любила красоту. Любила улыбки, светскую болтовню и общение глаза в глаза. Все то, что Элеанора терпеть не могла.

А еще его мама не одобряла сарказма. Она была уверена, что сарказм засоряет язык. Она его на дух не переносила. И называла Дэвида Леттермана «этот гадкий злой человечек у Джонни».[61]

Парк почувствовал, что у него вспотели ладони, и выпустил руку Элеаноры. Вместо этого он положил ладонь ей на колено — и это было так приятно и ново, что на несколько минут он позабыл о маме.

А потом они приехали на его остановку. Парк вышел в проход и обернулся к Элеаноре, но она покачала головой.

— Встретимся у тебя.

Он ощутил облегчение — и тут же ему стало стыдно. Едва автобус отъехал, он кинулся к дому. Брат еще не вернулся — и хорошо.

— Мам!

— Я здесь, — откликнулась та из кухни. Она красила ногти жемчужно-розовым лаком.

— Мам, — сказал он, — слушай… э… Сейчас придет Элеанора. Моя… э… моя Элеанора. Ладно?

— Прямо сейчас? — Она потрясла бутылочку. Клик-клик-клик.

— Да. Не делай из этого событие, ладно? Просто… будь приветливой.

— Ладно, — сказала она. — Буду.

Он кивнул, потом оглядел кухню и гостиную, чтобы убедиться, что нигде нет ничего странного. Проверил свою комнату. Мама убрала его постель.

Он открыл дверь еще до того, как Элеанора постучала.

— Привет, — сказала она. Парк понял, что она нервничает. На самом деле она выглядела сердитой, но Парк был уверен: это из-за того, что она нервничает.

— Привет, — сказал он. Еще утром он мечтал только о том, чтобы заполучить побольше Элеаноры, но теперь, когда она была здесь… он понимал, что следовало продумать эту встречу получше. Заранее.

— Входи, — сказал Парк. — И улыбайся, — прошептал он в предпоследнюю секунду. — Ладно?

— Чего?

— Нет, ничего.

Мама стояла в дверях кухни.

— Мам, это Элеанора, — сказал он.

Мама широко улыбнулась.

Элеанора тоже — но вышло странновато. Это выглядело так, словно она сощурилась на яркий свет или собиралась сообщить плохие новости.

Парк увидел, как расширились мамины зрачки. Впрочем, возможно, он просто вообразил это.

Элеанора подошла, чтобы пожать маме руку, но она помахала руками в воздухе, словно говоря: «Прошу прощения, у меня ногти еще не просохли». Жест, который Элеанора, похоже, не поняла.

— Приятно познакомиться, Элеанора. — Элл-а-но.

— Приятно познакомиться, — ответила Элеанора. Странная гримаса — пародия на улыбку — застыла на ее лице.

— Ты живешь по соседству? — спросила мама.

Элеанора кивнула.

— Это чудесно.

Элеанора кивнула.

— Хотите газировки, ребята? Или снэков?

— Нет, — сказал Парк, перебивая ее. — То есть…

Элеанора покачала головой.

— Мы просто посмотрим телевизор, — сказал Парк. — Ладно?

— Конечно, — ответила мама. — Зовите, если что.

Она вернулась на кухню, а Парк подошел к дивану. Какая жалость, что в доме нет цоколя. Когда он приходил в дом Кэла в западной Омахе, мама Кэла отправляла их вниз и оставляла одних.

Парк опустился на диван. Элеанора села на другой его край. Она смотрела в пол и обкусывала заусенцы.

Парк включил MTV и перевел дыхание.

Через несколько минут он сдвинулся к центру дивана.

— Эй, — сказал он. Элеанора смотрела на кофейный столик. Там стояла большая гроздь стеклянного красного винограда. Его маме нравился виноград. — Эй, — снова сказал он.

И пододвинулся поближе к ней.

— Почему ты велел мне улыбаться? — прошептала она.

— Не знаю. Потому что я нервничал.

— А почему ты нервничал? Ты же у себя дома.

— Да, но раньше я не приглашал никого вроде тебя.

Она глянула на экран телевизора. Шел клип «Wang Chung».[62]

Элеанора внезапно встала.

— Увидимся завтра.

— Нет. — Он тоже поднялся. — Почему? Что случилось?

— Ничего. Просто увидимся завтра.

— Нет. — Он взял ее за локти. — Ты ведь только пришла. Что не так?

Элеанора подняла взгляд. В ее глазах была боль.

— Кого-то вроде меня?..

— Я не это имел в виду. Я хотел сказать: кого-то, кто мне небезразличен.

Она глубоко вздохнула и покачала головой. Слезы текли по ее щекам.

— Неважно. Я не должна быть здесь. Ты меня стесняешься. Я лучше пойду домой.

— Нет. — Он притянул ее ближе. — Успокойся, ладно?

— Боишься, что твоя мама увидит, как я плачу?

— Это… будет не очень-то здорово, но я не хочу, чтобы ты уходила. — Парк боялся, что если она уйдет сейчас, то никогда не вернется. — Давай. Садись рядышком.

Парк опустился на диван и потянул Элеанору за собой. Постаравшись загородить ей вид на кухню.

— Ненавижу знакомиться с новыми людьми, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что я никогда им не нравлюсь.

— Ты понравилась мне.

— Нет, не понравилась. Мне пришлось взять тебя измором.

— Но теперь ты мне нравишься. — Он взял ее за руки.

— Перестань. Что, если твоя мама войдет?

— Неважно.

— А мне важно, — сказала Элеанора, отпихивая его. — Это слишком. Я из-за тебя только сильнее переживаю.

— Ладно. — Он отпустил ее. — Только не уходи.

Элеанора кивнула и уставилась в телевизор.

Через некоторое время — минут через двадцать — она снова встала.

— Останься еще, — сказал он. — Ты не хочешь познакомиться с моим отцом?

— Ты не представляешь, насколько я не хочу знакомиться с твоим отцом.

— Может, придешь завтра?

— Не знаю.

— Жаль, что я не могу прийти к тебе.

— Зато можешь проводить меня до двери.

Парк повиновался.

— Попрощаешься со своей мамой от моего имени? Не хочу, чтобы она считала меня невежливой.

— Хорошо.

Элеанора перешагнула порог.

— Эй, — сказал он. Это вышло неуклюже и неловко. — Я попросил тебя улыбаться, потому что ты очень милая, когда улыбаешься.

Она спустилась по ступенькам, потом обернулась к нему.

— Лучше бы ты думал, что я очень милая, когда не улыбаюсь.

— Я не то хотел сказать… — начал Парк, но Элеанора уже решительно шагала прочь от дома.

Когда Парк вернулся в гостиную, мама вышла из кухни и улыбнулась ему.

— Твоя Элеанора кажется милой, — сказала она.

Он кивнул и прямиком направился в свою комнату. Нет, подумал он, падая на кровать. Нет, не кажется.

Не исключено, что завтра они расстанутся. Ну и ладно. По крайней мере, не пришлось знакомиться с его отцом. Боже, каков же его отец? Он выглядел как Том Селлек[63] — Элеанора видела семейную фотографию, стоявшую на телевизоре. Тех временен, когда Парк был в начальной школе. Офигенно хорошенький, к слову сказать. Вся семья просто очаровашки. Даже его белокожий младший брат.

Его мама походила на куклу. В «Волшебнике страны Оз» — книге, не фильме — Дороти попадает в одно место под названием Фарфоровая Страна, где все жители крошечные и безупречно красивые. Когда Элеанора была маленькой и мама читала ей эту сказку, Элеанора думала, что жители Фарфоровой Страны — китайцы. Но они и в самом деле фарфоровые. Вернее, превратятся в фарфор, если взять их с собой в Канзас.

Элеанора представила отца Парка (Тома Селлека), который сует фарфорового человечка в карман своего бронежилета и увозит его из Кореи.

Рядом с мамой Парка Элеанора ощущала себя великаншей. Она была не сильно выше — может, на три-четыре дюйма — но гораздо, гораздо крупнее… Если б инопланетянин прибыл на Землю изучать жизненные формы, он бы даже не понял, что эти двое принадлежат к одному и тому же виду…

Когда Элеанора оказывалась рядом с такими девушками — вроде мамы Парка, или Тины, или большинства девушек в окрестностях, — она всегда удивлялась: куда они девают свои внутренние органы. Ну, в самом деле: как можно иметь желудок, кишечник и почки — и носить такие крошечные джинсы? Элеанора умом понимала, что она толстая — но не ощущала этой полноты. Под пухлыми формами кости и мышцы тоже были большими. Мама Парка могла бы носить грудную клетку Элеаноры как просторную куртку.

Возможно, завтра Парк порвет с ней. И даже не потому, что она такая огромная. А потому, что вся Элеанора — сплошь одна большая бесформенная масса. Потому что она неспособна находиться рядом с нормальными людьми и вести себя адекватно.

Это было уже чересчур. Встретить его прелестную, идеальную маму. Увидеть его нормальный, идеальный дом. Элеанора не представляла, что в этом дерьмовом квартале есть такие дома. С ковровым покрытием во весь пол. С расставленными повсюду маленькими корзинками, наполненными ароматическими смесями из сухих лепестков. Она и понятия не имела, что тут живут подобные семьи.

Единственный плюс обитания в этом поганом квартале — то, что все остальные здесь тоже были погаными. Другие дети могли ненавидеть Элеанору за то, что она толстая. Или за то, что она странная. Но не за ее разломанную семью или разваливающийся дом. Здесь у всех было так.

А семья Парка оказалась другой. И Парк говорил, что дед и бабушка живут в соседнем доме — в доме с цветочными кадками боже-ж-ты-мой. Его семья… они были словно Уолтоны.[64]

А вот семья Элеаноры была дерьмовой. Еще до того, как появился Ричи и превратил их жизнь в ад.

Ей нет места в гостиной Парка. Да и не только там — а вообще нигде. Хотя порой, лежа в постели, она воображала себе место, где она будет к месту.

Следующим утром, когда Элеанора подошла к их сиденью, Парк не встал, чтобы пропустить ее. Он просто подвинулся. Казалось, он не хотел смотреть на нее. Протянул несколько комиксов и отвернулся.

Оказывается, Стив мог быть по-настоящему громким. Раньше Элеанора не обращала на это внимания. Когда Парк держал ее руку, Элеанора не слышала даже собственных мыслей.

Компания сзади распевала гимн футбольной команды Небраски. На следующей неделе ожидалась какая-то большая игра — против Оклахомы, не то Орегона или что-то такое. Мистер Стезман разрешил им носить красное всю неделю. Трудно было поверить, что мистер Стезман тоже неравнодушен ко всей этой футбольной ерунде, но… Похоже, никто не сумел устоять.

Никто, кроме Парка.

Парк был одет в футболку с «U2» с изображением маленького мальчика на груди. Элеанора не спала всю ночь, думая о произошедшем. И теперь, очевидно, придется смириться с собственной ничтожностью.

Она потянула его за рукав.

— Да? — мягко сказал Парк.

— Ты остаешься со мной? — спросила она. Это не прозвучало как шутка. Потому что не было шуткой.

Парк кивнул, но по-прежнему смотрел в окно.

— Ты злишься на меня? — спросила она.

Он стиснул руки — словно собирался молиться.

— Вроде того.

— Прости, — сказала она.

— Ты даже не знаешь, почему я злюсь.

— Все равно прости меня.

Он посмотрел на нее и чуть улыбнулся.

— А хочешь знать?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что, вполне возможно, это то, что я не смогу изменить.

— Например?

— Например, ты злишься из-за того, что я странная. Или… за гипервентиляцию в твоей гостиной.

— Думаю, отчасти это моя вина.

— Прости, — сказала она.

— Элеанора, подожди. Послушай. Я понимаю, что ты решила уйти из моего дома в тот миг, когда туда вошла. А может, и еще раньше. Вот почему я злюсь.

— Я чувствовала, что не должна там быть, — сказала она. Не очень громко, чтобы ее не услышали придурки на заднем сиденье. Впрочем, сейчас они пели. И это было даже хуже, чем их обычные вопли. — Мне показалось: тебе не хотелось, чтобы я там была, — она повысила голос.

Парк посмотрел на нее, закусив нижнюю губу — и Элеанора поняла, что по меньшей мере отчасти права.

А ей так хотелось бы ошибиться!

Хотелось, чтобы он сказал, что рад видеть ее в своем доме. Чтобы предложил ей вернуться и попробовать еще раз…

Парк что-то сказал, но она не расслышала, потому что заднее сиденье распевало во весь голос. Стив стоял в конце прохода, размахивая огромными, как у гориллы, ручищами, словно дирижер.

Вперед. Большие. Красные.[65]

Вперед. Большие. Красные.

Вперед. Большие. Красные.

Она огляделась по сторонам. Все повторяли это.

Вперед. Большие. Красные.

Вперед. Большие. Красные.

У Элеаноры похолодели кончики пальцев. Она снова огляделась по сторонам и поняла, что все смотрят на нее.

Вперед. Большие. Красные.

Поняла, что это адресовалось ей.

Вперед. Большие. Красные.

Она посмотрела на Парка. Он тоже это понимал. Парк смотрел прямо перед собой. Его кулаки были плотно сжаты. Он вдруг показался ей незнакомцем.

— Все в порядке, — сказала она.

Парк закрыл глаза и покачал головой.

Автобус заехал на парковку перед школой. Элеанора нетерпеливо ожидала момента, когда уже можно будет выйти наружу. Она заставила себя сидеть смирно, пока автобус не остановился, а потом — неторопливо пойти по проходу. Пение превратилось во взрыв хохота. Парк шел прямо перед ней. Выйдя из автобуса, он остановился, бросил на землю рюкзак и снял куртку.

Элеанора замерла на месте.

— Эй, — сказала она. — Подожди. Что ты делаешь?

— Хочу с этим покончить.

— Не надо, брось. Оно того не стоит.

— Ты! — с яростью сказал он, глядя ей в глаза. — Ты того стоишь.

— Это не ради меня, — ответила Элеанора. Ей хотелось вцепиться в Парка, но она понимала, что не сможет его удержать. — Я этого не хочу.

— Меня достало, что они дразнят тебя.

Стив как раз вылезал из автобуса, и Парк снова стиснул кулаки.

— Дело в том, что они дразнят меня? — спросила она. — Или в том, что из-за этого ты меня стесняешься?

Он изумленно посмотрел на нее, и Элеанора поняла, что права. Черт! Почему он позволяет ей постоянно оказываться правой насчет всего этого дерьма?

— Если ради меня, — сказала она так резко, как только могла, — тогда послушай: я этого не хочу!

Парк снова посмотрел на нее. Его зеленые глаза сейчас казались желтыми. Он тяжело дышал. Золотистое лицо наливалось темно-красным цветом.

— Так это для меня? — спросила она.

Он кивнул. Он впился в нее взглядом. Он смотрел так, словно умолял о чем-то.

— Все нормально, — сказала Элеанора. — Правда. Пожалуйста. Пойдем в класс.

Парк закрыл глаза и наконец-то кивнул. Элеанора нагнулась, чтобы подобрать его куртку — и услышала голос Стива:

— Правильно, Рыжуха. Давай, выпендривайся.

И тогда Парк кинулся на него.

Элеанора оглянулась: Парк толкал Стива обратно к автобусу. Они выглядели как Давид и Голиаф. Если, конечно, Давид когда-нибудь был настолько же близок к тому, чтобы Голиаф надрал ему задницу.

Повсюду уже вопили: «Драка!» — и мчались со всех сторон. Элеанора тоже побежала.

Она услышала Парка:

— Меня достал твой вонючий язык!

И Стива:

— Ты вот все это серьезно?

Он сильно толкнул Парка, но тот не упал, а сделал несколько шагов назад. Потом резко выдвинул вперед плечо, подпрыгнул, развернувшись в воздухе, и двинул Стива ногой в челюсть. Толпа ахнула.

Тина закричала.

Стив ринулся вперед, едва лишь Парк успел приземлиться, — размахивая гигантскими кулачищами и молотя Парка по голове.

Он же убьет его, подумала Элеанора.

Она рванулась вперед, чтобы встать между ними, но там уже была Тина. И еще — водитель одного из автобусов. И завуч. Все растаскивали их.

Парк уронил голову на грудь, тяжело дыша. Стив прижимал руки ко рту. Кровь струилась у него по подбородку.

— Черт, Парк, какого хрена? Ты мне зуб, кажется, выбил!

Парк поднял голову. Все его лицо было в крови. Он дернулся вперед, но завуч перехватил его.

— Оставь… мою девушку… в покое.

— Я не знал, что она взаправду твоя девушка! — заорал Стив. Изо рта у него снова потекла струйка крови.

— Блин, Стив, это неважно.

— Важно! — рявкнул Стив. — Ты ж мой друг. Я не знал, что она твоя девушка.

Парк уперся руками в коленки и покачал головой, забрызгивая кровью тротуар.

— Да, моя девушка.

— Ладно-ладно, — простонал Стив. — Вот черт!

Уже набежала куча взрослых, пытавшихся загнать ребят в школу. Элеанора отнесла куртку Парка и его рюкзак к своему шкафчику. Она не знала, что с ними делать.

И не знала, что делать с собой. Не знала, как чувствовать.

Должна ли она испытать счастье от того, что Парк назвал ее своей девушкой? Не то, чтобы он предоставил ей здесь хоть какой-то выбор. И не то, чтобы сказал это радостно. Он произнес это, опустив голову, когда все его лицо было залито кровью.

Должна ли она волноваться о нем? Он ведь мог получить сотрясение, даже если и разговаривал вполне осмысленно. Вдруг это даст осложнение и он впадет в кому? Если кто-то из семейства Элеаноры затевал драку, мама всегда кричала: «Только не по голове! Не по голове!»

И еще: должна ли она беспокоиться о лице Парка?

У Стива такая внешность, которая не пострадает от потери пары зубов. Несколько прорех в улыбке Стива только улучшат мерзкий бандитский вид, который так ему нравился. Но лицо Парка — как произведение искусства. И не из разряда странных, уродливых произведений, надо заметить. Лицо Парка — из тех, которые рисуются, чтобы история их не забыла.

Должна ли Элеанора злиться на него? Или негодовать? Нужно ли отругать его, когда они увидятся на уроке английского? «Это было ради меня? Или ради тебя?»

Она повесила тренч в свой шкафчик и наклонилась, вдыхая его запах. Он пахнул как «Irish Spring»[66] и немного — ароматической смесью сухих лепестков. И еще — чем-то, что она не могла описать иначе как «парень».

Парк не пришел на английский, не пришел на историю. Его не было в автобусе на обратном пути. Равно как и Стива. Тина прошла мимо кресла Элеаноры, высоко задрав голову. Элеанора отвернулась. Все в автобусе обсуждали драку. «Долбаное кунг-фу», «долбаный Дэвид Кэррадайн»[67] и «нафиг Кэррадайна — долбаный Чак Норрис».

Элеанора вышла на остановке Парка.

Его отстранили от занятий на два дня.

Стива отстранили на две недели, поскольку он дрался уже третий раз за год. Парку было немного стыдно из-за этого: ведь драку-то начал он. Потом, впрочем, он подумал о тех мерзостях, который Стив выдавал тоннами каждый день и за которые ни разу не получал по морде…

Мама Парка так разозлилась, что отказалась забирать его из школы. Она позвонила на работу отцу. Когда тот приехал, завуч решил, что это папа Стива.

— Вообще-то, — сказал отец, указывая на Парка, — мой вон тот.

Школьная медсестра сказала, что госпитализация не нужна, но выглядел Парк неважно. Стив подбил ему глаз и, возможно, сломал нос.

Самому Стиву пришлось поехать в больницу. У него был выбит зуб, и медсестра подозревала перелом пальца.

Парк ждал в кабинете, приложив к лицу лед, пока отец беседовал с завучем. Секретарша принесла ему спрайт из учительского бара.

Отец заговорил только когда они сели в машину.

— Тхэквондо — это искусство самозащиты, — сказал он строго.

Парк не ответил. Лицо горело. Медсестра не имела права выдать ему тайленол.[68]

— Ты что, правда попал ему в челюсть? — спросил отец.

Парк кивнул.

— Я так понимаю: это был кик в прыжке.

— В прыжке с разворотом, — буркнул Парк.

— Да быть не может!

Парк попытался послать отцу мрачный взгляд, но сейчас любая такая попытка заканчивалась ощущением, что ты грянулся лицом о камень.

— Повезло же ему, что ты носишь эти теннисные туфли даже зимой, — сказал отец. — Кик в прыжке с разворотом? Серьезно?

Парк кивнул.

— Хм-м. Ну, в любом случае, твоя мама будет в ярости, когда тебя увидит. Она звонила мне от бабушки и рыдала.

Отец был прав. Когда Парк вошел, мама была почти невменяема.

Она схватила его за плечи и посмотрела в лицо, качая головой.

— Драка! — сказала мама, уперев палец ему в грудь. — Драка. Как тупой гопник-мартышка…

Мама и прежде, бывало, злилась. Как правило, на Джоша. Парк однажды видел, как она запулила Джошу в голову корзинкой с шелковыми цветами. Но до сих пор никогда не злилась так на него.

— Дрянь! — сказала она. — Мерзость! Драка! Как тебе теперь доверять?

Отец положил руки ей на плечи, но она скинула их.

— Дай мальчику бифштекс, Гарольд, — сказала бабушка, усаживая Парка за кухонный стол и рассматривая его лицо.

— Не буду я тратить на это бифштекс, — отозвался дед.

Отец подошел к буфету и добыл Парку тайленол и стакан воды.

— Ты можешь дышать? — спросила бабушка.

— Только ртом.

— Твой папа столько раз ломал нос, что теперь может дышать только одной ноздрей. Потому и храпит как товарный поезд.

— Больше никакого тхэквондо! — заявила мама.

— Минди… — сказал отец. — Ну, всего лишь одна драка. И он вступился за какую-то девочку, которую ребята дразнили.

— Она не какая-то девочка, — проворчал Парк. Стоило ему заговорить, как весь череп завибрировал от боли. — Она моя девушка.

Он надеялся, по крайней мере.

— Это та рыженькая? — спросила бабушка.

— Элеанора, — сказал он. — Ее зовут Элеанора.

— Никакой девушки! — рявкнула мама, скрещивая руки на груди. — Ты наказан!

Элеанора позвонила в дверь. Открыл ей частный детектив Магнум.

— Здрасьте, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Я хожу в школу вместе с Парком. Принесла его учебники и вещи.

Отец Парка оглядел ее с ног до головы. Но не оценивая, слава богу. А, скорее, вроде как измеряя. От чего, впрочем, тоже было неуютно.

— Так ты и есть Элен? — спросил он.

— Элеанора.

— Ну да, Элеанора… минутку.

Прежде, чем она успела сказать, что хотела просто отдать вещи, он ушел. Оставив дверь открытой. Элеанора слышала, как он разговаривает с кем-то на кухне. Очевидно, с мамой Парка. «Да ладно, Минди… — И еще: — Только на пару минут. — И потом перед тем, как вернуться к двери: — С прозвищем Большая Рыжуха… я думал, она будет гораздо больше…»

— Я просто хотела оставить это, — попыталась объяснить Элеанора.

— Спасибо. Входи.

Элеанора держала рюкзак Парка.

— Я серьезно, девочка, — сказал он. — Войди и отдай ему это сама. Уверен, он захочет тебя повидать.

Не будьте так уж уверены, подумала она, но тем не менее пошла за ним через гостиную и по короткому коридору — к комнате Парка.

Отец осторожно постучал, а потом заглянул в дверь.

— Эй, Шугар Рэй,[69] к тебе гости. Не хочешь сперва припудрить носик?

Он открыл дверь для Элеаноры и ушел.

Лиловая кожа вокруг глаза со временем стала голубоватой, потом зеленой, а потом желтой.

— Надолго я наказан? — спросил Парк у мамы.

— Пока не осознаешь вину за драку, — сказала она.

— Я осознал…

На самом деле это было не так. Драка изменила что-то в автобусе. Теперь Парк меньше беспокоился и чувствовал, что может расслабиться. Возможно, потому что он выстоял в схватке со Стивом. Возможно — потому, что больше ничего не надо было скрывать.

Вдобавок никто из автобуса до сих пор не видел в реальной жизни удар ногой в прыжке.

— Это было невероятно, — сказала Элеанора по пути в школу — через несколько дней после того, как Парк вернулся к занятиям. — Где ты этому научился?

— Папа водил меня на тхэквондо с детского сада… На самом деле — просто дурацкий показушный кик. Если б Стив умел думать головой, он бы схватил меня за ногу или оттолкнул.

— Если бы Стив умел думать головой… — протянула она.

— Наверное, тебе это показалось нелепым.

— Именно так.

— Нелепо и невероятно?

— То и другое.

— Хочу попробовать еще раз.

— Попробовать что? Твою эту штуку а-ля «Парень-каратист»?[70] Думаю, это будет уже не так невероятно. Ты знаешь, когда нужно остановиться.

— Нет, не это. Я хочу, чтобы ты еще раз пришла ко мне. Согласна?

— Какая разница? — сказала она. — Ты наказан.

— И правда…

Все в школе знали, что именно из-за Элеаноры Парк ударил Стива ногой по зубам.

Проходя по коридорам, Элеанора слышала шушуканье.

На уроке географии кто-то спросил ее, правда ли, что парни дрались за нее.

— Нет! — сказала Элеанора. — Бога ради!..

Позже она пожалела, что не сказала «да», потому что разговор дошел до Тины и — о боже! — в какой она была ярости!

В день драки Дениз и Биби потребовали, чтобы Элеанора рассказала им все кровавые подробности. В особенности кровавые подробности. Дениз даже купила Элеаноре мороженое, чтобы отпраздновать это событие.

— Любой, кто надрал Стиву задницу, достоин медали, — сказала Дениз.

— Я и близко не подходила к заднице Стива, — возразила Элеанора.

— Но именно из-за тебя его задница и пострадала, — парировала Дениз. — Я слышала, твой парень так ему вделал, что Стив плакал кровавыми слезами.

— Неправда, — сказала Элеанора.

— Подруга, тебе надо научиться преподносить информацию в самом выгодном для тебя свете, — сказала Дениз. — Если бы мой Джонси надрал Стиву задницу, я бы ходила по полю боя, распевая песню из «Рокки». На-на, нааа, на-на, нааа…

Биби захихикала. Что бы ни говорила Дениз — Биби хихикала. Они были лучшими подругами с начальной школы, и чем больше Элеанора узнавала их, тем отчетливее понимала, что они оказали ей честь, приняв в свой «клуб».

Хотя, надо признать, это был странный клуб.

Дениз сегодня была одета в широченные брюки и розовую футболку. Желтые ленты в волосах. Розовая бандана, обвязанная вокруг ноги. Пока они стояли в очереди за мороженым, к ним подвалил какой-то чувак и сообщил Дениз, что она выглядит как чернокожая Панки Брюстер.[71] Дениз даже не поморщилась.

— Плевала я на этого урода, — сказала она Элеаноре. — У меня есть парень.

Джонси и Дениз были обручены. Он уже окончил школу и работал помощником менеджера в «ShopKo».[72] Они собирались пожениться, как только Дениз станет совершеннолетней.

— И у тебя отличный парень, — сказала Биби, хихикая.

Когда Биби захихикала, Элеанора присоединилась к ней. Смех Биби был заразительным. Ее лицо всегда выражало легкое удивление, смешанное с возбуждением; такой вид приобретают люди, когда изо всех сил стараются — и не могут — сохранить серьезность.

— Элеанора едва ли сочтет его отличным, — ухмыльнулась Дениз. — Ее привлекают только хладнокровные убийцы.

— На сколько я наказан? — спросил Парк у отца.

— Не ко мне вопрос, спроси у своей матери.

Отец сидел на диване, читая «Солдата удачи».[73]

— Она сказала: навсегда, — вздохнул Парк.

— Тогда, полагаю, навсегда.

Близились рождественские каникулы. Если наказание продлится все каникулы, ему придется провести три недели без Элеаноры.

— Пап…

— У меня есть идея, — сказал отец, откладывая журнал. — Твое наказание закончится, как только ты научишься водить механику. Тогда заодно и покатаешь свою девушку.

— Какую еще девушку? — спросила мама. Она вошла в дом, неся покупки. Парк встал, чтобы помочь ей, а отец одарил долгим приветственным поцелуем.

— Я сказал Парку, что освобожу его от наказания, если он научится водить.

— Я умею водить! — крикнул Парк с кухни.

— Уметь водить автомат — все равно что выполнять женский норматив по отжиманиям, — заявил отец.

— Никакой девушки! — сказала мама. — Ты наказан.

— Но как долго? — спросил Парк, возвращаясь в гостиную. Родители сидели на диване. — Вы не можете наказать меня навсегда.

— Разумеется, можем, — сказал отец.

— Почему? — спросил Парк.

Мама выглядела рассерженной.

— Ты будешь наказан, пока не перестанешь думать об этой неблагополучной девушке.

Парк и его отец разом обернулись и уставились на нее.

— Какой неблагополучной девушке? — спросил Парк.

— Большой Рыжухе? — спросил отец.

— Она мне не нравится! — решительно заявила мама. — Она приходит в мой дом и плачет тут. Очень странная девушка. А потом я узнаю, что ты бьешь друзей ногами, из школы звонят, лицо разбито… И все, все кругом говорят мне, что это очень проблемная семья. Просто очень. Я такого не хочу.

Парк сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Внутри него вырастала и ширилась горячая волна, стремясь хлынуть наружу.

— Минди… — Отец сделал Парку предупреждающий жест: «погоди минутку».

— Нет, — ответила мама. — Никаких странных белых девушек в моем доме.

— Не знаю, заметила ли ты, но странная белая девушка — это все, о чем я вообще могу думать! — Парк повысил голос, насколько мог себе позволить. Хотя ярость бурлила в нем, он не смел закричать на маму.

— Есть другие девушки, — ответила она. — Хорошие девушки.

— Она хорошая! Ты даже не познакомилась с ней толком!

Отец уже стоял на ногах, подталкивая Парка к двери.

— Выйди, — сказал он строго. — Иди поиграй в баскетбол или еще что.

— Хорошие девушки не одеваются как мальчики, — заявила мама.

— Иди-иди, — повторил отец.

Парку не хотелось играть в баскетбол, и на улице было слишком холодно без пальто. Несколько минут он постоял перед дверью, потом отправился к дому бабушки и деда. Постучался — и открыл дверь. Они никогда ее не запирали.

Оба были на кухне, смотрели «Семейную вражду».[74] Бабушка готовила польские колбаски.

— Парк! — воскликнула она. — Я как знала, что ты придешь. Пожарила побольше картошки.

— А я думал, ты наказан, — сказал дед.

— Тише, Гарольд. Мы-то не будем наказывать собственного внука. Ты хорошо себя чувствуешь, милый? Как-то ты раскраснелся.

— Да просто холодно, — сказал Парк.

— Останешься на ужин?

— Да, — сказал он.

После ужина смотрели «Мэтлока».[75] Бабушка вязала крючком. Готовила подарок для новорожденного — вязаное одеяльце. Парк уставился в телевизор, но не воспринимал происходящее на экране.

Стена за телевизором была увешана фотографиями в рамках — десять на восемь. Фото его отца, и старшего брата отца, погибшего во Вьетнаме, и фотографии Парка и Джоша за каждый школьный год. Была фотография чуть поменьше: родители в день своей свадьбы. Отец в парадной военной форме, мама — в розовой мини-юбке. Кто-то написал в углу: «Сеул, 1970». Отцу было тогда двадцать три. Маме — восемнадцать. Всего на два года больше, чем сейчас Парку.

Все думали, что она, вероятно, беременна — как рассказывал отец. Но это было не так. «Почти что беременна, — говорил отец, — но дело в другом. Мы просто были влюблены».

Парк не ждал, что Элеанора прямо сразу понравится маме. Но и такого резкого отпора не ожидал. Мама была безукоризненно любезна со всеми. «Твоя мама — ангел», — постоянно говорила бабушка. Да все всегда это говорили.

Бабушка с дедушкой отправили его домой после «Блюза Хилл-стрит».[76]

Мама уже легла спать, но отец поджидал его, сидя на диване. Парк попытался проскользнуть мимо.

— Сядь, — сказал отец.

Парк повиновался.

— Ты больше не наказан.

— А почему?

— Неважно. Ты не наказан, и твоя мама очень сожалеет… ну, знаешь… Обо всем, что она сказала.

— Ты просто так это говоришь.

Отец вздохнул.

— Ну, может быть. Но не суть. Твоя мама хочет как лучше для тебя, понимаешь? Разве так не было всегда?

— Я думал…

— Она просто переживает за тебя. Она думает, что может помочь тебе выбрать девушку, как помогает выбирать вещи для школы или одежду.

— Она не выбирает мне одежду.

— Господи, Парк! Можешь ты просто заткнуться и выслушать?

Парк тихо сел на голубой легкий стул.

— Это в новинку для нас, понимаешь? Твоей маме очень жаль. Ей жаль, что она задела твои чувства, и она хочет пригласить твою девушку на ужин.

— То есть хочет заставить ее чувствовать себя нелепой и странной.

— Ну, она и правда несколько странновата, ты не находишь?

У Парка уже не было сил злиться. Он вздохнул и откинул голову на спинку стула.

А отец продолжал:

— Думаю, именно поэтому она тебе и нравится…

Парк чувствовал, что все еще злится.

Он знал, что в этой ситуации много совсем некрутого и неправильного.

Впрочем, теперь он не наказан и может проводить время с Элеанорой. Не исключено, что им даже удастся побыть наедине. Парк не мог дождаться момента, когда скажет ей об этом. Не мог дождаться утра.

Ужасно стыдно признаваться, но иногда Элеанора спокойно спала, невзирая на крики. Особенно теперь — спустя несколько месяцев со дня ее возвращения. Если бы она просыпалась всякий раз, когда Ричи злился… Если бы она пугалась каждый раз, когда он орал в задней комнате…

Иногда Мэйси будила ее, забираясь на верхний ярус. Днем Мэйси никому не позволяла видеть ее слезы, но по ночам дрожала и сосала палец, как маленькая. Все пятеро детей научились плакать без единого звука. «Все в порядке, — говорила Элеанора в такие моменты, обнимая сестру. — Все в порядке».

Сегодня ночью, проснувшись, Элеанора поняла: что-то не так.

С треском распахнулась задняя дверь. Еще не полностью проснувшись, она услышала мужские голоса снаружи. Мужскую ругань.

Снова послышался треск — а потом выстрелы. Элеанора поняла, что это выстрелы, хотя раньше никогда не слышала их в реальной жизни.

Бандиты, подумала она. Наркодилеры. Насильники. Бандиты-насильники-наркоторговцы. Она могла представить тысячу гнусных людей, у которых были счеты с Ричи и которые мечтали оторвать ему голову. Даже его друзья пугали ее.

Элеанора начала сползать с кровати, едва лишь услышала выстрелы. Теперь она была уже на нижнем ярусе, перебираясь через Мэйси.

— Не двигайся, — прошептала она, не зная толком, проснулась ли сестра.

Элеанора приоткрыла окно — только щелочку, чтобы выглянуть наружу. Никого. Тогда она выбралась наружу и побежала, стараясь по возможности не шуметь, к соседнему дому. Там жил старик по имени Гил. Он носил футболки и штаны с подтяжками и вечно кидал на детей неприязненные взгляды, когда подметал свой участок тротуара.

Прошла вечность, прежде чем Гил открыл дверь, а когда открыл наконец-то, Элеанора поняла, что уже использовала весь свой запас адреналина.

— Здрасьте, — сказала она слабым голосом.

Он выглядел злым и недовольным. Своим взглядом Гил мог бы испепелить даже Тину.

— Можно от вас позвонить? — спросила она. — Мне нужно вызвать полицию.

— Чего? — пролаял Гил. У него были жирные волосы, и он носил подтяжки даже с пижамой.

— Мне нужно позвонить в 911, — сказала Элеанора. Это прозвучало так, словно она пыталась одолжить стакан сахара. — Или, может, вы сами позвоните? Там, у моего дома, люди с… оружием. Пожалуйста.

На Гила это, похоже, не произвело впечатления, но он впустил ее. Дом внутри выглядел вполне мило. Элеанора даже задумалась: есть ли у Гила жена? Или ему просто нравятся оборки. Телефон стоял на кухне.

— Мне кажется, у меня в доме чужие люди, — сказала Элеанора оператору. — Я слышала выстрелы.

Гил не прогнал ее, так что Элеанора ожидала полицию, сидя у него на кухне. На столе стояла целая банка с шоколадным печеньем, но Гил не предложил ей. Холодильник был увешан магнитиками в форме разных американских штатов. Рядом стоял таймер для варки яиц в виде цыпленка. Гил сел за стол и закурил. Но не предложил ей.

Когда подъехала полиция, Элеанора вышла из дома, внезапно застеснявшись своих босых ног. Гил закрыл за ней дверь.

Полицейские сидели в машине.

— Это вы звонили в 911? — спросил один из них.

— Кажется, у меня в доме кто-то есть, — сказала она дрожащим голосом. — Я слышала крики и выстрелы.

— Ладно, — отозвался он. — Подождите минутку, и мы войдем вместе с вами.

«Со мной?» — подумала Элеанора. Она вообще не собиралась заходить внутрь. Что она скажет ангелам ада, сидящим в гостиной?

Полицейские — двое крепких парней в высоких черных ботинках — припарковали машину и вслед за Элеанорой дошли до крыльца.

— Идите вперед, — сказал коп, — и откройте дверь.

— Не могу, она заперта.

— А как вы вышли?

— Через окно.

— Тогда возвращайтесь через окно.

В следующий раз, когда она будет звонить 911, она попросит прислать полицейских, которые не отправят ее в одиночку штурмовать оккупированный дом. Интересно, пожарные тоже так делают? «Привет, детка! Иди вперед и открой дверь». Она забралась в окно, перелезла через Мэйси (та по-прежнему спала) и побежала в гостиную. Открыла входную дверь. Потом метнулась обратно в спальню и села на нижнюю кровать.

— Это полиция, — донеслось до нее.

Потом ругань Ричи:

— Какого хрена?

И мама:

— Что происходит?

— Полиция!

Младшие проснулись и ползали друг по другу. Кто-то наступил на мелкого, тот заревел.

Элеанора услышала, как полицейские входят в дом. Услышала крики Ричи. Дверь спальни резко открылась, и вошла мама — словно жена мистера Рочестера в длинной разорванной белой ночной сорочке.

— Это ты им позвонила? — спросила она Элеанору.

Та кивнула.

— Я слышала выстрелы.

— Тс-с! — сказала мама, кидаясь к кровати и крепко прижимая руку ко рту Элеаноры. — Ни слова больше, — прошипела она. — Если спросят, скажешь, что ты ошиблась. Просто ошиблась.

Открылась дверь, мать убрала ладонь от ее рта. Лучи двух фонариков забегали по комнате. Все дети уже проснулись и плакали. Глаза их светились, словно у кошек.

— Они просто испугались, — сказала мама. — Они не знают, что происходит.

— Здесь никого нет, — сказал коп Элеаноре, светя фонариком в ее сторону. — Мы проверили двор и подвал.

Это прозвучало скорее укоризненно, нежели ободряюще.

— Простите, — ответила она. — Мне показалось, будто я что-то слышала…

Фонарики вышли из спальни, и Элеанора услышала, как трое мужчин разговаривают в гостиной. Потом грохот тяжелых ботинок на крыльце и звук отъезжающей машины. Окно все еще было распахнуто.

В спальню вошел Ричи — до сих пор он никогда не заходил в их комнату. Элеанора ощутила новый прилив адреналина.

— О чем вы только думали? — сказал он негромко.

Элеанора не ответила. Мама стиснула ее руку, и Элеанора помалкивала.

— Ричи, она не знала, — сказала мама. — Она просто услышала выстрел.

— Какого хрена! — рявкнул он, впечатав кулак в дверь. Брызнули обломки фанеры. — Пытаетесь от меня избавиться, а? — заорал он. — Вы думаете, что можете от меня избавиться?!

Элеанора уткнулась лицом в мамино плечо. Плохая защита. Все равно что спрятаться именно там, где будут искать в первую очередь.

— Она ошиблась, — мягко сказала мама. — Она просто хотела помочь.

— Больше им не звони, — сказал Ричи придушенным голосом. Глаза у него были совершенно бешеные. — Больше никогда.

И крикнув: «Это я могу избавиться от вас всех!» — он захлопнул за собой дверь.

— Возвращайтесь в постель, — сказала мама. — Все вы.

— Но мам… — прошептала Элеанора.

— В постель, — повторила мама, подталкивая Элеанору к лесенке на второй ярус. Потом приблизилась, коснувшись губами уха Элеаноры. — Это был Ричи, — прошептала она. — Там ребята играли в баскетбол в сквере, очень шумели… Он хотел припугнуть их. Но у Ричи нет разрешения на оружие. И в доме есть всякие вещи… Его могли арестовать. И хватит на сегодня. Ни звука.

Мама на миг опустилась на колени возле мальчиков, обнимая и успокаивая их, а потом вышла из комнаты.

Элеанора могла бы поклясться, что слышит бешеный стук пяти сердец. Каждый из них давил рыдания. Плача внутри себя. Она вылезла из постели и перебралась к Мэйси.

— Все в порядке, — прошептала она в комнату. — Уже все хорошо.

Этим утром Элеанора казалась словно бы выключенной. Она ничего не сказала, пока они ждали автобус. А когда вошли — рухнула на свое сиденье и привалилась к стене.

Парк потянул ее за рукав. В ответ — ни единого намека на улыбку.

— Все нормально? — спросил он.

Элеанора покосилась на него.

— Абсолютно.

Парк не поверил. И снова потянул за рукав.

Она рухнула на него и уткнулась ему в плечо.

Парк спрятал лицо в ее волосах и закрыл глаза.

— Порядок? — спросил он.

— Почти.

Она отлепилась от него, когда автобус остановился. Элеанора позволяла ему держать ее за руку только в автобусе. И никогда не прикасалась к нему в коридорах школы. «Люди будут смотреть», — говорила она.

Парку не верилось, что ее до сих пор это беспокоит. Девушки, которые не хотят, чтобы на них пялились, не завязывают волосы шнуром от штор. И не носят мужские шиповки для гольфа.

Сейчас Парк стоял возле ее шкафчика и думал только о том, чтобы дотронуться до нее.

Ему хотелось рассказать ей свои новости, но Элеанора, казалось, была слишком далеко, чтобы его услышать.

Куда ее отправят на этот раз?

Обратно к Хикманам?

«Привет. Помните, как моя мама спросила, нельзя ли мне остаться с вами на пару дней, — и год не возвращалась? Я и правда страшно благодарна, что вы не сплавили меня в приют. Это было очень по-христиански с вашей стороны. У вас еще сохранилась та складная кровать?»

Вот херня!

До появления Ричи Элеанора знала это слово только из книжек и надписей на стенах туалетов. Охереть телка. Херовы дети. Хер тебя побери, маленькая сучка. Кто, нахер, трогал мое стерео?

В тот раз, когда Ричи вышиб ее вон, Элеанора не была к этому готова.

Не была готова, поскольку вообразить не могла, что такое может произойти. Она представить не могла, что пойдет против Ричи и что мама примет его сторону. Ричи, видимо, раньше Элеаноры успел узнать, что мамины принципы изменились. Тот день, когда все произошло, она до сих пор вспоминала со стыдом. Со стыдом, поскольку тогда все действительно случилось отчасти по ее вине. Она и правда нарвалась сама.

Она сидела у себя в комнате, перепечатывая слова песен на маминой старой пишущей машинке. Машинке не помешала бы новая лента (у Элеаноры была целая коробка лент, но они не подходили), однако она вполне себе работала. Элеанора любила все связанное с машинописью. Ощущение клавиш под пальцами, вязкий, шуршащий звук, который эти клавиши издавали. Ей нравился даже их запах — запах металла и крема для обуви.

Она скучала в тот день. В день, когда все случилось.

Было слишком жарко, чтобы делать хоть что-нибудь осмысленное — только валяться на кровати, или читать, или смотреть телевизор. Ричи сидел в гостиной. Он поднялся с постели только в два не то в три часа дня, и никто в доме не сомневался, что Ричи в дурном настроении. Мама нервно суетилась, предлагая Ричи то лимонад, то сандвичи, то аспирин. Элеанора терпеть не могла, когда мама так себя вела. Эту ее отвратительную покорность. Было унизительно даже находиться в той же комнате.

Так что Элеанора оставалась у себя, печатая слова песни «Ярмарка в Скарборо».[77]

До нее донеслись жалобы Ричи: «Какого хрена она шумит?» И: «Твою мать, Сабрина, можешь ты заткнуть ее, наконец?»

Мама на цыпочках поднялась наверх и заглянула в комнату Элеаноры.

— Ричи неважно себя чувствует, — сказала она. — Ты можешь перестать?

Она выглядела бледной и нервной. Элеанора ненавидела, когда она так выглядела.

Она дождалась, когда мама спустится вниз. Потом, ни на миг не задумавшись, почему она это делает, Элеанора демонстративно нажала клавишу.

Е

Треск и хруст.

Ее пальцы дрожали над клавиатурой.

ДЕШЬ

Стук-стук-хрусь-хрусь.

Ничего не случилось. Никто не пошевелился. Дом был жарким, вымершим и тихим, как библиотека в аду.

Элеанора закрыла глаза и вздернула подбородок.

НА ЯРМАРКУ В СКАРБОРО ТЫ… РОЗМАРИН ШАЛФЕЙ ЗВЕРОБОЙ[78]

Ричи взметнулся по лестнице с такой скоростью, что Элеаноре почудилось — он летел. И почудилось, что он распахнул дверь, метнув в нее огненный шар.

Он навалился на нее, прежде чем Элеанора успела опомниться. Вырвал машинку из ее рук и швырнул об стену — с такой силой, что машинка разорвала обивку и на миг повисла на ней.

Ошеломленная Элеанора не сразу сообразила, что Ричи орет на нее. ЖИРНАЯ ДОЛБАНАЯ СУКА.

Раньше он никогда не подходил так близко. Страх отшвырнул Элеанору назад. Она не хотела, чтобы Ричи видел этот страх в ее глазах, а потому спрятала лицо в ладонях и вжалась в подушку.

ЖИРНАЯ ДОЛБАНАЯ СУКА. Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ ТЕБЯ, САБРИНА.

— Я тебя ненавижу, — прошептала Элеанора в подушку. Она слышала звуки разгрома. И мамин голос у дверей. Та говорила мягко, словно пытаясь уложить младенца спать.

ЖИРНАЯ ДОЛБАНАЯ СУКА. ТЫ ДОИГРАЛАСЬ. ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ДОИГРАЛАСЬ.

— Я тебя ненавижу, — сказала Элеанора громче. — Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу тебя.

МАТЬ ТВОЮ НАХРЕН.

— Я тебя ненавижу.

ПОШЛИ НАХРЕН ВЫ ВСЕ.

— Сам пошел нахрен.

ТУПЫЕ СУКИ.

— Сам ты пошел нахрен. Нахрен. Нахрен.

ЧТО ОНА СЕЙЧАС СКАЗАЛА?

Элеаноре почудилось, что весь дом содрогнулся.

Потом мама волокла ее за собой, стащив с кровати. Элеанора пыталась пойти с ней, но была слишком напугана, чтобы встать. Ей хотелось распластаться по полу и уползти. Так, словно комната была полна дыма.

Ричи выл. Мама вытащила Элеанору на лестницу и стянула ее вниз по ступенькам. Ричи дышал им в спину.

Элеанора повалилась на перила, потом ринулась к входной двери — едва не на четвереньках. Она вывалилась наружу и мчалась до конца тротуара. Бен сидел на пороге, играя со своими машинками. Он бросил их, наблюдая, как бежит Элеанора.

Она чувствовала, что останавливаться не стоит… но куда ей податься? Даже в детстве она никогда не мечтала сбежать из дома. Элеанора не могла представить себе мир дальше двора. Куда она пойдет? Кто ее примет?

Когда входная дверь открылась, Элеанора сделала несколько шагов в сторону улицы.

Это была всего лишь мама. Она взяла Элеанору под локоть и быстро повела к дому соседей.

Если б Элеанора знала тогда, что вскоре произойдет, она бы кинулась назад — попрощаться с Беном. Она бы повидалась с Мэйси и Маусом и поцеловала их. Возможно, она попросила бы позволения войти в дом, чтобы увидеть мелкого. И если бы Ричи был внутри, поджидая ее, возможно, она бы рухнула на колени и умоляла бы его позволить ей остаться. Вероятно, она сказала бы все, что Ричи желал он нее услышать.

Скучала ли она по нему?

Да ей хотелось затеряться в нем.

Обвить себя его руками, словно жгутом.

Если б она показала ему, как сильно он ей нужен на самом деле, он бы сбежал.

Следующим утром Элеанора чувствовала себя лучше. Утро всегда было для нее лучшим временем суток.

Сегодня она проснулась рядом с дурацким котом, свернувшимся возле нее. Это животное никак не могло взять в толк, что она никогда не любила его — и кошек вообще.

А потом мама отдала ей сандвич с яйцом, от которого отказался Ричи. И приколола к куртке старый стеклянный цветок с отколотым лепестком.

— Я нашла его в комиссионном магазине, — сказала мама. — Он понравился Мэйси, но я сохранила его для тебя. — Она помазала ванилью за ушами Элеаноры.

— Я, может быть, зайду к Тине после школы, — сказала Элеанора.

— Конечно, — ответила мама. — Развлекайся.

Элеанора надеялась, что Парк будет ждать ее на остановке автобуса, но не стала бы его винить, если бы он этого не сделал.

Парк ждал. Стоял там, в утренних сумерках, одетый в серый тренч и черные берцы, — и смотрел на нее.

Вдоль последних домов она пробежала бегом, чтобы поскорее встретиться с ним.

— Доброе утро, — сказала Элеанора, протягивая ему обе руки.

Он рассмеялся и отступил назад.

— Кто ты?

— Я — твоя девушка. Кого хочешь спроси.

— Нет. Моя девушка — тихая и грустная. Она заставила меня всю ночь переживать за нее.

— Вот черт. Звучит так, словно тебе нужна другая подружка.

Он улыбнулся и покачал головой.

Было холодно и полутемно, Элеанора видела дыхание Парка. Она боролась с желанием втянуть это облачко пара в свои легкие.

— Я сказала маме, что собираюсь к подруге после школы…

— Правда?

Парк был единственным из известных ей людей, кто носил рюкзак на двух плечах, а не накинув на одно. И он всегда держался за лямки, словно только что выпрыгнул из самолета — или что-то в этом роде. Это было потрясающе мило. Особенно когда Парк смущался и опускал голову.

Она потянула его за челку.

— Правда.

— Круто, — сказал он улыбаясь.

Сияющие щеки и полные губы…

Смотри, не укуси его за лицо, сказала себе Элеанора. Это странно, убого, и такого никогда не происходит в ситкомах и фильмах со страстными поцелуями в конце.

— Прости насчет вчерашнего, — сказала она.

Он оттянул лямки и пожал плечами.

— Вчера было вчера.

Он почти собрался пересказать Элеаноре все то, что о ней говорила его мама.

Ему казалось неправильным иметь от нее секреты. Но, с другой стороны, еще более неправильно поделиться таким вот секретом. Она занервничает и, возможно, даже откажется приходить.

И она была сегодня такой счастливой. Была другим человеком. Она продолжала сжимать его руку. И даже уткнулась ему в плечо, когда они выходили из автобуса.

Вдобавок, если он расскажет ей, она как минимум решит, что надо пойти домой и переодеться. Сегодня на ней был оранжевый свитер с узором из ромбиков — слегка великоватый, — зеленый шелковый шейный платок и мешковатые джинсы.

Парк не знал, есть ли у Элеаноры хоть какая-нибудь женская одежда — и его это не волновало. Пожалуй, даже лучше, если нету. Может, это еще один признак гомосексуальности?.. Впрочем, едва ли. Элеанора не будет похожа на парня, даже если коротко пострижется и приклеит усы. Вся мужская одежда, которую она носила, только подчеркивала ее женственность.

Он не расскажет ей о маме. И не попросит ее улыбаться. Он не хотел, чтобы Элеанора снова разозлилась на него.

— Кто ты? — спросил он на уроке английского: Элеанора по-прежнему улыбалась.

— Спроси кого хочешь.

На уроке испанского нужно было написать письмо другу по-испански. Пока все трудились над письмом, сеньора Бусон поставила отрывок из «Que Pasa, USA?».[79]

Элеанора пыталась написать письмо Парку. Не сказать, чтобы она преуспела в этом.

В обеденный перерыв он позвонил маме и предупредил, что придет Элеанора. Его куратор позволила воспользоваться телефоном. Миссис Данн обожала помогать в кризисных ситуациях, поэтому все, что требовалось от Парка, — намекнуть, что дело важное и срочное.

— Я просто хотел сказать, что Элеанора зайдет к нам после школы, — сообщил он маме. — Папа разрешил.

— Чудесно, — ответила мама, даже не пытаясь сделать вид, что ей это нравится. — Она останется на ужин?

— Не знаю, — сказал Парк. — Возможно, нет.

Мама вздохнула.

— Тебе надо быть любезной с ней, ты же знаешь?

— Я любезна со всеми, — ответила мама. — Ты же знаешь.

Утром понедельника, увидев Парка на автобусной остановке, Элеанора начала хихикать. Кроме шуток — хихикать, как мультяшные персонажи, когда у них краснеют щеки, а из ушей вылетают маленькие сердечки…

Ну не глупость ли?

Утром понедельника, когда Парк увидел Элеанору, ему захотелось подбежать к ней и подхватить на руки. Точно как делают парни в мыльных операх, которые смотрела его мама. Он вцепился в рюкзак, чтобы совладать с собой…

Удивительное чувство.

Они с Парком почти одного роста, но он казался выше.

Ресницы Элеаноры — того же цвета, что ее веснушки.

По пути в школу они обсуждали «Белый альбом»[83] — стараясь не принимать во внимание тот факт, что смотрят на губы друг друга. Казалось, они читают по губам.

Может, именно поэтому Парк продолжал смеяться, даже когда они заговорили о «Helter Skelter». A «Helter Skelter» был далеко не самой веселой песней «Битлз» еще до того, как ее оприходовал Чарльз Мэнсон.[84]

— Эй, — сказал Кэл, откусывая от своего сандвича с грудинкой. — Ты должен прийти на баскетбол в четверг. И даже не пытайся сказать мне, что не любишь баскетбол, тюфяк.

— Ну не знаю…

— Ким собирается пойти…

Парк застонал.

— Кэл…

— Она будет сидеть рядом со мной, — сказал Кэл. — Потому что теперь мы совершенно точно встречаемся.

— Постой. Серьезно? — Парк закрыл рот — иначе кусок сандвича неизбежно вылетел бы наружу. — Мы говорим об одной и той же Ким?

— Трудно поверить, да? — Кэл вскрыл пакет молока и отпил, как из чашки. — Ты ей был не особо-то и нужен, ты в курсе? Она просто скучала и считала тебя тихим и таинственным — ну, типа как течение в глубине стоячей воды. Я сказал ей, что иногда стоячая вода — это просто стоячая вода.

— Спасибо.

— Но теперь она запала на меня, так что ты можешь потусить с нами, если хочешь. Баскетбол — это круто. Они там продают кукурузные чипсы и все такое.

— Я подумаю, — сказал Парк.

Он не собирался об этом думать. Он не пойдет никуда без Элеаноры. А она была не из тех людей, которым нравится баскетбол.

— Эй, подруга, — сказала Дениз после физкультуры. Они были в раздевалке, переодеваясь в уличную одежду. — Ты же пойдешь с нами на «Sprite Nite» на этой неделе? Джонси починил машину, и в четверг у него выходной. Мы собираемся делать это круто-круто-круто всю ночь-ночь-ночь.

— Ты же знаешь, меня не отпустят.

— Я знаю, что тебе и к твоему парню домой нельзя ходить, — сказала Дениз.

— Я тоже слышала, — вставила Биби.

Элеанора не должна была говорить им о доме Парка, но она умирала от желания кому-нибудь рассказать (вот так люди оказываются в тюрьме, совершив идеальное преступление).

— Бог ты мой! Придержи язык, — сказала она.

— Ты должна пойти, — сказала Биби. У нее было идеально круглое лицо с такими глубокими ямочками, что, улыбаясь, она выглядела как простеганная подушка. — Мы отлично повеселимся. Могу поспорить: ты никогда раньше не танцевала.

— Ну, не знаю, — протянула Элеанора.

— Это из-за твоего парня? — спросила Дениз. — Так если что, он тоже может пойти. Он не займет много места.

Биби захихикала — и Элеанора тоже. Она не могла представить Парка танцующим. Вообще-то у него бы это отлично вышло — если только от песен из топ-40 его уши не завянут. Парк все делал отлично.

И все же… Элеанора не могла представить, как они двое пойдут куда-то с Дениз или Биби. Или с кем-то еще. Пойти с Парком куда-то на публику — все равно что снять шлем скафандра прямо в космосе.

Мама сказала, что если они намерены зависать вдвоем каждый вечер (а они были намерены), то неплохо бы перед этим делать домашнее задание.

— Возможно, она права, — сказала Элеанора в автобусе. — Я всю неделю халтурила на английском.

— И сегодня тоже? Серьезно? Не похоже.

— Мы занимались Шекспиром в прошлом году в моей старой школе… Но вот по математике халтурить я не могу. И не могу даже… Что там противоположно халтуре?

— Я могу помочь тебе с математикой, ты же знаешь. Я уже прохожу алгебру.

— Черт, Уолли,[85] это было бы волшебно.

— Или нет, — сказал он. — Я не могу помочь тебе с математикой.

Даже ее злобная, самодовольная ухмылка сводила его с ума.

До рождественских каникул оставался один учебный день. Элеанора не пошла в школу. Она сказала маме, что плохо себя чувствует.

Утром пятницы Парк пришел на остановку, собираясь извиниться, но Элеанора так и не появилась. Отчего желание извиняться заметно уменьшилось.

«Что теперь?» — спросил он, глядя в сторону ее дома. Они больше не вместе? И Элеанора проведет три недели, не общаясь с ним?

Разумеется, Элеанора не виновата в том, что у нее дома нет телефона и что этот дом — Крепость Одиночества, но… Боже. Как же просто ей отрезать себя от мира в любой момент, когда она пожелает.

«Прости, — сказал Парк ее дому. Слишком громко. В соседнем дворе залаяла собака. — Прости», — пробормотал ей Парк.

Автобус вывернул из-за поворота и подъехал к остановке. Парк увидел Тину в заднем окне. Она смотрела на него.

«Прости», — подумал он, больше не оглядываясь назад.

Ричи целыми днями пропадал на работе, так что не было нужды прятаться в спальне. Но она все равно пряталась. Как собака, которая не вылезает из своей конуры.

Закончились батарейки. Закончилось все чтиво. Элеанора так долго лежала в кровати, что, когда поднялась — днем в воскресенье, — у нее закружилась голова. Мама сказала, что, если Элеанора желает пообедать, ей придется вылезти из своей пещеры. Элеанора уселась на полу в гостиной рядом с Маусом.

— Почему ты плачешь? — спросил он. Маус держал в руках фасолевое буррито. Из буррито капало на его футболку — и на пол.

— Я не плачу.

Маус поднял буррито над головой, пытаясь поймать ртом падающие капли.

— He-а, пла-ачешь.

Мэйси покосилась на Элеанору и снова уставилась в телевизор.

— Это потому, что ты ненавидишь папу? — спросил Маус.

— Да.

— Элеанора! — сказала мама, выходя из кухни.

— Нет. — Элеанора обернулась к Маусу. — Я ж сказала тебе: я не плачу.

Она вернулась в спальню и забралась на кровать, вытерев лицо о подушку.

Никто не пошел следом, чтобы спросить у нее, что не так.

Возможно, мама понимала, что навсегда лишилась права задавать подобные вопросы, когда бросила Элеанору на год в чужом доме.

Или, может, ей просто не было дела…

Элеанора перевернулась на спину и взяла свой мертвый плеер. Вытащила кассету и, держа ее на весу, начала пальцем перематывать ленту с одной катушки на другую. Комментарий Парка, написанный на стикере, гласил: «Не обращай внимания на „Sex Pistols“. Песни, которые могут понравиться Элеаноре».

Парк решил, что она сама написала в учебнике все эти гадости.

И принял сторону Тины против нее. Тины!

Элеанора закрыла глаза и вспоминала тот первый раз, когда Парк поцеловал ее. Как она откинула голову назад и приоткрыла рот. И как поверила Парку, когда тот сказал, что она особенная…

Через неделю после ссоры отец спросил: что, вы расстались с Элеанорой?

— Вроде того, — сказал Парк.

— Это очень плохо, — заявил отец.

— Да?

— Ну, просто… Ты ведешь себя как ребенок, потерявшийся в магазине.

Парк вздохнул.

— Можешь вернуть ее? — спросил отец.

— Я не могу даже поговорить с ней.

— Плохо дело. Знаешь что? Спроси у мамы. Я-то знаю один-единственный способ понравиться девчонкам: военная форма.

Через неделю после ссоры мама разбудила ее до рассвета.

— Не хочешь сходить со мной в магазин?

— Нет, — сказала Элеанора.

— Поднимайся. Я одна все не унесу.

Мама шла быстро, и у нее были длинные ноги. Элеаноре пришлось прибавить шагу, чтобы поспеть за ней.

— Холодно, — сказала она.

— Я говорила тебе: надень шапку.

…А также носки. Но с кроссовками Элеаноры они выглядели бы нелепо.

Они шли сорок минут.

В супермаркете мама купила два вчерашних рожка с кремом и две чашки кофе по двадцать пять центов. Элеанора запихнула в себя кофе и рожок и пошла следом за мамой к прилавкам уцененных товаров. Мама отлично знала, как ухватить все эти мятые банки и разорванные пакеты с крупой, пока их не растащили другие.

Потом они заглянули в комиссионный магазин, где Элеанора нашла стопку старых журналов «Аналог»[87] и устроилась с ними на диване в отделе мебели. Закупив, что надо, мама подошла к ней, держа невероятно уродливую вязаную шапку, и натянула ее Элеаноре на голову.

— Отлично, — сказала Элеанора. — Теперь у меня будут вши.

По пути домой она чувствовала себя лучше. В чем, видимо, и состоял смысл всего этого похода. По-прежнему было холодно, но светило солнце, и мама мурлыкала песню Джони Митчелл[88] о площадях и облаках.

Элеанора чуть не рассказала ей все.

О Парке и Тине, об автобусе, о темной аллее за трейлером возле дома бабушки и дедушки Парка…

Слова жгли нёбо, рвались с языка, как тигр, готовый совершить прыжок… Держать это в себе было так трудно, что заслезились глаза.

Пластиковые ручки пакетов из магазина врезались в ладони. Элеанора покачала головой и сглотнула.

В этот день Парк ездил на велосипеде мимо ее дома — туда-сюда. Он увидел, как отъехал фургончик ее отчима, а потом наружу вышел мальчик и принялся играть в снегу.

Старший из братьев — Парк не мог припомнить его имя. Парк притормозил возле дома, и паренек тут же припустил вверх по ступенькам крыльца.

— Эй, погоди, — сказал Парк. — Пожалуйста. Эй… твоя сестра дома?

— Мэйси?

— Нет, Элеанора.

— Я тебе не скажу, — ответил мальчик и скрылся в доме.

Парк нажал на педали и поехал прочь.

Коробка с ананасом прибыла в канун Рождества. Можно было подумать, что Санта-Клаус появился в человеческом обличии с сумкой игрушек для каждого из детей.

Бен и Мэйси уже дрались над коробкой. Мэйси хотела заполучить ее для своих кукол Барби. Бену нечего было туда положить, но Элеанора все же надеялась, что он победит.

Бену уже сравнялось двенадцать, и Ричи сказал, что он слишком взрослый, чтобы делить комнату с девочками и их куклами. Он принес матрас и расположил его в подвале. Теперь Бену следовало спать там — вместе с собакой и гантелями Ричи.

В старом доме Бен не заходил в подвал даже чтобы положить одежду в стиральную машину. А тот подвал был по крайней мере сухим и в основном благоустроенным. Бен боялся мышей — обычных и летучих — пауков и всего, что начинало двигаться, едва выключался свет. Ричи уже дважды наорал на него за попытки спать на верхней ступеньке лестницы.

Ананас прибыл вместе с письмом от их дяди и его жены. Мама первой прочитала письмо и прослезилась.

— О, Элеанора! — возбужденно сказала она. — Джофф предлагает тебе приехать на лето. Он пишет: у них в университете есть программа, лагерь для одаренных старшеклассников…

Элеанора даже не успела подумать о том, что это означает — Сент-Пол,[89] лагерь, где никто ее не знает и где никто не будет Парком, — как Ричи тут же встрял.

— Ты не можешь отпустить ее одну в Миннесоту.

— Там мой брат.

— И что он знает о девочках-подростках?

— Я ведь жила с ним, когда училась в старших классах.

— Угу. И он допустил, чтобы ты залетела.

Бен лежал поверх ананасной коробки, а Мэйси пинала его по спине. Оба орали.

— Это всего лишь гребаная коробка! — рявкнул Ричи. — Если б я знал, что на Рождество вы хотите получить коробки, то сэкономил бы кучу денег.

И все вдруг замолчали. Никто не ждал, что Ричи купит рождественские подарки.

— Я хотел подождать до утра Рождества, — сказал он, — но меня тошнит от всего этого.

Ричи сунул в рот сигарету и надел ботинки. Они услышали, как открывается дверь его фургона, а потом Ричи вернулся с большим пакетом из «ShopKo» и принялся выкидывать на пол свертки.

— Маус, — сказал он.

Грузовик с дистанционным управлением.

— Бен.

Большой игрушечный гоночный трек.

— Мэйси… раз уж ты любишь петь… — Ричи достал детский синтезатор. Кроме шуток: игрушечный электронный синтезатор. Он был, видимо, не самой лучшей марки, но все же. Ричи не бросил его на пол, а протянул Мэйси.

— И Ричи-младший… где Ричи-младший?

— Я его уложила поспать, — сказала мама.

Ричи пожал плечами и швырнул на пол плюшевого медведя. Сумка была пуста, и Элеанора ощутила холодок облегчения.

Потом Ричи открыл бумажник и вытащил банкноту.

— Вот, Элеанора, держи. Купи себе какую-нибудь нормальную одежду.

Она взглянула на мать, стоявшую в дверях кухни, бледную. Потом подошла и взяла деньги. Пятьдесят долларов.

— Спасибо, — ровно сказала Элеанора. Вернулась к дивану и села. Младшие открывали свои подарки.

— Спасибо, папа, — беспрестанно повторял Маус. — О боже, папа, спасибо!

— Да не за что, — сказал Ричи. — Не за что. Это ведь Рождество.

В Рождество Элеанора проспала до полудня. Пока наконец не пришла мама и не разбудила ее.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Я сплю.

— Выглядишь так, словно ты простыла.

— Если так, можно я еще посплю?

— Думаю, да. Слушай, Элеанора… — Мама отступила от двери и понизила голос. — Я хочу поговорить с Ричи насчет этого лета. Думаю, смогу переубедить его по поводу лагеря.

Элеанора распахнула глаза.

— Нет! Нет, я не хочу туда ехать.

— Но я думала, ты ухватишься за возможность отсюда выбраться.

— Нет, — сказала Элеанора. — Я не хочу оставлять всех… снова. — Сказав это, она ощутила себя полным моральным уродом. Но она сказала бы что угодно, лишь бы провести лето с Парком. И не важно, что сейчас он, возможно, тоже простудился — из-за нее. — Я хочу остаться дома, — сказала она.

Мама кивнула.

— Ладно. Тогда не будем об этом. Но если ты передумаешь…

— Не передумаю.

Мама вышла, и Элеанора притворилась спящей.

В Рождество он спал до полудня. Пока в комнату не вошел Джош и не брызнул на него чем-то из маминого салона.

— Папа говорит: если ты не встанешь, он позволит мне забрать все твои подарки.

Парк врезал Джошу подушкой.

Вся семья ждала его, и весь дом пропах индейкой. Бабушка хотела, чтобы он первым делом открыл ее подарок. Новая футболка «Поцелуй меня — я ирландец». На размер больше, чем в прошлом году — а это значит, что она будет ему велика.

Родители подарили пятидесятидолларовый сертификат в «Drastic Plastic» — музыкальный магазин, специализирующийся на панк-роке. Удивительно, как они сообразили. И еще более удивительно, что «DP» продает подарочные сертификаты. Не очень-то по-панковски.

Также он получил два черных свитера (их по крайней мере и правда можно носить), одеколон «Avon» во флаконе в виде электрогитары и пустое кольцо для ключей. Этот последний подарок отец вручил ему так, чтобы все заметили.

Шестнадцатый день рождения Парка наступил и прошел, но Парк больше не стремился получить права и ездить в школу на машине. Автобус был единственным местом, где встреча с Элеанорой была ему гарантирована.

Она уже сказала ему, что так безумно, как прошлой ночью — а то, что это было безумно, они оба согласились, — она не рискнет снова улизнуть из дома.

— Любой из младших может проснуться, и они точно меня сдадут.

— Но если ты по-тихому…

Тогда-то Элеанора и объяснила ему, что чаще всего делит комнату со своими братьями и сестрой. С ними всеми. «Комнату, примерно такого размера как твоя, — сказала она, — минус водяной матрас».

Они сидели возле заднего крыльца школы, в маленькой нише, где никто не мог их увидеть (если только не искать специально) и где на них не падал снег. Сидели напротив друг друга, держась за руки.

Больше ничего не стояло между ними. Ничего глупого, эгоистичного, только занимающего место.

— Так у тебя два брата и две сестры?

— Три брата и одна сестра.

— А как их зовут?

— А что?

— Просто интересно, — сказал он. — Это тайна, что ли?

Она вздохнула.

— Бен, Мэйси…

— Мэйси?

— Да. Потом еще Маус — Джереми. Ему пять. И младенец. Малыш Ричи.

Парк рассмеялся.

— Вы его так и зовете — Малыш Ричи?

— Ну, его отец — Большой Ричи. Не то чтобы он и правда был велик…

— Понимаю. Но это как Малыш Ричард? «Тутти-фрутти»?[91]

— О боже, никогда не думала об этом. Почему я никогда об этом не думала?

Парк прижимал ее руки к своей груди. До сих пор он ни разу не притрагивался к Элеаноре нигде ниже подбородка и выше локтей. Возможно, она не остановит его, если он попытается, но что, если остановит? Это будет ужасно. В любом случае, ее руки и ее лицо были великолепны.

— И вы ладите, ребята?

— Когда как… Они все без башни.

— Как пятилетний ребенок может быть без башни?

— Боже. Маус? Да он самый долбанутый из всех. Он вечно сует в задний карман молоток или что-нибудь колющее и отказывается надевать рубашку.

Парк рассмеялся.

— А Мэйси тоже долбанутая?

— Ну, она та еще стерва. И дерется, как уличная девчонка. Как настоящая бандитка.

— Сколько ей лет?

— Восемь… Нет, девять.

— А как насчет Бена?

— Бен… — Она отвела глаза. — Ты его видел. Он почти ровесник Джоша. Ему надо постричься.

— Ричи их тоже ненавидит?

Элеанора оттолкнула его руки.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Потому что это твоя жизнь. Потому что мне не все равно. Ты постоянно выставляешь барьеры, словно не хочешь, чтобы я узнал тебя как следует. Целиком.

— Да. — Она скрестила руки на груди. — Барьеры. Предупредительные ленты. Это для твоего же блага.

— Не надо, — сказал Парк. — Я справлюсь. — Прикоснулся пальцем к ее лбу, пытаясь разгладить набежавшие морщинки. — К чему все эти тайны?

— А к чему было хранить тайну о твоей демонической экс-подружке. У меня нет демонического экс-ничего.

— Ричи ненавидит твоих братьев? И сестру?

— Перестань называть его по имени, — сказала она шепотом.

— Прости, — прошептал он в ответ.

— Я думаю, он ненавидит всех.

— Кроме твоей мамы.

— А ее — особенно.

— Он ее обижает?

Элеанора вытерла щеку рукавом.

— Ну… Да.

Парк вновь взял ее за руки.

— Почему она не уйдет?

Элеанора покачала головой.

— Не думаю, что она может… Не думаю, что от нее так уж много осталось.

— Она боится его? — спросил Парк.

— Да…

— А ты?

— Я?

— Ты боишься, что он тебя прогонит. Но боишься ли его самого?

— Нет. — Она вздернула подбородок. — Нет… Я просто не мозолю глаза, понимаешь? В смысле, пока я не подворачиваюсь ему под руку, все нормально. Я просто должна быть невидимкой.

Парк улыбнулся.

— Что? — спросила она.

— Ты. Невидимка.

Она тоже улыбнулась. Парк выпустил руки Элеаноры и коснулся ладонями ее лица. Щеки были холодны как лед, а глаза — непроницаемы в темноте.

Парк не видел ничего, кроме нее.

Казалось, мама Парка вовсе не удивилась, увидев Элеанору на следующий день. Видимо, Парк предупредил, что она придет.

— Элеанора, — сказала мама чрезвычайно любезно. — Счастливого Рождества. Входи.

Когда Элеанора вошла в гостиную, появился Парк — только что из душа. Что немного смущало Элеанору — по ряду причин. У него были влажные волосы, и футболка слегка липла к телу. Парк искренне обрадовался, увидев ее — это было очевидно. И приятно.

Элеанора не знала, как быть с его подарком, так что просто сунула его Парку в руки.

Он улыбнулся, удивленный.

— Это мне?

— Нет, — сказала она, — это… — Ничего остроумного в голову не приходило. — Да, это тебе.

— Ты не обязана ничего мне дарить.

— Не обязана.

— Можно открыть?

Она все еще не могла придумать остроумного ответа и просто кивнула. По крайней мере его семья была на кухне, и никто не видел их.

Подарок был завернут в почтовую бумагу. Любимую бумагу Элеаноры — цветы и феи, словно бы нарисованные акварелью.

Парк осторожно снял упаковку и посмотрел на книгу. «Над пропастью во ржи». Очень старое издание. Элеанора решила оставить суперобложку, поскольку та выглядела опрятно. Пусть даже на ней стояла цена букинистического магазина, написанная восковым карандашом.

— Знаю: выглядит немного претенциозно, — сказала она. — Я собиралась подарить тебе «Обитателей холмов», но она о кроликах. А не все любят читать о кроликах.

Парк смотрел на книгу и улыбался. На одну жуткую секунду Элеаноре показалось, что он откроет книгу. А она не хотела, чтобы Парк читал надпись под обложкой. Во всяком случае, не в ее присутствии.

— Это твоя книга? — спросил он.

— Да, но я уже прочитала ее.

— Спасибо, — сказал он, улыбаясь. Когда Парк был по-настоящему счастлив, его глаза прятались за множеством мелких складочек. — Спасибо тебе.

— На здоровье, — откликнулась она, глядя в пол.

— Идем, — сказал Парк, потянув ее за отворот пиджака.

Элеанора пошла следом за Парком к его комнате, но остановилась в дверях, словно налетев на невидимую стену. Парк положил книгу на кровать, потом взял с полки две небольшие коробочки в рождественской оберточной бумаге. Вернулся к двери и встал в проеме рядом с Элеанорой. Она подалась назад.

— Один подарок от моей мамы, — сказал Парк, протягивая сверток. — Это духи. Пожалуйста, не пользуйся ими. — На миг он опустил взгляд, а потом снова посмотрел на нее. — А это от меня.

— Ты не обязан ничего мне дарить, — сказала она.

— Не глупи.

Элеанора не пошевелилась, и тогда Парк просто сунул сверток ей в руку.

— Я пытался придумать подарок… какую-то вещь, которую не заметил бы никто, кроме тебя, — сказал он, откидывая с лица пряди волос. — То, что ты смогла бы объяснить своей маме… Ну, типа, собирался купить тебе какую-нибудь очень красивую ручку… но потом…

Парк наблюдал, как она разворачивает подарок. Элеаноре вдруг стало не по себе. Она случайно порвала обертку, и Парк забрал у нее бумагу. Внутри была маленькая серая коробочка. Элеанора открыла ее.

Кулон. Тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской в виде серебряной фиалки.

— Я пойму, если ты откажешься это взять, — сказал Парк.

Ей следовало отказаться. Но она не смогла.

Какая глупость! Нужно было ручку. Украшение — это слишком публичное… и слишком личное. Потому-то Парк и купил его. Он не мог подарить Элеаноре ручку. Или закладку. Не было закладки, выражающей его чувства.

Парк потратил на кулон большую часть денег, которые откладывал на стереомагнитолу для машины. Он нашел его в ювелирном магазине — в торговом центре, где люди примеряли обручальные кольца.

— Я сохранил чек, — сказал он.

— Нет, — сказала Элеанора, поднимая взгляд. Она выглядела взволнованной, но Парк не мог понять, почему. — Нет. Он красивый. Спасибо.

— Ты будешь его носить?

Она кивнула.

Парк пропустил ее волосы сквозь пальцы и притронулся к шее сзади, стараясь справиться с собой.

— Наденешь сейчас?

Секунду Элеанора молча смотрела на него, потом снова кивнула. Парк вынул кулон из коробочки и аккуратно обернул цепочку вокруг ее шеи. Именно так, как представлял себе это, когда покупал украшение.

Не исключено, что именно поэтому он его и купил — чтобы коснуться ее шеи под волосами. Он провел пальцами по цепочке и уложил подвеску в ямочку на горле.

Элеанора вздрогнула.

Парку хотелось потянуть за цепочку, привлечь Элеанору к своей груди и не отпускать.

Но он благоразумно убрал руки и привалился к дверному косяку.

Они сидели на кухне и играли в карты. В «Скорость».[94] Элеанора научила Парка этой игре и каждый раз побивала его за несколько первых раундов. Впрочем, после этого она обычно теряла бдительность. Мэйси тоже всегда начинала выигрывать после первых раундов.

Играть в карты на кухне Парка — лучше, чем просто сидеть в гостиной, раздумывая о том, что они бы сделали, если б остались наедине.

Мама спросила, как прошло Рождество, и Элеанора сказала: чудесно.

— Что у вас было на ужин? — спросила мама. — Индейка или окорок?

— Индейка. И пюре с укропом… Моя мама датчанка.

Парк перестал играть и уставился на нее. Элеанора стрельнула в него глазами. «Что? Я датчанка. Закрой рот», — сказала бы она, если б его мамы не было рядом.

— Вот откуда эти прекрасные рыжие волосы, — понимающе сказала мама.

Парк улыбнулся Элеаноре. В ответ она сделала страшные глаза.

Когда его мама отлучилась к бабушке с дедушкой, Парк пихнул ее под столом ногой. На нем не было обуви.

— Я и не знал, что ты датчанка, — сказал он.

— Сейчас будет очередная прекрасная беседа из серии: у-нас-нет-никаких-секретов-друг-от-друга?

— Именно. Твоя мама датчанка?

— Ну да.

— А отец?

— Козел.

Парк нахмурился.

— А что? Ты хотел честности и откровенности? Ну вот. Сказать «козел» — честнее, чем «шотландец».

— Шотландец… — Он улыбнулся.

А Элеанора задумалась об этом новом уровне отношений между ними, которого так хотел Парк. Предельная честность и искренность? Едва ли она сумеет рассказать Парку всю уродливую правду…

Что, если Парк ошибается? Что, если он не сможет принять эту правду? И поймет, что все те вещи, которые он считал таинственными и интригующими, на самом деле просто… унылое уныльство?

Когда Парк стал расспрашивать ее о Рождестве, Элеанора рассказала ему о еде, которую приготовила мама, о фильмах, которые они смотрели, и о том, как Маус подумал, что «Гринч» — это фильм, где будет много злобных криков и воплей.[95]

Она почти ожидала, что он скажет: «Ладно, а теперь давай плохие новости».

Вместо этого Парк рассмеялся.

— Как думаешь, твоя мама нормально бы ко мне отнеслась? — спросил он. — Ну, понимаешь… если бы не твой отчим?

— Не знаю… — сказала Элеанора. Она поймала себя на том, что крепко сжимает серебряный медальон.

Мама Парка попросила его накрыть на стол. Для Элеаноры это было сигналом, что пора уходить. Солнце почти село. Она сбежала по ступенькам, прежде чем Парк успел остановить ее… И едва не влетела в его отца, стоявшего на подъездной дорожке. Он возился со своим фургоном.

— Привет, Элеанора.

— Здрастье, — сказала она, пробегая мимо. Отец Парка и впрямь был чертовски похож на детектива Магнума. Не так-то просто к этому привыкнуть.

— Эй, погоди. Подойди-ка сюда, — сказал он.

Она ощутила какое-то неприятное чувство в животе. Остановилась. И сделала шаг вперед. Только один шажок.

— Слушай, — сказал он, — я уже просто замучился приглашать тебя на ужин.

— Ладно… — неопределенно ответила она.

— Я что хочу сказать… Считай: у тебя есть постоянное приглашение. Просто… добро пожаловать. Хорошо? — Казалось, он смущен, и от этого Элеаноре было неуютно. Гораздо более дискомфортно, чем обычно рядом с ним.

— Ладно… — снова сказала она.

— Слушай, Элеанора… Я знаю твоего отчима.

Это могло означать что угодно, — и все варианты были равно ужасны.

Отец Парка продолжал (одна рука — на фургоне, другой он потирал шею сзади, словно та болела):

— Мы выросли вместе. Я старше Ричи, но это небольшой квартал, и я тоже, случалось, заглядывал в «Рельс».

Солнце садилось слишком быстро — Элеанора не могла толком рассмотреть лицо отца Парка. И все еще не понимала, куда он клонит.

— Я знаю, что твой отчим — сложный человек и жить рядом с ним непросто, — сказал он, подходя ближе. — И… ну… если тебе здесь лучше, чем дома, — тогда проводи время здесь. Нам с Минди так будет спокойнее. Понимаешь?

— Ладно, — сказала она.

— В таком случае: последний раз приглашаю остаться на ужин.

Элеанора улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. И на миг показался гораздо больше похожим на Парка, чем на Тома Селлека.

Элеанора сидит на диване и держит его за руку.

Элеанора расположилась напротив него за кухонным столом и делает уроки.

Элеанора помогает отнести продукты бабушке.

С аппетитом ест все, что мама готовит на ужин, даже всякие гадости вроде печенки или лука.

Они постоянно вместе — но ему этого мало.

Парк до сих пор не нашел возможности обнять Элеанору по-настоящему. И слишком редко выпадает шанс поцеловать ее. Элеанора ни за что не войдет в его комнату вместе с ним.

— Мы могли бы послушать музыку.

— Твоя мама…

— Ей нет дела. И мы оставим дверь открытой.

— Где мы будем сидеть?

— На моей кровати.

— Боже, нет.

— На полу.

— Я не хочу, чтобы твоя мама считала меня развязной.

Парк не был уверен, что мама вообще воспринимает Элеанору как девушку.

Впрочем, Элеанора ей нравилась. Гораздо больше, чем раньше. Как-то мама сказала, что у Элеаноры великолепные манеры.

— Она очень тихая, — сказала мама, словно это было что-то хорошее.

— Она просто нервничает, — объяснил Парк.

— Почему?

— Не знаю. Просто нервничает.

Он знал, что мама по-прежнему терпеть не может ее стиль. Она постоянно оглядывала Элеанору сверху донизу, критически покачивая головой — если думала, что Элеанора этого не видит.

Элеанора же была неизменно вежлива. Даже пыталась вести с ней беседы. Субботним вечером после ужина мама сортировала свои флакончики от «Avon», а Элеанора и Парк играли в карты.

— Давно вы занимаетесь косметологией? — спросила Элеанора, разглядывая бутылочки.

Маме очень нравилось это слово.

— С тех пор, как Джош пошел в школу. Я сдала экзамен по общеобразовательной подготовке, окончила курсы косметологов, получила лицензию, разрешение на работу…

— Ух ты, — сказала Элеанора.

— Я всю жизнь делаю прически, — объяснила мама. Открыла розовую бутылочку с лосьоном и понюхала его. — Еще в детстве подстригала куклам волосы, рисовала им макияж.

— Прямо как моя сестра, — сказала Элеанора. — А у меня никогда ничего такого не получалось.

— Это не так уж трудно. — Мама подняла взгляд. Ее глаза засветились. — Послушай, а у меня идея. Я сделаю тебе прическу. У нас будет вечер нового имиджа.

Элеанора приоткрыла рот. Возможно — уже представила себя со взбитыми волосами и накладными ресницами.

— О, нет, — сказала она. — Я не могу…

— Давай! — настаивала мама. — Будет весело.

— Мам, не надо, — вступил Парк. — Элеанора не любит макияж. Ей это не нужно, — прибавил он.

— Не полный макияж, — отозвалась мама. Она уже щупала волосы Элеаноры. Никакой стрижки. И ничего такого, что нельзя смыть.

Парк умоляюще взглянул на Элеанору. К счастью, она поняла: Парк умоляет, чтобы порадовать маму. А не потому, что ему не по душе ее внешность.

— Никакой стрижки? — уточнила Элеанора.

Мама намотала ее локон на палец.

— В гараже освещение лучше. Пошли.

Мама усадила Элеанору в кресло и повелительно кивнула Парку. К ужасу Элеаноры — к ее великому ужасу — Парк принялся наполнять раковину водой. Потом взял из стопки розовое полотенце, умело обернул его вокруг шеи Элеаноры, аккуратно приподняв волосы, и застегнул на липучку сзади.

— Прости, — прошептал он. — Хочешь, я уйду?

— Нет, — ответила она одними губами, схватив его за рубашку.

Но подумала: «Да». Ее охватило смятение. Она уже не чувствовала кончики собственных пальцев.

Но если Парк уйдет — как знать, возможно, его мама решит сотворить Элеаноре огромную зубчатую челку. Или перманентную завивку. Или то и другое разом. И кто ее удержит?..

Уж точно не Элеанора — что бы тут с ней ни делали. Она была гостьей в этом гараже. Она принимала еду от этой женщины и целовала ее сына — а значит, была не в том положении, чтобы спорить.

Мама отодвинула Парка и откинула голову Элеаноры назад, уложив в раковину.

— Ты каким шампунем пользуешься?

— Не знаю, — сказала Элеанора.

— Как можно этого не знать? — спросила мама, щупая ее волосы. — Очень сухие. Кудрявые волосы обычно сухие, ты в курсе?

Элеанора покачала головой.

— Хм-м, — протянула мама.

Она опустила волосы Элеаноры обратно в воду и велела Парку согреть в микроволновке масло для волос.

Это было невообразимо странно — мама Парка, моющая ей голову. Она стояла у Элеаноры между коленей; кулон в виде ангела свисал, почти касаясь Элеанориных губ. Да ладно! Весь процесс был сплошным безумием. Элеанора не знала, наблюдает ли за ними Парк. Она понадеялась, что нет.

Через несколько минут ее волосы были натерты горячим маслом и обернуты полотенцем так туго, что заболел лоб. Парк сидел напротив, пытаясь улыбаться, но, казалось, ему было так же не по себе, как и ей.

Мама перебирала свои коробочки от «Avon».

— Она точно была где-то тут… Коричный-коричный-коричный… Ага!

Она повернула свой стул к Элеаноре.

— Так. Закрой глаза.

Элеанора смотрела на нее. Мама Парка держала в руке маленький коричневый карандаш.

— Закрой глаза, — повторила она.

— Зачем?

— Не волнуйся. Это смывается.

— Но я не пользуюсь косметикой.

— Почему же?

Может, Элеаноре следовало сказать, что ей не разрешают? Это было бы лучше, чем: «потому что макияж лжет».

— Не знаю, — ответила она, — это просто буду не я.

— Это будешь ты, — сказала мама Парка, глядя на карандаш. — Очень хороший для тебя цвет. Коричный.

— Это помада?

— Нет, подводка для глаз.

К подводке для глаз Элеанора относилась с особенной настороженностью.

— Для чего она?

— Это макияж, — сказала мама немного раздраженно. — Ты станешь красивее.

Что-то коснулось глаза Элеанора. Его будто бы ожгло огнем.

— Мам… — начал Парк.

— Ладно, — сказала мама. — Я тебе покажу.

Она повернулась к Парку. И прежде чем кто-нибудь успел понять, что она задумала, ее большой палец оттянул уголок его глаза.

— Коричный светловат, — пробормотала мама, взяв другой карандаш. — Оникс.

— Мам… — сказал Парк с болью в голосе, но не пошевелился.

Мама села вполоборота, так, чтобы Элеаноре было видно, и ловко провела линию вдоль века Парка.

— Открой. — Он повиновался. — Прекрасно. Закрой.

Она подвела второй глаз. Потом добавила еще одну линию под нижним веком и лизнула палец, чтобы стереть подтек.

— Ну вот. Чудесно. Видишь? — сказала она, откидываясь назад, чтобы Элеанора могла рассмотреть. — Просто. Мило.

Парк не казался милым. Он казался опасным. Как Минг Беспощадный.[98] Или участник «Duran Duran».[99]

— Ты выглядишь как Роберт Смит,[100] — сказала Элеанора. Но… да, — подумала она, — и правда красиво…

Мама вклинилась между ними.

— Так, теперь закрой глаза, — сказала она Элеаноре. — Открой. Хорошо… Закрой снова.

Ощущение такое, что кто-то рисует по твоему глазу карандашом… А потом все закончилось, и мама Парка протерла щеки Элеаноры чем-то прохладным.

— Все очень просто, — сказала мама. — Основа, пудра, подводка, тени, тушь, контурный карандаш, помада, румяна. Восемь шагов, пятнадцать минут.

Мама Парка выглядела очень деловитой, точь-в-точь участница кулинарного телешоу. Она встала за спиной у Элеаноры и размотала полотенце.

Теперь Элеанора могла посмотреть на Парка — и хотела этого, но опасалась, что он посмотрит на нее. Лицо казалось тяжелым и липким. Она, вероятно, выглядела как все эти женщины с журнальных обложек.

Парк подтащил свой стул поближе к ней и стал постукивать кулаком по ее коленке. Секунду спустя Элеанора сообразила, что он вызывает ее на игру «камень-ножницы-бумага».

Они играли и играли. Годился любой предлог, чтобы прикоснуться к нему. И годился любой предлог, чтобы не смотреть на него. Парк смыл подводку с глаз, но по-прежнему выглядел как-то необычно. Хотя Элеанора не смогла бы объяснить, что изменилось.

— Так Парк обычно отвлекает маленьких детей во время стрижки, — сказала мама. — Ты, видимо, кажешься очень испуганной, Элеанора. Не волнуйся. Я же обещала, что не буду ничего стричь.

Парк и Элеанора оба выкинули «ножницы».

Мама втерла половину банки мусса в ее волосы, а потом высушила их феном (о котором Элеанора никогда раньше даже не слышала, но, похоже, это было очень-очень важно).

Если послушать маму Парка, то все, что Элеанора делала со своими волосами — мыла их, расчесывала, вплетала бусины и шелковые цветы — все это она делала неправильно. Ей следовало укладывать волосы, фиксировать прическу и по возможности спать на атласной наволочке.

— Думаю, тебе очень пойдет челка, — сказала мама. — Может, в следующий раз мы попробуем ее сделать.

Следующего раза не будет. Никогда. — Пообещала Элеанора себе и Господу Богу.

— Ну вот, готово. — Мама Парка широко улыбалась. — Выглядит прелестно. Готова взглянуть? — Она повернула Элеанору к зеркалу. — Та-дам!

Элеанора смотрела на свои коленки.

— Ну же, Элеанора, взгляни в зеркало. Это чудесно.

Она не могла заставить себя. Парк и его мама — оба смотрели на нее. А хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Все это было плохой идеей. Ужасной идеей. Элеанора чуть не плакала. Сейчас она устроит истерику, и мама Парка снова ее возненавидит…

— Эй, Минди! — Отец Парка открыл дверь и заглянул в гараж. — Тебя к телефону… Ого! Вы только гляньте! Элеанора, ты выглядишь как танцовщица из «Чистого золота».[101]

— Вот видишь, — сказала мама. — Я же говорила: чудесно. Не смотри в зеркало, пока я не вернусь. Взгляд в зеркало — лучшая часть всего процесса.

Мама поспешила в дом, а Элеанора спрятала лицо в ладонях, стараясь ничего не размазать. Она ощутила руки Парка на своих запястьях.

— Прости, — сказал он. — Я знал, что ты ненавидишь все это, но не думал, что настолько.

— Мне так стыдно.

— Почему?

— Потому что… ты смотришь на меня.

— Я всегда на тебя смотрю.

— Знаю. Прекрати сейчас же.

— Она просто хотела, чтобы ты нашла свой имидж. Это ее конек.

— Я правда выгляжу как танцовщица из «Чистого золота»?

— Нет.

— Боже, — сказала Элеанора. — Так я и выгляжу.

— Да нет же! Посмотри. Просто посмотри.

— Не хочу.

— Посмотри сейчас, — сказал Парк, — пока мама не вернулась.

— Только если ты закроешь глаза.

— Ладно, закрыл.

Элеанора убрала руки от лица и взглянула в зеркало. Оказалось: все не так страшно. Просто потому, что это была не она. Просто потому, что из зеркала смотрел на нее другой человек. Некто с четко очерченными скулами, огромными глазами и влажными губами. Те же кудри, что у нее, только более упругие. И менее взъерошенные.

Как же она ненавидела все это!

— Можно открыть глаза? — спросил Парк.

— Нет!

— Ты плачешь?

— Нет. — Разумеется, она плакала. Сейчас слезы разрушат это ненастоящее лицо, и мама Парка снова ее возненавидит.

Парк открыл глаза и присел на трюмо перед Элеанорой.

— Все так плохо? — спросил он.

— Это не я.

— Это ты.

— Я просто… я выгляжу так, словно играю роль. Так, словно пытаюсь быть кем-то другим.

…Кем-то красивым и привлекательным. Отвратительная роль.

— А мне кажется, волосы и правда отлично выглядят, — сказал Парк.

— Это не мои волосы.

— Это…

— Я не хочу, чтобы твоя мама видела меня расстроенной. Не хочу задеть ее чувства.

— Поцелуй меня.

— Что?!

Он поцеловал ее. Элеанора почувствовала, как опускаются ее плечи и раскручиваются завязавшиеся узлом внутренности. Потом, впрочем, они стали скручиваться в другую сторону. Элеанора отстранилась.

— Ты целуешь меня, потому что я не похожа на себя?

— Ты похожа на себя. Что за глупости?

— Я тебе больше нравлюсь такой? — спросила она. — Если что, имей в виду: я никогда больше не буду так выглядеть.

— Ты выглядишь собой. Разве только мне малость недостает твоих веснушек. — Он потер ее щеку рукавом. — Ну вот.

— А ты выглядишь другим человеком, — сказала она, — хотя у тебя просто остались следы подводки.

— Так я тебе больше нравлюсь?

Она округлила глаза. Ее шея налилась жаром, словно охваченная огнем.

— Ты просто совсем другой. Словно и не ты…

— А ты — это ты. Просто немного громкости прибавлено.

Элеанора снова взглянула в зеркало.

— Штука вот в чем, — сказал Парк. — Думаю, моя мама считает, что именно это и есть естественный вид.

Элеанора рассмеялась.

Открылась дверь.

— О-о! Я же велела вам подождать. Ну как, удивились?

Элеанора кивнула.

— Ты плакала? О, как я могла забыть!

— Простите, я все размазала.

— Ничего ты не размазала, — сказала мама Парка. — Влагостойкая тушь и прочная основа.

— Спасибо, — осторожно сказала Элеанора. — Такая потрясающая разница…

— Я тебе соберу комплект, — сказала мама. — Все равно я редко использую эти цвета… Так, Парк, сядь. Раз уж мы здесь, приведу твои волосы в порядок. Ты такой косматый.

Элеанора сидела перед ним, и они играли в «камень-ножницы-бумага» на его коленке.

Элеанора выглядела другим человеком, и Парк не знал, кто из этих двух нравится ему больше. Возможно, они обе.

Он не мог понять, почему она так расстроилась. Иногда казалось: она нарочно пытается спрятать все то, что в ней есть красивого. Нарочно пытается выглядеть уродливо.

Нечто подобное говорила и его мама. Потому он и не сказал ничего Элеаноре. Считалось ли это неискренностью?..

Он понимал, почему Элеанора так старается отличаться от других. Потому что она и отличалась на самом-то деле. Не боялась быть собой. Или, возможно, боялась стать такой, как все остальные. Было в этом что-то действительно захватывающее. Некое священное безумие. И Парк желал приобщиться к нему.

А теперь ты выбита из колеи? — хотелось ему спросить у Элеаноры…

Парк сказал Элеаноре, что сегодня приходить не стоит. Он понимал, что наказан. Едва вернувшись, Парк смыл макияж и отправился прямиком в свою комнату.

Зашла мама.

— Я наказан? — спросил он.

— Не знаю. Как дела в школе?

Очевидно, она хотела узнать, не пытался ли кто-нибудь макнуть его головой в унитаз.

— Отлично, — сказал Парк.

Были те, кто хихикал над Парком и дразнил его, но это оказалось не так страшно, как он ожидал. Множество ребят сказали, что он круто выглядит.

Мама села на его кровать. Похоже, у нее был тяжелый день. Подводка для губ просвечивала сквозь помаду.

Она смотрела на кучку фигурок — героев «Звездных войн», сложенных на полке над кроватью. Парк не прикасался к ним много лет.

— Парк, — сказала она, — ты хочешь… выглядеть как девушка? Это из-за Элеаноры? Она одевается как мужчина, а ты красишься как женщина?

— Нет, — сказал Парк. — Мне просто нравится.

— Выглядеть девушкой?

— Нет. Выглядеть собой.

— Твой отец…

— Не хочу о нем говорить.

Мама посидела еще минуту, а потом ушла.

Парк не выходил из комнаты, пока Джош не позвал его на ужин. Когда он пришел, отец не поднял взгляда.

— А где Элеанора? — спросил он.

— Я думал, что наказан.

— Ты не наказан, — отозвался отец, созерцая мясной рулет в своей тарелке.

Парк огляделся. Только Джош смотрел на него.

— Хочешь мне что-нибудь сказать? — спросил Парк отца.

Тот откусил еще кусок рулета, тщательно прожевал и проглотил.

— Нет, Парк. Сейчас я просто не могу думать о тех вещах, которые следовало бы тебе сказать.

Парк прав. Они никогда не оставались наедине.

Она подумывала снова улизнуть по-тихому, но риск был слишком велик. К тому же на улице стояла такая холодрыга, что она рисковала начисто отморозить ухо. А это ее мама обязательно заметила бы.

Мама уже приметила тушь на ресницах — даже светло-коричневую. И сказала:

— Изящно. Какой естественный цвет.

— Тина мне дала, — объяснила Элеанора. — Ее мама косметолог.

Если она просто меняла имя «Парк» на «Тина» всякий раз, когда врала, это казалось одной большой ложью, а не тысячью мелких. Прикольно представлять, будто она и в самом деле ходит в гости к Тине. И они красят друг другу ногти, пробуют блеск для губ…

Если мама однажды встретит где-нибудь Тину, это будет катастрофа. Впрочем, маловероятно: мама никогда не разговаривала с соседями. Если ты не родился здесь (и если здесь не жили десять поколений твоей семьи) — ты был чужаком.

Парк всегда говорил, что именно поэтому люди его не трогают, хотя он азиат и вообще странный. Потому что его семья владела этой землей еще в те времена, когда квартал был всего лишь кукурузным полем.

Парк… Элеанора заливалась краской всякий раз, когда думала о нем. Ну да, так было всегда, но теперь это стало просто катастрофой. Он и раньше был крутым и красивым, но с недавних пор стал еще красивее и еще круче.

Даже Дениз и Биби так думали.

— Он выглядит как рок-звезда, — говорила Дениз.

— Как Эль Дебардж,[103] — вторила ей Биби.

Он выглядит как Парк, думала Элеанора, только лучше. Как Парк, которому добавили громкость.

Они никогда не оставались наедине.

В последнее время они неторопливо прогуливались от автобуса до дома Парка, а потом стояли на ступеньках, пока… Ну, потом его мама открывала дверь и звала их в дом: зачем стоять на морозе?

Может, летом будет лучше? Они будут встречаться на улице. Возможно, гулять. Возможно, он наконец-то получит свои водительские права.

Нет. Его отец вообще не разговаривал с ним со дня той стычки.

— Что такое у тебя с отцом? — спросила Элеанора. Она стояла на ступеньку ниже Парка возле входной двери.

— Он на меня злится.

— За что?

— За то, что я не похож на него.

Элеанора озадаченно посмотрела на его.

— Он злится на тебя последние шестнадцать лет?

— Можно и так сказать.

— Но всегда казалось, что вы ладите…

— Нет, — отозвался Парк. — Никогда. То есть мы вроде как стали ладить немного, когда я наконец-то подрался. И еще — когда решил, что мама плохо с тобой обошлась.

— Я в курсе, что не нравлюсь ей. — Элеанора пихнула Парка в плечо.

— Ну, теперь нравишься, — отозвался он. — И потому все вернулось на место: отцу не нравлюсь я.

— Он тебя любит, — сказала Элеанора. Казалось, ей это действительно важно.

Парк покачал головой.

— Только потому, что обязан. Я его разочаровал.

Элеанора коснулась его груди — и тут мама открыла дверь.

— Входите, входите. Холодно же.

— Твои волосы отлично выглядят, Элеанора, — сказала мама Парка.

— Спасибо.

Элеанора не пользовалась диффузором, но использовала кондиционер, который дала ей мама Парка. И еще она разыскала атласную наволочку среди полотенец и белья в шкафу в спальне. Не иначе — знак свыше. Словно сам Господь Бог желал, чтобы Элеанора получше ухаживала за волосами.

Казалось, теперь она и правда гораздо больше нравится маме Парка. Элеанора не позволяла больше делать ей полный макияж, но мама Парка не сдавалась. Она то и дело пробовала на ней новые тени для век или пыталась сотворить что-нибудь с волосами.

— Жаль, что у меня не родилась девочка, — говорила она порой.

Жаль, что у меня нет такой семьи, как эта, думала Элеанора. И лишь изредка чувствовала себя предательницей.

Вечер среды — самое худшее время.

По средам Парк ходил на тхэквондо, а Элеанора после школы возвращалась домой. Принимала ванну и весь вечер пряталась в спальне, читая книжку.

Было слишком холодно, чтобы играть на улице — и дети лезли на стены от скуки. Когда Ричи приходил домой, от него некуда было скрыться.

Бен боялся, что Ричи отправит его в подвал — и сидел в шкафу в спальне, возясь там со своими машинками.

Потом Ричи включал «Майка Хаммера».[104] Тогда мама отправляла в спальню и Мэйси, хотя Ричи уверял, что ей можно остаться.

Мэйси вошла в комнату, недовольная и раздражительная. Она подошла к кровати.

— Можно к тебе?

— Нет.

— Ну пожалуйста…

Их кровать предназначалась для подростков. Небольшая. Элеанора едва помещалась на ней. А девятилетняя Мэйси отнюдь не была невесомой худышкой…

— Ладно, — вздохнула Элеанора.

Она аккуратно подвинулась, словно на тонком льду, и засунула грейпфрутовую коробку себе за спину, в угол.

Мэйси забралась к Элеаноре и уселась на ее подушку.

— Что читаешь?

— «Обитателей холмов».

Мэйси было плевать, что она там читает. Она скрестила руки на груди и наклонилась к Элеаноре.

— Мы знаем, что у тебя есть парень, — прошептала она.

У Элеаноры остановилось сердце.

— Нет у меня никакого парня, — сказала она равнодушно, не задумавшись ни на миг.

— Брось, мы все знаем.

Элеанора глянула на Бена, сидящего в шкафу. Он смотрел на нее безо всякого выражения. Спасибо Ричи — все они были мастерами безучастных лиц. И могли бы составить семейную команду для игры в покер.

— Бобби нам сказала, — продолжала Мэйси. — Ее старшая сестра гуляет с Джошем Шериданом, и Джош говорит, что ты — девушка его брата. Бен сказал, что это неправда, а Бобби смеялась над ним.

Бен и бровью не повел.

— Вы расскажете маме? — спросила Элеанора. Пора было переходить к сути дела.

— Пока не сказали, — ответила Мэйси.

— Но собираетесь? — настаивала Элеанора, борясь с желанием столкнуть Мэйси с кровати.

Если она это сделает — будет скандал.

— Он заставит меня уйти, те же знаешь, — с яростью сказала Элеанора. — Почему, когда я счастлива, всегда случается какое-нибудь дерьмо?

— Мы не скажем, — пробурчал Бен.

— Но это нечестно, — вставила Мэйси, привалившись к стене.

— Что? — сказала Элеанора.

— Нечестно, что ты все время уходишь.

— И чего вы от меня хотите? — спросила Элеанора. Эти оба смотрели на нее отчаянно и почти… почти с надеждой.

Все, что говорилось в этом доме, говорилось с отчаянием. Отчаяние давно стало здесь белым шумом. Но еще была надежда — надежда, которая лезла к ней в сердце маленькими грязными пальчиками…

Она знала, что не права. Будто что-то перегорело в ней. Ей бы следовало быть с ними помягче. Но вместо нежности Элеанора чувствовала лишь равнодушие и злость.

— Я не могу взять вас с собой, — сказала она, — если вы на это намекаете.

— Почему нет? — спросил Бен. — Мы бы поиграли с другими детьми.

— Там нет других детей, — ответила Элеанора, — все не так, как вы думаете.

— Тебе на нас плевать, — сказала Мэйси.

— Не плевать, — прошипела Элеанора. — Я просто… не могу вам помочь.

Открылась дверь, и вошел Маус.

— Бен, Бен, Бен, где моя машинка, Бен? Где моя машинка, Бен? — Он запрыгнул на Бена — безо всякой причины. Маус вечно так запрыгивал, что думалось: обнять он тебя хочет или убить.

Бен попытался оттолкнуть Мауса — так тихо, как только мог. Элеанора кинула в него книгой. Мягкая обложка, боже.

Маус выбежал из комнаты, и Элеанора протянула руку, чтобы захлопнуть дверь. Она могла открыть бельевой шкаф, не вставая с кровати.

— Я не знаю, как вам помочь, — сказала она, чувствуя себя так, словно бросает их одних на глубокой воде. — Я не знаю даже, как помочь себе.

Лицо Мэйси стало жестким.

— Пожалуйста, не рассказывайте, — попросила Элеанора.

Бен и Мэйси обменялись взглядами. Потом Мэйси — с тем же жестким посеревшим лицом — обернулась к Элеаноре.

— Ты позволишь нам брать твои вещи?

— Какие вещи?

— Комиксы, — сказал Бен.

— Они не мои.

— Косметику, — сказала Мэйси.

Видимо, они уже обшарили ее кровать. Грейпфрутовая коробка в эти дни была полна контрабанды — от Парка. Элеанора не сомневалась, что младшие все видели.

— Косметику положишь на место, когда наиграешься, — сказала Элеанора. — А комиксы не мои, Бен. Я взяла их только почитать. Ты должен очень аккуратно с ними обращаться.

— И если тебя застукают, — повернулась она к Мэйси, — мама все это отберет. Особенно косметику. Тогда никто из нас ничего не получит.

Они синхронно кивнули.

— Я тебе позволю брать кое-что из моих вещей, — сказала она Мэйси. — Надо только попросить.

— Врешь, — сказала Мэйси.

И она была права.

Среда — худший из дней.

Они не виделись с Элеанорой. А отец по-прежнему игнорировал его — и за ужином, и на тхэквондо.

Парк спрашивал себя, только ли в косметике все дело. Или карандаш для глаз стал той соломинкой, которая сломала спину верблюда? Все свои шестнадцать лет Парк был странным, слабым и женоподобным, и отец нес это груз на своих широких плечах. Когда же в один прекрасный день Парк накрасился — это и случилось: отец просто-напросто скинул его с плеч.

Отец любит тебя, сказала Элеанора. Да, любит, но какая разница? Отец любил его, потому что был обязан. Так же, как Парк любил Джоша.

Отец даже видеть его не мог.

Парк по-прежнему подкрашивал глаза, собираясь в школу. И смывал подводку, приходя домой. А отец вел себя так, словно Парка вообще здесь нет.

Теперь это только вопрос времени. Если узнали Мэйси и Бен, узнает и мама. Либо дети ей расскажут, либо она найдет что-нибудь сама. Рано или поздно Элеанора где-нибудь проколется… И это будет нечто…

Элеаноре некуда было прятать свои тайны. В коробке, в постели. В доме Парка через квартал.

Она теряла чувство времени, когда была с ним.

Вечером четверга, после ужина, бабушка Парка пришла сделать прическу, и мама исчезла в гараже. Отец возился с водопроводными трубами под раковиной, заменяя утилизатор отходов. Парк пытался рассказать Элеаноре о новой кассете, которую купил. Элвис Костелло.[105] Его красноречие не иссякало.

— Там есть пара песен, которые тебе могут понравиться. Типа баллад. Но остальные все очень быстрые.

— Как панк? — Элеанора сморщила нос. Она была в состоянии выдержать несколько песен «Dead Milkmen»,[106] но за этим исключением терпеть не могла панк-музыку.

«Мне все время кажется, будто они на меня орут, — говорила она, когда Парк пытался добавить панк к ее миксам. — Прекрати орать на меня, Гленн Данциг».[107] — «Это Генри Роллинз».[108] — «Они все на меня орут».

Парк действительно увлекся музыкой «новой волны». Или это был пост-панк? В общем, что-то в этом роде. Он глотал музыкальные группы, как Элеанора — книги.

— Нет, — сказал он. — Элвис Костелло более мелодичный. Мягче. Я тебе перепишу.

— Или просто поставь его мне прямо сейчас.

Парк покачал головой.

— Придется пойти в мою комнату.

— Ладно, — сказала она небрежно.

— Ладно? — переспросил он. — Столько месяцев «нет», а теперь «ладно»?

— Ну а что? Ты всегда говоришь, что твоей маме нет дела.

— Ей нет дела.

— Так в чем проблема?

Парк порывисто поднялся, улыбаясь, и потянул Элеанору за собой. Он притормозил на кухне.

— Мы идем ко мне в комнату слушать музыку.

— Отлично, — отозвался отец из-под раковины. — Смотри, чтобы никто не залетел.

В любом другом случае Элеанора провалилась бы сквозь землю от смущения, но отец Парка умел говорить подобные вещи словно бы между прочим. Элеанора жалела, что он постоянно их игнорирует.

Возможно, мама позволяла Парку приводить девушек к себе комнату, потому что туда можно было заглянуть прямо из гостиной. Или по дороге в ванную и обратно. Но Элеаноре это все равно казалось невероятно интимным.

Она не могла отделаться от мысли, что здесь Парк проводит большую часть времени в горизонтальном положении. Разница — девяносто градусов, но образ Парка, лежащего на кровати, неотступно преследовал ее. А еще он здесь переодевается…

В его комнате сидеть можно было только на кровати. А это — не вариант. Она опустилась на пол между кроватью и стереомагнитофоном. Тут по крайней мере есть возможность вытянуть ноги.

Парк принялся перематывать кассету с Элвисом Костелло. У него были целые стопки кассет, и Элеанора вытащила несколько штук, чтобы посмотреть.

— О!.. — обеспокоенно сказал Парк.

— Что?

— Они разложены в алфавитном порядке.

— Ничего страшного, я знаю алфавит.

— Да. — Он, казалось, смутился. — Прости. Просто когда приходит Кэл, он вечно их перепутывает… Ну вот, это песня, которую я хотел тебе поставить. Слушай.

— Кэл приходит сюда?

— Да, иногда. — Парк сделал погромче. — Уже давно не был.

— Потому что теперь я прихожу…

— Все нормально. Ты мне нравишься гораздо больше.

— Но ты не скучаешь по своим друзьям? — спросила она.

— Ты не слушаешь.

— И ты тоже.

Он нажал паузу, словно не хотел, чтобы песня шла просто фоном.

— Прости. Ты хочешь знать, скучаю ли я по Кэлу? Да мы вместе обедаем почти каждый день.

— И он не против, что ты теперь проводишь все остальное время со мной? И никто из твоих друзей не против?

Парк провел рукой по ее волосам.

— Я же встречаюсь с ними в школе. Не знаю… на самом деле, я не очень-то по ним скучаю. Если честно — я не скучаю ни о ком, кроме тебя.

— С какой стати по мне скучать? Мы же все время вместе.

— Шутишь? Я скучаю по тебе постоянно.

Видимо, Парк умылся, когда пришел домой, но черные следы вокруг глаз не стерлись полностью. И от этого все, что он делал и говорил, казалось гораздо более драматичным.

— Ты с ума сошел, — сказала она.

Парк рассмеялся.

— Знаю.

Ей хотелось сказать ему о Мэйси и Бене. И о том, что их дни, проводимые вместе, видимо, сочтены. Но Парк не поймет. С чего бы ему понять?..

Парк снова включил запись.

— Как называется песня? — спросила она.

— «Элисон».

Парк ставил для нее Элвиса Костелло — и Джо Джексона, и Джонатана Ричмана и «The Modern Lovers».[109]

Элеанора посмеивалась над ним, потому что все песни были нежными, мелодичными: «И чем они тогда вообще отличаются от „Hall & Oates“?»[110] А Парк в ответ угрожал изгнать ее из комнаты.

Заглянула мама. Элеанора и Парк спорили над сотней разбросанных кассетных коробок. Едва мама вышла — Парк наклонился и поцеловал Элеанору. Самый удачный момент, чтобы вас не застали врасплох.

Элеанора сидела довольно далеко, так что Парк положил руку ей на спину и притянул к себе. Он попытался сделать это непринужденно, словно в сотый раз. Так, словно прикосновение к ее телу в новом месте не было для него подобно открытию Северного полюса.

Элеанора придвинулась. Уперлась руками в пол между ними и потянулась к нему. Это обнадеживало — и Парк положил вторую руку ей на талию. А потом оказалось, что он на самом деле держит ее в объятиях — но недостаточно крепко. Парк подался вперед, стоя на коленях, чтобы закрепить результат…

С полдюжины кассетных коробочек разломились под их весом. Элеанора упала назад. Парк упал вперед.

— Прости, — сказала она. — О боже… посмотри, что мы сделали с «Meat is Murder».

Парк сел и осмотрел кассеты. Ему хотелось смахнуть их с пути.

— В основном коробки поломались. Не переживай. — Он принялся собирать куски пластмассы.

— «The Smiths» и «The Smithereens»… — сказала она. — Мы нарушили даже алфавитный порядок.

Парк улыбнулся ей, но Элеанора смотрела в сторону.

— Мне надо идти, — сказала она. — В любом случае, похоже, уже почти восемь.

— О… Ладно. Я тебя провожу.

Она поднялась на ноги — и Парк тоже. Они вышли на улицу и направились вниз по дорожке. У подъездной аллеи возле дома бабушки и деда Элеанора не остановилась.

Мэйси благоухала как Леди «Avon». И была накрашена как вавилонская блудница. Их действительно могли застукать в любой момент. Что там говорится про карточный домик? Боже-ж-ты-мой.

А Элеанора даже мысли не имела, как будет выкручиваться. Потому что все, о чем она вообще могла думать, — это руки Парка на ее талии, на спине, на животе. И все это, очевидно, в новинку для него: едва ли он когда-нибудь трогал нечто подобное.

Все в семье Парка были достаточно худыми, чтобы участвовать в рекламе «Special К».[111] В том числе его бабушка. Элеанора же могла появиться разве что в той сцене, где актриса демонстрирует лишний жирок, стискивая живот пальцами — а потом смотрит в камеру с таким видом, словно наступает конец света.

На самом деле даже для этой сцены ей пришлось бы сбросить вес. Лишний жирок — и еще лишний жирок, и опять лишний жирок — равномерно располагался по всему телу Элеаноры. Не исключено, что его можно было отыскать даже на лбу.

Держаться за руки — это прекрасно. Ее руки были еще ничего. И поцелуи казались вполне приемлемыми, потому что полные губы — это неплохо. И кроме того, потому что Парк всегда закрывал глаза. Но на теле Элеаноры приемлемых мест не было. Нигде — от шеи и до коленок — не было ничего, хоть с натяжкой напоминающего фигуру.

Когда Парк притронулся к ее талии, Элеанора втянула живот и выпрямилась. Что и привело к недавним жертвам и разрушениям… И теперь Элеанора чувствовала себя Годзиллой.

Но даже Годзилла не был жирным, он был просто очень большим.

И самое ужасное: Элеаноре хотелось, чтобы Парк снова к ней притронулся. Чтобы он трогал ее постоянно. Даже если он в конце концов решит, что Элеаноры слишком много. И она слишком похожа на моржа, чтобы оставаться его девушкой. Вот так-то. Она чувствовала себя одной из тех собак, что попробовали человеческой крови и не могут прекратить кусаться.

Морж, ощутивший вкус человеческой крови…

Парк настаивал, чтобы Элеанора проверяла свои учебники на предмет новых надписей. Особенно после уроков физкультуры.

— Потому что, если виновата Тина, — сказал Парк (и можно было понять, что он до сих пор в это не верит), — тебе нужно рассказать кому-нибудь.

— Кому?

Они сидели в его комнате, прислонившись к кровати и пытаясь делать вид, что Парк не обнимает ее — впервые с тех пор, как она раздавила его кассеты. Он и не обнимал, строго говоря, — лишь касался слегка.

— Например, миссис Данн, — сказал он. — Ты ей нравишься.

— Допустим, я рассказываю миссис Данн и показываю ей ту гадость, которую Тина коряво написала на моем учебнике. И миссис Данн спрашивает: «Почему ты решила, что это сделала Тина?» Она будет сомневаться — так же, как и ты. Хотя в ее случае и не было сложной романтической истории…

— Вообще не было никакой романтической истории, — сказал Парк.

— Ты с ней целовался?

Элеанора не собиралась задавать этот вопрос. Уж точно — не вслух. Но она столько раз задавала его у себя в голове, что слова вырвались сами.

— С миссис Данн? Нет. Но мы обнимались.

— Ты знаешь, о чем я… Ты ее целовал?

Наверняка целовал. И наверняка этим дело не кончилось. Тина была такой крохотной… Парк без труда мог обвить ее руками и сцепить пальцы за ее спиной.

— Я не хочу это обсуждать, — сказал он.

— Потому что целовал.

— Не имеет значения.

— Имеет-имеет. Твой первый поцелуй, так?

— Да, — сказал он. — И это одна из причин, почему он не считается. Он был вроде как… экспериментальный.

— А другие причины?

— Это была Тина. Мне было двенадцать. И до того мне вообще не нравились девчонки.

— Но ты запомнишь его навсегда, — сказала она. — Свой первый поцелуй.

— Я помню лишь то, что это не имеет значения.

Элеаноре хотелось закрыть тему. Благоразумие отчаянно кричало в ее голове: «Закрой тему!»

— Но, — сказала она, — как ты мог ее поцеловать?

— Мне было двенадцать.

— Она кошмарная.

— Ей тоже было двенадцать.

— Но… как ты мог целовать ее, а потом целовать меня?

— Я тогда вообще не знал о твоем существовании. — Рука Парка неожиданно легла — прочно и уверенно — на талию Элеаноры. Он прижался к ее боку, и она выпрямилась, инстинктивно пытаясь сделаться тоньше.

— Между нами нет ничего общего, — сказала она. — Как же вышло, что мы нравимся тебе обе? Ты ударился головой и у тебя изменились вкусы?

Парк обнял ее и второй рукой.

— Пожалуйста, послушай меня. Там ничего не было. Это не имеет значения.

— Имеет, — прошептала Элеанора. Теперь, когда его руки обвивали ее, между ними почти не осталось пустого пространства. — Потому что ты первый, кого я поцеловала. И это важно.

Парк прижался лбом к ее лбу.

— Никто, кроме тебя, не считается, — сказал он. — Я даже представить не могу, что будет потом.

Она качнула головой.

— Не надо.

— Что?

— Не говори о «потом».

— Я просто имел в виду… Я хотел бы быть и последним человеком, который тебя целовал… Хм-м, прозвучало как-то не очень. Будто я о смерти или о чем-то таком. На самом деле я хотел сказать: ты — именно то, что нужно. Нужно мне.

— Не надо. — Ей не нравилось то, что он говорил. Ей хотелось, чтобы он отодвинулся. Но не слишком далеко.

— Элеанора…

— Не хочу думать о «потом».

— Я о том и говорю. Может, и не будет никакого «потом».

— Разумеется, будет. — Она уперлась руками ему в грудь — так, чтобы при желании его можно было отодвинуть. — То есть… Боже. Разумеется, будет. Не похоже, чтобы мы собирались пожениться, Парк.

— Не прямо сейчас.

— Стоп.

— Да я ничего пока не предлагаю, — сказал он. — Я просто хочу сказать… Я люблю тебя. И не могу представить, что это прекратится.

Она покачала головой.

— Но тебе двенадцать.

— Мне шестнадцать, — сказал он. — Боно было пятнадцать, когда он встретил свою жену, а Роберту Смиту — четырнадцать.

— Ромео, милый мой Ромео…

— Это не то, Элеанора, и не прикидывайся, будто не понимаешь. — Руки Парка крепко сжимали ее. Шутливые нотки исчезли. — Нет причин думать, что мы разлюбим друг друга. И есть масса причин верить, что не разлюбим.

Я никогда не говорила, что люблю тебя, подумала Элеанора.

И даже после того, как Парк поцеловал ее, она не убрала своих рук от его груди.

Парк рано отправился спать. Мама засыпала его вопросами об Элеаноре.

— Где она? Она придет позже? Вы поссорились?

Всякий раз, когда мама произносила имя Элеаноры, Парк чувствовал, что у него начинают пылать щеки.

— Я уверена: что-то не так, — сказала мама за ужином. — Вы поругались? Расстались?

— Нет. Я думаю, она приболела и поехала домой. Ее не было в автобусе.

— У меня теперь тоже есть девчонка, — заявил Джош. — Можно, она будет приходить?

— Никаких девчонок, — сказала мама. — Мал еще.

— Мне почти тринадцать!

— Конечно, — сказал отец, — твоя девушка может прийти. Но придется отказаться от игровой приставки.

— Что? — Джош был поражен. — Почему?

— Потому что я так сказал, — откликнулся отец. — Сделка.

— Нет! Так не пойдет. Разве Парк отказался от приставки?

— Ну да. Тебя ведь это устраивает, Парк?

— Вполне.

Не ахти какая беседа, но сказано отцом Парку было больше, чем за последние недели. Возможно, с того дня, как отец увидел Парка с накрашенными глазами, он подбивал соседей собраться вокруг дома с факелами и вилами. Но почти никого это не волновало. Даже бабушку и деда. Бабушка заявила, что Парк выглядит как Рудольф Валентино. А еще Парк однажды слышал, как дед говорит отцу: «Ты же был в Корее. Должен знать, как там выглядят дети».

— Я пошел спать, — сказал Парк, поднимаясь из-за стола. — Что-то плохо себя чувствую.

— Так если Парк больше не играет с приставкой, можно я ее возьму к себе в комнату? — спросил Джош.

— Парк может играть с приставкой, когда захочет, — отозвался отец.

— Вот черт, — сказал Джош. — То, что вы делаете, ребята, это просто нечестно.

На следующий день его семья собиралась на лодочную выставку. Потом предполагался обед в городе и затем, может быть, поездка в торговый центр. Прошла вечность, прежде чем Парк съел свой завтрак и принял душ.

— Давай, Парк, — едко сказал отец, — одевайся и наводи красоту.

Можно подумать, он будет красить глаза ради выставки лодок.

— Давай, — сказала мама, проверяя помаду у зеркала в прихожей, — ты же знаешь: твой отец ненавидит толпы.

— Я обязан идти?

— А ты не хочешь? — Она взбила волосы.

— Да нет, хочу… — Он не хотел. — Но вдруг Элеанора придет? Нам с ней надо бы поговорить.

— Что-то не так. Ты уверен, что вы не поругались?

— Нет, не поругались. Я просто… беспокоюсь о ней. И даже позвонить не могу. Ты же знаешь: у нее нет телефона.

Мама отвернулась от зеркала.

— Ладно, — сказала она, — оставайся. Но пропылесосишь полы, ладно? И убери эту кучу черной одежды в своей комнате.

— Спасибо, — сказал Парк. И обнял ее.

— Парк! Минди! — Отец стоял в дверях. — Пошли уже.

— Парк останется дома, — сказала мама. — А мы идем.

Отец послал ему острый взгляд, но не стал возражать.

Родители Парка почти никогда не ссорились, а если это случалось, то всегда из-за него или Джоша.

Родители спорили в спальне — больше часа. А когда настало время воскресного ужина, мама вышла и велела мальчикам идти без них.

— Скажите бабушке: у меня разболелась голова.

— Что ты натворил? — спросил Джош у Парка, пока они шли через лужайку.

— Ничего. Это ты что натворил?

— Ничего. Это из-за тебя. Когда я ходил в ванную, слышал, как мама назвала твое имя.

Парк, однако, не мог припомнить за собой никакого преступления. Ничего — с того времени, как он накрасил глаза. Та история с макияжем еще не закончилась, но мало-помалу сходила на нет. Может, родители догадались насчет вчерашнего?.. Но даже если так — Парк не делал ничего запретного. Мама не обсуждала с ним подобные вещи. А отец никогда не говорил ничего больше, нежели: «Гляди, чтобы никто от тебя не залетел». И это было в пятом классе, когда он рассказал Парку о сексе. В то же время он рассказал и Джошу — что несколько обидело Парка.

В любом случае, они с Элеанорой зашли не так уж далеко. Он не прикасался к ней нигде в тех местах, которые стыдно показать по телевизору — как бы сильно ему этого ни хотелось.

Теперь Парк жалел об этом. Возможно, пройдут месяцы, прежде чем снова выпадет шанс остаться с ней наедине.

В понедельник утром перед началом уроков Элеанора зашла к миссис Данн, и та выдала ей новый кодовый замок. Ярко-розового цвета.

— Я поговорила с некоторыми девочками в твоем классе, — сказала миссис Данн, — но они все «включили дурочку». Ничего, мы докопаемся до истины. Обещаю.

Какая там истина, подумала Элеанора. Всего лишь Тина.

— Все нормально, — сказала она миссис Данн, — это не важно.

Нынче утром Тина наблюдала, как Элеанора входит в автобус. Она облизывала язычком верхнюю губу, словно в предвкушении. Будто ожидала, что Элеанора закатит истерику. Или, может, хотела посмотреть, носит ли Элеанора «сортирную одежду». Но Парк был наготове и быстро затащил Элеанору на сиденье — а оттуда нетрудно игнорировать и Тину, и всех остальных.

Парк сегодня выглядел просто отпадно. Вместо обычной жуткой черной футболки с музыкальной группой он надел зеленую с надписью «Поцелуй меня — я ирландец».

Парк сходил с Элеанорой в кабинет завуча. А потом сказал ей, что, если и сегодня кто-нибудь украдет ее одежду, нужно просто немедленно найти его.

Никто ничего не украл.

Биби и Дениз уже прослышали, что случилось, — от кого-то из другого класса. Иными словами, вся школа в курсе.

Дениз и Биби сказали, что больше не оставят Элеанору одну. «Мачо Начос» идут нафиг.

— Эти мымры должны знать, что у тебя есть друзья, — сказала Дениз.

— Угумс, — согласилась Биби.

В понедельник днем, когда Парк и Элеанора вышли из автобуса, они увидели маму Парка. Она ждала в импале и, заметив их, опустила стекло.

— Привет, Элеанора. Прости, но Парку надо уехать. Увидитесь завтра, ладно?

— Конечно, — сказала Элеанора.

Она посмотрела на Парка, а он стиснул ее пальцы на прощание.

И сел в машину.

— Поехали, поехали, — сказала мама. — Что ты вечно копаешься? Вот, — она протянула ему брошюру. Правила дорожного движения штата Небраска. — Тестовое задание в конце, — сказала она, — пристегнись.

— Куда мы едем?

— Получать права, глупышка.

— А папа знает?

Мама завела мотор и тронулась с места.

— Знает. Но ты не обязан обсуждать с ним это. Понимаешь? Теперь это наше дело — мое и твое. Посмотри пока на тест. Ничего сложного. Я прошла с первой попытки.

Парк заглянул в конец книжки и просмотрел практические задания. Он знал все правила с пятнадцати лет — когда получил ученические права.

— Папа разозлится на меня? — спросил он.

— Чье это дело теперь, повтори-ка.

— Наше.

— Твое и мое.

Парк прошел тест с первого раза. И даже сумел выполнить на импале параллельную парковку, а это — все равно что делать параллельную парковку на Звездном Разрушителе.[118] Мама вытерла ему веки бумажной салфеткой, прежде чем делать фотографию на права. И позволила вести машину по дороге домой.

— Если мы не скажем папе, — спросил Парк, — получается, я никогда не смогу водить? — Ему хотелось отвезти куда-нибудь Элеанору. Все равно куда.

— Я работаю над этим, — сказала мама. — А пока у тебя есть права, если они понадобятся. На экстренный случай.

Не слишком утешительно. Парк прожил шестнадцать лет без экстренной необходимости сесть за руль.

Следующим утром в автобусе Элеанора спросила, что там за большой секрет был у него вчера — и Парк протянул ей новенькие права.

— Ишь ты! — воскликнула она. — Только глянь на это! Посмотри на себя.

Она никак не хотела отдавать права.

— У меня нет ни одной твоей фотографии.

— Я тебе подарю.

— Правда? Честно?

— Отдам одну из своих школьных фоток. У мамы их куча.

— И напиши что-нибудь на обороте.

— Например, что?

— Например: «Привет, Элеанора. Не пропадай. Оставайся всегда такой же лапочкой. С братской любовью, Парк».

— Но я не хочу «братской» любви. И ты не лапочка.

— Я лапочка, — возмущенно сказала она и протянула ему права.

— Нет… Ты — это множество хороших вещей, — сказал Парк, забирая их. — Но не лапочка.

— И здесь ты сообщишь мне, что я уродина, а я скажу, что, видимо, именно поэтому тебе и нравлюсь. Поскольку это мы уже проходили. А вдобавок я — Хан Соло.

— Я напишу: «Элеаноре. Я люблю тебя. Парк».

— Боже, нет. Мама же может увидеть.

Парк отдал ей свою школьную фотографию. Она была сделана в октябре, и сейчас Парк выглядел уже совсем иначе. Гораздо старше. В конечном итоге Элеанора велела ему не писать ничего на обороте — от греха подальше. После ужина (картофельные шарики в горшочке) они сидели в его комнате и рассматривали старые фотографии Парка, между тем улучая моменты, чтобы поцеловаться. Увидев детское фото Парка, Элеанора поняла, что ей хочется поцеловать его еще больше. Вульгарно — ну и что? До тех пор пока она не рвется целовать настоящих младенцев, не о чем волноваться.

А потом Парк попросил ее фотографию, и Элеанора с некоторым облегчением осознала, что у нее нет ни одной.

— Тогда сделаем, — сказал он.

— Э-э… Ладно.

— Круто! Принесу мамин фотоаппарат.

— Прямо сейчас?

— Почему нет?

Она не нашлась, что ответить.

Мама Парка пришла в восторг. Кажется, надвигалось событие «Новый имидж, часть вторая». Слава богу, Парк пресек идею на корню, слава богу:

— Мам, я хочу фото, которое будет похоже на Элеанору.

Мама предложила сделать их совместное фото, и тут Парк не возражал. Он с готовностью обнял Элеанору.

— А не можем мы подождать? — спросила она. — До каникул или какого-нибудь запоминающегося события?

— Я хочу запомнить сегодняшний вечер, — заявил Парк.

Временами он вел себя как полный дебил.

Вечер среды оказался не самым худшим.

Парк ушел на тхэквондо, и все же он по-прежнему был у Элеаноры. Память о нем. Повсюду. Во всех местах, где он прикасался к ней, она чувствовала себя неприкосновенной. Во всех местах, где он трогал ее, она чувствовала себя защищенной.

Ричи задержался на работе допоздна, так что мама сделала на ужин пиццу «Totino’s Party». Видимо, в «Food 4 Less» была распродажа, потому что холодильник оказался забит ею.

Они ели и смотрели «Путь на небеса».[120] Потом Элеанора и Мэйси устроились на полу в гостиной и пытались научить Мауса играть в ладушки. Безнадежно. Он мог запомнить слова либо ритм, но не то и другое одновременно. Это привело Мэйси в ярость.

— Сначала! — то и дело повторяла она.

— Иди к нам, Бен, — сказала Элеанора, — вчетвером проще.

— О господи, Маус, сперва правая рука. Правая! Сначала.

Ладушки, ладушки…

— Маус!

— Что-то я не в настроении готовить ужин, — сказала мама.

Они были втроем — Парк, его мама и Элеанора. Сидели на диване и смотрели «Колесо фортуны». Отец уехал на охоту и должен был появиться лишь поздно ночью, а Джош свалил к друзьям.

— Я могу разогреть пиццу, — сказал Парк.

— Или съездим в пиццерию, — откликнулась мама.

Парк покосился на Элеанору; он не знал, разрешается ли ей это. Она сделала большие глаза и пожала плечами.

— Да, — сказал Парк, ухмыляясь. — Поехали в пиццерию.

— Если честно, мне лень, — заявила мама. — Но вы с Элеанорой съездите.

— Хочешь, чтобы я сел за руль?

— Конечно, — сказала мама. — А что, боишься?

Дожили. Теперь собственная мать называет его трусишкой.

— Нет. Я поведу. Хочешь пиццу? Мы можем тебе купить.

— Да нет, я не очень голодная, — сказала мама. — А вы давайте. Поужинайте. Сходите в кино или еще куда.

Элеанора и Парк разом уставились на нее.

— Ты уверена? — спросил Парк.

— Ну да. В кои-то веки весь дом будет мой.

Мама сидела дома целыми днями, но Парк решил не спорить. Они с Элеанорой встали с дивана. Осторожно. Словно ожидая, что мама скажет: «С первым апреля!» — пусть с первого апреля и прошло две недели.

— Ключи на вешалке, — сказала она. — Передай мой кошелек.

Мама достала двадцать долларов, потом еще десять.

— Спасибо, — сказал Парк, все еще не веря. — Так мы пойдем?..

— Пока нет. — Мама посмотрела на одежду Элеаноры и нахмурилась. — Элеаноре нельзя идти в таком виде.

Если бы они носили одинаковый размер, мама, пожалуй, тут же засунула бы Элеанору в мини-юбку из вареной джинсы.

— Но я всегда в таком виде, — возразила Элеанора. На ней были армейские штаны — чуть великоватые — и мужская рубашка с коротким рукавом поверх лиловой водолазки. Парк считал, что она выглядит отлично. В самом деле: он полагал, что она восхитительна. Но если он это скажет, Элеанора его засмеет.

— Давай я хотя бы уложу тебе волосы, — сказала мама. Она утащила Элеанору в ванную и принялась вынимать «невидимки» из ее волос.

Парк встал в дверном проеме, наблюдая за процессом.

— Мне не по себе, когда ты на это смотришь, — сказала Элеанора.

— Чего я тут еще не видел?

— Парк, возможно, поможет мне сделать прическу тебе на свадьбу, — сказала мама.

Элеанора и Парк разом уставились в пол.

— Я подожду в гостиной, — сказал Парк.

Через несколько минут все было готово. Волосы выглядели идеально; каждый завиток — произведение искусства. Губы — розовые и блестящие. Парк был уверен, что у них вкус земляники…

— Ну вот, — сказала мама, — теперь идите. Развлекайтесь.

Подойдя к импале, Парк открыл для Элеаноры дверцу.

— Я сама способна открыть дверь! — заявила она. И пока Парк обходил машину, она нагнулась и открыла дверь для него.

— Куда поедем?

— Не знаю. — Она сползала вниз по своему креслу. — Давай просто уедем из квартала? У меня такое чувство, что я лезу через Берлинскую стену.

— О… — сказал Парк. — Да. — Он завел машину и покосился на Элеанору. — Пригнись ниже. Твои волосы светятся в темноте.

— Спасибо.

— Ты знаешь, о чем я.

Он поехал на запад. На востоке не было ничего, кроме реки.

— Не езди к «Рельсу», — сказала она.

— Куда?

— Поверни здесь.

— Ладно…

Парк посмотрел на нее. Элеанора скорчилась на полу. Он рассмеялся.

— Не смешно.

— Вообще-то смешно. Ты сидишь на полу, а я веду машину только потому, что отца нет в городе.

— Твой папа хочет, чтобы ты водил. Все, что тебе нужно — это научиться водить механику.

— Я уже умею.

— Тогда в чем проблема?

— Во мне, — сказал он, чувствуя раздражение. — Эй, мы уже выехали из квартала. Можешь ты теперь сесть нормально?

— Я сяду, когда доедем до 24-й улицы.

Возле 24-й улицы Элеанора села в кресло, но молчала до 42-й.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Не знаю. — Парк и правда не знал. Он имел представление, как доехать до школы и до центра города. Но и только. — А куда ты хочешь?

— Не знаю, — сказала она.

Ей хотелось поехать к Источнику Вдохновения. Но он, насколько она знала, существовал лишь в «Счастливых днях».[121]

И не может же она сказать Парку: «Эй, куда вы, ребята, ездите, когда хотите ото всех смыться и устроить свиданку?» Что он о ней подумает? И что, если он знает ответ?..

Элеанора очень старалась не показывать, как ее восхищают водительские навыки Парка, но всякий раз, когда он перестраивался в другой ряд или проверял зеркало заднего вида, ее охватывал почти экстатический восторг. Он мог с тем же успехом закурить сигарету или заказать скотч: он казался ей сейчас таким взрослым…

Элеанора не имела и ученических прав. Даже ее маме не позволялось водить машину, так что о правах Элеаноры можно было и не заикаться.

— Нам обязательно ехать куда-нибудь? — спросила она.

— Ну, куда-то да придется поехать, — отозвался Парк.

— Но мы непременно должны что-нибудь делать?

— В каком смысле?

— Можно просто поехать куда-нибудь, чтобы побыть вместе? Куда люди ездят, чтобы побыть вместе. Необязательно даже выходить из машины.

Парк покосился на нее, потом оглянулся назад, нервно осмотрев дорогу.

— Ладно, — сказал он, — ладно. Тогда давай… — Он заехал в парковочный лот и развернулся. — Поедем в центр.

Они вышли из машины. В центре Парк хотел показать Элеаноре «Drastic Plastic», и «Antiquarium», и все прочие музыкальные магазинчики. И она никогда не была в Олд-Маркет — единственном квартале Омахи, где было на что посмотреть.

По центру болтались компании ребят. Многие из них выглядели экзотичнее, чем Элеанора. Парк отвез ее в свою любимую пиццерию. А потом в свое любимое кафе-мороженое. И в любимый магазин комиксов.

Парк делал вид, что у них настоящее свидание — пока не вспомнил, что так оно и есть на самом деле.

Парк весь вечер держал ее руку, словно был ее парнем.

Потому что он и есть твой парень, балбеска, повторяла она себе.

Этот факт вызывал явное неудовольствие у девушки, работавшей в музыкальном магазинчике. У нее было по восемь дырок в каждом ухе, и она, несомненно, полагала, что Парк — клевый чувак, высший сорт. Она уставилась на Элеанору с видом: «Ты это серьезно, подруга?» А Элеанора вернула ей взгляд вида: «Точняк».

Они прогулялись по всем улицам в торговом районе, а потом пошли в парк. Элеанора даже не знала, что он существует. И не думала, что жить в Омахе может быть так круто. И, по мнению Элеаноры, все это сделал Парк. Мир вокруг него изменялся, становясь чудесным местом.

В итоге они очутились в Центральном парке (версия Омахи). Элеанора никогда прежде тут не бывала. И пусть было мокро, грязно и холодно — она то и дело твердила, как здесь прекрасно.

— О, гляди, — сказала она, — лебеди!

— Я думаю, это гуси.

— Ладно, но это самые красивые гуси, каких я видела.

Они сели на одну из парковых скамеек и смотрели на гусей, расположившихся на берегу искусственного озерца. Парк обнял Элеанору за плечи, и она привалилась к нему.

— Давай и дальше так делать? — сказал он.

— Что?

— Приезжать сюда.

— Ладно, — отозвалась Элеанора. Она не сказала, что сперва ему придется научиться водить механику. За что Парк был ей очень благодарен.

— И мы можем вместе пойти на выпускной, — прибавил он.

— Что? — Элеанора приподняла голову.

— Школьный выпускной. Ну, знаешь, выпускной бал.

— Я знаю, что такое выпускной. Но зачем нам туда идти?

Затем, что Парку хотелось увидеть Элеанору в красивом платье. Затем, что он хотел помочь маме уложить волосы Элеаноры…

— Затем, что это выпускной.

— И это тупо.

— С чего ты взяла?

— Потому что тема такова: «Я хочу знать, что такое любовь».

— Не такая плохая песня.

— С ума сошел? Это же «Foreigner».[122]

Парк пожал плечами и распрямил один из ее локонов.

— Я знаю, что выпускные балы довольно тупые, — сказал он. — Но потом нельзя вернуться назад и повторить. У тебя только один шанс.

— На самом деле три.

— Ладно. Пойдешь на выпускной бал со мной в следующем году?

Элеанора рассмеялась.

— Да, — сказала она, — а как же! На следующий год. У моих друзей — мышек и птичек будет куча времени, чтобы соорудить мне платье. Сто пудов. Да. Давай пойдем.

— Ты думаешь, это невозможно, — сказал он. — А вот увидишь. Или я тоже никуда не поеду.

— По крайней мере до тех пор, пока не научишься водить механику.

Временами она была такой язвой!

Выпускной. Точно. Он ведь будет.

Сколько потребуется уловок, чтобы проскользнуть мимо матери!.. Сама мысль об этом потрясала воображение.

Однако теперь, когда Парк пригласил ее, Элеаноре казалось, что все может получиться. Она скажет маме, что идет с Тиной (старая добрая Тина). А собираться можно дома у Парка. Его маме это понравится. Вот только как быть с платьем?..

Бывают ли выпускные платья ее размера? Или придется покупать его в отделе, где затариваются матери невест? И еще нужно будет ограбить банк. Кроме шуток. Даже если сто долларов свалятся с неба, Элеанора ни за что не потратит их на такую ерунду, как выпускное платье.

Она купит новые кроссовки. Или приличное белье. Или магнитофон.

На самом деле она, вероятно, просто отдаст их маме.

Выпускной бал. Эх!

Согласившись пойти с ним на выпускной в следующем году, Элеанора согласилась также отдать ему первый танец и сопровождать его на вечеринке по поводу вручения премии Американской киноакадемии и на всех прочих и любых балах, куда он только получит приглашение.

Она так ржала, что гуси разорались.

— Давай-давай, гогочи, — сказала Элеанора. — Думаешь, можешь напугать меня своим прекрасным лебединым видом? Обломись, я не из таких девчонок.

— К счастью для меня, — пробормотал Парк.

— Почему к счастью?

— Не бери в голову. — Парк уже жалел, что сказал это. Он пытался выглядеть остроумным и самодовольным. Но вовсе не стремился обсуждать, как так вышло, что он понравился Элеаноре.

Элеанора спокойно взглянула на него.

— Из-за тебя эта гусыня считает меня пустоголовой дурочкой.

— Я думаю, это гусак, разве нет? — отозвался он. — Самец же называется гусак?

— Точно. Гусак. Ему идет. Милый мальчик… Итак, почему это такое счастье для тебя?

— Потому что, — сказал он — так, словно оба слова причиняли боль.

— Потому что почему?

— А может, это мое дело?

— Я думала, что могу спросить тебя о чем угодно. Так потому что почему?

— Из-за моей прекрасной внешности стопроцентного американца. — Парк провел рукой по волосам, созерцая грязь под ногами.

— Ты намекаешь, что плохо выглядишь?

— Я не хочу это обсуждать. — Парк потер шею сзади. — Может, поговорим о выпускном?

— Напрашиваешься на комплименты? Хочешь услышать, какой ты классный?

— Да нет, — сказал он. — Я говорю вещи, которые в общем-то очевидны.

— Ничего не очевидно. — Элеанора повернулась на скамейке, сев лицом к Парку, и потянула его за руку.

— Никто не считает азиатских парней классными, — наконец сказал Парк, отведя взгляд. — Не здесь, по крайней мере. В Азии, я уверен, у них все в порядке.

— Это неправда, — возразила Элеанора. — Посмотри только на своих родителей.

— Азиатские девушки — другое дело. Белые парни считают их экзотичными.

— Но…

— Ты пытаешься спорить с суперклассным азиатским парнем. Можешь доказать, что я неправ? Полагаю, нет. Я думаю об этом всю свою жизнь.

Элеанора скрестила руки на груди. Парк уставился на озеро.

— А как насчет того старого фильма? — сказала она. — Про парня-каратиста…

— Ты имеешь в виду «Кунг-фу»?

— Ну да.

— Тот актер был белым. А его герой был монахом.

— А как насчет…

— Да нету ничего, — сказал Парк. — Возьмем «МЭШ».[123] Дело происходит в Корее, и врачи иногда западают на корейских девушек, так? А вот медсестры не тратят свои выходные на то, чтобы сбежать в Сеул и пофлиртовать с корейцами. Азиатские девушки экзотичные, а парни — похожи на девушек.

Гусак все еще орал на них. Парк взял горсть тающего снега и, не целясь, швырнул в сторону гуся. Парк по-прежнему не осмеливался взглянуть на Элеанору.

— Ладно, а причем тут я? — сказала она.

— При том, что ты со мной.

— Слушай… — Она взяла его за подбородок и заставила повернуть к ней голову. — Я не… Я вообще не понимаю, что это значит — то, что ты кореец.

— Кроме очевидного?

— Да, — сказала она, — именно. Кроме очевидного.

А потом поцеловала его. Парку нравилось, когда Элеанора целовала его первой.

— Я смотрю на тебя, — сказала она, наклонившись ближе, — и не знаю, почему ты кажешься таким классным. Потому ли, что ты кореец или нет, но уж точно не вопреки этому. Я просто считаю тебя классным. И клевым. И отличным. Просто думаю: какой же Парк все-таки классный.

Парку нравилось, когда Элеанора произносила его имя.

— Может, мне и правда нравятся корейские парни? — продолжала она. — Точно не знаю.

— В таком случае хорошо, что я единственный корейский парень в Омахе, — отозвался он.

— И хорошо, что я не зацикливаюсь на этой ерунде.

Было холодно и, похоже, поздно — Парк не носил часов.

Он встал и помог Элеаноре подняться. Держась за руки, они побрели через парк к машине.

— Я даже не знаю, что значит быть корейцем… — сказал он.

— Ну, а я не знаю, что значит быть датчанкой и шотландкой, — ответила она. — Это важно?

— Думаю, да. Потому что это первый признак, по которому люди меня оценивают. Самое главное.

— Послушай-ка. Самое главное — то, что ты классный. И обалденный.

Парк ничуть не возражал против слова «обалденный».

Они оставили машину в дальнем конце Олд-Маркета. К тому времени как они вернулись, парковочный лот оказался почти пуст. Элеанора снова почувствовала нервозность и азарт. Возможно, все дело было в машине.

Снаружи импала не выглядела вульгарно — не то что какой-нибудь устланный коврами лимузин или типа того, но внутри… тут совсем другая история. Переднее сиденье было размером с кровать Элеаноры, а от заднего веяло романами Эрики Йонг;[124] оно словно предвкушало то, что может произойти.

Парк открыл для нее дверь и обежал машину, чтобы залезть внутрь.

— Не так поздно, как я думал, — сказал он, взглянув на часы на приборной панели. Половина девятого.

— Да… — ответила она. И положила руку на сиденье между ними. Она попыталась сделать это словно бы между прочим, но намек вышел вполне прозрачным.

Ладонь Парка легла поверх ее руки.

Такой уж это был вечер. Всякий раз, когда Элеанора косилась на Парка, она ловила его взгляд. Стоило ей подумать, не поцеловать ли его — он закрывал глаза.

«Теперь он читает мои мысли», — думала Элеанора.

— Хочешь есть? — спросил он.

— Нет.

— Ладно.

Он убрал руку и вставил ключ в зажигание. Элеанора ухватила его за рукав прежде, чем он успел завести мотор.

Парк выронил ключи и — единым движением — повернулся к ней и сгреб в объятия. Именно так. Сгреб. Он всегда оказывался сильнее, чем ожидала Элеанора.

Если бы кто-нибудь взглянул на них сейчас — а это было нетрудно при отсутствии тонированных стекол, — он решил бы, что Элеанора и Парк занимаются подобными вещами постоянно. И не поверил бы, что они делали это только однажды.

Но на сей раз все было иначе.

На сей раз они двигались вперед не маленькими осторожными шажками, точно в игре «Мама, можно?».[125] И не начали с поцелуев. Делать все по порядку было слишком долго. Элеанора задрала рубашку Парка и залезла к нему на колени. А Парк все сильнее прижимал ее к себе, хотя ближе уже было некуда.

Элеанора была зажата между Парком и рулем, и когда он сунул руку ей под рубашку, она спиной нажала на гудок. Оба подскочили, и Парк нечаянно укусил Элеанору за язык.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала она, радуясь, что Парк не отдернул руку. Язык, кажется, не кровоточил. — А ты?

— Да…

Он тяжело дышал, и это было чудесно.

«Я сделала это с ним», — подумала она.

— А тебе не кажется… — начал Парк.

— Что?

Возможно, он полагал, что им следует остановиться.

«Нет, — подумала она. — Нет, не кажется. Не кажется, Парк».

— Тебе не кажется, что тут немного тесновато? Может, переберемся на заднее сиденье?..

Элеанора вывернулась из объятий Парка и скользнула на заднее сидение. Боже, оно было огромным. Просто гигантским.

Миг спустя Парк оказался сверху.

Элеанора лежала под ним, и это было потрясающе. Гораздо лучше, чем ожидал Парк. А ожидал он, что это будет словно рай, плюс нирвана, плюс та сцена из «Вилли Вонки», где Чарли начинает летать. Парк тяжело дышал, ему не хватало воздуха.

Неужели Элеаноре так же хорошо, как ему? Это казалось невозможным… но взгляните только на ее лицо. Она выглядела, словно девушка из клипа Принца.[126] Если Элеанора чувствует то же, что и он, смогут ли они когда-нибудь остановиться?..

Парк стянул с нее рубашку.

— Брюс Ли, — прошептала Элеанора.

— Что? — К чему это она? Руки Парка похолодели.

— Суперклассный азиатский парень. Брюс Ли.

— О!.. — Парк засмеялся. Он ничего не мог с собой поделать. — Ладно. Я организую тебе Брюса Ли.

Элеанора выгнула спину, а Парк закрыл глаза. Он никогда не сможет насытиться ею.

Фургон Ричи стоял на подъездной аллее, но свет в доме не горел. Слава богу. Элеанора не сомневалась: что-нибудь да выдаст ее. Ее волосы. Ее рубашка. Ее губы. Казалось, она излучает радиацию.

Они с Парком некоторое время посидели в аллее, на переднем сиденье. Держась за руки, чувствуя себя оглушенными. Не сказать, чтобы они зашли слишком далеко, нет. Но продвинулись гораздо дальше, чем собирались. Элеанора никогда и не думала, что в ее жизни будет любовная сцена, списанная с книжки Джуди Блум.

Парк, похоже, тоже чувствовал себя странно. Он прослушал аж две песни Бон Джови, даже не притронувшись к радио. Элеанора оставила засос на плече Парка, но сейчас его не было видно.

Во всем виновата мама.

Если 6 Элеаноре разрешали общаться с парнями, то, оказавшись на заднем сиденье машины, ей не казалось бы, что она впервые совершает хоум-ран.[127] И она бы не чувствовала себя так, словно это — ее единственный подход к бите. И не использовала бы идиотские бейсбольные метафоры.

Хоум-ран не получился, в любом случае. Они застряли на второй базе. По крайней мере, она так думала, что на второй. У нее были противоречивые сведения о базах. И все же…

Это было прекрасно.

Настолько прекрасно, что Элеанора не знала, выживут ли они с Парком, если не сделают этого снова.

— Мне надо идти, — сказала она Парку, просидев рядом с ним в машине с полчаса. — В такое время я обычно уже дома.

Он кивнул, но не поднял взгляд. И не выпустил ее руку.

— Ладно, — сказал Парк. — У нас… все в порядке, да?

И вот теперь посмотрел на нее. Его волосы падали на глаза. Он выглядел… взволнованным.

— О… Да. Я просто…

Она помедлила.

Парк закрыл глаза и покачал головой, словно колеблясь.

— Я… просто… На самом деле, я просто не хочу прощаться с тобой, Элеанора. Никогда.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на нее. Может, это все же третья база?..

Она сглотнула.

— Тебе и не нужно со мной прощаться навсегда. Только на сегодня.

Парк улыбнулся и поднял бровь. Хотела бы Элеанора уметь так же.

— На сегодня… — сказал он, — но не навеки?

Ее глаза расширились. Может, она заразилась от Парка и теперь тоже несет всякую чушь. Хорошо, что в аллее было слишком темно: Парк не увидит, как она покраснела.

— Пока, — сказала она, кивнув ему. — Увидимся завтра. — Элеанора открыла дверцу импалы. Дверь, казалось, весила целую тонну. Элеанора замерла и посмотрела на Парка. — Но у нас все хорошо, верно?

— У нас все отлично. — Он потянулся и поцеловал ее в щеку. — Я буду тебя ждать.

Элеанора прикинула свои возможности.

1.

«хочешь меня крошка?»

Как он смотрит на меня…

Как он ждет удачного момента…

Нет, секс тут ни при чем. Он просто хочет превратить мою жизнь в ад. Разрушить все. Чтобы ничего не осталось.

Он поджидает меня.

Следит за мной.

Он всегда где-то поблизости. Когда я ем. Когда я читаю. Когда я причесываюсь.

Ты просто не видишь.

Потому что я притворяюсь, что ничего этого нет.

Элеанора отвела пряди волос с лица и сжала их в кулаке. Словно это помогало собраться с мыслями.

— Я должна уехать, — сказала она.

Теперь она рассуждала более осмысленно. И смотрела на Парка, а не сквозь него. И все же казалось: кто-то перевернул мир с ног на голову и трясет его.

— Может, тебе завтра поговорить с мамой? — спросил он. — Утром все часто выглядит иначе.

— Ты же видел, что он написал на моих учебниках, — сказала она спокойно. — Думаешь, я могу там остаться?

— Я… я просто не хочу, чтобы ты уезжала. Куда ты поедешь? К отцу?

— Нет, я ему не нужна.

— Но если ты объяснишь…

— Я ему не нужна.

— Но тогда… куда?

— Не знаю. — Она глубоко вдохнула и расправила плечи. — Дядя приглашал меня пожить у него летом. Может, он позволит мне приехать в Сент-Пол пораньше?..

— Сент-Пол? В Миннесоте?

Она кивнула.

— Но… — Парк посмотрел в глаза Элеаноре.

Она уронила руки на стол.

— Я знаю, — прорыдала она, подавшись вперед. — Я знаю…

В трейлере не было места, чтобы пододвинуть к ней табурет. Так что Парк просто опустился на колени и стянул Элеанору на пыльный линолеум.

— Когда ты уезжаешь? — спросил он. Убрал ее волосы с лица и откинул назад.

— Сегодня. Я не могу вернуться домой.

— Но как доберешься до Сент-Пола? Ты звонила дяде?

— Нет. Не знаю. Думаю, сяду на автобус.

Элеанора собиралась ехать автостопом.

Она дойдет до шоссе на границе штатов, а потом поднимет большой палец, тормозя микроавтобусы и минивэны. Семейные машины. Если ее не изнасилуют и не убьют и не продадут в рабство, в районе Де-Мойна она позвонит дяде. Он приедет за ней — хотя бы затем, чтобы вернуть домой.

— Тебя не пустят в автобус одну, — сказал Парк.

— Есть план получше?

— Я тебя отвезу.

— На автовокзал?

— В Миннесоту.

— Парк, твои родители ни за что не позволят…

— Поэтому я не буду спрашивать.

— Отец тебя убьет.

— Нет, просто накажет.

— На всю жизнь.

— Думаешь, мне сейчас есть до этого дело? — Он взял ее лицо в ладони. — Ты думаешь, мне сейчас важно что-то кроме тебя?..

Парк сказал, что вернется, когда отец приедет домой и родители уснут.

— Это ненадолго. Не включай свет. И вообще ничего не включай. Хорошо?

— Угу.

— И присмотри за импалой.

— Ладно.

Он никогда еще не был так серьезен. По крайней мере с тех пор, как надрал Стиву задницу. Или, может, с того первого дня в автобусе, когда велел ей сесть. В тот день, подумала Элеанора, он в первый — и последний — раз выругался.

Парк задержался в дверях и тронул ее за подбородок.

— Будь осторожна. Пожалуйста, — сказал он. И ушел.

Элеанора снова села за стол. Из окна, через кружевную занавеску, было видно подъездную аллею у дома Парка. Внезапно навалилась усталость. Ей хотелось положить голову на стол. Было уже за полночь; должно быть, пройдет несколько часов, прежде чем Парк вернется.

Стоит ли стыдиться того, что она втягивает Парка во все это? Нет, ей не было стыдно. Парк прав: самое худшее, что с ним может случиться (если не брать в расчет какую-нибудь жуткую аварию), — его накажут. Но сидеть наказанным в собственном доме — цветочки по сравнению с тем, что станется с ней, если ее поймают.

Нужно ли оставить записку?

Вызовет ли мама полицию? И все ли в порядке с мамой? И со всеми остальными? Может, перед уходом стоило проверить, дышат ли вообще дети?

Не исключено, что дядя не позволит ей остаться, узнав, что Элеанора сбежала из дома…

Боже… Начав подробно обдумывать план, Элеанора поняла, что он разваливается на части. Но было поздно отступать. Самое важное сейчас — бежать. Самое лучшее место сейчас — как можно дальше отсюда.

Она убежит — а потом придумает, что делать.

Или нет.

Возможно, она убежит, а потом — просто остановится.

До сих пор Элеанора никогда не думала о самоубийстве. Но часто размышляла о том, чтобы остановиться. Просто бежать — до тех пор, пока больше не сможешь. Или спрыгнуть откуда-нибудь — где так высоко, что внизу вообще нет дна.

Ищет ли ее Ричи?

Мэйси и Бен расскажут ему о Парке — если еще не рассказали. Не потому, что они любят Ричи (хотя иногда казалось, что это так), а потому что он приручил их. Вспомнить хотя бы тот первый день дома, когда она увидела Мэйси на коленях у Ричи.

Вот херня. Просто… херня.

Нужно вернуться к Мэйси.

Нужно вернуться к ним всем: спасти их и спрятать. Но главное — Мэйси. Мэйси убежит вместе с ней, не задумавшись ни на миг.

…А дядя Джофф отправит их обеих прямиком домой.

Мама непременно вызовет полицию, если Мэйси исчезнет. Нет, нельзя. Если Элеанора похитит Мэйси, все станет только хуже.

Будь она героиней книги… Ну, вроде «Детей из товарного вагона»[130] — она бы попыталась. Будь она как Дайси Тиллерман, она нашла бы способ.

Она бы вела себя благородно и смело. И что-нибудь придумала бы.

Но Элеанора не была такой. Ни смелой, ни благородной. Она просто пыталась пробиться сквозь ночь.

Он тихо вошел в дом через заднюю дверь. Ее никогда не запирали.

В комнате родителей еще слышался телевизор. Парк пошел прямо в ванную и принял душ. Казалось, один его запах может навлечь на него беду.

— Парк? — окликнула мама, когда он вышел из ванной.

— Я тут, — отозвался он. — Иду спать.

Он похоронил грязную одежду на дне корзины для белья и вытащил из ящика для носков все оставшиеся деньги, подаренные на день рождения и Рождество. Шестьдесят долларов. Возможно, этого хватит на бензин… Возможно. Он не был уверен.

Если они доберутся до Сент-Пола, дядя Элеаноры поможет им. Она не знала, позволит ли дядя остаться, но сказала, что он нормальный мужик. А его жена — член «корпуса мира».

Парк написал записку:

«Мама и папа. Элеаноре нужна моя помощь. Я позвоню вам завтра утром и вернусь через пару дней. Я знаю, что у меня будут большие проблемы, но это экстренный случай, и я должен помочь. Парк».

Мама всегда клала ключи в одно и то же место — на маленькую тарелочку в форме ключа, с надписью «ключи». В прихожей.

Парк намеревался взять ключи и выскользнуть через кухню — самая дальняя дверь от комнаты родителей.

Отец вернулся домой около половины второго. Парк слышал, как он ходит по кухне. Потом отец зашел в ванную. Открылась дверь в родительскую комнату, звук телевизора стал громче.

Парк лег на кровать и закрыл глаза. Он не боялся уснуть. Образ Элеаноры мерцал под закрытыми веками.

Такая красивая. Такая спокойная… Нет, не совсем. Не спокойная, скорее — умиротворенная. Словно ей было удобнее без своей брони, чем в ней. Словно она была счастлива выбраться из нее…

А потом он открыл глаза — и вспомнил, как она выглядела в трейлере. Напряженная. Отчаявшаяся. Поблекшая.

Ей больше не было до него дела…

Парк дождался, когда все затихнет. Потом подождал еще двадцать минут. А после — схватил свой рюкзак и вышел из комнаты, точно следуя продуманному плану.

Он остановился возле кухонной двери. Отец оставил на столе свою новую охотничью винтовку… Видимо, собирался утром почистить ее. С минуту Парк размышлял, не прихватить ли ее с собой, но не придумал, зачем она может понадобиться. Едва ли они столкнутся с Ричи, убегая из города. К счастью.

Парк открыл дверь и собрался выйти наружу, когда послышался голос отца.

— Парк?

Бежать? Но отец, вероятно, поймал бы его. Отец не уставал повторять, в какой он отличной форме.

— Куда это ты собрался?

— Я… должен помочь Элеаноре.

— В два часа ночи?

— Она уезжает.

— И ты вместе с ней?

— Нет. Я просто хотел отвезти ее к дяде.

— И где живет этот дядя?

— В Миннесоте.

— Вот срань господня. Парк, — сказал отец уже в полный голос, — ты серьезно?

— Пап… — умоляюще сказал Парк, делая шаг к нему. — Ей надо уехать. Ее отчим… Он…

— Он посмел ее тронуть? Если так, мы звоним в полицию.

— Он пишет ей послания.

— Какие послания?

Парк потер лоб. Ему не хотелось вспоминать эти надписи.

— Мерзкие.

— Она не сказала матери?

— Ее мама… Она не может ничего сделать. Я думаю, он ее бьет.

— Вот же мудила. — Отец глянул на ружье. Потом на Парка. Потер подбородок. — Так ты везешь ее к дяде. А он ее примет?

— Элеанора думает, что да.

— Не самый лучший план, Парк.

— Знаю…

Отец вздохнул и почесал шею.

— Но, видимо, — сказал он, — единственный из возможных.

Парк вскинул голову.

— Позвони, когда будешь на месте, — негромко сказал отец. — Отсюда прямое шоссе до Де-Мойна. У тебя есть карта?

— Куплю на бензоколонке.

— Если устанешь, остановись в зоне отдыха. И ничего никому не говори без необходимости. Деньги есть?

— Шестьдесят долларов.

— Вот… — Отец залез в банку из-под печенья и вытащил горсть двадцаток. — Если это не сработает, с ее дядей, не вези Элеанору домой. Вези прямо сюда, и мы подумаем, что делать.

— Ладно… Спасибо, пап.

— Не благодари пока. У меня есть условие.

Больше никакого макияжа, подумал Парк.

— Ты возьмешь фургон, — сказал отец.

— Ты как, в порядке?

Она кивнула и залезла в машину.

— Сиди пока на полу, — сказал Парк.

Элеанора выбралась из фургона, а Парк отошел на кукурузное поле, чтобы отлить. Стыдно, конечно. Но лучше, чем намочить штаны.

Когда он вернулся, Элеанора сидела на капоте, чуть наклонившись вперед. Красивая и грозная, как носовая фигура корабля.

Он забрался на капот и сел рядом с ней.

— Привет.

— Привет.

Парк прижался ней и едва не заплакал от облегчения, когда она положила голову ему на плечо.

— Ты правда в это веришь? — спросила она.

— Во что?

— Что… у нас еще будет возможность. Когда-нибудь.

— Да.

— Не важно, как пойдет, — резко бросила она, — но домой я не вернусь.

— Знаю.

Она замолчала.

— Все неважно, — сказал Парк, — я люблю тебя.

Она обвила руками его талию, а он обнял ее за плечи.

— Я просто не могу поверить, что жизнь дала нас друг другу, а теперь забирает назад.

— А я могу, — откликнулась она. — Жизнь — та еще стерва.

Парк прижал Элеанору к себе, уткнувшись лицом ей в шею.

— Но это зависит от нас, — тихо сказал он. — Мы можем бороться, чтобы не потерять друг друга.

Весь остаток пути Элеанора сидела рядом с Парком. И плевать, что тут не было ремня безопасности, а рычаг переключения передач торчал между ног. Это все равно было гораздо безопаснее, чем кататься в исудзу Ричи.

Они остановились в придорожном кафе. Парк купил вишневую колу и вяленую говядину. И позвонил родителям. Элеанора никак не могла поверить, что они разрешили ему уехать вот так.

— Папа разрешил, — объяснил он. — А мама, я думаю, в шоке.

— От моей мамы ничего не слышно? Или… от кого-нибудь еще?

— Нет. Во всяком случае, родители не говорили.

Парк спросил, не хочет ли она позвонить дяде. Она не хотела.

— Я воняю как Стивов гараж, — сказала Элеанора. — Дядя решит, что я наркоманка.

Парк рассмеялся.

— А еще ты облила пивом рубашку. Возможно, он решит, что ты всего лишь пьяница.

Элеанора обозрела свою рубашку. На ней было кровавое пятно: она ободрала руку о кровать. На плече засохла какая-то грязная корка. Возможно, сопли — от всех этих плачей.

— Вот, — сказал Парк. Он снял свою толстовку, а потом футболку. И протянул ее Элеаноре. Зеленую футболку с надписью «Prefab Sprout».[131]

— Я не могу это взять, — сказала она, глядя, как он натягивает толстовку на голое тело. — Она же совсем новая. И не факт, что вообще на меня налезет.

— Потом вернешь, если захочешь.

— Закрой глаза, — велела она.

Парк повиновался.

На парковке больше никого не было. Элеанора сгорбилась и надела футболку Парка. Потом стянула свою — грязную. Так она переодевалась на уроках физкультуры. Его футболка облегала ее почти так же плотно, как спортивный костюм, но пахла чистотой… и Парком.

— Ладно, сойдет, — сказала она.

Он снова взглянул на нее — и улыбнулся.

— Можешь не возвращать.

Он занервничал за рулем, когда они оказались в городе. Водить в Сент-Поле — не то же, что в Омахе.

Элеанора читала карту. Впрочем, быстро выяснилось, что до сих пор она никогда не пользовалась картами — нигде, кроме уроков географии. Поэтому они то и дело сворачивали не туда.

— Извини, — говорила Элеанора.

— Ничего, — отвечал Парк, радуясь, что Элеанора сидит рядом с ним. — Я никуда не тороплюсь.

Она коснулась ладонью его бедра.

— Я тут подумала…

— Да?

— Не входи в дом, когда мы приедем.

Парк мельком взглянул на нее, но тут же отвернулся, боясь снова пропустить поворот.

— Почему? — сказал он. — Нет, так не пойдет. А что, если они не позволят тебе остаться?

— Тогда им придется придумать, как отправить меня домой. Я буду их проблемой. Может, дадут больше времени, чтобы рассказать им обо всем.

— Но… я не против, чтобы ты оставалась моей проблемой.

— Давай будем разумны, Парк. Если ты быстро уедешь, сможешь попасть домой до темноты.

— Но если я быстро уеду… — прошептал он. — Я слишком быстро уеду.

— В любом случае, нам придется попрощаться, — сказала она. — Так ли важно, будет это сейчас, или через несколько часов, или завтра утром?

— Ты шутишь? — Парк посмотрел на нее, надеясь, что пропустил поворот. — Да, ты шутишь.

— Давай будем разумны, — сказала она. А потом закусила губу. Ей придется справиться с этим. Усилием воли.

Она уже узнавала знакомые места. Серо-белые дощатые дома в зеленых дворах. Семья Элеаноры приезжала сюда на Пасху — через год после ухода отца. Дядя и его жена были атеистами, но путешествие оказалось забавным.

У них не было детей. Вероятно, сознательное решение. Должно быть, они знали, что миленькие детишки вырастают в ужасных проблемных подростков.

Но дядя Джофф пригласил ее сюда…

Он хотел, чтобы она приехала. По крайней мере, на несколько месяцев. Может, и не придется рассказывать ему все прямо сейчас. Может, он просто решит, что она приехала пораньше.

— Это здесь? — спросил Парк.

Он остановился перед серо-голубым домом с ивой на переднем дворе.

— Да. — Элеанора узнала дом. Узнала дядину вольво на подъездной аллее.

Парк нажал на газ.

— Куда ты?

— Никуда. Просто прокатимся вокруг квартала.

Он объехал вокруг квартала.

Вот и все. Парк остановил машину недалеко от дома ее дяди. Так, чтобы дом был виден из окна. Элеанора не могла отвести от него взгляд.

Нужно попрощаться с ним. Сейчас. А она не знала, как.

— Ты помнишь мой номер?

— 867–5309.

— Офигеть!

— Чего тут фигеть? Я никогда не забуду твой номер.

— Позвони, как только сможешь, ладно? Сегодня. За счет абонента. И дай мне номер твоего дяди. Или, если он не захочет, чтобы ты звонила, пришли мне номер в письме. Ты ведь напишешь?

— Он может сплавить меня домой.

— Нет. — Парк выпустил рычаг и взял ее за руку. — Ты туда не вернешься. Если дядя отправит тебя домой, приходи ко мне. Мои родители помогут с этим разобраться. Папа уже сказал, что они помогут.

Элеанора медленно кивнула.

— Но дядя не отправит тебя домой, — сказал Парк. — Он поможет… — Она снова кивнула. — И он не станет возражать, если иногда тебе позвонит межгород.

Она молчала.

— Эй, — сказал Парк, взяв ее за подбородок. — Элеанора?..

Дурацкий азиатский парень.

Дурацкий прекрасный азиатский парень.

Слава богу, что сейчас она не могла выдавить ни слова. Иначе — не было бы конца мелодраматическому мусору, который вывалился бы из нее.

Стоило бы поблагодарить Парка за спасение ее жизни. И речь не только о вчера — он спасал ее каждый день, с тех самых пор, как они встретились. Глупая, слабая девчонка! Если ты не можешь спасти собственную жизнь, стоит ли вообще спасаться?..

Не бывает прекрасных принцев, твердила она себе.

И нет такой штуки, как счастье на веки вечные.

Она посмотрела на Парка. В его золотисто-зеленые глаза.

Ты спас мне жизнь, думала она. Не навсегда. И, возможно, это плохо кончится. Может, это только вопрос времени. Но ты спас мне жизнь, и теперь я твоя. Вся я, без остатка, принадлежу тебе. Навсегда.

— Я не знаю, как попрощаться, — сказала она.

Он отвел волосы с ее лица. Никогда еще она не казалась ему такой красивой.

— Тогда не прощайся.

— Но мне надо идти…

— Так иди, — сказал он, взяв ее щеки в ладони. — Но не прощайся. Мы не расстаемся.

Она с сомнением глянула на него и покачала головой.

— Все так нелепо…

— Да? Но ты побудешь со мной еще пять минут?

— Люди часто говорят: «Мы не прощаемся». Но на самом деле они просто боятся признать правду. Мы не увидимся завтра, Парк. Я вообще не знаю, когда мы увидимся. И надо сказать что-то другое… А не просто: «мы не прощаемся».

— Я не боюсь своих чувств, — сказал он.

— Ты — может, и нет, — ответила она едва слышно. — А я боюсь.

— Ты, — сказал он, обнимая ее и обещая себе, что это не в последний раз, — самый отважный человек, которого я знаю.

Элеанора снова покачала головой, словно пытаясь стряхнуть слезы.

— Просто поцелуй меня на прощание, — прошептала она.

Только на сегодня, подумал он. Не навсегда.

Можно подумать, что, если прижать кого-то к себе, вы никогда не расстанетесь… Можно подумать, что, если держать достаточно крепко, чувство останется, когда он оторвется от вас…

Всякий раз, когда Элеанора отрывалась от Парка, чувство потери было невыносимо.

Она вылезла из фургона.

Она не верила, что сможет стоять, не прикасаясь к Парку. Она прикипела к нему. И теперь оставляла здесь часть себя.

Парк вышел следом за ней, но Элеанора остановила его.

— Нет. Останься.

Она с беспокойством смотрела на дядин дом.

— Все будет хорошо, — сказал Парк.

Она кивнула.

— Обязательно.

— Потому что я люблю тебя.

Она рассмеялась.

— Поэтому?

— Именно поэтому.

— До свидания, — сказала она. — До свидания, Парк.

— До свидания, Элеанора. Ну, ты знаешь, до вечера. Когда ты мне позвонишь.

— Что, если их нет дома? Что тогда?

— Вот было бы счастье.

— Болван, — прошептала она, силясь выдавить улыбку.

А потом вылезла из фургона и захлопнула дверь.

— Я люблю тебя, — сказал он одними губами. Впрочем, может быть, он сказал это вслух. Но Элеанора уже не могла его услышать.

Он больше не ездил на автобусе. Мама отдала ему импалу, когда отец купил ей новый таурус.

Он больше не ездил на автобусе, потому что теперь оба кресла принадлежали только ему.

Впрочем, и импала была полна воспоминаниями.

Иногда по утрам, приезжая в школу пораньше, Парк сидел в парковочном лоте, опустив голову на руль. А все то, что осталось от Элеаноры, витало вокруг. И он чувствовал, что задыхается…

В школе было не лучше.

Ее не было в раздевалке. И на английском. Мистер Стезман сказал, без Элеаноры нет смысла читать «Макбета» по ролям. «Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей!» — продекламировал он.

Она больше не приходила на ужин. И не прижималась к нему теплым боком, когда он смотрел телевизор.

Вечера большей частью Парк проводил лежа на кровати. Просто потому, что это было единственным местом, где не осталось ее отпечатка.

Он лежал на кровати и никогда не включал стерео.

Она больше не ездила на автобусе. Дядя сам отвозил ее в школу. Он убедил ее пойти туда, хотя до конца учебного года осталось всего четыре недели и все уже готовились к экзаменам.

В новой школе не было азиатов. Даже чернокожих не было.

Когда дядя собрался в Омаху, Элеанора сказала, что не поедет. Он провел там три дня, а когда вернулся — привез черную дорожную сумку с ее вещами. К тому времени у Элеаноры уже была новая одежда. И новая книжная полка. И магнитофон. И упаковка из шести пустых кассет.

Элеанора не позвонила в первый вечер.

Она и не обещала, что позвонит, — как понял теперь Парк. И не обещала, что напишет. Парку казалось, что это само собой разумеется. Что она непременно проявится…

Когда Элеанора вышла из фургона, Парк ждал перед домом дяди.

Был уговор, что он уедет, как только ей откроют дверь, как только станет ясно, что дома кто-то есть. Но он не мог уехать вот так.

Он увидел, как женщина, открывшая дверь, крепко обняла Элеанору и утащила ее в дом. Он подождал еще — просто на случай, если Элеанора передумает. И решит, что ему все же можно войти.

Но дверь больше не открылась. Парк помнил свое обещание — и уехал. Чем скорее я окажусь дома, думал он, тем скорее услышу ее.

Из первого же придорожного кафе он послал Элеаноре открытку. «Добро пожаловать в Миннесоту, край тысячи озер».

Письма. Открытки. Бандероли, гремевшие так, словно были наполнены аудиокассетами. Ничего не вскрыто. Ничего не прочитано.

«Дорогой Парк», — написала она на чистом листе почтовой бумаги.

«Дорогой Парк»… Элеанора пыталась объяснить, но любые объяснения разваливались на части. Правду очень сложно написать. То, что она чувствовала к Парку, было слишком горячим, чтобы это трогать.

«Прости меня», — писала она и зачеркивала.

«Я просто…» — начинала она снова — и отшвыривала наполовину написанные письма. И бросала нераспечатанные конверты в нижний ящик стола.

Дорогой Парк, шептала она, уткнувшись лбом в шкаф, просто остановись.

Отец сказал, что Парку надо найти подработку на лето — чтобы вернуть деньги за бензин.

Никто из них больше не заговаривал о том, что Парк куда-то там уезжал. Или о черной подводке для глаз.

Он выглядел достаточно мрачным, чтобы получить место в «Drastic Plastic». У девушки, принимавшей его на работу, было по два ряда дырок в каждом ухе.

Мама перестала забирать почту. Парк знал почему. Она ненавидела раз за разом говорить Парку, что для него ничего нет. Парк забирал почту сам — каждый вечер, приходя домой с работы.

Теперь у него был неограниченный доступ к музыке в стиле панк-рок.

— Я из-за тебя собственных мыслей не слышу, — сказал отец, после того, как три вечера подряд заходил в комнату Парка, чтобы выключить стерео.

«Пф-ф!» — сказала бы на это Элеанора.

Он больше не пытался вернуть ее.

Она возвращалась сама, когда ей того хотелось — в снах, видениях и мимолетных «дежа вю».

Скажем, он ехал на работу — и замечал рыжеволосую девушку на углу. И на один краткий невероятный миг мог поклясться, что это она.

Или он просыпался в темноте, уверенный, что она ждет его на улице. Уверенный, что нужен ей.

Но Парк не мог позвать ее. Иногда он не мог вспомнить, как она выглядит, даже если разглядывал ее фото. Может, он смотрел на нее слишком часто?..

Он больше не пытался вернуть ее.

Так почему же он продолжал приходить сюда? К этому гадкому маленькому дому…

Элеанора не пошла с ним на выпускной бал.

Пошла Кошка.

Кошка — девушка с работы. Тонкая и темноволосая. У нее были голубые глаза, похожие на мятные леденцы. Когда Парк брал Кошку за руку, создавалось впечатление, что он держит за руку манекен. Он поцеловал ее. В ночь после выпускного он уснул, не раздеваясь — в брюках и футболке с «Fugazi».[134]

Следующим утром он проснулся, когда что-то светлое упало ему на грудь. Парк открыл глаза. Над ним стоял отец.

— Почта, — сказал он почти нежно.

Парк прижал руку к сердцу.

Элеанора не прислала письма.

Это была открытка. «Привет из края тысячи озер» — говорилось на лицевой стороне. Парк перевернул открытку и узнал небрежный почерк Элеаноры. В голове зазвучали слова песен.

Он сел. И улыбнулся. Что-то тяжелое вылетело из груди.

Элеанора не прислала письма, это была открытка.

Длиной в три слова.

«ХТС», «Skinny Puppy», «Misfits» — американские рок-группы, популярные в 1980-х годах. — Здесь и далее примеч. пер.

«Как ни крути — проиграешь» (Every Which Way But Loose) — комедийный боевик с Клинтом Иствудом, где товарищем главного героя является орангутанг — драчун и задира.

Нефилимы — в Библии: гиганты, исполины.

Речь идет о мультсериале «Элвин и бурундуки», где Элеанора — имя одного из бурундуков.

Эмили Дикинсон — американская поэтесса второй половины XIX века.

Начало стихотворения Эмили Дикинсон «Голод», цит. в пер. В. Савина.

Маус (mouse) — мышь, мышонок.

«Гарп» («Мир глазами Гарпа») — семейная сага и жесткий роман Джона Ирвинга о жестокой стороне современной жизни, ставший американским бестселлером; «Обитатели холмов» — приключенческий роман-сказка британского писателя Ричарда Адамса; «История любви» и ее продолжение «История Оливера» — романы Эрика Сигала; «Маленькие женщины» (о жизни четырех сестер-подростков в Америке эпохи Гражданской войны), «Маленькие мужчины» и «Ребята Джо» — трилогия Луизы Олкотт.

Клуб, раз в месяц рассылающий своим членам какой-нибудь фрукт.

Речь идет об англосаксонской эпической поэме «Беовульф», названной по имени главного героя.

Джин Уайлдер — исполнитель заглавной роли в фильме «Вилли Вонка и шоколадная фабрика» (1971).

«Вилладж-Инн» — сеть ресторанов быстрого питания в США.

Строчка из стихотворения «Неизбранный путь» Роберта Фроста, цит. в пер. М. Джумагазиева.

Шел Сильверстайн — американский поэт, автор песен и детских книг.

«Разбитая мечта» — стихотворение Лэнгстона Хьюза.

Добок — форма для занятий тхэквондо.

Husker (хескер) — житель штата Небраска (жарг.). «Husker Du» — американская рок-группа из Сент-Пола, штат Миннесота, образованная в 1979 году гитаристом Бобом Моулдом.

«Я люблю Люси» — популярный американский комедийный телесериал 1950-х годов.

Поль Баньян — гигантский дровосек, персонаж американского фольклора.

«Маленький мир» — аттракцион в Диснейленде, где поют и танцуют куклы разных стран мира.

Huevos у frijoles (исп.) — яичница с фасолью.

Речь идет о стихотворении Роберта Геррика «Одежда Юлии».

Барни Раббл — персонаж мультсериала «Флинтстоуны».

«Апокалипсис сегодня» (Apocalypse Now) — культовый фильм Фрэнсиса Копполы, в основе которого тема войны во Вьетнаме.

Эдуард Эстли Каммингс — американский поэт первой половины XX века.

«Куклы-капустики» (Cabbage Patch Kids) — популярная серия мягких кукол.

Джина Грей — супергероиня Вселенной «Marvel Comics».

Алан Мур — писатель, автор ряда комиксов, в том числе «Хранителей».

Дон Блут — американский мультипликатор и режиссер, в частности, мультфильма «Секрет крыс».

«Как скоро наступит Сейчас» (How Soon Is Now) — песня британской рок-группы «The Smiths».

«Echo & the Bunnymen» и «Joy Division» — британские пост-панк-рок-группы, образовавшиеся в 1970-х годах.

«Рокки Ракун» (Rocky Raccoon) — песня группы «Битлз».

Речь идет о серии кукол компании «Хасбро», сделанных по мотивам мультфильма «Strawberry Shortcake». Куклы имеют аромат соответствующих ягод и фруктов — земляники, ежевики, лимона и т. д.

Dead Kennedys — одна из ведущих хардкор-панк-групп США в 1980-е годы.

Мэри Лу Реттон — американская гимнастка, олимпийская чемпионка, трехкратная чемпионка США.

Псайлок, она же Элизабет Брэддок — персонаж комиксов «Люди Икс».

Речь идет о научно-фантастическом сериале «Звездный путь», главные герои которого — экипаж космического корабля «Энтерпрайз». Луч здесь — способ телепортации, когда человек исчезает в одном месте, словно распадаясь на множество частей, и появляется в другом месте — на конце луча.

Вулкан — суперзлодей, персонаж комиксов «Люди Икс».

Ленни Кюр (Lenny Kuhr) — нидерландская певица, которая в 1969 году стала первой победительницей «Евровидения», представившей авторскую песню — «Трубадур» (De Troubadour).

Девочка-Невидимка, Мистер Фантастик — супергерои вселенной «Marvel Comics», влюбленные друг в друга.

Билл Биксби — американский актер, сыгравший Халка в телесериале, снятом по мотивам комиксов.

«Огненные колесницы» (Chariots of Fire) — британская спортивная драма (1981), в основе сюжета которой — реальная история двух британских атлетов, участвовавших в летних Олимпийских играх 1924 года в Париже.

Джеймс Дин — популярный американский актер середины XX века и культовая фигура. Погиб в возрасте 24 лет, попав в автокатастрофу.

«Chef Boyardee» — линия консервированных продуктов на основе макаронных изделий с различными добавками.

Бонни Линн Рэйтт — американская певица, гитаристка, автор и исполнитель песен в стилях блюз, кантри, рок, фолк.

Джоди Силл — американская певица, исполнительница музыки в стиле фолк и фолк-рок. Джуди Коллинз — американская фолк- и поп-певица. «Crosby, Stills, Nash And Young» — легендарный квартет 1960-х, одна из первых групп — исполнителей музыки в стиле рок.

Джими Хендрикс — американский гитарист-виртуоз, певец и композитор в стиле рок-музыки. «Deep Purple» — британская рок-группа, признанная одной из самых заметных и влиятельных в хард-роке 1970-х годов. «Jethro Tull» — британская рок-группа, начинавшая с исполнения блюз-рока, привнеся в него затем элементы фолка, джаза и классической музыки.

«Cream» — британская рок-группа. «Vanilla Fudge» — американская группа психоделического рока. «Canned Heat» — американская блюз-рок-группа.

«Rubber Soul», «Revolver» — альбомы группы «Битлз».

«The Cure» — британская рок-группа.

Речь идет о телепередачах и телеведущих.

«Команда „А“» (The А-Team) — американский комедийно-приключенческий телевизионный сериал.

«Скала Фрэгглов» (Fraggle Rock) — детский телевизионный сериал.

Магнето — еще один персонаж вселенной «Marvel Comics», человек-мутант.

Доктор Кто — главный герой одноименного фантастического телесериала. Харпо Маркс — американский актер, комик, участник комедийной труппы «Братья Маркс». Граф Флойд — вымышленный персонаж, герой телевизионных передач, образ которого воплотил актер Джо Флаэрти.

Грязный Гарри (Гарольд Каллахан) — персонаж Клинта Иствуда из целого ряда детективных фильмов (в том числе одноименного «Грязный Гарри») — инспектор полиции, чьи эффективные, но жесткие методы работы балансируют на грани законности.

Питер Гэбриэл — британский музыкант, начинал в рок-группе «Genesis», затем сделал успешную сольную карьеру.

«Короткое замыкание» (Short Circuit) — американский комедийный фантастический фильм 1986 года.

«Супербратья Марио» — видеоигра, выпущенная в 1985 году компанией «Nintendo»; занесена в «Книгу рекордов Гиннесса» как самая продаваемая за всю историю видеоигровой индустрии. Возможность управлять черепахами — один из бонусов игры.

Пэгги (Патриция Ли) Смит — американская певица и поэтесса, признанная «крестная мама панк-рока» — отчасти благодаря своему дебютному альбому «Horses». «Субботним вечером в прямом эфире» (Saturday Night Live) — вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском телеканале NBC.

Дэвид Леттерман — американский комик, ведущий популярной программы «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом», постоянный участник комедийной телепрограммы «Вечернее шоу с Джонни Карсоном».

«Wang Chung» — британская музыкальная группа «новой волны», образованная в 1980 году.

Том Селлек — американский актер, более всего известный по главной роли в телесериале «Частный детектив Магнум».

«Уолтоны» (The Waltons) — американский телесериал, транслировавшийся на протяжении девяти сезонов (1972–1981), сюжет которого сосредоточен на жизни семейства из сельской местности в Виргинии во времена Великой депрессии и Второй мировой войны.

В оригинале Go. Big. Red — что совпадает с прозвищем Элеаноры «Большая Рыжуха» (Big Red).

«Irish Spring» — марка дезодорирующего мыла.

Дэвид Кэррадайн — американский актер, мастер боевых искусств.

Тайленол — обезболивающее на основе парацетамола.

Шугар Рэй Леонард — американский боксер-профессионал, чемпион мира в полусредней весовой категории.

«Парень-каратист» (Karate Kid) — американский кинофильм, стал популярным среди поклонников боевых искусств в 1980-х.

Панки Брюстер — героиня одноименного сериала.

«ShopKo» — сеть магазинов в США.

«Солдат удачи» (Soldier of Fortune) — американский ежемесячный журнал, издается с 1975 года, освещает происходящие в мире военные действия и вооруженные конфликты.

«Семейная вражда» (Family Feud) — американская телеигра, в ходе которой случайным людям на улице задаются вопросы, а потом две участвующие в игре семьи должны угадать наиболее популярные среди американцев ответы.

«Мэтлок» (Matlock) — американский телесериал (1986–1992) в жанре юридической драмы с Энди Гриффитом в главной роли.

«Блюз Хилл-стрит» (Hill Street Blues) — американский полицейский драматический телесериал (1981–1987).

«Ярмарка в Скарборо» — знаменитая английская народная баллада.

Две первые строчки баллады, цит. в пер. А. Гомазкова.

«Que Pasa, USA?» («Как дела, Америка?») — первый двуязычный (английско-испанский) американский комедийный сериал (1977–1980).

«Дорогой сеньор Шеридан, я хочу попробовать твое лицо на вкус. Целую, Леонор».

«Очарованные богом» (Godspell) — фильм-мюзикл Дэвида Грина по одноименному мюзиклу Стивена Шварца.

Фонзи (Артур Фонзарелли) — персонаж популярного американского ситкома «Счастливые дни» (1974–1984).

«Белый альбом» — один из альбомов группы «Битлз».

Чарльз Мэнсон — американский преступник, музыкант, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств. Песня Helter Skelter («Спиральный спуск») с «Белого альбома» «Битлз» получила репутацию одной из самых скандальных, когда Чарльз Мэнсон интерпретировал ее как символ Армагеддона.

«Черт, Уолли» (Gosh, Wally) — название одной из серий комедийного сериала «Все еще Бивер» (Still be Beaver).

Брюс Бэннер — настоящее имя Халка, супергероя вселенной «Marvel Comics».

«Аналог» — один из самых влиятельных американских журналов фантастики.

Джони Митчелл — канадская певица и автор песен.

Сент-Пол — столица штата Миннесота.

«Билли Джек» (Billy Jack) — драматический боевик режиссера Тома Лофлина.

Малыш Ричард, или Литл Ричард (настоящее имя — Ричард Уэйн Пенниман) — американский певец, пианист и композитор, стоявший у истоков рок-н-ролла. «Тутти-фрутти» — песня, ставшая его первым хитом.

Рисаламанде — рисовый пудинг, датское национальное блюдо. Подается со взбитыми сливками и вишневым соусом.

Дух Прошлого Рождества — персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь», по которой был снят фильм «Рождественская история».

«Скорость» (Speed) — карточная игра для двух игроков, каждый из которых должен как можно быстрее избавиться от розданных ему карт.

Имя Гринч — от grinch — «издавать неприятные звуки».

Фэрра Форсетт — американская актриса, знакомая публике в образе блондинки с пышной шевелюрой. Рик Джеймс — американский певец и музыкант с черными африканскими кудрями до плеч.

«Minor Threat» — американская хардкор-панк-группа.

Минг Беспощадный — злой император, персонаж фантастического сериала «Флэш Гордон».

«Duran Duran» — английская поп-рок-группа, названная по имени главного отрицательного персонажа фильма «Барбарелла».

Роберт Смит — гитарист, вокалист и автор песен, лидер пост-панк-группы «The Cure».

«Чистое золото» — американское музыкальное телешоу.

«Крестный отец хэви-метала» Оззи Осборн, известный своим ярким макияжем и экстравагантным поведением, на концерте в 1982 году попытался откусить голову летучей мыши, которую одна из поклонниц бросила на сцену.

Эль Дебардж — американский актер, певец, автор песен.

«Майк Хаммер» — детективный сериал, названный по имени главного героя — частного детектива.

Элвис Костелло — британский певец и композитор, оказавший большое влияние на развитие современной поп-музыки.

«Dead Milkmen» — американская панк-рок-группа.

Гленн Данциг — американский певец, поэт, продюсер и предприниматель, основатель музыкального жанра хоррор-панк и таких групп, как «Misfits», «Samhain» и «Danzig».

Генри Роллинз — американский рок-музыкант, вокалист, автор песен.

«The Modern Lovers» — американская рок-группа, образовавшаяся в 1970 году. Осталась в истории одним из самых влиятельных коллективов прото-панка.

«Hall & Oates» — музыкальный дуэт Дэрила Холла и Джона Оутса, которые исполняли легкую танцевальную музыку, названную ими «рок-энд-соул».

«Special К» — марка сухих завтраков из хлопьев.

«Где говядина?» — фраза из рекламы для сети ресторанов быстрого питания «Вендис».

Хью Хефнер — американский издатель, основатель и шеф-редактор журнала «Плейбой».

Негативное пространство — в искусстве свободная от изображения область вокруг объекта, иногда сама по себе формирующая объект изображения. Один из известных наглядных примеров — силуэты двух черных профилей, образующиеся вокруг белой вазы.

Бетти Буп — первый мультипликационный секс-символ, созданный в 1930-е годы Максом Флейшером. По своей популярности составила конкуренцию Микки-Маусу. В 1988 году появилась в качестве персонажа в фильме «Кто подставил кролика Роджера».

«Молодежь» (The Young Ones) — британский музыкальный комедийный сериал.

Хан Соло, принцесса Лея, Боба Фетт — персонажи вселенной «Звездных войн».

Звездный Разрушитель — класс боевых космических кораблей в вымышленной вселенной «Звездных войн».

Skin So Soft — линия косметических продуктов фирмы «Avon».

«Путь на небеса» (Highway to Heaven) — американский драматический телесериал.

«Счастливые дни» (Happy Days) — популярное в США телешоу, основанное на одноименном телесериале. Источник Вдохновения — вымышленное место, куда подростки ездят на свидания.

«Foreigner» — американская рок-группа, созданная в 1976 году Миком Джонсом.

«МЭШ» (M*A*S*H) — телесериал, рассказывающий о жизни группы врачей-хирургов, работающих в передвижном военном госпитале во время корейской войны в начале 1950-х.

Эрика Йонг — американская писательница, автор эротических романов.

«Мама, можно?» — подвижная игра. Выбираются «мама» и «дети». «Мама» становится спиной на некотором расстоянии к «детям». «Дети» по очереди спрашивают: «Мама, можно сделать шаг?» На что «мама» отвечает, шаг назад или вперед, большой или маленький должен сделать «ребенок». Выигрывает тот, кто первый доберется до «мамы».

Принц (Принс Роджерс Нельсон) — американский певец, исполнитель песен в жанре ритм-энд-блюз.

Хоум-ран — в бейсболе игровая ситуация, когда отбивающий посылает мяч настолько далеко, что игроки на базах успевают совершить полный круг по базам и попасть в «дом».

Четвертак — игра с употреблением алкогольных напитков. Участники по очереди пытаются закинуть монетку в 25 центов в стакан с пивом. Промахнувшийся выпивает пиво.

Строка из песни «Led Zeppelin» Gallows pole («Виселица»).

«Дети из товарного вагона» (Boxcar Children) — роман американской писательницы Гертруды Уорнер, история четверых детей-сирот, устроивших себе дом в заброшенном товарном вагоне в лесу.

«Prefab Sprout» — британская поп-рок-группа, образованная в 1978 году.

Комиссар Гордон — персонаж комиксов о Бэтмене.

Альберт-Ли — город в штате Миннесота.

«Fugazi» — американская пост-хардкор-группа, образованная в 1987 году Иэном Маккеем.