Академик Софийской, Нью-Йоркской и еще нескольких Академий наук по отделениям информации и компьютерных технологий Арсенид Иванович Жуй-Жевайло выбрался на дачу, которую уже много лет снимал в Лисьем Носу. К полудню он успел хорошо физически поработать — вскопал две грядки, на которых из года в год рано по весне выращивал для себя только укроп, петрушку и лук с чесноком. Да еще хрен у него разросся. На даче. Эти занятия на микроогородике не давали застояться его дряхлеющим мышцам, обеспечивали так необходимыми по весне витаминами, а, главное, вкупе с созерцанием водной глади залива, успокаивали его нервную систему, разгоряченную научными спорами и творческими дискуссиями на всевозможных симпозиумах, заседаниях секций академий и ученых советов, а также регулярными банкетами.

Сегодня к нему за город должен был подъехать один военный следователь, которого Арсенид Иванович обещал принять по просьбе своего старого и доброго друга-академика, секретаря Российской академии наук. Следствию потребовалась консультация по вопросу каких-то паранормальных явлений в сфере информации. Поскольку академику Жуй-Жевайло давно осточертели всякие нормальные явления, он с некоторых пор переключился на изучение аномальных, или, как их еще называют — паранормальных явлений. Титул и известность в широких научных кругах придавали вес его рассуждениям на тему параллельных миров, искривленности пространства и неведомых космических псевдоэнергий.

Многие его коллеги за глаза иронизировали по поводу его увлечения, но в повседневной реальности это оказалось очень удобным клапаном для отвода разных мутных течений. Например, идут многочисленные письма с хитроумными проектами вечных двигателей — их отправляют для отзывов Арсениду Ивановичу. Засветят под опухшим после вчерашнего перепоя глазом фонарь какому-нибудь механизатору под Вологдой, а тот сразу в газету, как он «наблюдал неопознанный летающий объект!» Письма идут со всех концов нашей страны, а кому из ученых во всем этом разбираться? Разумеется, академику Жуй-Жевайло.

Конечно, все эти аномальные явления Арсениду Ивановичу тоже были «до фени». Ему вообще все было до этой самой «фени», он давно уже ничем всерьез не занимался кроме дискуссий и банкетов, причем последние для него были предпочтительнее. Но реноме его поддерживалось на высоком уровне, поскольку под его крылом, точнее, под его именем работали многочисленные ученики, аспиранты, докторанты и прочие молодые, умные, энергичные, зубастые и неравнодушные к науке люди. Но что у Арсенида Ивановича было не отнять, так это то, что он тщательно следил за всеми выходящими по паранормальной тематике публикациями. Нет, он не сидел в библиотеках и не рылся в каталогах. Копии всех статей, выходные данные книг для него старательно собирались теми же прорывающимися в науку молодыми энтузиастами и хранились большей частью на дискетах, а более ранние — в виде бумажных оттисков. За порядком в библиографии следила его жена, и делала она это, как бывший библиотечный работник, грамотно и надежно.

Василий Аполлинарьевич Паламарчук приехал перед обедом. От предложенного академического угощения отказался, согласившись только на чашку чая, и, устроившись на стареньком дачном диване в прохладной, отапливаемой калорифером комнате, сразу приступил к делу. Описав кратко, но точно ситуацию, он попытался, было, решить исход встречи одним конкретным вопросом: «Что могло послужить причиной гибели человека, если он общался только с компьютером, и никаких, так сказать, контактных воздействий на погибшего ни снаружи, ни изнутри не обнаружено? Может ли компьютер стать орудием убийства или самоубийства? И если да, то где найти прецедент?»

Нельзя сказать, чтобы Арсенид Иванович не имел дела с военными. Конечно, имел, да и не мог не иметь. Санкт-Петербург, несмотря на всю уникальность и столичный характер происхождения, похож на любой другой крупный город нашей страны тем, что со времен Советского Союза основная часть его промышленного и особенно научного потенциала работала на военные нужды. И все-таки военная прямота и конкретика следователя заставили его покраснеть и закряхтеть. Тем более что ответить такой же прямотой и конкретикой он в данный момент был не готов. Рандеву вскоре завершилось тем, что Паламарчук заручился обещанием ученого позвонить и предоставить подборку опубликованных материалов, которые могли бы оказаться полезны следователю.

Надо отдать должное академику. В отличие от подавляющего большинства нового поколения ученых мужей, он унаследовал от недобрых старых времен доброе качество бережно относиться к данному им слову, раз уж пришлось его дать. Через день на столе у следователя уже лежали распечатки нескольких статей из различных газет и журналов…

Паламарчук сожалел, что именно ему досталось это нудное и дохлое дело. Подумаешь — загадочное. Ну и что, что таинственное? Сейчас кругом одни загадки. И ни одной разгадки. Ни одно более или менее серьезное убийство не раскрыто, так что загадочностью и таинственностью сейчас никого не удивишь. А тут по горячим следам ничего не удалось продвинуть, предстоял «малоперспективный тягун». Да, собственно, и следов-то не было, ни горячих, ни холодных. Хорошо, что начальство все прекрасно понимало и не строило из себя соковыжималку. Так, давило потихоньку из формальных соображений, только потому, что оно — начальство. С другой стороны, Паламарчук привык к тому, что во всех ранее расследованных им делах четко была обозначена начальственная линия — кого, за что и как надо подводить к наказанию. Он не привык к самостоятельности в принятии таких решений и действовал, как собака, на коротком поводке у начальства. Вот и сейчас он привычно и непроизвольно ждал команды, куда бежать и кого кусать. Но за поводок никто не дергал. А тут и квартира еще не получена, все висит…

Однако дело лежало перед ним, и его надо было куда-то двигать. Возбуждено оно было по факту гибели капитана первого ранга, но естественные вопросы: убийство это или самоубийство, несчастный случай или злоумышленное преступление, каковы причины или мотивы смерти, и даже способ убийства, если это убийство, не говоря уже об орудии убийства, — все это требовало ответов. А о злоумышленнике или злоумышленниках, если, конечно, был этот злой умысел, и говорить нечего. В общем, чертовщина наблюдается, а самих чертей никто нигде не видел.

Василий Аполлинарьевич придвинул к себе копию одной из статей в какой-то провинциальной газете «Русский север», которая называлась «Тайна стекольных дырок». В числе прочего автор писал:

«Однажды, это случилось в 1982 году, мы с приятелем, профессором, заведующим кафедрой приборов точной механики, приехали на Финляндский вокзал. Привычное многолюдье, толчея у билетных касс, которые в виде будок из стекла тогда были разбросаны по всему фойе вокзала. Подведя меня к одной из таких будок, приятель обратил мое внимание на аккуратное круглое отверстие в стеклянной стенке кассы. По высоте оно располагалось на уровне глаз и имело диаметр, сравнимый с толщиной спички. Отверстие было снабжено плавной неглубокой фаской снаружи, по форме и размерам с тогдашние пять копеек.

Мы попробовали выяснить происхождение этой дырки у кассирши, однако ей ничего по этому поводу не было известно. По моим представлениям, такие отверстия в стекле оставляет пуля или плазменный пучок мощного лазера. Правда, в этом случае было бы неизбежно привлечение внимания, и были бы свидетели, и, наконец, огласка. Но не было ни свидетелей, ни пострадавших. Разумного объяснения появлению аккуратной дырочки в таком необычном месте тоже не находилось. Пахло чудом!

Но профессор еще подлил масла в огонь удивления и любопытства. Он повел меня снаружи здания вокзала, и тут я увидел, что со стороны железнодорожных путей на стеклах второго и третьего этажей красовались уже знакомые мне аккуратные отверстия фаской наружу. Их тут было несколько. При этом в двойных рамах насквозь были пробиты оба стекла, и только в одном случае внешнее стекло имело отверстие, а внутреннее — нет. И, как можно догадаться, пули или какого другого „снаряда“ в этом случае между рамами не оказалось. С разрешения администрации мы поднялись по внутренней лестнице, но никаких следов на стенах напротив сквозных отверстий не обнаружили.

Случай отличался от других известных мне „таинственных“ явлений своей реальной осязаемостью, конкретностью, и в то же время — необъяснимостью. И совсем я был добит сообщением профессора о том, что аналогичные дырочки были обнаружены в окнах некоторых служебных помещений, телефонных будок, причем, как правило, они были расположены вблизи реки Невы».

Далее автор задавался рядом вопросов: «Почему эти отверстия возникали в местах скопления людей, но никто не только не был „задет“, и даже не нашлось свидетелей самого процесса их возникновения? Почему отверстия, будь то на высоте полутора метров или десятка метров над землей, всегда оказывались перпендикулярными поверхности стекла? Почему в разных районах города они появились в одно время, судя по словам ночного сторожа вокзала, в ночь с 5-го на 6-е декабря?

На эти „почему“ ни тогда, ни сейчас нет ответа. Не нашлось его и у закрытой комиссии военно-промышленного комплекса. Пресса молчала. Продырявленные стекла телефонных будок суеверные и предприимчивые жители растащили на сувениры.

Говорят, аналогичные явления наблюдались в Прибалтике и в Северо-Западном регионе. При этом в одном из случаев, о котором рассказал житель города Вологды Николай Александрович Кротов с улицы Воровского, имелся новый отличительный признак. Дырка величиной с пятак, имевшая ровные края, обнаружена была, как и все другие, утром, то есть возникла ночью, но в данном случае „вырезанный“ кружок стекла был найден, он находился между рамами. А это очень существенно, так как отвергает одну, более или менее правдоподобную, гипотезу о происхождении отверстий, согласно которой причиной их возникновения могли послужить внутренние напряжения в самом стекле, возникшие при его варке и затвердевании. Поскольку стекло — это затвердевшая жидкость, в ней возможны включения в виде газовых пузырьков. Так же, как и в воде, они при определенных условиях, а именно при соответствующих кипению жидкости температуре и давлении, вскипают и выходят наружу. Но в данном случае это как раз и исключается, поскольку вырезанным оказался целый кусок стекла.

Убедительного объяснения до сих пор так и не найдено, ведь даже в случае только что приведенной гипотезы возникают вопросы о том, а какие же факторы побудили к одновременному в разных областях большого пространства „вскипанию“ этих пузырьков и разнородных включений? А тут еще добавляется вопрос о том, как можно ровненько вырезать целую окружность? В общем, эта загадка Природы так и не разгадана. Можно утешиться лишь тем, что и тунгусская катастрофа 1908 года, несмотря на обилие правдоподобных, но не подтвердившихся гипотез, тоже пока не объяснена. А Природа тем временем подбрасывает бедному человечеству все новые и новые тайны, никогда не раскрывая их до конца…» И так далее.

Паламарчук закончил чтение и поймал себя на мысли, что эта статья его немного развлекла. «Но каким местом она прикладывается к моему случаю?» — спрашивал себя Василий Аполлинарьевич, однако в голову лезла только всякая ерунда.

Следователь снова съездил на место происшествия в Шестой Бронежилетный переулок и еще раз, уже который по счету, осмотрел все оконные стекла, и не только в кабинете погибшего капитана первого ранга. Никаких повреждений, не говоря уже о пресловутых «дырках», он не обнаружил. Побеседовал с хозяйственниками. Хозяйственники тоже сказали, что и стекол в последние дни они не вставляли, и ничего подобного тоже не наблюдали, хотя раньше о случаях продырявленных стекол что-то слышали, кажется, в связи с полтергейстом или тому подобной нечистью.

«Итак, одно направление поиска, можно сказать, отработано», — подумал Василий Аполлинарьевич, когда во второй половине дня принялся за чтение следующей публикации из числа переданных ему специалистом по аномальным явлениям, академиком Жуй-Жевайло. Статья из журнала «Техника молодежи» была посвящена, судя по названию, неопознанным летающим объектам. Следователь недовольно поморщился. Надоела ему эта бесплодная словесная трескотня вокруг природных аномалий, которая вот уже несколько десятилетий, то стихая, то разгораясь с новой силой, не сходит со страниц газет и популярных изданий, вызывая сомнительный ажиотаж и будоража непросвещенные умы. Преодолевая чувство неприязни к предстоящему чтиву, Василий Аполлинарьевич все же решил быть последовательным в своем поиске истины и прочесть статью. Тем более что до конца рабочего дня время нужно было на что-то израсходовать. Содержание ее под названием «Еще раз об НЛО», с некоторыми сокращениями, было следующим:

«Сведения о странных летательных аппаратах, возникающих ниоткуда и исчезающих неизвестно куда, сохранились с давних времен. У разных народов их именовали по-разному: колесницами богов, небесными кораблями, огненными щитами, секретным оружием немцев, летающими тарелками и в последние годы — неопознанными летающими объектами (НЛО). В разные времена внимание к ним со стороны общественности и средств массовой информации то росло, то спадало. Обострение внимания к НЛО особенно заметно было к концу Второй мировой войны и последующего периода так называемой „холодной войны“ — великого противостояния между двумя сверхдержавами, СССР и США, а также в период конца 80-х — начала 90-х годов двадцатого столетия. Так, например, в США в 1947 году по приказу главнокомандующего ВВС под руководством майора Э. Руппольта в центре авиационно-технической разведки были развернуты работы по проекту „Знак“, целью которых была организация наблюдений за НЛО и обработка сообщений, поступающих из войск.

В феврале 1953 года представитель ПВО заявил: „Мы имеем огромную массу сообщений о летающих тарелках. Мы воспринимаем все это очень серьезно, так как потеряли уже много людей и самолетов, пытавшихся атаковать НЛО…“ Были созданы также организации по изучению НЛО во многих других странах, включая такие, как Италия и Франция. Появились группы, работающие на общественных началах в Болгарии, Великобритании, Канаде, Новой Зеландии, Японии и ряде других. Пик этой деятельности, пожалуй, приходится на 1978 год, когда вопрос об организации международного изучения НЛО рассматривался в политическом комитете на 33-й Генеральной Ассамблее ООН. Основанием для этого послужили обширные сведения по наблюдениям за НЛО, касающиеся, прежде всего, военно-политических аспектов, ведь ошибочно принятая за ракету противника какая-нибудь светящаяся фитюлька могла вызвать взаимно-упреждающий обмен ракетно-ядерными ударами и мировую катастрофу.

Однако здравый ум настоящих ученых перевел эту проблему из плоскости мистификаций в плоскость конкретно-практических действий. Изучать возможный феномен надо, но поддаваться непроверенным фактам и эмоциям — нельзя. И поскольку ни в документах, ни в выступлениях экспертов конкретных идей и предложений, что же делать с огромным ворохом часто сомнительной информации, не содержалось, — интерес постепенно стал угасать. И только у нас в стране с началом перестройки и последующим открытием цензурных клапанов все желающие выпустили информационный пар. Мыльный пузырь фальсифицированных сенсаций лопнул, и к настоящему времени остались лишь редкие, действительно оставившие реальные следы и пока еще необъясненные и потому интересные факты.

Один польский гражданин, Влодзимеж Завиша, любил отдыхать в горах. Он каждый свой отпуск проводил в Альпах с фотоаппаратом, выискивая изумительные пейзажи, и никого и ничего ему больше было не надо, он получал удовольствие от одиночества. Однажды, это было в 1953 году, во время очередной прогулки по горному плато, с ним приключилась вот такая история. На горную площадку рядом с ним бесшумно опустилась летающая посудина, из которой вышли человекообразные существа и вступили с ним в контакт на каком-то незнакомом гортанном языке. Затем, как водится, предложили продемонстрировать свои неземные способности и кое-что еще сугубо для пана Завиши личное. Они почему-то настолько были заинтересованы в доверии к ним со стороны пана Завиши, что, учитывая фотографическое его хобби, предложили прокатиться с ними в их летающей посудине вокруг Луны, чтобы он смог ее самолично сфотографировать с невидимой для землян стороны.

Полет состоялся, и Влодзимеж Завиша был доставлен обратно в ту же точку, откуда был взят. Все происшествие показалось ему приятным сном, но… при нем оказалось около трех десятков отчетливых фотоснимков, которые он по логике событий принял за снимки обратной стороны Луны. Нелишне напомнить, что в 1953 году, то есть за несколько лет до появления первых искусственных спутников Земли, увидеть обратную сторону Луны человечество не могло по той причине, что Луна, вращаясь вокруг Земли, повернута к ней всегда одной стороной. А тут в наличии оказались даже снимки — реальные, отчетливые — неведомого человеку лунного ландшафта.

Вернувшись домой, пан Завиша поведал общественности о своих необычайных приключениях, предоставив в качестве доказательства снимки неведомых участков лунной поверхности, сделанные с близкого расстояния. Поскольку пан Завиша состоял на учете по поводу нервно-психического заболевания, а также по той причине, что снимки лунного ландшафта очень уже походили на снимки земной местности, у фотографа-путешественника признали обострение заболевания, и он был помещен в соответствующий диспансер для стационарного лечения.

Эта история так и забылась бы, но спустя несколько лет, в 1959 году, советская автоматическая станция впервые облетела Луну и сделала, впервые в истории человечества, фотографические снимки обратной стороны Луны, которые были широко опубликованы в наших и зарубежных газетах. Затем кому-то пришло на ум сравнить эти снимки с прибереженными кем-то в секретных сейфах до случая снимками пана Завиши, и оказалось, что в них очень много схожего! Так эта история стала предметом обсуждения серьезных засекреченных людей в секретных лабораториях…»

Далее статья продолжалась в том же духе, но ни желания, ни рабочего времени не осталось, и Паламарчук отправился домой, во временно отведенную ему казенную жилплощадь на Васильевском острове, где его ждали заботливая жена, капризная дочка и сибирские пельмени.

А на следующий день с утра, еще раз побывав на месте происшествия, поговорив с сотрудниками и жителями близлежащего жилого района, Василий Аполлинарьевич сделал и зафиксировал в соответствующих документах следующий вывод. «Проведенная при участи Академии наук и лично академика Жуй-Жевайло разработка версии о том, что причиной гибели капитана первого ранга Гаврилова могли стать какие-либо аномальные природные явления типа НЛО, положительных результатов не дала, что и засвидетельствовано стенограммой встреч с академиком, показаниями сотрудников воинской части, жителей прилегающего района и заключением метеослужбы города».

Нельзя сказать, что Юрия, выросшего в центре Ленинграда и воспитанного Невским проспектом, легко было чем-то удивить. Но тут он был немало озадачен тем, как в дальнейшем развивались события. За длинным т-образным столом уже сидели, когда они с Гавриловым туда вошли, человек двенадцать сотрудников, частично гражданских, если судить по костюмам, и не совсем гражданских, если судить по форме обращения друг к другу. Александров толком-то никого и не разглядел, кроме одного, который взгромоздился во главе стола над верхней поперечиной, расположенной горизонтально буквы «т». На его темном форменном костюме поблескивали погоны, вернее, четыре звездочки на них, по две на каждом плече. Он выглядел не в меру полным для военного и не в меру лысым для своего возраста, который тянул лет на пятьдесят. Называли его все Леонид Викентьевич. Не вставая из-за своей поперечины над буквой «т», командир-начальник обратился к подчиненным:

— Уважаемые коллеги! Сегодня в нашем традиционном «семинаре по пятницам» небольшое изменение. Прежде чем приступить к смысловой части нашего мероприятия, слово для трехминутного доклада предоставляется нашему уважаемому доктору Гаврилову Сергею Ильичу. Прошу, — и толстяк постучал пальцем по циферблату командирских часов.

Вот дальнейшие три минуты в немалой степени и удивили Александрова.

— Коллеги! — начал Гаврилов. — Вы все, ну, если не все, то многие из вас знают, что я, — тут Гаврилов сделал многозначительную паузу и поправился: — вернее, мы, наш отдел, уже давно прорабатываем в постановочном плане варианты защиты водных и подводных акваторий с помощью инфразвука. Работа эта не афишировалась, сами понимаете — почему. Должен признаться без ложной скромности, что кое-чего мы достигли и стоим на пороге обнародования результатов, в рамках известных ведомственных ограничений, разумеется. Не стану распространяться здесь о сути моей, то есть нашей разработки. Все, кому положено, о ней и так знают. Так вот, вы, наверное, думаете, «тогда о чем разговор»? А разговора никакого и не будет. Просто эти три минуты я взял для того, чтобы представить вам нашего контрагента из родственной организации. Мой, то есть наш гость занимается аналогичной тематикой, прошу любить и жаловать, — и он жестом обратил внимание присутствующих на Александрова.

Юрий смущенно взглянул на Гаврилова, не зная, подниматься ему со своего места или нет. Никаким контрагентом он не был, и зачем было развешивать столько лапши на уши сослуживцев, сразу не сообразил. Скорее всего, Гаврилову нужно было оправдать то, что он привел сюда постороннего человека. Но зачем он его привел — Юрий понял далеко не сразу. Досадуя на своего нового непредсказуемого знакомого, он слегка приподнялся, кивнул головой и попытался отшутиться, сказав, что на самом деле он ни чей не агент, и тем более — не контра. На минутку, но не более, глаза всех собравшихся сверкнули интересом в его сторону, а затем все пошло по обычному, накатанному сценарию.

— Юнга Сизов, — сказал командирским голосом Леонид Викентьевич, — прошу доставить спецприбор в кают-компанию.

Полуседой юнга Сизов не стал ждать повтора команды и проворно переставил с широкого подоконника на стол два больших, накрытых чистыми салфетками подноса. На одном громоздились не блиставшие разнообразием этикеток стеклянные бутылки с водкой и пластиковые с газированной водой, а на другом — бутерброды. Тут разнообразия было больше: с колбасой, с сыром, с селедкой и еще с какой-то красноватой рыбой. Кроме того, стояла уже распечатанная баночка с маринованными грибами. Стаканы извлекли из тумбочки одного из столов командирского кабинета и быстро наполнили их примерно до половины.

Первая, по-видимому, традиционная и очень оригинальная команда «За общий успех!» была выполнена мгновенно. Чувствовалось, что тут собрались люди дела. Секунд двадцать-тридцать слышался нестройный шорох работы челюстей, затем бульканье наполняемых стаканов по команде «Заряжай!», очередной залп под лозунгом «Ну, будем все!», после чего тишина стала нарушаться отдельными фразами типа: «Костя, кинь-ка мне вот ту, с рыбкой». «Валентин Валентинович! Не трудно накапать мне полстакашка боржоми?» «Да конечно не трудно, если ты думаешь, что там действительно боржоми. А тебе не кажется, что это начерпано прямо из нашей Карповки?» В такой обстановке нарастающей всеобщей раскрепощенности проходила подготовка к третьему залпу, который и последовал через несколько минут под командой хмурого серьезного субъекта с совсем бритой в верхней части, и совсем не бритой в нижней своей части головой. «За Россию!» — сурово произнес он и опрокинул стакан в какую-то невидимую щель в сросшейся в одно целое волосяной структуре из усов и бороды.

Первый акт на этом заканчивался, и далее все повели себя как по команде «Вольно! Можно оправиться!» Кто-то ел, кто-то курил, кто-то, сбившись в небольшие группки, обсуждал насущные проблемы от футбольных до чисто научных, а кто-то собирался домой, виновато объясняя бегство из товарищеской среды тем, что «обещал жене железно сходить сегодня в театр». Несколько человек во главе с Сизовым притащили шахматы с часами и организовали блиц на вылет.

Наконец Александрову удалось уединиться с Гавриловым. Они сели на два свободных стула у стены, неподалеку от подоконника, на котором еще осталось достаточно много запасенного спиртного и съестного. Заметив скользнувший по этим залежам взгляд Александрова, Гаврилов успокоил его:

— Не пугайся, мы еще максимум с полчасика здесь порасслабляемся, и баста. Все останется до следующего раза. Мы иногда в конце недели так собираемся, чтобы разогнать стрессы. Начальство у нас мировое. Знает, как нужно спаивать коллектив. У нас склок действительно почти не бывает. Все гасится на корню, в такой вот обстановке.

Юрий воспользовался моментом, пока Гаврилов на полсекунды замолк, набирая в легкие воздух для очередной тирады, и заговорил:

— Сергей Ильич, вот вы сказали, что давно занимаетесь инфразвуком. И, наверное, вас интересовала не только физика этого явления, а и прикладные вопросы его применения. В военной-то практике уж наверняка. Так вот, если говорить о биологическом аспекте таких приложений, то…

— Дорогой мой! — покровительственным тоном перебил его Гаврилов. — Да я все аспекты, и биологические, и информационные, и чисто технические, исполосовал вдоль и поперек. Я так понял, ты мне в чем-то хочешь помочь. Так вот, голуба моя, даже не знаю, что тебе сказать. И дело не только в том, что все это закрыто и перезакрыто, и не в том, что принадлежит, как ты видел, не только мне одному. Главное в том, что я дошел до шлагбаума. До предела технических возможностей, понял?

Юрий был ошеломлен тем, что этот Гаврилов, оказывается, давно и плотно работает по инфразвуку, и появление у него Александрова воспринял лишь как попытку в чем-то помочь ему, доктору наук и капитану почти первого ранга, уже забившему за собой приоритетное право. Поэтому вместо возражений он лишь затравленно промолчал. А тонкий психолог Гаврилов, видя, что без боя добил своего так и не состоявшегося оппонента, великодушно предложил:

— Впрочем, уважаемый Юрий Борисович, у меня есть к вам деловое предложение. Давайте сотрудничать. На условиях соавторства. Только чур, уж, извините, моя фамилия в нашем дуэте будет стоять на первом месте. Хотя, конечно, по алфавиту вы — «А», а я — «Г». Но сотрудничество будет распространяться не на то, что уже сделано и опубликовано, а только на то, что мы сделаем в будущем. Ну, как, идет? Тогда предлагаю, не дожидаясь, пока все остальные вернутся к столу, выпить за это. Закрепим наш творческий союз!

Многие чувства Александрова были смяты кавалерийским наскоком маститого ученого. Многие, но не все. «Неужели этот нахрапистый военный так меня сразу и съел, без перца и соли — без всякой дискуссии?» — подсказал вдруг внутренний голос, и Юрий словно очнулся от гипнотической спячки.

— Извините, Сергей Ильич, но где вы публиковали ваши работы? Я вроде бы отслеживаю все, что выходит в открытой, да и закрытой печати по этому вопросу.

— Ах, даже так? Ну, я смотрю, вы — гигант мысли. — Невольно, почувствовав, что соперник держит дистанцию и не собирается ее сокращать, Гаврилов тоже обратился к собеседнику на «вы». — Но ведь вы же знаете, что есть такая форма публикаций закрытых материалов, как научно-технические отчеты. И многие материалы, особенно, если по ним поданы в Комитет заявки на изобретение, по другому публиковаться не могут. До принятия по ним решения.

— Значит, у вас поданы заявки по инфразвуку? И сколько, если не секрет?

— Разумеется, это секрет. Но вам, коллега, я скажу — более пяти!

— На способ или устройства? — последнее, что спросил Юрий, понимая, что нужного конкретного разговора по его собственной заявке не только не получилось, но вообще ему как собачке указали на его место в своей конуре, и чтобы не высовывался, пока не пригласят.

— Есть и способы, есть и устройства. — Этим очевидным и ни к чему не обязывающим ответом Сергей Ильич ушел от объяснения, а вместо этого предложил: — Ну, так что, выпьем за наш успех! — тем самым как бы ставя точку в их разговоре.

Они выпили и закусили за этот «общий успех», но что тут могло быть общего — Юрию не было ясно. О формах сотрудничества они не договорились, и при расставании, которое наступило незамедлительно, капитан Гаврилов не дал старшему лейтенанту запаса Александрову ни рабочего, ни домашнего телефона для связи.

«Ну-с, и какие мы сделаем выводы, „поллитрук“ Александров?» — спросил сам себя изобретатель, выйдя на улицу и вдыхая полный прохлады и влаги питерский воздух. Ответа не было. Было ощущение, что тебя обводят вокруг пальца. Как в цирке. Видишь, как из рукава фокусника один за другим вылетают голуби, понимаешь, что тебя дурят, пытаешься догадаться, в чем тут секрет, и в результате остаешься в приятном неведении. Но если в цирке от всего этого действия на душе остается веселье и легкость, то в данном случае на душе Александрова остались тоска и непомерная тяжесть. Почему?

Вместо поиска ответов Юрий направился в небольшую фотомастерскую в подвальном помещении в середине Невского, где часто по вечерам, а по пятницам — всегда, со времен прекрасной юности собирались его друзья детства посидеть, потрындеть за рюмкой о женщинах, литературе, искусстве и политике.

Нынче все было, как и раньше, только сейчас один из их компании был хозяином этой мастерской, а в предметном ряду обсуждаемых тем политика и женщины поменялись местами. Политика стала первой.

На следующее утро, виновато отводя глаза в сторону, Юрий попросил собирающуюся в магазин жену прихватить там пару бутылочек пива.

— Тебе темного или светлого? — участливо спросила все понимающая жена. — Может, рыбки вяленой или сыру?

— «Балтику», второй или третий номер, — благодарно посмотрев на жену, сделал заказ Юрий Борисович. — А больше пока ничего не надо.

Уже к вечеру в голове прояснилось, и Александров мог сделать осмысленные выводы из всего происшедшего. Итак, в его идее с инфразвуком наметился странный параллелизм. Нет, сам по себе тот факт, что кто-то еще мог додуматься до того же, что придумал и он, Юрий, еще ни о чем не говорил. Бывают такие маловероятные совпадения. Но странное поведение этого Гаврилова, как он ловко и вместе с тем внаглую ушел от объяснения, да еще и выставил его, Юрия, этаким мальчиком на побегушках, наталкивало на определенные мысли. А именно — напрашивался вывод, что инсценированное Гавриловым приглашение на военно-научный мальчишник имело целью убедить его, да и присутствующих там сотрудников тоже, в том, что Гаврилов не только причастен, но даже находится в авангарде разработки инфразвуковой идеи. Проанализировав еще раз поведение всех присутствующих, да и самого Гаврилова на той пирушке, он в этом своем выводе окончательно утвердился. А вот что теперь делать, пока не придумал.

Александрову было очень неприятно, но еще не смертельно. А вот смертельная обида пришла к нему позднее. Спустя несколько месяцев после бесполезной эпопеи с заявкой на изобретение, ему позвонил приятель, бывший сокурсник Игорь Галактионов. Сейчас он работал в морском ведомстве, занимался гидроакустикой, и был в курсе дел Александрова.

— Привет, Кулибин! Хау ду ю ду? — на английский манер приветствовал он Юрия.

— А как твои дела? — ответил на приветствие Александров.

— Работаем, — коротко проговорил Галактионов.

— А мы с колокольни, ну, этим машем, разгоняем облака, — в пику приятелю съязвил Юрий.

— Чувствуется медицинский уклон в твоих новых увлечениях, — хохотнул в трубку Игорь, — даже твой солдатский юмор стал с медицинским оттенком.

После непродолжительного обмена «любезностями» они, по предложению Галактионова, пообещавшего сообщить какую-то нетелефонную новость, договорились встретиться после работы в «Шхере». Вообще-то шхерами называют небольшие островки вблизи изрезанных всякими фиордами и извилинами берегов, но в данном случае такой островок имитировала баржа, прикрепленная ко дну Невы якорями и соединенная с берегом хлипкими качающимися мостками. Здесь можно было спокойно и недорого провести время за деловой беседой или в веселой компании. Сложилось так, что постоянной клиентурой заведения стали «морские волки», как бывшие, так и настоящие и даже будущие. То есть как действительные моряки или люди, имеющие к флоту самое непосредственное отношение, так и курсанты различных и многочисленных в Питере морских и речных учебных заведений.

За нехитро сервированным столом, где доминирующее положение занимали «Смирновская водка» и «Корабельный салат» из кальмаров, Игорь поведал приятелю вот о чем.

— Вчера я просматривал по своей служебной надобности закрытую, с грифом «Совершенно секретно», литературу, выпускаемую Морским ведомством. И вот в «Морском вестнике» серии «К», номер шестой, наткнулся на засевшее в подсознании ключевое слово «Инфразвук». Понимаешь, Юрка, глаз как-то сам зацепился за заголовок: «Новые функции инфразвука». Ну, я по твоим рассказам помню, что ты там что-то накопал. Вчитался. Очень похоже на то, о чем ты мне рассказывал про охранные применения. Как ты сам понимаешь, ничего записать в нашей спецчасти было нельзя, так я вот накропал тебе потом по памяти, но близко к тексту то, что мне показалось самым для тебя важным. — И он вырвал из блокнота мелко и аккуратно исписанную страничку.

Александров внимательно, даже не один раз перечитал текст и преувеличенно спокойным тоном произнес:

— Д-да-а! Вот это д-да-а! Я много слышал, что такое бывает, но когда это касается не тебя, воспринимается совсем по-другому. А вот теперь коснулось и меня. Понимаешь, Игорь, это же мой материал! Отвергнутый экспертами!

— Я так и догадался, помня рассказанную тобой историю. Значит, я не зря ухватился за эту статью? — спросил Игорь. — Все выходные данные и автор этой публикации у меня на промокашке, — добавил он, словно предвидел, что это обязательно понадобится. — И что ты намерен предпринять?

— Да уж предприму что-нибудь, — медленно, растягивая в несвойственной ему манере слова, сказал побледневший Александров. — Но если кто-нибудь когда-то и узнает, что я предпринял, то первым из них будешь ты, Игорек. А сейчас — прости. Давай по чуть-чуть на дорожку, и упрячь язык за зубами понадежнее.

Игорь понял, что его другу нанесена смертельная обида.

Итак, Гаврилову везло всегда и во всем. Как говорили его знакомые, его жизнь сопровождала сплошная «пруха». Однако, как веревочка ни вьется, а… и на старуху бывает проруха. А появилась она в судьбе Гаврилова вот каким образом. Однажды в конце лета он сидел в затрапезной кафешке на Пяти Углах с очередной девушкой. Они ели салат из крабов, кабачковую икру и чахохбили на косточках. Характер этого меню определял уровень знакомства, а наличие на их столе бутылки с красным столовым вином и маленького графинчика с коньяком предполагало однозначное развитие дальнейшего хода событий. На фоне затененных светильников отчетливый и, говоря по правде, породистый профиль Гаврилова невольно привлекал взгляды немногочисленных в этот ранний предвечерний час посетителей.

Сергей привык к таким посторонним взглядам и обычно реагировал на них вяло. Но тут его вдруг как будто обожгло. Он столкнулся с влажным и всепроникающим блеском темных глаз, стреляющих в него прямой наводкой из-за букета садовых ромашек, установленных в стеклянной вазочке на расположенном от них через один столике. Боже! С ним что-то случилось. Он чувствовал себя необстрелянным новичком, впервые попавшим под обстрел тяжелой артиллерии. Хуже! По нему били испепеляющим лазерным лучом. Блеск этих глаз затмил все кругом и помутил разум. Он даже не рассмотрел всего того, с чем эти глаза были в комплекте, он не видел и не представлял всего облика обладательницы этих глаз, а его рациональный ум не сделал даже попытки поставить перед хозяином вопрос, что могут делать эти глаза в таком дешевеньком заведении. Он ловил этот секундный кайф, благодарил судьбу за то, что она еще не окончательно лишила его способности реагировать на подобные мгновения.

Оправившись от первого шока и продолжая оптическую перестрелку с этими глазами-лазерами, Сергей на минуту отошел к угловому столику, за которым сидели свободные официанты, и, поговорив о чем-то с одним из них, черкнул несколько цифр на бумажной салфетке.

Столик со стреляющими глазами, а там кроме них еще были две пары женских и пара мужских глаз, вскоре освободился. Находящийся все еще во власти призрачного очарования, Гаврилов все-таки довел обед со своей спутницей до логического завершения в своей однокомнатной квартирке возле метро, иначе он не был бы самим собой. Но делал он все механически, без эмоций и, прощаясь с подругой на пороге своей квартиры уже в девять вечера, виновато развел руками. О дальнейших встречах разговора не заводил.

Телефонный звонок в его квартире каждый вечер звонил почти беспрерывно. Сегодня, как и обычно, звонков было много, мужских и женских, нужных и не нужных. Но самый нужный раздался после двадцати трех часов. Низкий, слегка поскрипывающий голос произнес:

— Здравствуйте! Это вы?

В обычных условиях Гаврилов бы посчитал этот тембр голоса неприятным, но сейчас он видел за этим голосом только глаза его обладательницы. Он безошибочно догадался, что это именно она. Он был уверен, что она воспользуется телефонным номером, который ей при выходе из кафе приватно передал официант.

— Да, это я. Зовут меня Сергей Ильич… Сергей, — поправился он. — Я очень рад вас слышать. А вы так и желаете остаться приятной незнакомкой?

— Ну, нет, отчего же. Познакомиться мы можем. Но только, вероятно, по телефону. Отзываюсь я на имя Зинаида Петровна.

«Банальная оригинальность», — отметил про себя Гаврилов, но посчитав, что женщине, да еще с такими глазами, это простительно, ответил:

— Очень приятно! Но кто вы и откуда, и почему считаете, что знакомство должно остаться только телефонным?

— Я звоню из гостиницы, это на Московском проспекте. Судя по номеру вашего телефона, на другом от вас конце города. И через час уезжаю домой, в Москву. Такси внизу уже, наверное, ждет. Я с трудом до вас дозвонилась — все время занято. Вы такой занятой и интересный молодой человек. Но Бог, видимо, есть, и в последний момент он все-таки соединил меня с вами. Я имею в виду — по телефону!

— Ну, почему я такой не везучий? — почти не притворяясь, заныл Сергей. — Только встретил женщину, которую видел лишь в мечтах, и на тебе…

— Да уж не скажите, — проворковала незнакомка, — а та красавица, что с вами в кафе пальцем на хлеб намазывала кабачковую икру? Не будете же утверждать, что это ваша жена?

Гаврилов утверждать этого не стал. Он посмотрел на часы. До отхода «Стрелы» оставалось ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заказать такси и, если повезет, и заказ сразу примут, доехать до Московского вокзала.

— Какой у вас номер? — спросил он, уже переодевая брюки и натягивая ботинки.

— Номер чего? — спросила Зинаида Петровна.

— Да вагона, вашего вагона, поезд я знаю, часто на нем езжу.

— Кажется, десятый. Да, точно, десятый. Какой вы сумасше…

— Пока, до встречи!

С такси повезло, и уже через три-четыре минуты он сидел в машине. Назвав водителю время на пять минут меньшее времени отхода «Стрелы», Сергей спросил, доставит ли тот его к указанному времени на Московский вокзал. Таксист с сомнением покачал головой, мгновение колебался, затем назвал цену.

— Вперед! — скомандовал Сергей и попросил еще проехаться мимо чего-нибудь такого, где можно купить цветы.

Когда он, запыхавшись, добрался до десятого вагона, объект его страсти уже попрощалась с провожавшими ее все теми же двумя женщинами и мужчиной и вошла в вагон. Сергей успел вскочить в тамбур, оттеснив проводницу, и, протянув крайне удивленной Зинаиде Петровне цветы, неожиданно прикоснулся губами к ее щеке:

— Телефон! Ваш московский телефон?

До нее, наконец, дошло. Она сунула руку в сумочку и протянула, по-видимому, заранее приготовленную визитку. Он сжал ее руку, поднес ее к своим губам и, утонув на миг в этих бездонных блестящих глазах, спрыгнул на перрон. Поезд набирал ход. Так красиво начиналась одна из многочисленных, порой не менее красивых поначалу любовных историй.

Вернувшись уже последним поездом метро к себе домой, он только там, заварив чайку и отхлебывая его в одиночку на кухне с коньячком, позволил себе посмотреть на визитку. На белом прямоугольничке плотной бумаги стандартным красивым шрифтом вытиснено: «Торлин Клавдий Николаевич», и ниже телефоны, служебные и домашний. Ни места работы, ни должности, ни домашнего адреса. «Ну, и что? — подумал Сергей. — А ты что хотел увидеть, фотографию будуара Зинаиды Петровны?» — издевался он над собой. Но не успел выпитый глоток коньяка достичь конца пищевода, как Гаврилов догадался, что у него в руках визитка ее мужа. Значит, номер домашнего телефона — это ее номер. Теперь все понятно. Таким манером эта Зинаида Петровна сообщила и номер своего телефона, и то, что она замужем. Он стал вновь перебирать застрявшие в памяти детали образа этой женщины. Попытавшись откреститься от прекрасных темных глаз, представил ее рот с отчетливо вычерченными в его уголках возрастными складками, заметную паутину морщинок в устье век и выше переносицы. Ну, конечно, она как минимум лет на десять, а то и на все пятнадцать старше его. Хотя, что это доказывает? У него бывали варианты и похлеще — он вспомнил преподавательницу общественных наук в институте, с ее поздними, до полуночи, зачетами, и улыбнулся.

Гаврилов уже засыпал, когда мозг продырявила внезапная догадка. Торлин! Какая знакомая фамилия. Стоп! Да ведь это же начальник управления по кадрам их военного ведомства! Неужели такое совпадение? Как его инициалы-то? К. Н. Ты смотри, и это сходится! Вот повезло, так повезло! Кажется, привалило по-настоящему. Все-таки «пруха» ему действительно была. Воспаленное сознание рисовало ему картины прекрасного будущего, и сон не сразу одолел его.

А утром по пути на работу он спокойно обдумывал сложившуюся ситуацию и решал, самому ли ему позвонить первому в Москву, или дождаться, пока созреет для этого Зинаида Петровна. К этому времени на его погонах, которые он почему-то носил не всегда, и даже очень редко, было три маленьких звездочки старшего лейтенанта.

Гаврилов позвонил в середине дня, в обед, со служебного телефона. Московский номер долго отзывался длинными, часто повторяющимися междугородными гудками, пока, наконец, в трубке не раздался еще не забытый им за ночь низкий скрипучий со сна тембр ее голоса:

— Да, я слушаю. Кто это, говорите. Это же вы, Сергей Ильич! Я же вижу, что это вы!

— Конечно, это я, — взбодренный ее проницательностью, отозвался Сергей. — Как вы доехали?

— Ах, спасибо! Нормально доехала, только спала плохо. Вы не чувствуете в этом своей вины?

— Не чувствую, но виноват. Я со службы, Зинаида Петровна, — уловив в голосе собеседницы удовлетворение оттого, что он ей позвонил, Сергей справедливо решил до предела укоротить разговор. — Рад, что у вас все в порядке. Не забывайте нас. Ну, до звонка! — и положил трубку.

В этот день он был в приподнятом настроении, в обед в буфете много шутил, смеялся, рассказывал коллегам-сослуживцам всякие веселые истории и часто поглядывал на сновавшую за буфетной стойкой Аллу, которая отнесла повышенный тонус Гаврилова на свой счет. Однако с этим она сегодня ошиблась — старший лейтенант после рабочего дня ее не пригласил.

— Какой вы самоуверенный молодой человек, — сказала вечером телефонная трубка на письменном столе в однокомнатной квартире у метро. — Не начав разговор, кладете трубку. А вдруг я бы обиделась и не позвонила?

— Ну, что вы, что вы, Зинаида Петровна! — Сергей ликовал. Его тактика работала как эталонные атомные часы, точно и надежно. — Просто днем вынудили обстоятельства прервать разговор. Служба. А я человек подчиненный.

— И где вы, интересно, служите? Если не секрет, конечно.

— Конечно, секрет, прекрасная Зинаида Петровна, — решил подкинуть пороху в разгорающийся костер их отношений Сергей, — но если мы с вами когда-нибудь увидимся, то я вам смогу все доложить.

— Ну, увидимся мы или нет, зависит от вас. — Она была явно польщена эпитетом «прекрасная» и дала это понять, поощрив его дальнейшим: — Хотя было бы действительно интересно взглянуть на вас при нормальном освещении…

Так продолжалось в течение почти месяца, пока Гаврилов не выбрался вроде бы по служебным делам в Москву. Там, наконец, их отношения были закреплены теми действиями, которые принято называть занятиями любовью. Затем либо она приезжала в Петербург, и Сергей выкраивал для нее часы, отодвигая все запланированные встречи своего любовного ряда, либо наведывался в столицу. Все эти их встречи начинались и заканчивались одним — постелью. Она получала от этого утоление страсти и огромное физическое наслаждение, а он — очередные звания и звездочки. К ее глазам он уже присмотрелся, попривык и уже не тонул в них при взгляде в упор, а так, слегка купался. Но даже при таком неглубоком погружении добрел до звания капитана первого ранга и должности заместителя командира серьезного военно-научного подразделения. И при этом поразительно легко прошагал лестничный пролет научной лестницы от кандидата до доктора наук. В соответствующих высоких кругах о нем уже всерьез поговаривали как о реальном претенденте на вакансию члена-корреспондента Академии наук.

Остановка на достигнутых рубежах произошла из-за нелепой случайности. Однажды, во время его очередного наезда в Москву, они встречались у нее дома, а утром Сергей собирался уже уходить. Зинаида Петровна повернула ключ в входной двери, взялась за ручку, чтобы ее распахнуть, и вдруг… на пороге возник адмирал Торлин, неожиданно вернувшийся домой. Так «пруха» совершенно случайно превратилась в «проруху».

Стиль жизни Сергея Ильича допускал подобные казусы, и они в его практике походов по чужим женам бывали, и неоднократно. Бывал он и бит, и оплеван. Но это все дела минувших дней. А в этот раз немая сцена оказалась действительно немой. Правда, обошлось без мордобоя, адмирал только в немом бешенстве потряс рогами и ни разу даже не выстрелил. Зинаида Петровна лежала без чувств прямо на полу в прихожей, а Сергей Ильич рационально использовал предоставленные ему судьбой пару секунд замешательства, чтобы с достоинством застигнутого в чужом огороде козла удалиться.

Перевод его на адмиральскую должность руководителем другого подразделения, который практически во всех инстанциях уже был согласован, не состоялся. Но то, что он уже имел — пост заместителя по научной части и звание капитана первого ранга — осталось при нем. И это было совсем неплохо, в сложившейся ситуации…

У Сергея Ильича не имелось биологического счетчика его многочисленных половых контактов, и, между тем, его можно с полным правом считать однолюбом. Почему? А потому, что у него были десятки Тань, Наташ, Галин, Вероник… но только одна Люба. Да, Люба Яропольская. Их давние отношения протекали как бы в фоновом режиме: у нее были, как она выражалась, свои мужики, а у него — свои бабы. Ее мужики служили ей для заполнения длительных пауз в их отношениях, а ему женщины нужны были постоянно и каждый раз новые.

Гаврилов познакомился с ней у художников, о которых она делала телепередачу. После первой ночи они, как ни странно, стали встречаться регулярно. Редко, но регулярно. В какой-то момент Люба забеременела, но призналась в этом Сергею лишь тогда, когда прерывать беременность по медицинским меркам было поздно. Раздосадованный и обозленный Гаврилов настоял на аборте. В результате Любовь лишилась главного для женщины — возможности стать матерью. И хотя после этого они так же с редкой периодичностью продолжали встречаться, у Любы порой возникало к нему неосознанное чувство ненависти.

Поэтому, когда весть о гибели Гаврилова достигла ее ушей, она была стопроцентно уверена, что причину здесь следует искать в женщинах. «Шерше ля фам» — банально, но жизненно. Печальное известие Люба Яропольская получила как раз тогда, когда переживала период душевной депрессии из-за своей несостоявшейся женской судьбы и готова была мстить за это Сергею всеми доступными ей средствами. По этой причине Люба и пожелала открыть следователю все, что знала об отношениях Сергея с женским полом. Решив внести посильную лепту и «пнуть уже мертвого льва», она с журналистской расторопностью раскопала, кто конкретно занимается этим делом, и написала следователю письмо с жизнеописанием Сергея Ильича Гаврилова, начиная с известного ей момента — с приезда его на учебу в Ленинград из Алма-Аты. Подписи она не ставила, но особо и не скрывалась, указав в письме свой рабочий телефон — телефон редакции телерадиовещания на случай, если следователя вдруг заинтересует эта жизненная линия Гаврилова.

Потом, спустя несколько дней, настроение ее изменилось, и она уже очень сожалела о своей искрометной предательской озлобленности, но было поздно, птичка упорхнула, и письма назад не вернешь. Правда, знавшие ее историю близкие подруги успокаивали: «И правильно сделала, что написала. Будет знать!» А кто знать? Что знать? Следователь? Тот, возможно, и будет знать. А Сергей ничего не узнает. Он уже досыта доузнавался. И слезы градом полились из ее глаз.

Аналогичные чувства испытывали и многие другие женщины, которые нередко в сердцах, и с полным на то основанием, мысленно желали своему возлюбленному: «Чтоб ты сдох! Ты мне всю жизнь исковеркал!» А сейчас, узнав о постигшем их всех горе, они лили реки слез, которые впадали в водную акваторию Санкт-Петербурга и увеличивали круговорот воды в природе.

Вот с такой предысторией началась эта встреча двух бывших однокашников. Но то, что они бывшие однокашники, знал пока только один из них. Кызя собрал все необходимые сведения о приглашенном к себе госте через свои «разведывательные органы» сразу после того, как ему передали, что тот требует встречи с ним. А, узнав, не очень удивился. Чуть не четверть века тяжелой, поначалу звериной борьбы за выживание не только выбелили глаза и обтянули кожу до костей, но и напрочь лишили его сентиментальности. Он спокойно вошел в просторную комнату, где возле дивана, не садясь, ожидал его прихода плотный и солидный мужчина. Не знай он, что когда-то тот, надев вратарские перчатки, показывал образцовую подвижность и реакцию, не поверил бы, что перед ним стоит бывший его кореш.

Валерий Павлович повернулся к вошедшему, цепким быстрым взглядом партийного инструктора окинул его, как бы набрасывая портрет и составляя ему служебную характеристику, настороженно поздоровался, обескураженный блеклостью и бесцветностью авторитета. Что-то шевельнулось в его памяти, но он сразу не признал своего бывшего школьного дружка.

— Ну, здорово, Валя! — произнес вошедший, называя Петлякова так, как его давным-давно называли товарищи по футбольной команде. В школе его обычно звали Валик, в институте — Валера, а потом, в кабинетах — Валерий Яковлевич.

— Погодите-ка, постой! Неужели Казик! Елки зеленые! Вот так встреча! — Валера засуетился, радость и страх заговорили в нем одновременно. Внутренний голос подсказывал ему, что перед ним сейчас не его школьный друг и центр нападения его команды, а закоренелый вор, пахан, властитель темных сил Петербурга Кызя.

А тот стоял напротив, бесстрастно взирая на не знавшего, как себя вести, потерявшего чувство равновесия вратаря. Наконец, прекращая душевные муки забытого вместе с прошлой жизнью приятеля, Кызя протянул руку для пожатия:

— Узнал, говоришь? Ну, тогда еще раз здорово! Как жизнь?

Как Валя жил, что делал, Кызя и так знал, поэтому импульсивную попытку гостя действительно начать рассказывать, как у него жизнь и что где болит, он сразу же прервал следующим деловым вопросом:

— Говорят, ты хотел со мной побазарить. У тебя что-то есть предложить?

Они стояли друг против друга, такие в прошлом близкие и такие теперь далекие. Один — на переднем крае нападения, а другой — на последнем рубеже защиты.

— Слушай, Казимир Пырьевич. — Как Петляков вспомнил отчество Слухотского, для него и самого осталось загадкой. Он его и знать-то мог, скорее всего, только по протоколам да заявочным спискам на матчи. Столько воды утекло с тех пор, а, поди ж ты, память сохранила его в своих закромах и сейчас выдала. — Я понимаю, что законы, хоть светского мира, хоть ваши, надо выполнять. И платить вам я буду. Единственное — я надеюсь, что плата будет соразмерна моим скромным возможностям, а «крыша» будет надежной. А то я вот до сих пор платил одной вашей организации, — при слове «вашей» Кызя поморщился, — так у меня в Озерках целую партию югославских аккумуляторов увели. Концов и по сию пору не нашли, да и убытки на себя не взяли.

— Ну, концы мы поищем, хотя дело это прошлое, к тому же и не наше. Но ты давай ближе к делу, Петля. — Кызя первый раз назвал его так, хотя в детстве это естественное прозвище не раз фигурировало в обращении подростков. Но сейчас прозвучавшая кличка «Петля» как нельзя лучше укладывалась в тему разговора и в дальнейшем за ним закрепилась.

— Ну а по делу я хотел рассказать вот о чем. Понимаешь, по ходу моей работы приходится встречаться и заводить отношения с очень многими людьми. И вот среди таких знакомых есть один военный чин, морской, секретный. Нас познакомила одна моя, ну, сам понимаешь, женщина, в общем. Иногда он обращается ко мне по поводу того-сего, запчасти там, фигли-мигли. А я его держу про запас, думаю, может, когда и пригодится.

Так вот, встретились мы недавно по его инициативе, и он сказал, что у него есть какое-то интереснейшее изобретение. Можно на определенной территории установить какие-то там штуки, компьютеры и всякую муру, запустить программу, и все, кто там есть, или заболеют, или с ума сойдут, или даже сдохнут. Это как настроишь регулятор. Как я его понял, он хочет найти надежного и денежного покупателя на это «ноу-хау» — так эта штуковина по-ихнему называется. И еще желательно, чтобы рядом были какие-нибудь элементы крупных конструкций и трубопроводы. Причем трубы могут быть и под землей. Главное — чтобы по ним что-то текло. Ну а у нас в городе, да и в любом другом городе тоже, все коммуникации под землей. В любом месте, куда ни ткни, попадешь на какую-нибудь трубу. Сам-то я хоть и строитель, правда, бывший, но ни хрена в этом не могу разобраться. Так вот, я и подумал, может, вас заинтересует такое предложение?

В голове Кызи промелькнули огороженные колючкой участки лагерной зоны, с ее вышками, охранниками и прочими символами смертельных запретов. Несмотря на то, что он уже несколько лет жил вольной и вполне цивильной жизнью, его память все измеряла по въевшимся во все клеточки организма меркам лагерной жизни. Вот куда они могли бы применить свои научные изобретения. Никакой душегубки, газовой камеры не надо. Тут его все еще острый ум подсунул из памяти часто мелькающую в современных кино-теле-триллерах дешевую ситуацию. В финале таких фильмов герои оказываются в каком-нибудь огромном недостроенном здании или пустующем цехе со всякими там кран-балками, перилами, многоэтажными перекрытиями, лестницами и прочей искусственно-промышленной требухой. Начинаются примитивные погони, стрельба, кто-то куда-то падает, цепляется за вдруг появившиеся канаты, ужимки и прыжки и прочая галиматья.

Но такие места, и не только в кино, а иногда и в действительной жизни, выбираются для «стрелок» и всяческих разборок. И вот если противную сторону заманить в такое помещение, например, в подвал, можно из них сделать то самое, о чем сейчас трекает этот фармазон! Да и вообще — тут такое можно придумать! Это даже лучше карманной атомной бомбочки. А, главное, никто из соперников ни о чем таком вроде бы не только не знает, но и в своих бредовых фантазиях вообразить не может.

Кызя слушал Петлякова молча, смотрел на него почти не мигая и никак не показывая, какая буря чувств всколыхнулась в нем в результате сообщенных ему сведений. Когда Валерий Яковлевич умолк и вопросительно посмотрел на Кызю, что он думает обо всем этом, тот лениво пригасил сигарету и равнодушно скользнул бесцветными глазами по возбужденному лицу Петлякова:

— Ну, и что? Ты к чему это, Петля? Я тебе подобных сказок столько могу порассказать — всем твоим базам не хватит места, куда их складывать. Ты сам видел все это?

— Да нет, Казик, сам не видел. Но человек очень уж ответственный. Говорит, не хочется просто так, по дешевке, отдавать все государству. Все равно будут использовать против нас же самих. А у вас, я смотрю, все чин-чинарем, все по-современному: вон, и компьютеры, и всякая новая электронная техника. Короче, видно, что человек он с понятием, и хочет заработать.

— А раз сам не видел, так и не бери на себя ответственность за чужие слова. Слова хоть и чужие, но, если ты их произносишь, значит, ты за них и отвечать должен. — Кызя, как бы играя, жестким плотным кулаком слегка постукал несколько раз по челюсти Петлякова, но так, что голова бывшего вратаря дернулась. — А за слова, Валя, надо отвечать. Ты это учти, браток. — Он первый раз употребил такой термин, и, по мнению Петлякова, проявил этим признаки доверия к нему. Валерий Яковлевич понял, что к его рассказу отнеслись с вниманием, это его воодушевило и придало уверенности. — Ну, и как все это выглядит, ну, размеры, там, вес, транспортабельность, и сколько стоит? — уточнил Кызя.

— Насчет стоимости и всего прочего нужно еще говорить с ним. Если желаешь — я устрою встречу.

— Я буду иметь дело только с тобой, Петля, и только ты будешь за все отвечать. Твои комиссионные и прочая мура меня не интересуют. Ты называешь цену и отвечаешь за качество товара. Твоя ответственность вот здесь. — Кызя выпрямил указательный палец, направил его между бровями и чуть выше в лоб и выразительным ввинчивающим движением продемонстрировал степень ответственности посредника за предоставляемый товар. Петляков понял, что этот жест обозначал пулю, и жуткий холодок пронзил все его тело.

— Через неделю к тебе приедут мои ребята, будешь готов?

— Давай я лучше позвоню, скажи, куда. Тот чин высокий, и может куда-нибудь слинять, не сразу до него доберешься. А то слово дам, но не от меня зависит. А ты тут нагнал на меня страху.

— Вот тебе номер. — Кызя что-то крикнул в соседнюю комнату, и тот же парниша, что проводил Петлякова сюда, принес и протянул ему визитку какого-то общества, то ли массажного, то ли масонского — сразу не разглядеть, особенно, когда руки трясутся так, что хоть зажимай их в тиски. — Позвонишь, когда будет все точно определено.

Когда собранный вариант программы поиска оптимального возбуждения инфразвука в заданном помещении был запущен в работу, машина в качестве характерного соотношения стала выдавать любопытный параметр. Это было произведение абсолютной температуры воды в батареях на объем помещения в кубометрах, и все это — деленное на модуль упругости чугуна, материала, из которого изготовлена батарея. Почему так? Александров сожалел, что в общении с человеком машину пока не научили всегда объяснять свои решения, хотя во многих случаях она это и делает.

Поначалу постоянно выдаваемое компьютером соотношение вызывало недоумение, поскольку ни в каких учебниках, ни в справочниках на уровне инженерной науки такого параметра не было. Юрий потыкался туда-сюда, побывал у ученых и в университете, и в физтехе, и в отделении Академии наук — все смотрели на него как на пришельца из космоса и спрашивали, откуда это соотношение у него взялось, и зачем оно вообще ему нужно. А узнав, что Александров — изобретатель, снисходительно улыбались и бочком-бочком его выпроваживали. Ибо всем известно, что у этих изобретателей всегда мозги набекрень.

А, меж тем, компьютер упорно во всех вариантах расчетов выдавал этот параметр. Более того, он беспристрастно рассчитал и критическое значение этого параметра по вредному воздействию на среднестатистический человеческий организм. Оно оказывалось во всех случаях одинаковым и составляло величину, равную 0,067. Но почему?

Оставив эту загадку неразгаданной, Юрий так и сохранил во всех программах эту величину, убрав только все обозначения и цифры. Таким образом, он ввел, по сути, новую константу, назвав ее «ОСПА», что в несокращенном варианте означает «Особый секретный параметр Александрова». И этот параметр был действительно секретным, поскольку о нем знал только автор разработки, да где-то в недрах компьютерной памяти можно было в принципе разыскать толкование этой загадочной «ОСПЫ».

В чем же заключалось введение в действие этого параметра? Он фигурировал в изобретенном Александровым и присвоенном Гавриловым устройстве как ключевой регулирующий параметр. Если его специально не отключить, то при работе защитной инфразвуковой системы программа автоматически вводила его в действие и, многократно усиливая силу воздействия инфразвуковых волн на биологический, в частности, человеческий организм, превращала их в жуткую убойную силу.

Для его отключения требовалось простое нажатие определенного сочетания клавиш в определенном месте клавиатуры. Тюк — и программа становилась смертельно опасной. Еще тюк — становилась послушной в настройке, и эффект ее воздействия снижался до безопасного.

Чрезвычайно интересные и разнообразные возможности. Надо только знать — где и куда «тюкнуть», вот в чем закавыка! А знал об этой разгадке лишь один Александров, поскольку только он был истинным создателем всей этой системы и единственным хозяином всех заложенных в ней тонкостей и ловушек.

Теперь Паламарчуку предстояло официально запросить все эти сведения, оформить их в виде документов, справок, заключений и приобщить к делу. И он быстро и скрупулезно это проделал, предварительно подробно проинформировав свое начальство и получив добро на дальнейшие официальные действия. А далее он планировал разыскать в Питере Александрова. Проблем тут не предвиделось — все данные о нем содержались в архивных документах по отвергнутой заявке. После этого нужно было еще раз побывать в НИИ, проверить и разобраться в процедуре подготовки отзывов вообще, и на эту заявку — в частности. И последнее, что у него значилось в ряду первоочередных мероприятий — связаться с автором заявки из Серовска по указанному в архивных документах адресу. Дальнейшие шаги определятся по итогам выполнения этого плана.

Итак, вскоре в секретном отделе военной прокуратуры уже лежали все копии документов, связанных с прохождением заявок из Петербурга и Серовска через официальные инстанции. Тех, которые были отвергнуты. А заявка с авторством С. И. Гаврилова и так у него имелась.

Василий Аполлинарьевич мог теперь хоть что-то анализировать, сравнивать, сопоставлять не спеша. И первое, что ему пришло на ум — это сделать сравнительную экспертизу двух заявок, присланных из Серовска от автора Барабашкина Ю. А. и из Петербурга от Александрова Ю. Б. Эксперт-лингвист, сравнив копии двух заявок, сказал:

— И к бабке нечего ходить! Стилистика обеих заявок одинакова. Они составлены одним и тем же лицом. Вот, смотрите, — и он продемонстрировал Паламарчуку характерные обороты, словосочетания и даже погрешности в расстановке знаков препинания.

— Но ведь такие заявки пишутся, насколько я понимаю, казенным языком, по шаблону, поэтому сходство стилистики можно объяснить и этим, — попробовал возразить эксперту Паламарчук. Но тот подтвердил свое мнение характерными грамматическими ошибками, одинаково повторяющимися в обоих документах, и окончательно убедил следователя в справедливости своего вывода.

Итак, обе эти заявки составлены одним лицом, которое одновременно проживает в городе Санкт-Петербурге под фамилией Александров Ю. Б. и в уральском городке Серовске под фамилией Барабашкин Ю. А. «Что из этого следует?» — стал думать Василий Аполлинарьевич. И придумал: надо эти два лица соединить в одно. Воплощать в жизнь этот глубокомысленный замысел он решил со знакомства с Александровым Юрием Борисовичем.

Найти Александрова действительно оказалось легко. Если верить телефонному списку, то Александровых в Питере не больше трех-пяти тысяч. А уж по указанному в заявочных документах адресу и всего проживал один — единственный Александров. Причем именно Юрий Борисович. Все сошлось как в бухгалтерском балансе.

Паламарчук сначала раздумывал, как лучше ему организовать встречу с этим Юрием Борисовичем: прийти к нему домой, предварительно позвонив, или вызвать повесткой в прокуратуру. Остановился на самом, по его мнению, простом и действенном — пришел к Александрову прямо на работу. В середине рабочего дня, в обеденный перерыв, Юрия вызвали к инспектору по режиму, и там Паламарчук, представившись чиновником госнадзора за прохождением секретной документации, задал ему ряд вопросов. Протокола пока не велось, и Юрий не проявлял признаков нервозности.

— Александров Юрий Борисович, я правильно вас называю? — спросил «чиновник госнадзора».

— Да, правильно. Именно так меня зовут.

— Вы отправляли в Центр патентной экспертизы заявку на изобретение… — Паламарчук зачитал с бумажки название первой отвергнутой заявки Александрова на способ защиты территории с помощью инфразвука.

— Да, конечно, отправлял. И не только заявку, но и в последующем неоднократно возражения и апелляции по поводу необоснованного, на мой взгляд, отказа в выдаче авторского свидетельства.

— Какие еще действия, кроме официальной апелляции, вы предпринимали для доказательства своей правоты?

— О! Я не раз ездил в Центр патентной экспертизы в Москву, встречался с экспертами, пытался объяснить им мою позицию. Но они ссылались на заключение головной по этому научному направлению организации и не принимали в расчет мои доводы.

— Какие-нибудь еще меры вы предпринимали в свою защиту?

— Да. Я узнал, что головной организацией, поставившей заслон моему изобретению, был питерский НИИ № 7, и решил лично поговорить с подписавшим отрицательный отзыв доктором технических наук Гавриловым Сергеем Ильичом. Изложить свои аргументы и подискутировать с ним, поскольку приведенные в отзыве доводы, послужившие причиной отказа в регистрации изобретения, были, на мой взгляд, совершенно не убедительны. Я и сейчас так считаю и не скрываю этого ни от кого. — Александров заметно напрягся и спросил: — А что, в функции чиновника по гос-надзору за прохождением секретных документов разве входит разбирательство в сути и содержании этих документов? Я не первый год имею допуск соответствующей формы к секретным документам, но с таким контролем, как вы проводите, сталкиваюсь впервые. Может, объясните, в чем дело?

Василию Аполлинарьевичу даже понравилось, как огрызнулся этот зубастый, и, по всему видно, толковый старший инженер (всего-то!) аналитического отдела перспективных разработок. И он решил «не крутить» с Александровым, а, насколько возможно, говорить начистоту.

— Видите ли, Юрий Борисович, я действительно никакой не чиновник госнадзора. Прошу меня извинить за этот бал-маскарад, но я — следователь военной прокуратуры и занимаюсь расследованием причин смерти как раз того капитана первого ранга, доктора технических наук Гаврилова Сергея Ильича, о котором вы только что упомянули. И мнение по этому вопросу всех, кто с ним сталкивался, особенно в конфликтных, как у вас с ним, ситуациях, мы выясняем. Еще раз каюсь, прошу меня извинить и ответить на несколько вопросов.

— Маскарад был действительно ни к чему, а на ваши вопросы я и так бы ответил. По именно этому делу я знаю только то, что Гаврилов скончался скоропостижно в своем рабочем кабинете то ли от сердечного приступа, то ли от инсульта. И это все.

— Хорошо. Тогда расскажите вкратце, чем закончился ваш визит к Гаврилову.

Юрий рассказал, что визит, в общем, закончился ничем, если не считать того, что на следующее после этого визита утро пришлось отпаиваться пивом для снятия похмельного синдрома.

— Как же так, вас что, насильно напоили?

— Да нет, конечно, как говорится, за компанию. Но дело в том, что этот Гаврилов, мне показалось, нарочно подстроил так, чтобы уйти от прямого разговора со мной. Более того, он притащил меня на их «мальчишник», тоже не понятно для чего. Обещал поговорить там со мной по моему вопросу, а на деле все получилось так, что он прилюдно как бы заявил о своем приоритете в этой области. И этим все закончилось.

— А что значит, вы сказали: «О приоритете в этой области»? Он что, тоже заявил свои изобретения?

— Да в том то и дело, что он только намекнул на свои закрытые научные отчеты. И дал понять, что они мало кому известны именно по причине секретности.

— Может, я что-то не так понимаю в этой вашей секретной научной казуистике, — прикрываясь простотой как щитом, хитрил следователь, — но ведь у Гаврилова действительно есть зарегистрированное изобретение в этом направлении. Что вы на это скажете?

— Я скажу, что вы хорошо покопались в этом деле, и не такой уж простачок, каким пытаетесь казаться.

— Благодарю за комплимент! И все же…

— Да вы и без меня уже наверняка заметили, раз копнули и мои, и гавриловские заявочные бумаги. Гаврилов зарегистрировал свое изобретение чуть ли не годом позже того, как была подана моя заявка. Приоритет здесь считается со дня подачи заявки, поэтому, будь моя заявка одобрена, он принадлежал бы мне.

— А то, что его результаты зафиксированы в закрытых отчетах, не дает приоритета?

— Об этом можно было бы говорить, если бы такие отчеты существовали в природе. Но их нет! Нет — и все тут! Я тоже не первый год замужем за секретной наукой, и раз уж утверждаю, что их нет, значит, все тщательно проверил.

— Но это ваше утверждение равносильно утверждению о том, что Гаврилов воспользовался теми данными, которые содержались в вашей отвергнутой заявке, для подачи их в качестве своего изобретения! Короче, попросту украл вашу, как теперь говорят, интеллектуальную собственность. Вы это хотели сказать?

— Хотел, может, и я, а сказали вы. И думаю, что вы правы! Более того, когда мне удалось посмотреть описательную часть заявки Гаврилова (да-да, не удивляйтесь, у нас и такие возможности есть), я обнаружил там целые фрагменты текста с моей характерной стилистикой. Хотя кое-что перефразировано, переставлено, но шило из мешка торчит на все острие.

— А совпадения вы исключаете? Ведь они бывают, согласитесь.

— Вы сами не верите в то, что говорите. Есть признаки, в которых совпадения невозможны, иначе бы все ваши экспертизы по папиллярным узорам, графологические, иридодиагностика и прочие пришлось бы выбросить на свалку.

«Ну, про экспертизы и стилистику мы еще поговорим. Тут вы сами себе выкопали яму», — подумал следователь, а вслух продолжил:

— Итак, у вас есть основание полагать, что Гаврилов украл у вас идею изобретения, будем называть вещи своими именами, и выдал ее за свою.

— Думаю, что так и было, — без недомолвок согласился Юрий.

— И у вас, как у всякого нормального человека, должна была возникнуть мысль о восстановлении справедливости. Это, согласитесь, естественная реакция. И что же вы предприняли в такой ситуации?

Александров давно понял, куда клонит этот простоватый с виду следователь военной прокуратуры, и решил немного поиздеваться над ним:

— А что бы вы предприняли на моем месте? Вызвали бы его в коридор, отвели в сторонку и сказали: «Как вам не стыдно?» А он бы покраснел до корней волос и извинился, мол, «Ой! Я больше не буду». Или вызвали бы его на дуэль и получили заряд в собственный живот — мол, пусть теперь он всю жизнь корчится в муках совести? Нет, уважаемый гражданин следователь. Я сделал по-другому — нанял киллеров и шлепнул его. Вы ведь к этому клоните?

— А в вас есть изюминка. Колорит какой-то особый, — нисколько не обижаясь на Александрова, произнес Паламарчук. — И все же вы не ответили на мой вопрос.

— Если вы подметили во мне изюминку, то это заблуждение. Во мне целый мешок изюму, могу поделиться, А что касается ответа на ваш вопрос, то скажу так: мне казалось, его и убить мало, простите за откровенность. На земном шарике только немного чище бы стало. Но я его не убивал.

— Ну, ладно. Вернемся тогда к вопросу об экспертизах, которых, как я понял, вы не отвергаете, так?

— К чему вы это?

— К тому, что экспертиза установила авторство еще одной заявки, о которой мы пока не говорили. Ее прислал из Серовска некий гражданин Барабашкин Ю. А. Так вот, этот Барабашкин не только взял на вооружение вашу тактику, ваши результаты, ваш стиль и даже пунктуационные и грамматические ошибки. Экспертиза говорит, что у заявок, подписанных вами и Барабашкиным, один автор. И автор этот — вы!

— Что вы говорите! Это такая новость для меня! Может, вы поведаете и о том, каков результат рассмотрения заявки этого Барабашкина? — Юрий продолжал играть со следователем. Видимо, он чувствовал свою стопроцентную неуязвимость и мог себе позволить игру с огнем. — Может, вы мне скажете, что изобретение, подписанное Барабашкиным, так же как и предшествующее, подписанное мной, тоже отвергнуто? И тоже на основании отрицательного заключения, данного неким научным светилом С. И. Гавриловым? Впрочем, когда вы мне об этом сообщите, я не знаю, потому что сейчас мой обеденный перерыв закончился. Если я вам еще нужен, а думаю, что нужен, то вызывайте меня по всем правилам. Все равно без протокола нам не обойтись. Ведь так, гражданин следователь? Я правильно употребляю терминологию?

— Вы все употребляете правильно, — сделав ударение на слове «все», ответил Паламарчук. — И об отрицательном результате вашей же заявки, посланной якобы из Серовска, тоже намекаете правильно, и, думается, неспроста. А повестку я вам обязательно пришлю, по всем правилам.