Вторая книга о сказках продолжает тему, поднятую в «Страшных немецких сказках»: кем были в действительности сказочные чудовища? Сказки Дании, Швеции, Норвегии и Исландии прошли литературную обработку и утратили черты древнего ужаса. Тем не менее в них живут и действуют весьма колоритные персонажи. Является ли сказочный тролль родственником горного и лесного великанов или следует искать его родовое гнездо в могильных курганах и морских глубинах? Кто в старину устраивал ночные пляски в подземных чертогах? Зачем Снежной королеве понадобилось два зеркала? Кем заселены скандинавские болота и облик какого существа проступает сквозь стелющийся над водой туман? Поиски ответов на эти вопросы сопровождаются экскурсами в патетический мир древнескандинавской прозы и поэзии и в курьезный – простонародных легенд и анекдотов.
v 1.0 – создание fb2 (irul)
© Волков А. В., 2015
© ООО «Издательство «Вече», 2015
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015
Юные пастушки давно греются у печки и прядут шерсть в укромном уголке, а два бедных мальчика бредут по осеннему лесу. Быстро темнеет, уставшие путники разводят костер, укладываются поближе друг к другу и засыпают. Но лесной сон недолог. Через час-другой они вскакивают и прислушиваются. Сосны гнутся, словно от бури, а сквозь их стоны доносится злобное пыхтенье. Могучие деревья раздвигаются в стороны, и перед мальчиками вырастают три черные тени…
Охотник на ощупь пробирается к заброшенной в горах пастушеской хижине. Тьма настолько сгустилась, что он не видит собственных рук. На подходе к дому собаки начинают истошно лаять. Юноша спотыкается о гигантское склизкое тело, разлегшееся на пороге…
Королева с маленьким сыном на руках прогуливается по палубе, а король беспечно дремлет в каюте. Вдруг борт корабля сотрясается от тяжелого удара. Кто-то карабкается наверх – королева слышит скрежет когтей по дереву, но не двигается с места, удерживаемая колдовскими чарами. Над краем борта вырастает большая уродливая голова…
Широко взмахивая черными крыльями, принцесса летит к горе, укутанной полуночной мглой. По стенам горного коридора бегают тысячи огненных пауков, а в пещерной зале, освещенной пламенем ядовитых змей, восседает на троне безобразный тролль. Он приветливо кивает принцессе…
В подземном ходе горят сотни ламп. Солдат открывает первую из дверей, указанных ведьмой, и видит собаку. Та сидит на огромном сундуке, уставив на незваного гостя пару глаз размером с чайную чашку…
В спальне тихо, как в могиле. Чуть слышно потрескивает полено в камине, а на улице глухо шумит вьюга. Кружащаяся за стеклом снежинка начинает расти, превращаясь на глазах мальчика в высокую женщину в белом покрывале. Глаза у женщины злые и холодные. Она коварно улыбается и манит к себе пальцем. Мальчик в ужасе отшатывается, женщина исчезает, а мимо окна как будто проносится птица…
Принцесса не может улететь с болота. Она горько плачет, а слезы падают на ольховый пень. Внезапно тот оживает – к девушке тянутся кривые, покрытые тиной ветки. Она спрыгивает в трясину и пытается бежать, но проваливается. Болотный царь утягивает ее под воду…
Знатоки скандинавского фольклора наверняка обратят внимание на принципиальную разницу между данными эпизодами и теми, которыми открывалась книга «Страшные немецкие сказки». Отрывки из сказок братьев Гримм (в меньшей степени – Гофмана и Гауфа) свидетельствовали о наполнявшем их ужасе, ибо немецкие сказки вообще ужасны. Страх скандинавских сказок мимолетен и легко рассеивается при дальнейшем повествовании. Собственно, цитируемыми местами ужас исчерпывается. Не случайно все они, кроме визита принцессы к троллю, взяты из начала сказок, тогда как в немецких сказках мы вычленяли в основном середину, согласно В. Я. Проппу, самую устойчивую и самую древнюю часть.
Мальчики без проблем одурачили троллей, и ночной ужас превратился в фарс. Пер Гюнт, не посрамленный змеевидным чудищем, расправился и с ним, и с его многочисленными сородичами. Морское нападение великанши вылилось в семейную драму с жалкими остатками первоначального кошмара.
Андерсен по ряду причин старался не нагнетать страха. Из описания жилища тролля я убрал черненьких мышек, формирующих подушку на троне, зеленых мух, образующих балдахин над ним, а также колдовской «концерт» – черных кузнечиков, играющих на губных гармониках, сову, бьющую себя крыльями по животу вместо барабана, и т. д. Благодаря зверушкам посещение тролля приобретает комические черты, а ведь оно призвано раскрыть страшную тайну злой принцессы, украшающей дворцовый сад костями принцев-неудачников. С помощью таких же юмористических деталей романтик Гауф дискредитировал свою ведьму («Карлик Нос»).
Собаки из «Огнива» ничуть не страшны, но эта сказка базируется на фольклорном источнике и выбрана мною потому, что на месте собак прежде находились другие существа. Ольховый пень открывает череду болотной нечисти у Андерсена, ну а заглядывающая в окна Снежная королева действительно пугала меня в детстве.
Мир скандинавского фольклора наполнен ужасами, связанными главным образом с мертвецами и нашедшими отражение в быличках (особенно в Исландии). В сказку они за редким исключением не попали, меня же интересует именно сказка, более древний и, несомненно, более ценный материал. Пусть ее герои не всегда наводят ужас, но сами имена обязывают нас заняться их родословной. Горный, лесной и морской тролли, похотливая великанша и бессердечный великан, устроители ночных забав, обитатели подземного мира, Ледяная дева, болотные твари. Разве они не чудовищны?
Сказочники Скандинавии неизменно расписывались в своем уважении к братьям Гримм и к их благому начинанию. Немцы оценили по достоинству внимание скандинавов, и обмен любезностями продолжался на протяжении большей части XIX столетия. Якоб Гримм написал аннотацию к собранию датских народных преданий Ю. М. Тиле (1818) и пропел осанну вышедшему в 1841 г. в Норвегии сборнику народных сказок П. К. Асбьёрнсена и Й. И. Му: «Он выше всех других современных сборников». Швед Г. У. Хюльтен-Каваллиус и англичанин Г. Стеффенс адресовали собранные ими шведские сказки (1844) «братьям Якобу и Вильгельму Гримм, сказочникам Германии». Й. Арнасон посвятил братьям свои сборники исландских сказок, изданные в 1862–1864 гг.
Но вопреки дифирамбам скандинавским сборникам недоставало архаического ужаса, пропитавшего немецкие сказки. Братья Гримм обладали широчайшими познаниями в мифологии, истории, лингвистике, позволявшими им отслеживать все нюансы сказочного сюжета. Прежде всего они были учеными, а уж затем – рассказчиками. И если ситуация требовала ужесточить сюжет в ущерб его полезности и даже понятности для детей, они шли на это, рискуя вызвать упреки родителей, озабоченных самочувствием своих чад. Так, пренебрегая множеством благодушных вариантов сюжета с карликом-помощником в немецкоязычных землях, братья сделали из него безжалостное чудовище и заставили погибнуть в муках («Румпельштильцхен»).
Одной из задач братьев Гримм стало преодоление светского эстетизма и уход в архаику. Скандинавская сказка вызревала в атмосфере романтических грез, от которых не были свободны даже профессиональные собиратели. В результате народная сказка Севера очень быстро сменилась литературной. Немецкую традицию создали ученые-профессионалы, до сих пор никем не превзойденные. Ведущие имена сказочной Скандинавии – Андерсен, Топелиус, Лагерлёф, Линдгрен, Янссон. Немногие помнят о «превышающих всех» сказках Асбьёрнсена и Му.
Ранний сборник сказок, изданный датчанином М. Халлагером в 1799 г., ориентировался на произведения Перро и Музеуса. В согласии с идеалами эпохи Просвещения Халлагер намеревался «просветлять сердца детей и облагораживать их разум». Свет же исходил преимущественно от взрослых, единственных по-настоящему разумных людей, поэтому книга Халлагера была построена в форме беседы отца с детьми. Умудренный жизнью родитель наставлял маленького человечка на путь истинный.
Три сказки братьев Гримм угодили в сборник датского поэта и драматурга А. Г. Эленшлегера (1779–1850), выпущенный в 1816 г., где они соседствовали с фантазиями Музеуса и Тика. Будучи романтиком, Эленшлегер апеллировал к «истинной человечности» и «высокой морали» – той самой, которая позднее так полюбилась Андерсену, – а будучи выходцем из XVIII столетия, писал о глупости зла и разумности добра. При таком подходе кульминацией сказки провозглашалось торжество ума над грубой силой, а ее антигерои наделялись не столько кровожадностью, сколько презренностью и курьезностью.
Первыми в Скандинавии занялись фольклорным собирательством датчане Ю. М. Тиле (1795–1874) и М. Винтер (1795–1834). Идя по стопам братьев Гримм, Тиле пытался связать народные сказки с письменными преданиями, сохраненными авторами средневековых саг и Саксоном Грамматиком (1140–1215). Идеализируя датских крестьян, он полагал, что те держат хронику Саксона Грамматика на полках рядом с домашней утварью и наслаждаются ею в долгие зимние вечера. Тем самым они приобщаются к поэтическому миру предков, лицезревших – мифологическая школа уже входила в моду – «игру природы и ее скрытых сил».
Полностью сборник братьев Гримм был переведен на датский язык в 1821 г., вероятно, с небольшими поправками и смягчениями. В Германии братьев активно теснили Арним, Брентано, а позднее – Бехштайн, но в Дании ничего похожего не было, и сборник мигом завоевал популярность у читающей публики и вызвал недовольство у патриотов. Винтер, мнивший себя хранителем национальной культуры, отмежевался от немецкой традиции, с гордостью заверяя всех, что он «стряхнул пыль» со старых датских сказок и оживил «простые, забытые предания».
Предания оказались чересчур простоваты, и Винтер недолго думая усложнил их поэтическими гиперболами и психологическими отступлениями. Многие его приемы были усвоены Андерсеном, в частности, вселение персонажей деревенского фольклора в роскошные апартаменты и уютные садики. В одной из сказок водяной подобно королю живет в огромном замке, окруженном цветущим садом.
По недоразумению подлинно научным собирателем датского фольклора называют С. Х. Грундтвига (1824–1883), еще одного борца с засилием немецких сказок. Грундтвиг был близок по стилю к Арниму и Брентано, а их учеными никто не считает. Он и собирал-то преимущественно народные песни, выпустив в 1854–1861 гг. четыре сборника «Старинные датские предания и напевы». Хотя Грундтвиг имитировал народный говор («Слыхивали мы и видывали на своем веку немало диковинного») и тщательно изучал данные, поступавшие из разных областей Дании, обрабатывал он их, исходя из следующего принципа: «Нужно записать все старинные предания и сказки как можно более достоверно и современно».
Каковы же итоги этой обработки? Для большей достоверности горные тролли почти исчезают (да ведь и народ перестал замечать троллей!), а их место в ночных бдениях на волшебном холме занимают пляшущие ведьмы. Уцелевшие особи походят на зажиточных крестьян, а не на могущественных волшебников, и герои запросто обращаются к ним на «ты». Очень современны и безобидны эльфы, истоптавшие лужайку в лесу своими крохотными ножками. Их королева наряжена в темно-синюю юбку, светло-голубой передник и коричневую шапочку. По соседству с эльфами живут ужи-«страхолюды». У них тело толщиной с человеческую руку, а на спине растет густая щетина. Ага, испугались! Ну, не беда – слушайте дальше. Король ужей носит на голове золотую корону. Это не так страшно. Если расстелить на земле белый передник, король положит свою корону на него. А это уже литература…
В нескончаемой брани с немецким духом Грундтвиг так осовременился, что не заметил, как превратил датскую сказку во… французскую, на что не преминул обратить внимание А. Франс: «Скандинавская сказка кажется подражанием французской». Разве не из Франции перекочевали малютки-эльфы и чудесные змейки в золотых коронах?
В 1861 г. Грундтвиг громогласно заявил: «Благородное деяние, которое заключается в том, чтобы спасти все, что можно, из поныне живущего в памяти народа и в народном творчестве, из всего духовного наследия народа, наполовину закончено!» – после чего принялся, не смущаясь, перекладывать на литературный язык собранные им сказки.
Норвежские фольклористы оказались более скромными в своих притязаниях на звание спасителей духовного наследия, а главное – более чуткими к родному языку. Поэтому в Норвегии не получила развития литературная сказка. Но норвежцы не устояли перед соблазном, до боли знакомым братьям Гримм, и привнесли в свои сказки мораль и поучения. Стремясь подарить радость соотечественникам, они заметно смягчили древний ужас – в первую очередь в отношении троллей, изрядно поглупевших и очеловечившихся. Страшные персонажи были для них всего лишь суеверием. Они нипочем не признались бы вслед за братьями Гримм в том, что не обнаружили лжи в народных легендах о демонах, карликах, великанах и эльфах.
Немаловажное значение имел род занятий сказочников Норвегии. Историками и мифологами они не были. Пионер норвежского фольклора А. Файе (1802–1869) служил приходским пастором и возглавлял учительскую семинарию. По рангу службы он не мог воспринимать всерьез «языческие» чудеса вроде троллей и свысока относился к народной поэзии, хотя и выступал против излишней «обработки и украшательства».
П. К. Асбьёрнсен (1812–1885) и Й. И. Му (1813–1882), выпустившие в свет знаменитый сборник «Норвежские народные сказки» (1841), вдохновлялись услышанными в детстве сказаниями о ведьмах, домовых и троллях. Однако к моменту начала сбора фольклорного материала оба далековато ушли от крестьянского легковерия. Асбьёрнсен изучал медицину и естественные науки, став зоологом, автором трудов по естествознанию, экономике, лесному и торфяному делу. Какой веры можно ожидать от естественника? Му занимался богословием и впоследствии сделался епископом. Он первым отошел от сказок (несолидное для пастыря занятие), и сборник «Норвежские волшебные сказки и народные предания» (1845–1848) Асбьёрнсен издал без него. В 1865 г. Асбьёрнсен окончательно порвал с собирательством. И все же эту пару величают норвежскими братьями Гримм – теми самыми братьями, смыслом жизни которых был фольклор.
Заслугу Асбьёрнсена и Му в возрождении языка норвежских сказок трудно переоценить. В этой области они выступили достойными учениками братьев Гримм. Норвежцы поставили себе целью пересказ материала, «не опуская никаких обстоятельств, не изменяя никаких событий», сохраняя народную интонацию. Братья Гримм тоже следовали этому принципу, хотя и не во всем доверяли своим информантам, особенно при изобилии версий одного и того же сюжета. В таких случаях им на выручку приходили знания по мифологии и истории Германии. Экскурсы в прошлое вызывали порой ужесточение сказочного сюжета – ведь современная братьям бюргерская среда давно позабыла об ужасах средневековых преданий. Норвежцы не могли похвастаться такими знаниями, да и местные саги по сравнению с кельтскими, германскими и славянскими памятниками кошмарами не изобиловали.
Стремясь приукрасить мир народной сказки без искажения оригинала, Асбьёрнсен прибег к самобытным описаниям норвежской природы – леса и гор, врезающихся в сушу фьордов, ниспадающих с головокружительной высоты водопадов. Братья Гримм тоже воспевали родную природу, на фоне которой герои их сказок обретали еще более гротескные черты. Чудовища норвежских сказок зачастую сливаются с окружающим миром, как тролль с каменной горой, и поэтому не столь устрашающи. В Норвегии мифологическая школа, от которой открестились братья Гримм, действительно правит бал.
Сильнее других пострадала от переработок и исправлений шведская сказка. Дело в том, что большинство скандинавских литераторов XIX–XX вв. писали свои сказки на шведском языке, и старинные предания потонули в море книг. Между тем вплоть до середины XIX столетия эти предания вызывали интерес и у прогрессистов вроде К. Линнея, сетовавшего в 1743 г. на поразительную живучесть национальных «суеверий», и у патриотов вроде Э. Г. Гейера, призывавшего в 1811 г. использовать фольклор в деле воспитания грядущих поколений.
В 1819 г. писатели Л. Хаммаршельд и Й. Имнелиус издали небольшой том «Шведские народные сказки». В полной мере занялись воспитательной работой Г. У. Хюльтен-Каваллиус (1818–1889) и Г. Стеффенс (1813–1893), подготовившие сборник «Шведские народные сказки и предания» (1844).
Швед и англичанин действовали в двух направлениях. Во-первых, сформировав шаблон на базе исландских саг, они подвели под него большую часть своих сказок, чье основное достоинство – не содержание, а стиль, имитирующий героические песни Средневековья. Народного, тем паче ужасного в этих сказках немного. Во-вторых, авторы привнесли в сказки протестантский дух, особенно ощутимый в их втором сборнике «Шведские сказки», к работе над которым были привлечены лица духовного звания. Тем же принципом руководствовалась в своем творчестве Лагерлёф.
В результате психологизация древних монстров достигла высшей точки. Если в Норвегии тролль по-человечески вредничает и разбойничает, то в Швеции он уже помогает человеку, вызывая жалость и нежность. Охотник Брюте, ненароком спасший от когтей орла маленького тролленка, замечает, какой он милый и ласковый. Доброе деяние не остается без награды: старые тролли преподносят виновнику торжества подарки, помогающие ему жениться на принцессе и сделаться королем. Ослик, один из чудесных подарков троллей, отверзает свои уста, чтобы осчастливить Брюте ценным советом и назидательной проповедью: «Забыл ты меня с собой взять, ну да ладно, прощу тебя! Тролленка-то от орла ты спас!» До гробовой доски будет помнить охотник славный подвиг свой…
Ну а воздушные эльфы и вовсе превращаются в небесных ангелов, вместе с героем возносящих хвалу Господу.
Третьей особенностью шведского фольклора, также усвоенной Лагерлёф, стала его систематизация по географическому признаку в целях приобщения читателя к традициям и быту различных областей страны. Инициатором выступил Х. Хофберг, издавший в 1882 г. сборник шведских народных преданий. Поскольку во главу угла ставился крестьянский быт, волшебные существа были насильно к нему приспособлены. Предпочтение отдавалось самым «обыденным» из них, в первую очередь – домовому, заурядному мужичку в летах, одетому в грубое серое платье, с остроконечной красной шапочкой на голове, блюдущему порядок в доме. А скажем, горный великан имел собственные «тайны политики», дорожил своим именем, а его богатство никому не шло впрок.
В книгах об английских и русских призраках мы разоблачили немало сентиментальных россказней. Но и они бледнеют в сравнении со шведским преданием «Привидение во Фьёлкинге». Следуя завету Джерома К. Джерома, жертва убийства демонстрирует свои раны посетителям проклятого дома, пока туда не приходит ночевать добродетельная помещица фру Барнсков. Храбрая фру не визжит и не падает в обморок, а в лучших традициях загробной медицины перевязывает призраку голову носовым платком и вкладывает фамильный перстень в зияющую рану. В знак благодарности она удостаивается откровения об имени убийцы и всю жизнь лечит страждущих чудодейственным перстнем, побив рекорд коронованных особ с их золотухой.
Всех ближе к школе братьев Гримм стоял исландский собиратель Й. Арнасон (1819–1888), который пользовался записями с мест, сделанными владевшими грамотой крестьянами и пасторами. На родине начинание Арнасона долгое время поддержки не находило – опубликованные в 1852 г. «Исландские сказки» были осмеяны образованным духовенством и интеллигенцией как «бабий вздор». И лишь после того как Арнасон издал двухтомник сказок в Лейпциге (1862–1864), в Исландии спохватились – раз передовые немцы его читают, чем мы хуже? И собрание Арнасона переиздали на родине в шести томах.
Архаичность исландских сказок была подчеркнута Е. М. Мелетинским, исследовавшим сюжет о мачехе и падчерице, однако в «Страшных немецких сказках» мы убедились, что эта древность касается только межчеловеческих отношений, а не выходцев из иного мира и связанных с ними событий. Их образы были основательно переработаны в среде крестьян и стали во многом походить на самих рассказчиков (вспомним хозяйственных аульвов, игривую дочь великанши, похотливого тролля).
Арнасон по мере сил пытался подражать братьям Гримм – не меняя сюжета, редактировал шероховатости, удалял пошлости, исправлял грамматические ошибки, – но и ему не хватило чутья, чтобы восстановить первоначальный облик чудовищ. Правда, с этой задачей не справился бы никто – удаленность Исландии от материковой Европы, с одной стороны, гарантировала самобытность ее фольклора, а с другой – лишала фольклориста письменных источников, которые могли бы помочь в деле возрождения утраченного. В родовых и королевских сагах роль чудовищ незначительна, поэзия скальдов знает только великанов, карликов и драконов, а монастырских летописей в Исландии не было. Одной народности для сохранения архаической сказки маловато – простолюдин склонен придавать свидетельствам о встрече с неведомым черты повседневности. Хотя исландские сказки датируются едва ли не IX–X вв., исторических данных для их поверки Арнасон не имел.
Из черт древности в исландских сказках можно отметить претензию на достоверность, веру рассказчика в истинность происходящего, непредсказуемость сюжета, слабость моральных оценок и главное – несчастливую концовку многих сказок. Но настоящего страха там нет, в отличие от исландских быличек о мертвецах.
Начало преобразования фольклорной сказки в литературную было положено в Дании. Однако первые образцы такой сказки к фольклору отношения не имеют. Эленшлегер, увлекавшийся сказками в 1807–1816 гг., использовал сюжеты северных саг о героях, усиливая их социальный аспект, или согласно моде того времени, обрабатывал любовные байки с Востока. Б. С. Ингеман (1789–1862) обращался к рыцарским легендам Средневековья, трактуя их в манере готического романа. В его сказках присутствовали злые духи, горные ведьмы, колдуны и даже исчадия ада, правда, в антропоморфном обличье. Они страдали и ликовали, гремели проклятиями и размахивали мечами и посохами, а также перебегали из лагеря в лагерь, как, например, карлик, несмотря на адское происхождение, возмутившийся коварством своего хозяина-волшебника. В итоге силы добра торжествовали, колдовские чары рассеивались, а пришельцев из преисподней водворяли на законное место.
Величайший сказочник Скандинавии Ханс Кристиан Андерсен (1805–1875) в своих первых опытах выступал, по сути дела, фольклористом (по скандинавским меркам), а не сочинителем и лишь годы спустя выработал неповторимый авторский стиль, позволяющий считать его революционером в области сказок.
О творчестве Андерсена нелегко судить объективно. Большинство его ранних сказок, созданных в 1830-х и 1840-х годах, нареканий обычно не вызывают. Но поздние, отражающие строгие морально-этические и религиозные взгляды, не любимы теми взрослыми, кто эти взгляды не разделяет и считает их вредными для детей. К мнению взволнованных родителей присоединяются эмансипированные психоаналитики вроде М.Л. фон Франц, которых Андерсен раздражает своей нервозностью, ханжеством и «пуританским корсетом», скрывающим языческий темперамент. Что ожидать от писателя, умершего девственником, но едва не свихнувшегося на почве сексуальных фантазий? Успех сказок Андерсена в Скандинавии фон Франц объясняет «коллективным неврозом» всего Севера. «Я считаю, – говорит она, – что если рассказчик волшебных сказок способен выразить в своем произведении какую-то общечеловеческую проблему, то есть все основания предполагать, что его сказки станут общенародными, но если его создания чересчур напоминают о собственных невротических проблемах автора, то они не получат сколько-нибудь большого распространения. Здоровые люди не примут их». Следовательно, признаком здоровья сказочника служит его погруженность в общечеловеческие заботы.
Нам Андерсен интересен прежде всего из-за своих личных «проблем». Так уж получилось, что откровений из другого мира сподоблялись неприкаянные «проблематики», а не здоровяки, с комфортом пристроившиеся в мире этом.
Судьба датского сказочника на первый взгляд повторяет судьбу братьев Гримм. Первый сборник его сказок (1835) одобрения читателей не заслужил. «Многие из моих друзей, – признавался Андерсен в автобиографической “Сказке моей жизни”, – те именно, чье мнение я особенно ценил, советовали мне бросить писание сказок; одни говорили, что у меня нет таланта к этому и что это вообще не в духе времени, другие полагали, что уж если я желал пробовать свои силы в этой области, следовало предварительно изучить французские образцы». Французские образцы приводились в пример неспроста – в ту пору в Дании шла яростная борьба с немецким фольклором. Вращаясь в свете, Андерсен так и не удосужился ознакомиться с творчеством братьев Гримм, зато преклонялся перед Гофманом.
Лишенные французской сусальности, ранние сказки Андерсена казались неподходящими для детской аудитории. Они были мало назидательны и даже безнравственны. «Вряд ли кто найдет особенно полезным для детей читать о принцессе, разъезжающей по ночам на собаке к солдату, который целует ее», – говорилось в одной из первых рецензий на андерсеновский сборник. Литературная жизнь полна иронии! Мы видели, что в наши дни Андерсена, напротив, обвиняют в суровом морализаторстве и сексуальной закрепощенности. Наверное, в 1830-х годах датские критики уже болели неврозом.
Братья Гримм долго бились над заглавием своих «Детских и семейных сказок» и, в конце концов, удалили из него эпитет «народные». Вот и Андерсен переломал немало копий в поисках точного наименования для своих книг. Сначала он, как и братья, использовал заголовок «Сказки, рассказанные детям», а затем – «Новые сказки», но после критических нападок в свой адрес заменил его словом «истории». Под этот термин в равной степени подпадали и «незатейливые байки в духе народной традиции» (так писатель охарактеризовал свои фольклорные переработки), и «рассказы, отмеченные дерзким полетом поэтической фантазии», которым были отданы его симпатии. Аргументируя свое решение, он вслед за собирателями ссылался на авторитет народа, именующего историями все подряд – сказки для детей, нравоучительные басни, рассказы для взрослых. Озаглавив «историями» сборники 1852, 1853 и 1855 гг., Андерсен остался недоволен, ведь к тому времени его уже знали как сказочника. Поэтому в 1858 г. он соединил в одном заголовке «сказки» и «истории».
На этом сходство между немецкими учеными и датским литератором исчерпывается. Братья желали рассказывать сказки именно детям, но дети не сразу их приняли. Эпитет «семейные» убеждал родителей, что сказочные ужасы укоренены в культуре германского народа и отказываться от них нельзя. Братья добились своего и, перевоспитав родителей, проложили дорогу к детским сердцам. В новой, избавившейся от романтической мягкотелости Германии их сказки читались с упоением.
Андерсен же обижался, когда его называли детским писателем. Вряд ли его всерьез беспокоило мнение детей. По воспоминаниям профессора В. Блока, опубликованным в 1879 г., Андерсен крайне редко читал сказки детям и «предпочитал взрослую публику, но не ради того, чтобы услышать ее советы – он не нуждался в них». По словам Э. Коллина, друга и поверенного Андерсена в течение сорока лет, он вообще «не предназначал сказки для самостоятельного чтения детей; предполагалось, что взрослые будут читать или рассказывать их детям, придерживаясь, сколько возможно, тона Андерсена» («Андерсен и семья Коллинов», 1882). Иными словами, чтение сказок детям предварялось их осмыслением родителями. Андерсен был убежден, что детей «забавляет самая фабула сказок», взрослых же интересует «вложенная в них идея». Ну а идея, в понимании автора и ряда критиков, например К. Майера, намного важнее фабулы. Идея – «зерно и мозг сказки, она-то и сообщает этим произведениям полноценность и силу».
К сказочному жанру Андерсен относился пренебрежительно. «Незатейливые байки», утомительное «жонглирование золотыми яблочками фантазии» – братья Гримм нипочем бы так не выразились! В «Моей жизни как сказке без вымысла», написанной специально для первых двух томов (1847) немецкого собрания сочинений, Андерсен уделил сказкам всего полторы страницы и едва обмолвился о первом их выпуске. Но, начав писать истории собственного сочинения, не базирующиеся на фольклорном источнике, он придал им колоссальное значение и жаловался на неразумного читателя, отдающего предпочтение ранним сказкам. Складывается впечатление, что Андерсен продолжал работать над сказками лишь потому, что с их помощью было проще докричаться до публики, равнодушной к его скучноватым пьесам и путевым заметкам.
Одной из главных задач братьев Гримм, заботящихся об исторической и мифологической достоверности, было преодоление детских страхов. Фантазирующего Андерсена проблема страха не трогала – он собирался не пугать читателя, а поучать. При своей удивительной даровитости, при замкнутом, нездоровом, с точки зрения обывателя, образе жизни, который он вел, Андерсен мог бы в творческом полете многократно превзойти Гофмана, сродство с которым он недаром ощущал. Но, увы, его сковывали две мощные цепи – протестантский рационализм и романтическая чувственность. К тому же он постоянно задумывался о нуждах угнетенных, превращая сказки в тяжеловесные сатиры и проповеди эгалитаризма, так что их даже рекомендовали для прочтения… монархам[1].
В детстве Андерсен наслушался жутковатых сказок не меньше, чем Асбьёрнсен и Му, и, будучи гораздо более тонкой и восприимчивой натурой, принял их близко к сердцу. После общения со старухами в приходской больнице и работницами в деревне на чистке хмеля мальчик «боялся выйти в темноте на улицу». Мимо Холма Монахинь и собора Святого Кнуда в Оденсе, связанных с таинственными происшествиями, он ходил с закрытыми глазами. Некогда с соборной колокольни сорвался колокол, лежащий с тех пор на дне озера.
По мере взросления и вхождения в свет страх улетучился. В юношеских балладах и сказках 1820-х – начала 1830-х годов его нет и в помине. Так, в зарисовке «Эльфы в Люнебургской роще» малютки, обитающие в цветах, навевают путешественникам будничные сны. Студенту снятся экзамены, девушке – ее печальная судьба, купцу – биржа, старому аптекарю – увечье и нищета. А много лет спустя Андерсен переделывает легенду об упавшем колоколе («Колокольный омут»), дополнив ее преданием Тиле о водяном, живущем в том же озере. Вы думаете, водяной добавил ужаса услышанной в детстве истории? Ничего подобного! Колокол спас подводного хозяина от одиночества – он узнал от него о событиях, происходящих в мире людей, а колоколу в свою очередь поведали обо всем птицы, ветер и воздух.
Для такого междусобойчика Андерсену и нужны были волшебные существа. Они вели себя по-человечески, дружески болтали или угрюмо отмалчивались. Г. Гейне вспоминал, как летом 1833 г. Андерсен рассказал ему о датских домовых. Охотнее всего домовые едят размазню с маслом и, обосновавшись в доме, не склонны его покидать. С развитием этического мировоззрения и обращением к выдуманным сюжетам Андерсен вкладывает в чудовищ определенные идеи. А поскольку мысли и чувства способен выражать любой предмет, на который падает взор сказочника, постепенно чудовища вытесняются цветами, деревьями, снежинками, каплями воды, мячами, воротничками и т. д. Язычник (если угодно, первобытный человек) наделял предмет духом. В мифах и сказках дух покидал свое убежище. Андерсен загоняет блудный дух обратно в предмет, и предмет очеловечивается.
Вот, например, сказка «Бузинная матушка» (1844). В датском фольклоре это существо живет в бузине и мстит за нанесенные ей повреждения. В сумерках оно может передвигаться по двору и заглядывать в окна. Если из бузины изготовить колыбельку, разъяренный дух вытащит оттуда ребенка за ноги. Крестьянин, обивший стены детской спальни досками из бузины, заслышал ночью истошные крики и обнаружил детей плачущими, а их тела распухшими и покрытыми язвочками. Когда в хозяйстве требуется бузина, датские крестьяне обращаются к Бузинной матушке с вежливой просьбой: «Позволь мне срезать твои ветви».
Представительница древнего сонмища древесных духов в интерпретации Андерсена превратилась в ласковую, приветливую старушку в пестром платьице, ассоциирующуюся с зелеными веточками и белыми цветочками, опущенными в чайник. Озабочена матушка не охраной природных богатств, а буднями и праздниками семейной четы, которой она покровительствует. Она умиляется на стариков и внучат, оборачивается хорошенькой девочкой, целуется с мальчиком, устраивает вместе с ним маленький садик и, наконец, называет свое настоящее имя – Воспоминание: «Я сижу на дереве, которое все растет и растет; я помню все и умею рассказывать обо всем!» С появлением идеи надобность в чудесном существе отпадает – ее может воплощать и цветущее дерево, и ветки для заварки. «А где же Бузинная матушка?» – спросил мальчик. «В чайнике!» – ответила мать. Главное для автора и его героев, чтобы в истории Бузинной матушки «было много похожего на историю их собственной жизни».
Процесс обезличивания фольклорных чудовищ нельзя было повернуть вспять. Андерсен категорически отрицал возможность их существования и относился с презрением к мистике, что подтверждает автобиографический рассказ о встрече с привидением, напоминающий аналогичные опыты сэра Вальтера Скотта и В. И. Даля. Узнав о призраках монахов, навещающих комнату в Бёрглумском замке, писатель тщательно исследовал ее изнутри и вскарабкался по наружной стене, «чтобы убедиться – нет ли тут где какого-нибудь приспособления для ночных сцен с привидениями».
Ход его рассуждений типичен для рационалиста. Вначале мировые законы превозносятся над волей Бога: «Все в мире подчинено великим, разумным законам, обусловливаемым Божиим всемогуществом, мудростью и милостью, и в отступления от них я не верю». Ограничив рамками закона мир и его Творца, Андерсен приступает к анализу конкретной ситуации: «С чего это станут беспокоить меня умершие монахи?» Раз нет разумной причины для их прихода, волноваться незачем. Правда, он, как всякий романтик, грезит о воздушных дамах, поэтому просит Бога о ниспослании знака о посмертной участи своей близкой приятельницы Генриетты Вульф. И вот в темном углу комнаты замка он замечает «туманную фигуру вроде человеческой». Но страсть к объяснениям, подобающая ученому, а не поэту, берет верх над чувством. Не в силах укротить ее Андерсен бросается к привидению и под аплодисменты Скотта и Даля находит отгадку: «На блестящую полированную дверь падал отблеск лунного света, отражавшегося в зеркале». В другой раз Андерсен с той же наивностью разоблачает звон призрачного колокола. Его издает люстра с подвесками, которая раскачивается от шагов посетителей.
И лишь в последних сказках, не любимых многими российскими читателями, Андерсен поддается мрачным настроениям, создающим налет ужаса не сверхъестественного, а скорее религиозного – ужаса загробных мук, а не загробных обитателей. В душе сказочника поселяется устойчивое отвращение к приторным байкам наподобие истории охотника Брюте и к счастливой концовке в целом. Но и эта перемена вызвана не мистическим озарением, а житейским разочарованием: в реальной жизни все заканчивается плохо.
Братья Гримм задавали тон в фольклоре, Андерсен – в литературе. Все последующие творцы литературной сказки Скандинавии ориентировались на Андерсена, а не на профессиональных сказочников и, как следствие, еще дальше отходили от первоисточника.
Финский поэт Сакариас Топелиус (1818–1898), писавший на шведском языке, был знаком всего-навсего с тремя нестрашными сказками братьев Гримм – «Спящая красавица», «Золушка», «Храбрый портняжка», но Андерсена знал досконально. В рецензии на сборник его сказок Топелиус восхищался «доброжелательной сатирой» и тут же уверял всех, что дети очарованы Андерсеном и воспринимают его «картины и шутки» как свои собственные. Неужели Топелиус отыскал у детей сатирический настрой? Они, конечно, пародируют взрослых – ведь те уморительны в своей серьезности, – но не ратуют за справедливость.
Право, Андерсен был мудрее и не питал иллюзий относительно восприятия своих идей детьми. Поэтому он не гонялся за резюме – взрослым оно ни к чему, – и в его сказках почти отсутствуют толстовские ложки (так мы их окрестили в «Страшных немецких сказках»). Топелиус же полагал, что «дети нуждаются в разумном убеждении», и с размаху стучал ложкой по столу: природа на стороне смелых и добрых людей («Солнечный луч в ноябре», «Зимняя сказка»); скромность и доброта лучше богатства, красоты и ума («Жемчужина Адальмины»).
С 1847 по 1852 г. Топелиус опубликовал четыре сборника своих сказок. Из волшебных персонажей в них преобладают популярные в Лапландии колдуны. Они лишены зловещих черт: строят корабли, заговаривают воду, воздух, огонь, оборачиваются животными, а придя в скверное расположение духа, похищают принцесс. Дар ясновидения присущ и заурядным героям, например девочке-найденышу Звездоглазке.
А вот как перетолковывает Топелиус старинные предания. В известном скандинавском сюжете о строительстве (он подробно рассмотрен в «Страшных немецких сказках») тролль или великан хочет забрать глаза человека. Топелиус взывает к национальным чувствам финнов: мол, каждый человек в Финляндии без колебаний пожертвует своими глазами, чтобы разогнать ночную мглу, нависшую над родиной. Магический жест, имевший богатую предысторию, вдохновлявший религиозно мыслящих философов и поэтов, превращается в назидание для финских патриотов, к которым автор, похоже, причисляет и детей.
Тем паче непонятен ему охотящийся за детскими глазами ночной демон, заведующий кошмарами и известный в Германии под именем Песочного человека. Первым смягчил его образ Андерсен, чей Оле Лукойе отнимает сновидения у баловников, но кошмары не насылает. Добрый воспитатель Оле напоминает детям о своем суровом брате Смерти. Финский Нукку Матти, выведенный Топелиусом, к меланхолии не склонен. Он спасает от гибели маленького героя и не дает умереть с голоду принцессе. Брат Оле Лукойе с позором выставлен за дверь.
Многочисленные шведские сказочники, такие как Хелена Нюблум (1843–1926), Альфред Смедберг (1850–1925), Анна Валленберг (1858–1933), Гранер Сирус (1870–1937), Эльса Бесков (1874–1953), Вальтер Стенстрём (1881–1926), следуя заветам Андерсена, изгоняли из своих произведений малейшие намеки на древний ужас. О. Мяэотс, составившая русскоязычный сборник шведских литературных сказок, имела все основания заявить в предисловии к нему: «Страшных сказок в этой книжке нет».
Слабую попытку вернуться в прошлое предпринял норвежский писатель Юнас Ли (1833–1908), целенаправленно сказками не занимавшийся, но опубликовавший в 1891–1892 гг. сборники «Тролль». Норвежцы были восприимчивее, чем датчане и шведы, к народным преданиям, и многие их начинания вызывали неприязнь благонамеренных жителей Копенгагена и Стокгольма. Так, Андерсен возмущался «диким» языком и «примитивной» атмосферой сцены с троллями из поэмы «Пер Гюнт» (1867) Генрика Ибсена (1828–1906).
В сказке Ли «Волшебная рыба» герой по имени Нуна, утянутый крупной рыбиной в дыру на дне озера, попадает в подземный мир, населенный загадочными тварями: «По берегам, укрытые мраком, далеко простирались болотистые топи, и слышно было, как там ворочаются и хлюпают по грязи какие-то огромные звери. С шумом разрывая взбаламученную трясину, шипя и фыркая, из гнилой воды вылезали извивающиеся гады. Рядом с лодкой в воде плавали светящиеся фосфорическим светом рыбы… все они были безглазые. Несколько раз Нуна различал в глубине очертания огромного морского змея, но конец длинного туловища терялся во мраке. Теперь он понял, откуда заплывают к ним в озеро эти твари, которых иногда можно видеть в жаркие летние дни, после того как вода хорошенько прогреется. Утконосые драконы с приплюснутой головой плавали и ныряли за рыбами, а потом выкарабкивались, волоча брюхо, на илистый берег и удалялись к болотам. В теплом и затхлом подземелье было нечем дышать, и вдруг Нуну обдало холодным ветерком; на берегу лежал, свившись в тяжелые кольца, покрытый зеленой слизью могильный змей, который роет землю под кладбищами, чтобы залезть в могилу, и там гложет гробы, пока от них не остается одна труха, – его-то холодная кожа и распространяла вокруг прохладу. Какие-то странные чудовища, похожие на бесформенные туши, с мохнатыми гривами, которые, как говорят, встречаются иногда в горных озерах, ворочались в чавкающей тине и шлепали по болоту, преследуя добычу. Нуна смутно видел многоруких человекоподобных созданий, которых моряки встречают порой в открытом море, а сухопутные жители замечают возле старинных курганов. А в воздухе все время стояло негромкое шуршание, как будто там тучами проносились невидимые существа, недоступные для человеческого зрения».
Ли искусно соединяет рассказы норвежских рыбаков со средневековыми легендами об адских глубинах и путешествиях в загробный мир. Его стиль, предваряющий гениальные прозрения английских мистиков и Г. Ф. Лавкрафта, естественно, не мог прижиться в детской литературе наступающего XX столетия.
Идейно близка Андерсену шведская писательница Сельма Лагерлёф (1858–1940), единственная из скандинавских сказочников создавшая шедевры прозы для взрослых. Лагерлёф активно пользовалась в своих книгах фольклорными заимствованиями, но детских сказок написала немного. В отличие от Андерсена и Топелиуса она великолепно знала сборники народных сказок, как шведских, так и норвежских, а предания, собранные Хофбергом, помогли ей в работе над «Удивительным путешествием Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции» (1906–1907), крупнейшим произведением для детей в Скандинавии.
Лагерлёф во многом повторила путь Андерсена: от детского страха перед деревенскими легендами к утрате веры в чудеса, а затем – к религиозным нравоучениям. Бабушка рассказывала маленькой Сельме о привидениях и домовых, о грешниках, знавшихся с дьяволом, о злых ведьмах, превращающихся в сорок. Однажды некий призрак прижал к окну гостиной их усадьбы в Морбакке свое пожелтевшее лицо. Великанов, гномов и троллей Сельма, по ее признанию, не боялась, а вот нечистый, скрывавшийся на чердаке городского дома, не раз мерещился ей в потемках («Записки ребенка», 1930). Как видим, скептическое отношение к сказочным персонажам и религиозная бдительность проявились у нее уже в детстве.
Детские образы писательница припомнила десятилетия спустя в своих автобиографических заметках «Морбакка» (1922), оценив их по-взрослому. Например, водяного, на глазах у изумленной девушки промчавшегося по лугу в виде серебристо-серого жеребца с нековаными копытами и длинной гривой и нырнувшего на полном скаку в озеро. Ощутимого вреда он не нанес, но один старик, возвращавшийся домой в густом вечернем тумане, захлебнулся в речке до того мелкой, что вода едва покрывала тело. Старик был полоумным, и о нем мало кто горевал, зато, с едва заметным сарказмом замечает Лагерлёф, все уверились в истинности видения девушки.
Эта же девушка, пасторская дочка, успокоила свою мачеху, атакованную в дороге «мелкими зверушками из преисподней»: «Пойдем в дом, милая маменька! Ты в Морбакке. Здесь, милая маменька, никакая нечистая сила тебя не достанет». Столь незначительное происшествие примирило мачеху с падчерицей.
Ну а случай с безголовым призраком нечестивого священника завершился в добрых традициях жанра, популяризованного Хофбергом. Хозяйка Морбакки, столкнувшаяся с привидением, не могла подобно фру Барнсков оказать ему медицинскую помощь, то есть пришить голову к телу. Поэтому она обратилась к мертвецу с увещеванием: «Коли ты упокоишься в могиле, обещаю тебе, что мой старший сын займет твою должность, станет священником». Женщина на все лады расхваливала благочестие своего мальчика. Наконец, призрак выдавил из отрубленной головы скупую слезу и навсегда растаял в лунном свете.
Описывая убийство священника, Лагерлёф допускает неточность, свидетельствующую о ее поверхностном знакомстве с обычаями предков: «…никто не хотел прикасаться к трупу, а так как все думали, что нельзя ему лежать в освященной земле, то и оставили его возле дороги. Только прикрыли дерном да навалили сверху груду больших камней, чтобы дикие звери не выкопали тело». Таких захоронений полным-полно в исландских[2] сагах, а груда камней служит отголоском древнескандинавского диса, пирамиды из камней или земли, прикрывающей труп человека, умершего насильственной смертью. Однако возводили дис не для защиты трупа от зверей, а для защиты людей от трупа. «Эффективность этого способа, – утверждает Н. В. Березовая, – заключается в механическом удалении могилы, а вместе с нею и тела опасного мертвеца из тех мест, где он может беспрепятственно вступать в контакт с людьми, животными и другими живыми существами»[3]. Набрасывание камней не всегда помогало избавиться от привидения. Священник из Морбакки разделил участь беспокойных мертвецов из саг, которые досаждали живым и которых отправляли к праотцам отнюдь не задушевными беседами.
Давнишние недруги христианства – колдуны и ведьмы – в изображении Лагерлёф вырастают до эпических размеров. В романе «Сага о Йёсте Берлинге» (1891) выведены герои рассказов бабушки Сельмы – заводчик-колдун Синтрам, являющийся в облике нечистого с рогами, хвостом, лошадиными копытами и косматым телом, и Доврская ведьма, насылающая тучи сорок на благородную графиню Мэрту. Однако преступления злодеев лежат в области психологии, а не магии: они отравляют ложью сердца, нарушают радость мирного труда, жестоко играют людьми. Под таким углом зрения страшные народные предания выглядят назидательными притчами, и когда автор говорит о ведьме: «Я, которая пишу эти строки, видела ее собственными глазами», взрослый читатель ей верит. Что необычного в жадной, злопамятной старухе?
Самая известная книга Лагерлёф, адресованная детям, – эпопея о Нильсе – изначально создавалась не как сказка, а как дидактическое пособие по географии, краеведению и этнографии. Для обучения детей работе в шахте, на фабрике, в крестьянской усадьбе, для усвоения навыков рыболовства, охоты и сплава леса, для ознакомления с историческими достопримечательностями и с местами, где «могуче расцветает современная жизнь», волшебные существа не нужны – они лишь отвлекают внимание на себя.
Великаны выступают в роли массивных каменных изваяний, усеявших побережье, или строителей, воздвигающих гигантские каменные спуски к морю, причем в Смоланде с ними конкурирует… апостол Петр, нагромоздивший множество скал, валунов, покрытых глиной гор, заполнивший расщелины реками, озерами и болотами. Изобилующие в народных сказках тролли подменяются говорящими и действующими животными.
Очередной перепев легенды о Гамельнском крысолове заканчивается путешествием Нильса и серых крыс «на много миль от замка Глиммингехус». Лагерлёф пощадила вредных крыс, и с прибытием в замок подкрепления Нильс может спокойно распустить завлеченных дудочкой грызунов на все четыре стороны. Морские тролли, плавающие вокруг острова, оборачиваются лодками, стоящими на якоре суденышками и военными кораблями, помогающими Нильсу опознать город Карлскруну. Впечатляющее бегство Нильса от ожившей статуи Карла XI, не успев должным образом напугать читателя, перетекает в патриотический экскурс в историю военно-морского флота Швеции[4].
Шведка Астрид Линдгрен (1907–2002) и финка Туве Янссон (1914–2001), которая тоже писала на шведском языке, подняли литературную сказку Скандинавии на небывалую высоту. Андерсен и Лагерлёф, хотя и отступили от национального фольклора, отдали дань религиозным мотивам, звучащим у них в полную мощь. Линдгрен и Янссон порывают с религией (первая из-за своих политических взглядов, вторая – из-за сексуальной ориентации), и от страха в их произведениях не остается и следа.
Одаренная тонким и не всегда детским юмором, Линдгрен блестяще проявила себя в жанре пародии на байки о призраках. Плач малютки привидения из Вазастана способен напугать только фрёкен Бок («Карлсон, который живет на крыше, опять прилетел», 1962), а гримаса мумии Мамочки – глуповатых Филле и Рулле («Карлсон, который живет на крыше, проказничает опять», 1968), но благодаря таким приемам Линдгрен заслужила лавры «шведского Джерома». Уклон в шутку, который присущ и сказкам Янссон, по мнению М. Люти, служит единственно возможным направлением дальнейшего развития сказки. С Люти трудно спорить – нынешние родители ни за что не согласятся на возвращение в детские книжки ужасов братьев Гримм.
Янссон обладала незаурядной фантазией и при ином настрое могла бы без усилий трактовать древние предания. «В каждой честной детской книге имеются переживания, связанные со страхом», – уверяла она. Помню, как в детстве я содрогался, впервые прочитав про угрюмую ледяную Морру (
Хатифнатты не утратили своего обаяния, но появлялись они эпизодически. Книга «Маленькие тролли и большое наводнение» (1945) содержала намек на невидимость этих существ и на их умение скрываться под половицами дома. Но они всего-навсего бились током и серьезного вреда не причиняли.
А вот Морра меня разочаровала. Зацикленная на терпимости и гуманности Янссон повторила ошибку Андерсена, превратив изобретенное ею чудовище в ходячую идею по имени Одиночество. По большому счету, Морра наводит страх только в «Шляпе волшебника» (1948). В «Волшебной зиме» (1957) она вызывает сочувствие и явно чего-то ищет, разделившись к тому же на ипостаси («Зима наступает оттого, что десять тысяч морр уселись на землю»). Отныне Морру не боятся и даже используют ее имя для ругательств. Аллюзия налицо, вплоть до свинячьих легионов и скоплений на кончике иглы.
Наконец, в книге «Муми-папа и море» (1965) тоскующая по теплу и свету Морра сдружается с Муми-троллем, избавляется от одиночества, перестает испускать холод и выражать, по определению Л. Ю. Брауде, «несправедливость мироустройства». Ту же метаморфозу претерпели страшные персонажи скандинавского фольклора, угодившие в литературу.
Пожалуй, больше остальных пострадал тролль, единственный самобытный персонаж скандинавского фольклора. Однако читатель вправе усомниться в этом утверждении. Ему известно, что тролли происходят от великанов, а великаны и в эпической поэзии, и в героических сагах выглядят существами злобными, хитрыми, но не слишком пугающими. Вероятно, в тролле с самого начала гнездились глупость и неповоротливость, которые позднее расцвели пышным цветом, приобретя оттенок безвредности и добродушия.
Доказать обратное невозможно – древний образ тролля должна была сохранить сказка, а она его не сохранила. Поэтому за родословной тролля мы обращаемся к Эддам и сагам, нарушая заповедь отечественных фольклористов: устное предание древнее письменных источников. При исследовании страшных персонажей немецких сказок мы пользовались средневековыми мифами и рыцарскими легендами, но не ставили их во главу угла, понимая, что не найдем там ни красноглазой ведьмы, ни кровожадного маньяка, ни ночного демона, что умершие принцессы не нападают на бедных рыцарей, а те не рубят их на куски, что помогающий герою цверг Альберих не может служить прототипом зловещего Румпельштильцхена. Изучение тролля мы вынуждены начать с великана, ближайшего его сородича. В скандинавских сказках они практически сливаются друг с другом.
Если ведьма – царица сказок, то великан – царь мифов. Повадки ведьмы выдают ее потустороннюю сущность. Великан врос корнями в землю. С ним не следует путать злых духов и мертвецов (ту же ведьму, Бабу Ягу, Лауму), способных менять свой облик, вырастая до гигантских размеров. Несмотря на свой рост, великан зачастую антропоморфен, а его тело почти не испытывает метаморфоз.
Образ великана располагает к символическим и историческим трактовкам. Первые вдохновлены габаритами великана, вторые – его сходством с человеком.
Великана космогонических мифов, из частей тела которого возникают небо, суша, вода и живые существа, можно при желании соотнести с самой природой. Его образ чрезвычайно расплывчат. Иногда великанское тело расчленяют боги-победители, и в строгом смысле слова оно не дает начало творению, а лишь порождает множественность. О первом великане быстро забывают, ему на смену приходит масса ипостасей. Поэтому космогонического гиганта легко обратить в идею, как размножившуюся Морру.
В редких случаях такой великан может делиться своей мудростью, как давно умерший, но отнюдь не исчезнувший Випунен, в чью утробу проникает финский герой Вяйнямёйнен. Он строит там кузницу и выковывает острый шест, ранящий внутренности гиганта. Но в большинстве мифов мудрость первичного великана усваивается его потомством, с которым имеют дело боги и люди.
Мифологическая школа поначалу отводила великанам роль темных туч, заволакивающих небосклон, а также роль атмосферных явлений – вихрей, метелей, вьюг, града, дождевых ливней, громовых ударов. Кто, как не облачные исполины, по мысли и восприятию ученого, рядящегося в шкуру предка, понаделали на земле катастроф – набросали скал, повалили деревья, разметали хижины, переполнили водой реки и озера?
Но, как известно, в доисторическую эпоху облака заселяли все кому не лень, в том числе и боги, окрещенные громовержцами, заклятые враги великанов. Им по службе полагалось швыряться громами и молниями. Индра сражался с асурами, Зевс и олимпийские боги – с титанами. Небесная брань переместилась на землю, а великаны из разрушителей стали жертвами. Еще вчера великан носился на ветрах и ронял с небес камни, а сегодня он застыл на месте, обратившись в гору, которую А. Н. Афанасьев довольно неловко сравнивал с тучей.
Украинская легенда рассказывает о великане, который пожелал вскарабкаться на небо по радуге, но Господь не пустил его туда, и он остался навеки между небом и землей. Горько возрыдал великан, слезы дождем полились на поля и нивы, а от стонов несчастного прогремели громы. Выходит, в облаках великана больше нет, но осадки он по-прежнему насылает.
Между небом и землей великан удержался недолго. Окончательно порвав со стихиями, он отдался земным забавам: перебрасывался камнями с соседями, размахивал вырванными с корнем дубами, переходил вброд глубокие воды, сотрясал землю своими плясками. Люди начали замечать следы, оставленные ладонями и ступнями великанов, копытами их коней, а кое-где им попадались великанские постройки – нагроможденные в беспорядке камни или умело обработанные горные стены. В немецкой легенде дочка великанши, планируя возвести мост из Померании в Рюген, набрала в передник кучу песка, а когда мать ее окликнула, выпустила передник из рук, образовав песчаные горы. Великаны, переносившие тяжелые камни, в испуге рассыпали их, и те превратились в скалистые утесы. Аналогичный конфуз не раз случался с дьяволом, и теперь невозможно определить, кто у кого учился строительному делу.
Наконец, сами великаны-строители окаменели – так возникли камни, напоминающие по форме гигантские человеческие фигуры. Многим ученым стало казаться, что первобытный человек сочинил великанов, любуясь не грозовым небом, а величественными горами. Здесь пригодились мифы о великанах, обращенных богами в камень или прикованных ими к скале (Прометей), и богатырях, чье имя увязывается с горами, несмотря на их отсутствие в данной местности (Святогор).
Историческая линия в толковании образа великана опирается на известные разным народам свидетельства о расе гигантов, некогда заселявших мир. Эпоха гигантов носит название мифического времени творения, на смену которому идет время героическое, когда боги враждуют со своими предшественниками, безжалостно с ними расправляются и при этом усваивают их силу, мощь, игривость. В эту трактовку вторгаются аллегорические нотки: великанов пытаются соотнести с мировым хаосом, сменившимся космическим (божественным) порядком. Связь с хаосом не делает великана сверхъестественным существом, ведь хаос – это первичное состояние мира видимого.
Вне рамок метафор и аллегорий ведется поиск реально существовавших племен и народов, послуживших прототипами великанской расы. Они были настолько сильны, что потомки приняли их за создателей водоемов и горных утесов (восточнославянские богатыри асилки, бросившие вызов Богу; эстонские ванапаганы, чье имя означает «старые язычники»). Согласно верованиям финно-угорских народов, великанам не оставалось ничего другого, как ворочать камни и запруживать реки. Наделенные грубой силой, но лишенные ума, они не могли освоить земледелие, скотоводство, ремесло, поэтому дивились пахарям и пастухам, ненавидели их, разрушали христианские церкви и в итоге окаменели – то ли от гнева Божия, то ли по собственной злобе. Глупость и простоватость служат с некоторых пор визитной карточкой великанов. В удмуртском мифе Инмар сотворил гигантов – мужчину и женщину, так и не вложив в них разум.
В «Страшных немецких сказках» мы касались северной версии происхождения западноевропейских огров. Древнеанглийское orcnēas встречается в поэме «Беовульф» наряду с gigantas: «…чудищ подводных и древних гигантов, восставших на Бога». А Кретьен де Труа в романе «Персеваль» говорит о целом королевстве Logres (валлийское Lloegr, то есть королевство короля Артура – Англия), которое было в древности царством огров (ogres). Возможно, Кретьен имел в виду тех гигантов (gygantibus), что населяли остров Альбион до прибытия туда троянцев Брута. Их упоминает Гальфрид Монмутский в «Истории королей Британии»: «Остров тот средь зыбей гигантами был обитаем».
До сих пор ведутся споры вокруг библейских исполинов (нефилимов), «сильных, издревле славных людей», рожденных от связи загадочных «сынов Божиих» с дочерьми человеческими и вызвавших гнев Иеговы (Быт. 6: 1–4). В Книге Варуха сказано о печальной участи нефилимов, своим неразумием схожих с финно-угорскими великанами: «Там были изначала славные исполины, весьма великие, искусные в войне. Но не их избрал Бог, и не им открыл пути премудрости; и они погибли оттого, что не имели мудрости, погибли от неразумия своего» (Вар. 3: 26–28).
Итальянец Л. М. Синистрари (1622–1701) в трактате «О демониалитете и бестиалитете инкубов и суккубов» обвинял библейских великанов не только в воинственности, но и в грабежах и других преступлениях, послуживших причиной Всемирного потопа. Из названия трактата видно, кем именно, по мнению Синистрари, являлись «сыны Божии», зачавшие нефилимов. Это мнение разделяли Филон Александрийский, Иосиф Флавий и авторы ветхозаветных апокрифов. Однако большинство экзегетов трактовало «сынов Божиих» как ангелов, праведников, сыновей знатных людей или потомков Сифа, третьего сына Адама. Сексуальный аспект инкубата в ветхозаветную эпоху не был развит, но, с другой стороны, непонятно, почему Бог разгневался на плоды союза женщин и ангелов (праведников). Нет согласия и по вопросу, считать ли нефилимов существами высокого роста или просто физически сильными людьми.
Еще одни библейские великаны жили спустя века после потопа. Это рефаимы, жители Ханаана, «народ великий, многочисленный и высокий», который сравнивается с «сынами Енака» (Втор. 2: 21). Сыны Енака в свою очередь названы исполинами и людьми «от исполинского рода» (Числ. 13: 34). Рефаимы были завоеваны аммонитянами и изгнаны Моисеем, а сыны Енака истреблены Иисусом Навином (Нав. 11: 21–22). Гигантским ростом и силой обладали Ог, царь Васанский, «последний из рефаимов» (Нав. 12: 4), и несколько воинов из стана филистимлян, включая Голиафа, пораженного юным Давидом. Один из этих воинов охарактеризован как «человек рослый, имевший по шести пальцев на руках и на ногах» (2 Цар. 21: 20).
Приумножение частей тела, прежде всего голов и рук, – признак нечеловеческой природы их носителя. Известны многоголовые и многорукие великаны, например древнегреческие Бриарей и Герион, древнеанглийские эттины, родственники эддических йотунов. Это физическое уродство крайне сложно объяснить ассоциацией с облаками и тучами (Афанасьев) или с горными грядами. В памятниках романского искусства большим количеством голов, а иногда и чудовищными габаритами наделялся дьявол[5].
Ряд мест в Библии позволяет считать рефаимов выходцами из преисподней. Они живут под водой (Иов. 26: 5), пробуждаются ото сна в аду, чтобы встретить не кого иного, как «денницу, сына зари», и сказать ему: «И ты сделался бессильным, как мы! и ты стал подобен нам!» (Ис. 14: 9—12). Рефаимы отождествляются с мертвецами (Притч. 2: 18; 21: 6), которые воскреснуть не могут (Ис. 26: 14). Автор апокрифической Книги Еноха считает рефаимов теми самыми исполинами, чьи отцы были заподозрены в принадлежности к сонму проклятых. Они имеют рост в три тысячи локтей (2: 9), едят людей (2: 11) и именуются злыми духами, обреченными на земное существование (3: 47). Их аналог в финно-угорских мифах – гигантские лесные менквы, неудачное, точнее – неоконченное творение бога Нуми-Торума.
Довольно неожиданное превращение великанов из небесных и горных жителей, из земной расы, конкурирующей с людьми, в адских чудовищ считается позднейшей интерполяцией, в мифологии не укорененной. Однако в сказке мы уже встречали великанов, обладающих свойствами мертвецов, в частности людоедством (итальянские и французские огры, кавказские дэвы). Пропп и его последователи воспринимают таких персонажей как обычных «вредителей», занявших чужое место ради выполнения определенной функции. О настоящих же великанах дают представления тучи, горы и начальный хаос, а не глубины преисподней. В результате привычного для фольклористики жонглирования понятиями сказка либо возносится над мифом (когда надо доказать архаичность ее структуры), либо подчиняется ему (когда надо опровергнуть историчность сказочных чудовищ).
В скандинавской мифологии наличествуют все выявленные нами тенденции. Здешние великаны населяли мир прежде богов и людей, являлись хранителями древней мудрости, но отличались простодушием и злобностью, жили в холодной каменистой стране на северной и восточной окраинах земли, обладали атавистичным или чудовищным обликом. Тем не менее в мифах царит изрядная путаница, вызванная уклоном в антропоморфизм. В Старшей Эдде (в дальнейшем – СЭ) Сэмунда Мудрого (1056–1133) и Младшей Эдде (в дальнейшем – МЭ) Снорри Стурлусона (1178–1241) великаны и боги (асы, ваны) связаны кровными узами, а в сагах троллями обзывают людей.
В древнеисландском языке, по заключению Г. В. Глазыриной, существует три слова для обозначения великанов: rísi (рисе) подразумевает высокий рост и используется нечасто, jötunn (йотун, ётун) – физическую силу, þurs (турс) – недостаток ума или просто глупость. Однако в Эддах йотуны и турсы нередко именуются инеистыми великанами (хримтурсами) и троллями:
Эту фразу, обращенную к великанше Герд, произносит человек Скирнир, сватающий ее за вана Фрейра, сына великанши Скади.
Человеку виднее, но лучше бы он не бросался словами, дабы будущие исследователи не мучились, отделяя тролля от великана и великана от бога. Скирнир рассержен строптивостью Герд и потому несдержан на язык. Сыновья Финнбоги Сильного, дразнящие отцовского врага Торвальда Бородатого, тем паче не заботятся о лексиконе: «…ты, говорят, худой человек, к тому же и оборотень; ты – сам тролль, хоть и кажешься человеком!» (Сага о Финнбоги Сильном, 29). Что это – оскорбление или намек на инородную сущность?
Строго говоря, хримтурсами были только порождения доисторического великана Имира: «Великанов я помню, рожденных до века» (СЭ, Прорицание вёльвы, 2). Когда боги убили Имира и сотворили из частей его тела мироздание, а из крови – океан, инеистые великаны утонули в этой крови. Уцелел один лишь Бергельмир («ревущий как медведь»), внук Имира, спасшийся в погребальной ладье и ставший родоначальником йотунов и турсов: «[Род ведет] ётунов племя – от Имира корня» (СЭ, Песнь о Хюндле, 33). Однако по старой памяти потомство Бергельмира именуют хримтурсами, а великан Вафтруднир («сильный в запутывании») объясняет жестокость своих соплеменников происхождением из «холодных брызг» Эливагара – тех самых, что дали жизнь Имиру (СЭ, Речи Вафтруднира, 31).
Возможно, названия «йотун» и «турс» были введены в обиход для того, чтобы лишний раз не напоминать богам, враждующим с великанами, об их собственной родословной. Один, входивший в число убийц Имира, был сыном дочери хримтурса Бёльторна. Дедушка одарил внука магическими рунами, а внук пролил кровь, потопившую дедушку.
Зачем понадобились новые имена? Чтобы воздать по заслугам ненавистному племени! Афанасьев определяет йотуна как «едуна, пожирателя», а турса как «опивалу, жаждущего крови». Конечно, ученый тут же говорит о поедании «облачных стад» и утолении жажды «живительным напитком дождя» – ведь в Эддах великаны людей не едят, – но мы все-таки вспомним о сказочных каннибалах. Йотун, сидящий «на северном краю неба» в обличье орла, взмахи крыльев которого вызывают ветер, носит имя Хресвельг, или Пожиратель Трупов (Речи Вафтруднира, 37; МЭ, Видение Гюльви).
МЭ знает еще горных великанов, которые в нескольких местах упоминаются в паре с великанами инеистыми. Неизвестно, составляют ли они особый вид, близкий к троллям из скандинавского фольклора, или Стурлусон просто отмечает связь великанов с горами и каменными изваяниями. Брюнхильд, едущая вслед за Сигурдом на повозке, что была сожжена на погребальном костре, препирается при входе в преисподнюю с безымянной великаншей, называя ее «в камне живущая», поскольку та живет за каменной оградой (СЭ, Поездка Брюнхильд в Хель, 1–3)[6]. Тор, добывший у великана Хюмира котел для варки пива, подвергается атаке войска многоголовых гигантов, идущих с востока, «из каменных груд» (СЭ, Песнь о Хюмире, 35). Скалы же именуются «ётунов стены» (СЭ, Речи Высокого, 106).
В камень йотуны и турсы в Эддах не превращаются, но камнем становится черный альв (эльф) Альвис, застигнутый солнечным светом в доме Тора. Для усугубления путаницы он «с великанами сходен обличьем» (СЭ, Речи Альвиса, 2). Очевидно, сходство заключается не в размерах тела, а в уродливости. СЭ рассказывает об очень странном создании – Хримгерд, дочери великана Хати, «ведьме, жадной к трупам», которую задержали до восхода солнца, чтобы она превратилась «в камень приметный» (Песнь о Хельги сыне Хьёрварда, 16, 30).
Множество голов и рук – типичнейшая черта скандинавских великанов:
«Сильный ётун» и «турс» – это сам Имир! Получается нелепица: йотун (турс) породил хримтурсов. Но, как мы выяснили, наименованиям эддических великанов не стоит придавать значения.
Трехглавого турса в мужья сулит Герд сердитый Скирнир, грозящий наслать на строптивицу похоть и хворь (Поездка Скирнира, 31). Изображение трехголового великана помещено на древнескандинавский золотой рог из Галлехуса (V в.). Одной рукой он держит на поводке козла, другой сжимает топор.
Кроме победы над многоголовым воинством с горных утесов, Тор отрубил девять голов великана Тривальди, известного только по имени (МЭ, Язык поэзии). Максимальным количеством голов снабжена «ненавистная бабка» Хюмира – девять сотен (Песнь о Хюмире, 8)! По мнению А. Я. Гуревича, девятьсот голов бабки – следствие бурлескной гиперболизации, как и глубина котла ее внука (в версту).
Вышеназванных качеств явно недостаточно для признания демонической природы йотунов и турсов, ведь по остальным параметрам они сильно приближены к людям. У них есть свое царство под названием Йотунхейм (Ётунхейм), Рисаланд («страна великанов»), или Утгард («внешнее отгороженное пространство», «окраинная земля»), граничащее с миром людей, именуемым Мидгардом. Правит ими великан по имени Утгарда-Локи, Скрюмир («хвастун»), или Фьялар, в чьей рукавице однажды ночевал Тор (Видение Гюльви).
Из-за наличия собственного ареала обитания эддические великаны были признаны древним народом – йотенами (jotens, jotnar), проживавшими вокруг Финского залива и к северу от него[7], на территории, именуемой Jotunaland (Jattenhem). Йотены были людьми рослыми, дикими, жестокими и легковерными. Саксон Грамматик в «Деяниях датчан» называет их «мужами чудовищной мощи, древними великанами», намного превосходящими размерами обычного человека. Потом из Азии прибыли сами боги – асы во главе с Одином, просвещенный и воинственный народ, оттеснивший аборигенов в дремучие леса, горные пещеры и норы: «Чародеи… победили, подчинив племя великанов оружием, и приобрели не просто право правления, но и добрую славу именоваться богами». Очередная нордическая фантазия, совмещающая историю и миф, стала возможной благодаря социальному аспекту великанского бытия, отсутствующему у ведьм, колдунов и демонов.
Небесную обитель богов Асгард соединяет с другими мирами радужный мост Бильрёст, или Биврёст («трясущаяся дорога»), который охраняет «от горных великанов» бессменный страж богов Хеймдалль: «Инеистые великаны и великаны гор захватили бы небо, если бы путь по Биврёсту был открыт для всякого» (Видение Гюльви). Не знаю, чем не угодили богам именно горные великаны, но деталь с мостом напоминает украинскую легенду о гиганте, горько плачущем у основания радуги.
В конце времен Биврёст обрушится под копытами коней «сынов Муспелля», имеющих отношение не столько к горам, сколько к огню и возглавляемых черным огненным великаном Суртом. С приходом Сурта «рушатся горы, мрут великанши, в Хель идут люди, расколото небо» (Прорицание вёльвы, 52). Это мерзкое чудовище, убивающее в последней битве Фрейра, равно опасно для всех живущих.
По наблюдению О. А. Смирницкой, «нигде в эддических текстах не сказано, чтобы великаны – обитатели Йотунхейма причинили существенный урон богам». Хотя в битве они выступят против богов, основная угроза будет исходить от Сурта и тех чудовищ, что порождены таинственным Локи и великаншей Ангрбодой.
Локи – «зачинщик распрь между асами, сеятель лжи и позорище богов и людей» – всего лишь причисляется к богам (Видение Гюльви) и посредничает между ними и великанами. Ангрбода («сулящая горе») – старая ведьма, сидящая в Железном Лесу к востоку от Мидгарда. Из ее с Локи детей выделяются волк Фенрир, Мировой змей Йормунганд (Ёрмунганд) и хозяйка преисподней Хель (о ней см. «Страшные немецкие сказки»). Однако этой троицей потомство Ангрбоды не ограничивается:
В МЭ солнце поглотит «один волк», а «другой волк», или «сильнейший из волков, по имени Лунный Пес… пожрет трупы всех умерших и проглотит месяц и обрызжет кровью все небо и воздух». Оба пожирателя входят в племя волков, рожденных Ангрбодой (от Локи?) и, как ни в чем не бывало, названных «сыновьями-великанами».
Откуда у волков ненависть к солнцу и луне и склонность к пожиранию трупов? Следует ли считать «мерзостного тролля» принципиально иным существом, чем волк и житель Йотунхейма, или мы вновь имеем дело с метафорой? И что это за прозвище, которое прилагается и к великанам, и к волкам, и к людям (в сагах)?!
С непринужденностью, не свойственной выходцам из подземных глубин, йотуны и турсы вступают в споры и состязания с богами и восседают с ними за пиршественным столом. Жителей Йотунхейма не назовешь ни мудрецами, ни глупцами. Они переняли у предков их знания, но не умеют ими пользоваться. С другой стороны, они коварны и трусливы, доверчивы и наивны, однако не в той степени, что персонажи саг и сказок, чья глупость вошла в поговорку: «Мы одурачим их всех, как великанов» (Сага о Ньяле, 151). В общем, они очень похожи на людей.
Древняя мудрость была скрыта в источнике, текущем из-под корней Мирового древа Иггдрасиль в земле великанов, а источник охранял Мимир (имя, родственное разным индоевропейским словам со значением «память»), дядя Одина. Племянник Мимира черпал вдохновение из этого источника, оставив в залог свой глаз (Прорицание вёльвы, 28), а после смерти дядюшки советовался с его черепом (Сага об Инглингах, 4).
Один вступил в спор с Вафтрудниром и одержал победу. Пусть и с опозданием, но Вафтруднир догадался, кем был его соперник (Речи Вафтруднира, 55). Великан мудр, но далеко не всеведущ. А вот Скрюмир перехитрил Тора и его спутников, подвергнутых испытаниям в Утгарде. Безымянный великан, строивший стены Асгарда для защиты богов от других великанов, хотя и владел тайными знаниями, оказался в итоге одураченным Локи. Кстати, в уплату за работу он просил солнце и месяц, столь ненавистные волкам, а также богиню Фрейю в жены (Видение Гюльви).
К числу персонажей среднего ума относятся Суттунг, одураченный Одином, который добыл мед поэзии, соблазнив охранявшую его дочь великана Гуннлёд (Речи Высокого; Язык поэзии); Хюмир, не только лишившийся пивного котла, но и перетрусивший, когда Тор ловил Мирового змея Йормунганда; Гейррёд, который хитростью добился, чтобы Тор пришел безоружным в Йотунхейм, но все-таки был им побежден (Язык поэзии).
Безнадежными глупцами выглядят Хрунгнир, соревновавшийся в конной скачке с Одином и убитый Тором (Язык поэзии), и Трюм («грохот»), принявший наряженного в женское платье Тора за свою «невесту» Фрейю и вернувший ему украденный молот Мьёлльнир, которым тут же получил по лбу (СЭ, Песнь о Трюме).
Ничто так не роднит великанов с богами и людьми, как их взаимоотношения с противоположным полом. Эдды богаты на рослых женщин, не отстающих от мужчин ни мощью, ни умом, а красотой и вовсе их превосходящих. Среди них попадаются как монстры вроде Ангрбоды, Хримгерд и Хель, так и красавицы, притягивающие к себе взоры богов.
Весьма устойчива связь чудовищных великанш с волками. Ангрбода рожала волков, царство Хель охранял пес Гарм, сопоставляемый с волком Фенриром и тоже названный турсом (Прорицание вёльвы, 47). На волках со змеиными поводьями разъезжали могучая великанша Хюррокин («сморщенная от огня»), столкнувшая в воду погребальную ладью с телом Бальдра (Видение Гюльви), и ночные всадницы, именуемые троллями. Всадница, которую встретил Хедин накануне праздника Йоль (Святки), сопровождаемого разгулом нечистой силы, навязывалась ему в компаньонки. Она являлась духом-двойником или фюльгьей («спутницей») Хельги, единокровного брата Хедина, и, чувствуя приближение его смерти, искала себе другого хозяина (Песнь о Хельги сыне Хьёрварда, 34–35). Однако допустима иная трактовка ее поведения: перевозчик Харбард (Один) говорит, что он «соблазнял искусно наездниц ночных» (СЭ, Песнь о Харбарде, 20).
«Злые псы», то есть волки сопровождают трех норн (СЭ, Речи Хамдира, 29), чье название означает «смерть, умерщвлять». Норны ведают судьбами людей, величаются добрыми и злыми, происходят от альвов или асов (СЭ, Речи Фафнира, 13). В Прорицании вёльвы упоминаются три великанши, явившиеся перед концом золотого века (8), но были ли они норнами, неизвестно, поскольку ниже говорится о возникновении трех мудрых дев из источника под Мировым древом (20). Известны также три девы, парящие в поднебесье: «Для людей эти девы – духи благие, хоть предки их – турсы» (Речи Вафтруднира, 48–49).
Великаны не умели подобно своему праотцу Имиру рожать детей ногами и подмышками и очень скоро перешли к естественному способу размножения. В Йотунхейме великан Нёр (Нарви, Нерви) имел дочь, «от рождения черную и сумрачную, по имени Ночь». Эта любвеобильная великанша, побывав замужем за человеком Нагльфари, человеком (?) Анаром и асом Деллингом, родила троих детей: сына Ауда, дочь Землю (Ёрд) и светлого и прекрасного сына по имени День (Видение Гюльви). Если День был порождением великанши, откуда у сородичей его матери возникла боязнь дневного света и солнечных лучей? Не переняли ли они ее у подземных жителей – карликов, мертвецов, демонов?
Боги постоянно зарятся на дочерей великанов и даже вступают с ними в брак. Великанша Грид величается матерью сына Одина – Видара, победителя волка Фенрира. Получается, Один имел любовную связь не только с Гуннлёд. Грид подарила Тору, сыну Одина от Ёрд, железные рукавицы, Пояс Силы и волшебный посох, благодаря которым он одолел Гейррёда. Великанша Ярнсакса родила Тору сына Магни. На великаншах асы не женились, но их законные жены Фригг и Сив именуются «соперницами» Грид, Ёрд, Гуннлёд и Ярнсаксы (Язык поэзии). Женитьба на великаншах – прерогатива ванов: Ньёрд взял в жены Скади, дочь великана Тьяцци, а их сын Фрейр высватал-таки себе капризную Герд.
Но великанам-мужчинам доступ к девам Асгарда категорически воспрещен. Фрейя смертельно оскорбляется, узнав о сватовстве Трюма: «Меня бы распутной назвать пристало, коль в Ётунхейм я поеду с тобою!» (Песнь о Трюме, 13). От ее гнева сотрясаются чертоги Асгарда, а с шеи срывается ожерелье Брисингов, которое щепетильная богиня получила, проведя четыре ночи любви с карликами (Прядь[8] о Сёрли, или Сага о Хедине и Хёгни). Для Тьяцци похищение Идунн, жены аса Браги, заканчивается летальным исходом, равно как и для Хрунгнира – его застольные речи, задевающие честь Фрейи и Сив (Язык поэзии).
Аналогичная ситуация складывается в позднейших сагах. В хронике Саксона Грамматика датский король Грам и его сын Хаддинг спасают шведскую и норвежскую принцесс от домогательств великанов. При этом Хаддинг воспитывался в Швеции у великанов, а затем вступил в связь с великаншей Хардгрепой, обучившей его магии и некромантии. Хардгрепа мотивирует свои любовные притязания тем, что вскормила юношу своей грудью (!), и тем, что умеет изменять рост, становясь рослой для битвы и миниатюрной для мужа-человека:
А мы все же подивимся. Ведь Эдды не заостряют внимания на этом качестве великанов, роднящем их с духами, но оно подразумевается, например, у Скрюмира.
Позднее Хардгрепа погибла, защищая Хаддинга от других великанов, чьи габариты превышали ее собственные: «…огромная рука проникла в хижину эту. Ужаснувшись сим знаком, Хаддинг молил помочь свою кормилицу. Тогда Хардгрепа, расширив свои члены и увеличив до громадного размера, стремительно схватила руку и держала до того, как ее воспитанник не отрубил это». Из отрубленной руки полилась не кровь, а мерзостная жижа, а тело Хардгрепы было растерзано когтями напавших врагов. Уж не были ли враги чудовищами вроде отпрысков Ангрбоды, лишь условно именуемых великанами?
В Пряди о Ёкуле сыне Буи две сестры-великанши Гейт и Гнипа, двенадцати и тринадцати лет (!) соответственно, с длинными носами и верхней губой, свисающей на грудь, пытаются соблазнить героя. Они одеты «в кожаные куртки, длинные спереди… но сзади они доходили лишь до ягодиц», и призывно хлопают себя по бедрам. Ёкуль оскорблен в своих лучших чувствах. Он отрубает голову Гейт и вступает в жестокую схватку с Гнипой. Единоборство человека и великанши знакомо нам по исландским сказкам. Оно знаменует собой сексуальную игру, вот почему поверженная на землю Гнипа предлагает Ёкулю: «Воспользуйся этим падением, мужчина»[10]. Ёкуль, однако, не столь всеяден, как Хаддинг. Он воротит нос от Гнипы, но та помогает ему победить своих родичей с помощью кольца-невидимки. Благодарный Ёкуль выдает ее замуж за нового правителя Йотунхейма.
В сагах великаны часто наряжаются в козлиную кожу, шкуру диких животных, как тот похотливый великан, которому подражал король Грам у Саксона Грамматика. Аналогичную форму одежды носят пастухи, берсерки, члены лесных братств. Некоторым героям саг присущи безобразность, высокий рост, экстраординарная сила и ловкость, так что не всегда ясно, о ком идет речь – человеке или волшебном существе.
Финнбоги Сильному противостоит не только «человек-тролль» Торвальд Бородатый, но и Альв Косматый, в чьем имени совмещены эльф и зверь. Это человек с демоническим нравом, но отнюдь не демон. Нельзя, впрочем, исключить его родство с альвами, которое имел и знаменитый герой германо-скандинавского эпоса Хёгни (Хаген). Берсерки в своих шкурах «ростом и видом больше похожи на великанов, чем на обычных людей». Среди прочего берсерков не берет железо (Сага об Эгиле сыне Скаллагрима, 9, 25), а это свойство троллей: «Ты тролль, раз тебя не берет железо» (Сага о Битве на Пустоши, 30).
Рендольва из Саги о Хрольве Пешеходе «по справедливости можно было назвать троллем за его рост и силу». Кроме того, он владеет непробиваемым для оружия плащом и дубиной длиной в шесть локтей. Эти данные не спишешь на гиперболизацию, поскольку здесь же сказано о родственниках матери Рендольва, происходящих «из Алуборга, что в Ётунхейме» (30).
Чертами берсерков, а значит, и великанов наделяются известные скандинавам негры: «Этот негр был высок, как великан, огромен, как бык, и черен, как Хель. У него были такие большие когти, что скорее напоминали железный гребень, нежели ногти человека» (Сага о Стурлауге Трудолюбивом). Интересно, от кого именно достались негру «железные» когти? В этой же саге присутствует храмовая жрица, «огромная, как великан, темно-синяя, как Хель, толстая, как кобыла, с огромным ртом, черными глазами и злобная на вид». Соти из Саги о Хрольве Пешеходе походит на «огромного тролля», а его имя переводится как «сажа» (17).
Косматость, когтистость, чернота, неуязвимость практически не имеют параллелей в Эддах. Ну а колоссальный рост в сагах имеют не только великаны и уподобляемые им воины, но и мертвецы, чье сродство с гигантами мы констатируем не впервые. На увеличение объема и веса покойников из саг обратила особое внимание Н. В. Березовая.
Пастух Глам из Саги о Греттире погибает в стычке с неким злым духом (троллем?), живущим в скалах и оставляющим после себя следы величиной с бочку. Тело погибшего пытаются отвезти в церковь на лошадях. Некоторое время лошади везут его со спуска, но как только спуск заканчивается, они не могут сдвинуть с места труп, и люди засыпают его грудой камней. Мера не помогает – Глам ходит по ночам и ездит верхом на коньке крыши, так что крыша едва не рушится. Лежащее на земле тело Глама описано теми же словами, что и облик негра-берсерка: «Он был мертв и черен, как Хель, и огромен, как бык» (32). Перед схваткой с Греттиром Глам входит в дверь и выпрямляется, доставая головой до самой крыши (35).
В Саге о людях из Флои мертвец, пытающийся разломать крышу дома, кажется гигантом. Тело могущественного Стюра Убийцы так и не могут довезти до построенной им церкви и погребают в безлюдном месте: «Когда день клонится к вечеру, лошади больше не могут тащить труп и злобно огрызаются. Труп сделался таким тяжелым, что они оставили его на песчаном холме возле какого-то заброшенного дома, принесли туда камни и засыпали его». На сей раз камни помогли – Стюр никого не потревожил, и весной его перезахоронили в храме (Сага о Битве на Пустоши, 9).
Огромным и черным, навевающим ассоциации с быком и Хель выглядит тело Торольва Скрюченной Ноги, не успокоившегося в могиле. Его дважды выкапывают из могильной ямы и, наконец, сжигают на костре, ссыпав пепел в море. Однако Торольв возрождается. Корова, облизавшая место кострища, зачинает и рожает телочку и теленка. Теленок удивляет всех своей необыкновенной красотой и статью, но когда он начинает мычать, мудрая старуха говорит: «Это голос тролля, а вовсе не зверя. Зарежьте, прошу вас, эту зловещую тварь!» (Сага о людях с Песчаного Берега, 34, 63).
Сопоставления живых и мертвых людей с великанами и троллями дали повод Ф. Д. Батюшкову уподобить деятельность Финнбоги и других героев саг подвигам Тора. Тор сражался с йотунами и турсами, а позднейший герой – с унаследовавшими их черты берсерками, дикарями и т. п. Однако враждебные персонажи из саг выглядят куда более зловеще, чем эддические великаны. Похоже, исландские скальды знали о существах, превосходящих по возрасту население Йотунхейма. Часть их свойств авторы Эдд приписали великанам, а часть – хтоническим тварям, порожденным Ангрбодой. Скажем, эддического йотуна можно счесть обыкновенным обжорой, а не людоедом, турс же – законченный кровопийца, поэтому его именем назван Гарм (Фенрир). Волки охочи до трупов, пожирает их и Хримгерд, окаменевающая подобно карликам, но птицеобразный Хресвельг всего-навсего сравнивается с некрофагом.
«Мерзостный тролль» ближе к волкам Ангрбоды, чем к великанам. Великаны антропоморфны, а тролль зооморфен, и эту его особенность, минуя Эдды, переняли антигерои саг. Возможно, корни скандинавского чудовища следует искать не в Йотунхейме, а в Железном Лесу, царстве Хель и могильных курганах. Интересно, что Скирнир, чьими ругательствами открывалась эта глава, помещает троллей под землю, а не в горы (Поездка Скирнира, 35). Обратимся же непосредственно к образу тролля, каким он известен из саг, баллад, сказок и быличек.
Происхождение слова «тролль» (
Исландское слово «трётль» (tröll) прилагается к великану, но, по замечанию М. И. Стеблина-Каменского, «трётль» не всегда сопоставим с «троллем»: «Соответствиями этого слова в разных скандинавских языках и в разные эпохи обозначались очень разные сверхъестественные существа, отнюдь не всегда великаны». Ну а «тролль», по версии большинства ученых, ассоциируется именно с великаном. Стеблин-Каменский опровергает представление о тролле-карлике как не соответствующее скандинавским народным верованиям: «Тролли – это всегда великаны мужского или женского пола, как правило, безобразные, глупые и свирепые». Мы попытаемся систематизировать сведения о троллях по их близости к великанам, другим чудовищам и людям.
Сразу заметим, что тролль бывает не только гигантом от трех до восьми метров, но и тварью размером с высокого человека и с самого маленького эльфа. Гиганты живут в Исландии и Норвегии, рослые человекоподобные особи – повсюду, а малютки – в Дании.
Стеблин-Каменский не одинок в своем нежелании признавать датских троллей троллями. Классик норвежской литературы Б. Бьернсон в свое время писал: «Тролли в Дании не уживаются. Случается, конечно, время от времени какому-нибудь троллю перейти вброд море и окинуть взором безлесные, озаренные солнцем датские земли. Но покачает он своими многочисленными головами – и снова переходит вброд море, вскипающее пеной под его тяжелыми шагами. Он возвращается в Норвегию, потому что там – его родина».
Тролли с большим количеством голов и вправду водятся преимущественно в Норвегии, хотя эту страну не назовешь родиной многоголовых турсов из Эдд. В Дании такому троллю делать нечего, поскольку там обитает другой тролль, который бывает… не больше муравья, как в датской балладе «Элайн из Вилленокора»:
Правомочно ли лишать его звания тролля на основании того, что тролли
Помимо обилия голов распространенным дефектом тролля служит огромный нос в бородавках: «А нос у него был такой длинный, как хороший багор» (норвежская сказка «Пер Гюнт»). Менее устойчивыми признаками являются бугры на теле и голове, широкий рот, желтые кривые клыки, сморщенная кожа, напоминающая по цвету скалы и мшистый покров лесов. Свойства глаз меняются в зависимости от региона обитания тролля. Глаза бывают маленькими и узенькими или наоборот – огромными, как блюдца. У норвежского тролля зачастую один глаз, расположенный посреди лба (об этой особенности предстоит отдельный разговор). Подобно великанам северный тролль ревет от гнева, громогласно хохочет, сотрясая горы и лес, или хрюкает, как свинья.
В Саге о Гриме Мохнатые Щеки женщина-тролль, чья оболочка скрывает заколдованную принцессу, не превышает ростом семилетнюю девочку. Она чрезвычайно толстая, у нее мрачное и черное лицо, кривой нос, широкие плечи, ввалившиеся щеки, остриженные спереди волосы. Из носа свисают сопли, а меховая куртка едва прикрывает зад. Особо отмечена чернота волос и кожи, ассоциирующаяся с царством Хель.
Удлиненную спереди и укороченную сзади куртку носит троллиха Грид (Сага об Иллуги зяте Грид), тезка возлюбленной Одина и помощницы Тора. В сагах отсутствуют светлые образы великанш-красавиц. Здешние троллихи сладострастны, но отнюдь не привлекательны. Вот и Грид заливается соплями, имеет бороду, проплешины на голове, зеленые глаза, низкий лоб, длинный нос и огромные уши. Она вся черная, а кисти ее рук напоминают орлиные когти.
Жены троллей, которых в Исландии называют скессами, а в Норвегии – гюграми, намного отвратительнее своих мужей. Нос гюгры длинный, крючковатый, покрытый бородавками, седые волосы торчат пучками во все стороны, а над седой бородой выступают черные острые зубы. Между тем среди троллей-мужчин также попадаются заколдованные принцы, с которыми героини сдружаются и находят общий язык (например, в исландской сказке «Хельга-Замарашка»). Когда именно свершилась инверсия и женщины превзошли в уродливости мужчин? О красоте эддических великанш напоминают разве что поздние легенды о юных прелестных гюграх, в которых влюбляются юноши. Но в них гюгра подменяет хорошо известную в Скандинавии горную ведьму хульдру, принимающую облик красавицы. Гюгра может богато вырядиться и тем самым выдать себя, ибо какая же крестьянка отправится в горы и лес в пышном платье?
В датской быличке молодой крестьянин Ганс, проходя мимо холма в поле, заметил резвящихся троллей, среди которых выделялась симпатичная девушка. Она завлекла юношу в хоровод и одарила его поцелуем, после чего Ганс обезумел и разорвал в клочья свою одежду. Хоровод исчез, а Ганс вернулся в деревню и с тех пор не давал прохода местным красавицам. Бывало, остановится рядом, почмокает губами и вдруг начнет рвать на себе одежду! Девушки потребовали принять меры, и Гансу сшили жакет из грубой кожи. Пока он дергал его, покраснев от натуги, девушка успевала убежать.
Постепенно слово «тролль» становится синонимом всего того, что вызывает отвращение. Жители Йотунхейма не занимались мелкими пакостями, в отличие от бруннмиги («мочащийся в источник») – тролля, загрязняющего питьевую воду. Конунг Хьёрлейв даже не хочет с ним сражаться, а отгоняет, словно паршивую собаку:
Датская баллада «Святой Олав и тролли», повествующая о подвигах норвежского короля (995—1030), описывает тролля следующим образом:
Как видим, признаков, присущих выходцам из ада, прибавилось. Появились длинные когти, известные Саксону Грамматику, и длинный хвост, который служит отличительной чертой всей скандинавской нечисти, в первую очередь хульдры.
Хвост и косматая шкура – не единственные проявления зооморфизма тролля. Тролль принимает облик кабана, дерущегося с псом конунга (Сага о Хрольве Жердинке и его витязях, 43), собаки, черного козла (популярный средневековый образ), лошади.
В деревне Линге возле города Сорё (Дания) рассказывают историю о молодом тролле, изгнанном из горы своим ревнивым соперником Кнурремурре. Изгнанник принял вид желтого кота и поселился в доме состоятельного крестьянина, ежедневно кормившего его овсяной кашей. Однажды владелец кота встретился в горах с незнакомым троллем, попросившим его передать своему питомцу известие: «Кнурремурре умер». Крестьянин не имел привычки беседовать с котом и поделился новостью с супругой. Во время их разговора кот, скучавший около миски с кашей, вскочил на задние лапы, поднял миску, запустил ее в хозяина с криком: «Сам жри свою овсянку!» – и выбежал за дверь. После инцидента с взбесившимся животным крестьянин принялся потчевать кашей жену, пока бедная женщина не подалась к троллям. А ее муж отбыл в Англию, где нанялся дворецким в одно поместье в Девоншире.
Жена фермера из провинции Вермланд (Швеция) сжалилась над беременной лягушкой и обвязала ее шерстяным шарфом. Лягушка оказалась вовсе не принцем, а супругой тролля. Жалость фермерши была так велика, что несчастная троллиха не могла разродиться, пока узел не ослабили. Крестьянка из Углерупа (Дания), сгребавшая сено в копну, освободила застрявшую в граблях жабу. Это была троллиха, совершавшая вечерний променад под видом квакушки. В знак благодарности она снабдила женщину золотом.
Обернувшийся оленем тролль украл у епископа Тронхейма (Норвегия) триста голов скота, превратив коров в крохотных мышек. Будучи колдунами, тролли могли создавать иллюзию присутствия животных. В знаменитой сказке «Пер Гюнт» из долины Гудбранд (Норвегия) они морочат голову герою, принимающему стаю медведей за стадо коров. Когда он подходит ближе, звери исчезают, а перед ним вырастает огромный лохматый медведь с оскаленной пастью. В шведской сказке «Два брата» волоски из шкуры тролля или три соломинки, принадлежащие троллю, обращают собак в камень или убивают их.
Истории о датском народном герое Бондеветте содержат намек на невидимость троллей. Обыкновенные люди их не замечают, но Бондеветте, рожденный от связи русалки и человека, наделен способностью видеть невидимое другими и поэтому побеждает троллей.
Сказка «Пер Гюнт» открывается знаменательным эпизодом, помещенным в начало этой книги. Склизкое тело, которое в сгустившейся тьме нащупывает Пер Гюнт, принадлежит чудовищу по имени Кривой. Герою становится не по себе, он обходит хижину с другой стороны, но вновь натыкается на Кривого. Тогда он догадывается, что это «тролль, который змеей улегся вокруг хижины». По просьбе Пера Гюнта змей-тролль раздвигает свои кольца и впускает его внутрь. Но и там обнаруживаются части тела Кривого. Устав играть в прятки, Пер Гюнт выходит с ружьем из хижины и окликает тролля. Тролль с готовностью отзывается: «Я самый старший Кривой из Этнедаля». Определив по голосу, где находится голова чудовища, юноша трижды выстреливает ему в лоб.
Пер Гюнт считается одним из наследников Тора. Ну а первоисточник случая с Кривым читатель определит и без моей помощи. Да, это встречи Тора с его вечным противником, Мировым змеем Йормунгандом. Сначала, приняв змея за кошку в гостях у Скрюмира (Утгарда-Локи), он безуспешно пытался приподнять его от земли, потом чуть было не вытащил из воды, отправившись на рыбалку с Хюмиром, и, наконец, убил в последней битве, а сам пал мертвым от змеиного яда.
По какому праву тролль занял место Мирового змея? По праву родства. «Мерзостный тролль» является братом Йормунганда, а сам змей, возможно, является троллем. Вот почему Кривой называет себя «самый старший». Метаморфозы, на которые способен фольклорный тролль, под силу детям Ангрбоды, но не великанам из Йотунхейма.
Габариты тролля зависят от его местожительства. В горах живут в основном гиганты, в лесных пещерах – те, кто похож на человека. Есть и те, кто плавает в море, как Мировой змей. Им будет посвящена отдельная глава. Подобно великанам тролли сбиваются в группы и живут семьями, лишь в исключительных случаях нарушая границы отведенной им территории. Рассадником норвежских троллей считаются Доврские горы, прославленные именем Пера Гюнта. Хозяин дома у подножия Доврских гор жалуется: «Каждый год на Рождество в наш дом являются тролли и празднуют всю ночь, и их так много, что нам ступить некуда и приходится самим уходить из дому» (сказка «Большая кошка из Довре»). В 1021 г. жители Довре были обращены в христианство королем Олавом: «Он велел схватить всех лучших людей в Лесьяре и Довраре, и они должны были либо принять христианство, либо лишиться жизни, либо бежать, если это им удавалось» (Сага об Олаве Святом, 110).
Очеловеченные тролли из норвежских сказок живут в волшебной стране Троллеботен, в волшебном замке Сория Мория, а также «к востоку от солнца, к западу от луны».
Всего неожиданнее застать тролля живущим под мостом. Подменяет ли такой тролль великана? Не думаю. Великаны строят мосты, чтобы попасть на небо, на другой берег и в объятия возлюбленной, как йутул из Эльсрудколле (Дания). Они сооружают их, состязаясь с героями легенд, как великанша из Стеена (Норвегия), поклявшаяся возвести мост через фьорд раньше, чем святой Олав построит местную церковь. В сказках огры и дэвы не в состоянии пройти по мосту «тонкому как волос».
Тролль же чувствует себя под мостом вольготно, взимает плату за проход по нему или просто не разрешает пройти. В очень редких случаях тролль покидает мост ради постройки нового, но обычно с разрушением моста он тоже гибнет. В норвежской сказке «Три козла Граф и злобный тролль» (АТ 122E[12]) тролль «с огромной уродливой головой, с длинными запутанными волосами, с ужасными, горящими злобой глазами, красным носом, большими клыками и острыми когтями» преграждает путь братьям-козлам, и старший брат скидывает его в воду. В сказках этого типа мост охраняет только тролль; преобладающий в них волк, как правило, сидит на дороге в лесу.
В сказках с участием людоедов мост соединяет мир мертвых с миром живых, поэтому огры и дэвы не могут ступить на него. Пребывание же тролля под мостом и на мосту относится к мотиву связи с мостами и переправами сказочных чудовищ, породившему обычай украшать входы на мост фигурами зооморфных стражей. В адских реках под мостом правосудия плавают инфернальные твари, пожирающие упавшие вниз души. В славянских поверьях под мостами обитают души убийц. В Бретани у мостов околачиваются черные псы. В позднем Средневековье возникают легенды о чертях, построивших мост и готовых схватить душу первого живого существа, вступившего на него. Чертей обманывают, подсовывая им петуха, козла, собаку, кошку и т. д.
Итак, внешний облик и среда обитания троллей далеко не всегда свидетельствуют об их сродстве с великанами. У великанов они переняли капризность, глупость, жонглирование камнями, владение сокровищами, похищаемыми людьми, и, как следствие, вражду с похитителями, многие из которых являются профессиональными истребителями троллей.
Тролли любят перекликаться на плоскогорьях. Голоса чудовищ звучат как гром небесный или стоны из земных недр, а эхо разносит их далеко в горах. Брошенные ими валуны образуют горные завалы и скалистые островки в море. Чаще всего тролли швыряются камнями в христианские церкви. Камни ни разу не попали в цель, зато обрели статус местных достопримечательностей. На камнях в окрестностях города Энчёпинга (Швеция) можно видеть отметины, оставленные пятью гигантскими пальцами.
Троллю, потревоженному строительством церкви в соседней деревне и начавшему метать в нее камни, удавалось лишь приостановить работы на непродолжительный срок. Затем они возобновлялись, колокола на новенькой колокольне начинали громко звонить, и тролль, сетуя на свой глазомер, покидал обжитое место. Шведские и датские тролли, привыкшие общаться с людьми, перед уходом жаловались им на свою судьбу: «Я ухожу из этой страны, поскольку теперь никто из нашего народа не может оставаться здесь из-за звона колоколов». Они обещали вернуться спустя долгие годы, как тролль из горы около церкви Лагга (Швеция), и отдавали распоряжения, как тролль из Дисхёе (Дания). Он вручил одному крестьянину ключи от двери, за которой хранились сокровища. Едва тролль отбыл, взволнованный крестьянин кинулся в горы на поиски двери, а обнаружив ее, пустился на радостях в пляс. Пока он плясал, дверь исчезла. Крестьянин долго бился ногами и головой о голый утес.
Если камней под рукой нет, тролль может найти другой способ расправиться с ненавистным зданием. Великанша, соревновавшаяся со святым Олавом в Стеене, безуспешно метала камни в возводимую им церковь, а когда снаряды кончились, оторвала собственную ногу и запустила ею в колокольню. Нога сыграла роль хвоста дьявола, который цепляется на лету за шпили и колокольни европейских церквей. Колокольня покривилась, а задевшая ее нога упала в болото, где лежала и воняла, пока поблизости не открылся грязевой курорт. Храм же был разрушен молнией в XVIII в. К тому времени великаны и тролли давно покинули Стеен.
Тролль, сбежавший из Кундби (Дания), подкараулил на дороге крестьянина и вручил ему письмо для доставки настоятелю новопостроенной церкви. Все крестьяне жадны и любопытны. Этот тоже не дошел до храма, вскрыв письмо в горах, в результате чего повторилась история горшочка каши. Из письма вылились потоки воды, образовавшие горное озеро. Посрамленным оказался не крестьянин, а тролль-колдун, планировавший утопить церковь. Еще один вредный тролль задумал уничтожить город Нествед (Дания), но собранный диверсантом песок высыпался из дырявого мешка, образовав песчаные холмы. Досаждающие людям горы песка оставляют не только великаны, тролли и дьявол, но и умершие грешники вроде судьи Жана Трегегла из Корнуолла (см. «Из жизни английских привидений»).
В горных и лесных пещерах, чудесных замках тролли хранят несметные сокровища, не дающие покоя людям. Юные хитрецы идут в услужение к богатым троллям, обманывают хозяев, уводят домой их стадо, забирают драгоценности. В изученных нами сказках типа АТ 328 герой по приказу короля или по собственной инициативе ворует у тролля диковинные предметы – серебряную уточку, чудесное покрывало, золотую арфу и т. п.
В легендах и быличках предмет высочайшей ценности – драгоценная чаша тролля, чье похищение героем, вероятно, служит репликой на поход Тора за котлом Хюмира. Обычно тролли провоцируют сидящего на коне героя, поднося ему чашу с напитком. Герой выплескивает его через плечо, даже не пригубив. Несколько капель попадают коню на спину и опаляют шкуру. Молота у героя нет, сражаться с троллями нечем, поэтому следующий этап – бегство от них с пустой чашей, включающее преодоление препятствий и получение ценных советов от других троллей.
Английский хронист Вильям Ньюбургский одним из первых рассказал о похищении чудесного кубка. Естественно, поселянин из его хроники встречается не с троллями, а с пирующими в холме эльфами. Получив кубок, он тайком выливает его содержимое и удаляется с пира по-английски. Эльфы не сразу обнаруживают пропажу и не могут настичь вора. «Сосуд, изготовленный из неизвестного материала, имевший необычный цвет и странную форму», преподносится в подарок королю Генриху I, затем хранится при шотландском дворе и, наконец, торжественно вручается шотландцами Генриху II Плантагенету.
Эта легенда занесена в Северную Англию из Скандинавии. Большинство случаев с чашами и кубками зафиксировано в Дании, чьи тролли очень походят на эльфов. Бондеветте, удрав от троллей, передает украденную чашу в церковь, где из нее изготовляют потир и дискос. Другой датский герой Свенд Фаеллинг встречается с девушками-эльфами, забирает у них рог, но возвращает его в обмен на силу двенадцати человек.
Слуга из Огерупа отплясывает вместе с троллями, а потом удирает от них с чашей по свежевспаханному полю. Тролли возмущены поведением похитителя и просят его скакать по ровной дороге. Удовлетворив их просьбу, он чуть было не попадается, но успевает скрыться в воротах усадебного дома. Те захлопываются прямо перед длинными носами троллей. Тролли не сдаются. Они волокут тяжеленный камень и штурмуют ворота. Но чаши в доме нет – во время бегства слуга закинул ее во двор церкви, на радость местному пастору. Тролли в смущении удаляются – они знают, что в церковь швыряться камнями бесполезно. Торжествующий слуга идет в храм и получает вместо чаши пастырское благословение.
Слуге из Конгерслева преследующие его тролли тоже посоветовали выбрать гладкую дорогу, но враждующие с ними соседи заорали со своей горы: «Скачи по пашне!» «Нет, по дороге!» – хором возопили преследователи. Бедняга метался из стороны в сторону, но все-таки сумел уйти от погони и доскакать до ворот усадьбы с чашей за пазухой. Из-за церковной ограды его провожал печальным взглядом священник.
Шведские пасторы не ждут милостей от судьбы и сами отправляются за ними к троллям. Однажды несколько священников встретили Рождество и незадолго до рассвета выехали в горы. В горных пещерах празднование было в самом разгаре. Уродливые троллихи приветствовали гостей пьяными криками и вынесли им полные до краев чаши. Священники дружно плеснули из чаш на хвосты лошадям, после чего те мчались домой как угорелые. Троллихи по понятной причине догнать их не могли.
Вообще рождественская ночь бывает очень продуктивной. Утратившие бдительность тролли раздают чаши и кубки направо и налево – только успевай плескать. На Рождество 1490 г. слуга фру Ульфтанд из усадьбы Юнгбю (Швеция), выехавший подышать ночным воздухом, заслышал подозрительный шум у одного из древних камней. Вокруг камня в обнимку плясали тролли. Местная красавица поднесла гостю рог с вином и дудочку, пригласив выпить за здоровье короля троллей и что-нибудь продудеть. Дудеть слуга не умел, а обжигающую мощь заздравного тоста испробовала на себе лошадь, мигом доставившая в усадьбу подарки троллей. Протрезвевшие тролли нагрянули туда наутро и потребовали вернуть украденное, но были вытолканы взашей фру Ульфтанд. Эта грозная и здравомыслящая женщина всю жизнь хранила рог и дудочку, обеспечив достаток своему дому, но притронуться к ним не осмеливалась. Ошпаренная лошадь пала на второй день, а слуга пережил ее на сутки. Говорят, он не удержался и отведал-таки остатки королевского вина из рога.
Тролли имеют довольно странную привычку выносить на свет Божий лежащие в пещерах золото и серебро. По официальной версии, сокровища таким образом сушатся и проветриваются. Но одновременно они служат приманкой для шатающихся поблизости зевак. Так, в склоне горы около Иллерупа (Дания) троллями проделаны специальные отверстия, рядом с которыми обычно и выкладываются сундуки с драгоценностями. Если человек сунется к ним, его схватят и уволокут вниз.
Крестьянин с датского острова Фур, завидев толкущихся у сундуков троллей, трижды пальнул в воздух из ружья. Когда испуганные тролли разбежались, он нагрузил сокровищами мешок и был таков. На полпути к дому вора нагнал длиннобородый тролль-карлик верхом на безголовой лошади величиной с кошку, вызвавший его на состязания в силе и ловкости. Крестьянин отказался от состязаний, сославшись на проблемы со здоровьем, а затем пришпорил коня и не останавливался до самого дома. На его беду, настырный тролль оказался колдуном – он шипел, кряхтел и булькал под дверью, пока крестьянин не выбросил ему мешок. Довольный колдун удалился, не заметив нехватки одной вещицы. Ею, конечно же, была старинная чаша.
Глупость тролля дает себя знать в его соперничестве с народными героями, продолжателями дела Тора. Герои столь же отважны и целеустремленны, как Тор, но не столь узколобы. Тролль же глупее йотуна и этим качеством близок сказочному черту, с которым он соотносится в летописных источниках. Например, в «Книге о занятии земли», написанной исландским ученым Ари Торгильссоном (1068–1148), есть следующая фраза: «Торлейв был
Адепты мифологической школы подчеркивают страх тролля перед грозой и громом. Цепочка их рассуждений такова: тролли наследуют великанам, великаны боялись молота Тора, следовательно, молот – это и есть гром и молния. Действительно, многие тролли умирают во время грозы, а в Норвегии бытует поговорка: «Кабы не гром, тролли заполонили бы весь мир». Но тролли пугаются всех резких и громких звуков. Это одни из самых слабонервных персонажей мирового фольклора. Выстрел из ружья, удар по барабану и пресловутый звон колоколов выводят троллей из равновесия. Крестьяне часто пользуются их слабостью – устраивают «кошачьи» концерты при входе в пещеру, колотят по железу и даже не ленятся таскать в горы колокол и названивать в него.
Любовь троллей к тишине и покою мне импонирует, но объяснить ее я не могу. Ведь сами тролли бывают весьма шумливы. Однако их не пугает собственная перекличка в горах или издаваемые ими неприличные звуки, ничем не уступающие барабану и грому. Остается принять версию с Тором-громовержцем.
Из истребителей троллей наибольшим хитроумием наделены норвежцы Аскеладден и Пер Гюнт. Аскеладден чаще остальных нанимается на службу к троллю («глупому черту») и крадет у него ценные предметы. Подобно хитрецам из сказок о великанах он обманывает тролля, сжимая в кулаке сыр вместо камня, сливая в дырявый мешок якобы съеденную кашу и т. п. Изумленный тролль помогает Аскеладдену рубить лес и ухаживает за ним, пока герой не надоумливает его разрезать себе живот. Аскеладден – типичный простолюдин, наглый и заносчивый, знакомый нам по сказкам типа АТ 326.
Взаимоотношения Пера Гюнта с троллями гораздо содержательнее. Пер и сам частенько попадает впросак. Его разыгрывают, над ним потешаются, и самое главное – ему бывает страшно. Порой он, не задумываясь, пускает в ход ружье, как Тор свой молот, но порой ему необходимо пораскинуть мозгами. Чтобы помочь вышеупомянутому хозяину дома в Довре, Пер наряжается в тряпье, так что тролли принимают его за своего, прячет за печкой ручного медведя, выдав его за кошку, и шьет огромный башмак, в который ловит всех троллей[13].
Датчанину Бондеветте обычно не хватает сил справиться с троллями в одиночку. Крестьяне не замечают невидимок, и Бондеветте долго инструктирует своих помощников, чтобы те лупили дубинами по пустому месту.
Свенд Фаеллинг, подвизавшийся неподалеку от Орхуса, озабочен тем, где бы получить силу двенадцати человек. Сначала герою помогает тролль, нацеливающий его на борьбу со своим врагом, соседним троллем. Чтобы обрести нужную силу, Свенд должен выпить из преподнесенного ему рога. И он выпивает! Позднее он видит двух быков и, следуя указаниям тролля, нападает на одного из них. Под видом побежденного быка скрывался враждебный тролль (еще одна параллель с эпизодом о кошке Утгарда-Локи).
С эльфами, как мы помним, Свенд поступил по-другому – украл рог и обменял его на силу. Сила двенадцати человек отразилась на аппетите героя. Пищеварительная система заработала в двенадцать раз быстрее. Свенд кушал не меньше, чем Тор на пиру у Трюма, и испытывал массу неудобств. Фермер, к которому он нанялся, охотно согласился его кормить, приобретя вдоволь рабочей силы и удобрений для полей. Долгие годы спустя после смерти Свенда крестьяне с благоговением демонстрировали приезжим его двуручный меч в три с половиной метра длины, старый бук с металлическим кольцом, к которому он привязывал свою лошадь, горшок для варки мяса, который он ежедневно опустошал. Самых стойких гостей водили на гору Хавбьерг, где доблестный Свенд Фаеллинг присаживался и мыл руки и ноги в реке Сондерстранд.
Принято думать, что тролли, прежде всего трётли и скессы, питаются человечиной. Однако в сагах и сказках указаний на каннибализм тролля немного, особенно в сравнении с аппетитами лесной ведьмы. Огромная троллиха нападает на двенадцать купцов, заночевавших в нежилом доме, и устраивает кровавую расправу. Убив всех купцов, кроме одного, она разрывает тела на куски, поджаривает на огне и съедает. Пиршество прерывает спрятавшийся на чердаке Арнльот, по виду схожий с великаном. Он вонзает людоедке копье между лопаток, и она с воем убегает (Сага об Олаве Святом, 141).
Надеюсь, читателю памятны норвежская сказка «Пряничек» и исландская «Великанша и шахматы»: в них троллиха и скесса выполняют ту же функцию, что и ведьма, а хитрые герои скармливают людоедкам их собственных детей. Исландские скессы держат пальму первенства среди каннибалов. Людоедка Мойрхильд из одноименной сказки сидит на высоком утесе и грызет человеческий череп. А вот скесса из сказки «Гедливёр», живущая по соседству с хутором, не кажется людям опасной. Но рождественской ночью с хутора пропадает хозяин, а через год – один из работников. Оказывается, у скессы появился злой и капризный сын, который каждое Рождество требует себе человечьего мяса.
Отвратительная исландская великанша Грила специально спускается с гор на Рождество, чтобы утолить свой ненасытный аппетит жареным блюдом из непослушных детей. Она хватает проказников и засовывает их в свой мешок. Грила относится к древней категории ночных демонов – похитителей детей и великаншей, судя по всему, окрещена случайно. Она может представляться лисой с пятнадцатью хвостами, а в одной пещере с ней живет черный Йольский кот. Кот бродит по ночам во время Йоля, нападает и съедает тех, кто не обзавелся к Святкам какой-нибудь шерстяной обновкой, или похищает праздничное угощение. Эти причуды, несомненно, позднего происхождения, а вообще жизнь с черным котом навевает ассоциацию с ведьмой. Грила должна быть одинока, как полагается ночному чудовищу и сказочной ведьме, а она имеет трех мужей и двадцать сыновей. При таком обилии разновременных признаков невозможно определить предка мнимой великанши.
Хотя великаны из Йотунхейма мечтали сойтись с женщинами из Асгарда, они их не похищали, предпочитая официальное сватовство. Исключением служит похищение Идунн великаном Тьяцци, осуществленное по канонам сказочного жанра с заманиванием в лес, полетом в виде орла и т. д. Но Тьяцци была нужна не сама богиня, а ее золотые яблоки, дарящие молодость. И уж конечно, похититель не снабжал себя продовольствием.
Тролли же только и делают, что утаскивают людей, но далеко не всегда их пожирают. Обычно они заставляют человека выполнять черную работу, пока он сам не превращается в чудовище. Термин, служащий обозначением этих бедняг («те, кого забрали в горы»), схож с восточным понятием «унесенные призраками». Когда похищенный человек окончательно сходит с ума, тролли перестают за ним следить. Предоставленный самому себе, он может выйти обратно к людям, но добровольно с ними не останется.
В исландской сказке унесенного скессой мужчину трижды встречают в горах его товарищи. Через год после похищения он выглядит мрачным и унылым, но на обращенный к нему вопрос отвечает, что верует в Бога. Еще через год он не произносит ни слова и повадками напоминает тролля. На третий год перед испуганными людьми предстает настоящий тролль, злобный и сердитый, который утверждает, что верит только в «шум, гам и троллей в горах» – фраза, свидетельствующая о непростых взаимоотношениях троллей со звуками.
Особняком стоят случаи похищения юных девушек и младенцев. Девушки вызывают у тролля те же чувства, что богини у йотунов. Он уносит их целыми группами, чтобы герою-освободителю было из кого выбрать себе невесту. Этот сюжет вошел в моду благодаря не сказкам, а балладам XVI–XIX вв. Предполагают, что баллады создавались для прославления королей и рыцарей, поэтому тролли предстают в них подлыми и коварными врагами. Незамысловатая логика: героев прославляли, так как они жили на свете, а троллей смешивали с грязью, так как их не существовало.
Рассмотрим для примера шведско-норвежскую балладу «Хемминг и троллиха». Действующий в ней герой жил в эпоху правления норвежского короля Харальда Сурового (1015–1066) и прославился в сагах как исполнитель королевских поручений и искусный стрелок из лука. Однако нас интересует не Хемминг, выручивший девушку из плена, а умыкнувшая ее троллиха. Она мешает носом угли в очаге, вылетает из горы, мчится над лесом, так что деревья склоняются до земли, и, наконец, настигает беглецов у моста через фьорд:
Знакомая картина, не правда ли? Такое случается с ограми, дэвами, а чаще всего – с ведьмами. И с ведьмой троллиха, на мой взгляд, сходится не только обликом и функцией. Ближайшая родственница ведьмы – фрау Холле. Скандинавская тезка Холле – хозяйка преисподней Хель, сестрица «мерзостного тролля», а может, и сама тролль.
Тролли, задумавшие похитить супругу Бондеветте, изготовили ее точную копию из дерева. Когда женщина отдыхала в окружении дремлющих на стульях служанок, тролли-невидимки аккуратно вынули ее из кровати и сунули под одеяло деревяшку. Бондеветте был начеку – он проведал о планах троллей и поначалу хотел оставить все как есть (кто из мужей упрекнул бы датского героя?), но потом жалость взяла верх. Подкравшись к окну, через которое тролли выносили тело спящей, он принял его на руки и отнес в потаенный уголок в доме. Тролли остались с длинным носом, но Бондеветте на этом не успокоился и решил проучить нерадивых служанок. С грохотом вломившись в опочивальню, он схватил манекен и на глазах у присутствующих швырнул в горящий очаг. Никто не издал ни звука, а старая служанка подошла к Бондеветте и с чувством поцеловала ему руку. В окно за этой сценой наблюдали ошеломленные тролли.
Всякого рода куклы и манекены мастеровитые тролли используют для подмены младенцев, лежащих в колыбели. Шведские и датские тролли – заядлые похитители детей. Габариты позволяют им незаметно проникать в дом и прятаться от родителей. На месте украденного ребенка часто оказывается тролленок. Прожорливый уродец почти не растет, лишь голова увеличивается, маленькие глазки косят, кожа темнеет, а уши обрастают шерстью. Недостаточно распознать подменыша – надо заставить его выдать себя или измучить так, чтобы он сам захотел вернуться к родне. Мучения включают в себя порку и поджаривание в раскаленной печи, ну а хитрость, к которой прибегают для изобличения тролленка, стандартна: варка каши и пива в скорлупках от желудей или яиц[14].
Обмененного человеческого детеныша тролли не едят. Они лишь злобно подшучивают над его родителями, издеваются над маленьким человечком, а по некоторым данным – дивятся его красоте. Последний вариант весьма сомнителен, но он вдохновлял многих скандинавских писателей.
Теперь рассмотрим самое удивительное свойство троллей, неизвестно от кого усвоенное ими: превращение в камень (или взрыв) на солнце.
Те тролли, что сопоставляются с горными великанами, окаменевают в горах, порастая мхом, вереском и деревьями. Однако с великанами подобный казус случается либо от долгого пребывания в неподвижности, либо от наказания богами, но никак не от солнечных лучей. Последнее ассоциируется именно с троллями. Даже шотландские горцы указывают на гигантские валуны, представляющие собой застигнутых солнцем троллей, которые в Шотландии отроду не водились. Шведские и датские тролли в камни не превращаются, но могут жить в камнях или под камнями подобно эльфам.
Героиня исландской сказки «Ночной тролль» прибегает к уловке Тора, обманувшего Альвиса. Она ночь напролет перепевается через окошко с троллем, и рассвет застигает того врасплох. Олав Святой в массовом порядке обращает троллей в камни, но солнце не играет в этом никакой роли. Король действует как чародей или древний бог. Он говорит троллю: «Ты будешь камень угрюмый», – а троллихе приказывает «спокойно постоять».
Тролль испытывает патологическую ненависть к солнцу. В норвежской легенде он хочет снять солнце с неба и спрятать в огромном медном сундуке. Солнце ненавидят не только карлики и волки из Эдд. В Саге о Греттире люди уверяют, что великаншу (или троллиху), боровшуюся с героем, «застиг рассвет… и превратил в камень, и она треснула, когда Греттир отрубил у нее руку, и стоит там еще на скале подобие женщины» (65). В этой же саге подчеркивается боязнь «высокого солнца» у призрака Глама. Привидение специально выбирает для своих визитов Тенистую Долину, куда солнце в течение трех зимних месяцев почти не заглядывает (33).
Тролли, взрывающиеся и лопающиеся на солнце, встречаются в некоторых норвежских сказках. Они схожи с другими выходцами из могил – вампирами. Вампиры приобщились к страху перед солнечным светом только в XX столетии, а вот за луной они охотились издавна (см. «Вампиры Восточной Европы»). Боязнью солнца сходство между троллем и вампиром не исчерпывается. Тролли болезненно реагируют на крик петуха, не выносят христианских символов, особенно серебряного креста, причем на них отрицательно влияет сам металл. Помимо серебра они чувствительны к стали. Есть даже версия, что колокола претят троллям не из-за своего звона, а из-за стали, ушедшей на их изготовление. Стальные предметы, равно как и чеснок, преграждают троллю вход в дом.
Один из эддических великанов – тот, что возводил стены Асгарда, – тоже неравнодушен к солнцу и луне, но лишь в качестве драгоценных безделушек, дополняющих главный приз – богиню Фрейю. По всей Скандинавии курсируют легенды о коллегах великана – троллях – строителях церквей и мостов. Они изучены нами в «Страшных немецких сказках». Поводом для изучения стали две особенности, отсутствующие в эпизоде со стенами Асгарда. Во-первых, магия имени строителя. Эту особенность, распространенную в христианских легендах, тролли, скорее всего, переняли у дьявола. Во-вторых, спор о глазах человека. На этой детали остановимся подробнее.
Глаза своего врага троллю заполучить не удается. Но оказывается, люди тоже охотятся за глазами тролля, точнее – за его глазом. В норвежской сказке, отрывок из которой открывает эту книгу, мальчики, заночевавшие в Хедальском лесу, видят трех троллей, «выше самых высоких сосен», которые топают гуськом, положив лапу на плечо впереди идущего: «Один-единственный глаз был у них на всех троих, и они по очереди вставляли его в глазную впадину, которая была на лбу у каждого. Сейчас круглый, светлый, как луна, глаз сиял во лбу у переднего тролля. Он был поводырем, а другие двое шли за ним». Мальчики ловко завладевают глазом, а затем обменивают его на золото и серебро.
Казалось бы, ситуация банальная. Глаз нужен для обмена на сокровища, и он немногим важнее украденной чаши. К тому же налицо аллюзия на встречу Персея с тремя старухами граями, поочередно пользовавшимися единственным глазом. Но глаз норвежского тролля не так прост! Норвежский иллюстратор Теодор Киттельсен (1857–1914) вспоминал о своих детских впечатлениях от встреч с троллем: «Но больше всего мы хотели заполучить его светящийся глаз. Подумать только! У такого ужасного тролля – такой чудесный глаз! Он светился и переливался, как ясный день посреди темной ночи. То, чего ты раньше не замечал, о чем даже и не думал, отражалось в нем и становилось прекрасным».
С волшебными глазами связаны три эпизода в Эддах. Твердоголовый великан Хюмир наделен смертоносным взглядом: «Турс посмотрел, и надвое треснул столб…» (Песнь о Хюмире, 12). Разрушительная, воспламеняющая или гипнотическая сила взгляда присуща множеству фольклорных персонажей, как великанам (гигант Быстрозоркий из сказок чехов и словаков), так и мертвецам с привидениями (Вий, шелудивый Буняк). Но глаз тролля – не оружие, а объект, за которым ведется охота.
Второй эпизод – забрасывание Одином или Тором на небо глаз Тьяцци, наказанного за историю с яблоками Идунн. Таких метких бросков полным-полно в мифах о небесных светилах. На небо швыряют чьи-то головы и глаза, детей, грешников, собак, зайцев и т. д. Там они становятся солнцем, луной, звездами, пятнами на луне и к нашему случаю отношения не имеют.
Всего интереснее третий эпизод. Один, отдав свой всевидящий глаз Мимиру, приобрел мудрость, но остался одноглазым. Тем самым он, по верному замечанию В. Я. Петрухина, угодил в разряд злобных демонов, нечистой силы: «Кривизна этого бога была признаком исходной ущербности, неполноценности того мира, владыкой которого он стал, убив со своими братьями первого великана».
В мире одноглазых демонов без труда отыщется первоисточник сюжета о похищении глаза тролля. Я имею в виду многочисленные предания древнеперсидского или древнегреческого происхождения, посвященные ослеплению одноглазого чудовища. В Греции это циклоп Полифем, на Руси – Лихо Одноглазое. В Саге об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков герой ослепляет двуглазого великана: «Эгиль привязал великана к столбу, схватил раздвоенный сук и воткнул его великану в глаза, так что они оказались у того на щеках», – а потом сбегает из великанской пещеры тем же способом, что Одиссей от Полифема (10).
Предположительно сказка о троллях из Хедальского леса объединила в себе легенды об ослеплении, историю Персея и эпизод потери глаза Одином. Совмещение трех мотивов кажется произвольным, поэтому допустима иная трактовка потери глаза троллем, о которой мы скажем в главе «Сердце великана».
Жизнь родами и семьями, общение с людьми, совместные пирушки с ними были распространены в мире великанов, у которых их переняли тролли. Часть свойств перешла к троллям от эльфов, фактически слившихся с ними в Дании и Швеции. Скажем, мелкое хулиганство великанам не по нраву, тролли же любят подшутить над человеком – попугать его в горах или поводить под уздцы его лошадь, чтобы она не нашла дорогу домой. Они наведываются в крестьянские дома, прячутся за печью или под полом, устраивают беспорядки и воруют еду – молоко, сливки, блины, которые хозяева забыли перекрестить.
Широко распространенный в Дании сюжет – новость о смерти тролля (какого-нибудь Кнурремурре, Скотте, Пиппе и т. п.) или о постигшем его несчастье, которую передают из уст в уста люди. Ее случайно слышит другой тролль, промышляющий в доме или просто там околачивающийся. Он бросает все свои дела и убегает, по-стариковски причитая, оставив на полу вожделенную чашку или ложку.
В лесу близость жилья троллей выдают сельские звуки и запахи – мычание коров, стук инструментов, ароматы готовящейся еды. Внешне тролль бывает неотличим от человека, поэтому крестьяне, встретившиеся с ним и учуявшие подвох, ни в коем случае не должны жать незнакомцу руку или называть свое имя. Рекомендуется сунуть ему под нос священный предмет или на худой конец сотворить крестное знамение.
Как и вампир, тролль прошел длинный путь эволюции. В массовую культуру он не внедрился, оставшись жить в Скандинавии и не переселившись в город, поэтому в человека окончательно не превратился. Но мысли и побуждения людей он усвоил. В сказках и быличках появились добродушные, благорасположенные к человеку тролли, никогда не начинающие ссору первыми. Даже свирепые и злопамятные трётли и скессы в ответ на оказанную им услугу становились верными друзьями. В одной сказке трётль увлекался поэзией! В сказках «Йоун и скесса», «Скесса и рыбак» рассказывается о дружбе скессы с рыбаком. Он накормил ее детей в голодную пору, а она помогла ему.
Мы помним, как охотник Брюте пожалел тролленка и был награжден им. Сравним его поступок с бескомпромиссным отношением к маленьким троллям героев древности. Святой Олав не щадит детей тролля и троллихи:
Герой норвежской баллады «Юный Ромун», восходящей к Саге о Хромунде Грейпссоне, спасая королевскую дочь от тролля, отрубает ему восемь рук и убивает его детей «рукою, как сталь, твердой».
В легенде из Телемарка (Норвегия) тролль по имени Тор Троллебане, как ни в чем не бывало, приходит на деревенский праздник и в лучших традициях эддических застолий досыта набивает себе брюхо. Жадные хозяева гонят обжору прочь, но один умный и предусмотрительный мужичок приглашает его в свой дом, выкатывает бочку пива и режет телку. Довольный тролль сажает мужичка и его семью в карман и идет в горы мстить обидчикам. Мстит он следующим образом: берет молот (с таким именем он обязан его иметь) и бьет по вершинам гор. Горная лавина накрывает деревню, никого не оставив в живых, после чего тролль отпускает мужичка с семьей на все четыре стороны.
Жительница острова Борнхольм (Дания) однажды накормила горного тролля караваем хлеба, а тот благословил все ее потомство. Крестьянка из-под Орхуса одолжила троллю пивной бочонок, любезно сняв с него знак креста (!), и через три дня благодарный тролль вернул его наполненным до краев вкуснейшим пивом. С тех пор семья крестьянки благоденствовала. А вот фру Метте с острова Морс (Дания) для приобретения богатства не хватило чуточку терпения. Тролли попросили у нее взаймы юбку. Заинтригованная фру удовлетворила их просьбу. День проходил за днем, а тролли не возвращались. Разгневанная фру отправилась в горы и возопила так, что камни содрогнулись: «Где моя юбка?!» Из горы выполз оглушенный тролль и протянул ей юбку, заляпанную воском: «Бери свое тряпье! Если бы ты обождала пару дней, капли воска превратились бы в бриллианты…»
Люди в свою очередь могут взять у троллей горшок, сковородку и другую домашнюю утварь, но обязаны вернуть их в срок.
Некий датский фермер каждое утро находил в коровнике мертвых коров со свернутыми шеями. Он продал участок соседу, а тот, догадавшись, где живет тролль, вошел в коровник и воскликнул:
– Добрый вечер, Регинал!
Из-под земли донесся скрипучий голос Регинала:
– Чем он добрый? Ночью коровы опять наср… мне на голову!
– Тебе мешает навоз?
– Еще как! Пиво отдает навозом, кровать благоухает. Приходится убивать коров! Если тебе дорог навоз, передвинь коровник подальше, и достаток тебе гарантирован.
– Я так и поступлю! – обрадовался фермер. – А ты не забудь про свое обещание!
Он перенес коровник, и вскоре тот наполнился до краев свежим ароматным навозом.
В этой быличке знание имени тролля не дает власти над ним, а лишь способствует взаимопониманию (до определенного предела). Удивление вызывает неприязнь тролля к навозу.
Крестьянину из деревни Линге, где жил говорящий кот, горный тролль (не Кнурремурре) помогает вернуть сына. Сидящий в тюрьме юноша видит во сне, как к нему подходит незнакомый человек и спрашивает: «Хочешь вернуться к отцу?» – «О да!» – отвечает юноша. Цепи спадают, стены испаряются, и пробудившийся пленник обнаруживает себя стоящим рядом с отцом. Сцена освобождения подозрительно смахивает на известный библейский эпизод (Деян. 12: 6—17), только на месте ангела почему-то оказался тролль.
Герой исландского «Рассказа о Моударе с горы Моудара» – сын скессы и человека (ср. с сыном вампира и человека – дампиром), полюбивший девушку из деревни, женившийся на ней и переживший семейную драму – смерть жены и детей. Убитый горем, он возвращается в горную пещеру и там умирает, а знакомый священник отпевает его тело в церкви.
В средневековых сагах плод союза тролля и человека оценивается иначе. Среди «всякой нежити», которую истреблял воспевающий свои подвиги Халльмунд, упоминаются «ублюдки троллей», то есть гибрид троллей и людей (Сага о Греттире, 62).
Крестьянин из Северной Ютландии (Дания) решает ни много ни мало крестить тролля. Он сажает его в телегу и везет в храм. По дороге туда голос невидимки вопрошает тролля, куда тот собрался. «В долгий путь! – говорит оглашенный. – Чтобы окунуться в небольшой водоем и стать лучшим человеком». Лучшим! То есть человеком он уже является.
Конечно, подобные промахи для фольклора нетипичны, да и добрые тролли там не преобладают. Очеловечиванием троллей занималась в основном скандинавская литература.
В сказке «Волшебный холм» (1845) Андерсен доводит до логического завершения предания датчан о существовании у троллей собственного хозяйства. Живущая в холме семья троллей – заурядные датские буржуа. Перед прибытием гостей отец семейства, названный лесным царем, озабочен чисткой своей короны, его дочери волнуются в ожидании женихов, а старая лесная дева, служащая экономкой, занимается рассылкой приглашений. В дом датских троллей пожаловали «на попутном корабле» норвежские из самого Довре (с нагорья Доврефьель): старый тролль, «прямой и веселый», и два его сына-переростка, грубые и неотесанные. Их образы были восприняты критиками как пародия на выходцев из Норвегии, раздражавших утонченного и образованного жителя Копенгагена. Предполагали даже, что под видом приезжих троллей выведены знакомый Андерсену норвежец Маттиас Боей и его сыновья, осевшие в столице Дании.
Бытовую и сатирическую сказку Андерсен умело разбавляет фольклорными деталями. Лесной холм приподнимается на четырех столбах для проветривания – такова особенность всех холмов датских троллей. Экономка одета для бала, и спина у нее голая, но в бальном платье угадывается куртка троллихи из саг, длинная спереди и короткая сзади. Младшая дочь лесного царя кладет в рот белую щепочку и делается невидимой, однако гостям не по нраву ее трюк – в Норвегии не живут тролли-невидимки. Хозяева внимательно следят за временем: «Петух прокричал, – сказала старая лесная дева, которая была за хозяйку. – Пора закрывать ставни, а то мы тут сгорим от солнца». К этому добавляются несколько черточек, характерных скорее для обитателей могил, чем для троллей. Одна из дочерей хозяина собирается шить себе саван, а другая умеет «ходить рядом сама с собою, будто была собственной тенью», ибо тролли не отбрасывают тени! Эта вампирская черта для меня явилась сюрпризом, как и утверждение, что все тролли – левши.
В «Снежной королеве» Андерсен прямо называет тролля дьяволом: «Жил-был тролль, злой-презлой – это был сам дьявол», – но такое сравнение нас уже не удивляет.
Топелиус в сказке «Как тролли на свой лад Рождество справляли» делает маленький шажок к психологическому переосмыслению фольклорных чудес. Его «крошечные, морщинистые и очень шустрые» тролли неспроста чураются яркого света, в том числе солнечного. Им неприятно, когда кто-нибудь видит их такими, какие они есть! Еще чуть-чуть, и тролли начнут стыдиться своего уродства – морального, не физического – и захотят стать людьми. Жизни капризных детей, угодивших к троллям, естественно, ничто не угрожает. Вместо чудесных подарков, которыми они пренебрегли дома, им вручают – о, ужас! – льдинки, драконью кровь и кожуру навозных жуков. Но и этот рождественский кошмар будет устранен в сказках XX столетия.
Довольно мрачно, не в манере салонных фантазий, зато близко к оригиналу трактуют образы троллей норвежцы Ибсен в поэме «Пер Гюнт» и Юнас Ли. Ибсен фольклором не увлекался, но, работая над поэмой о народном герое, не поленился съездить в долину Гудбранд и окрестные горы, где записал четыре предания.
Норвежские тролли в поэме ненавидят людей, едят их («А может, сгодится он на бульон?») и не стремятся иметь с ними каких-либо дел, довольствуясь собственными обычаями, не зная, что творится за пределами их края, не выходя на солнечный свет. В образ Пера Гюнта мы углубляться не будем – он не имеет касательства к нашей теме. С героем народной сказки он схож только ловкостью и смекалкой. Троллей он не истребляет и испытывает к ним тайное влечение, словно искушаемый бесами.
Важно отметить, что у Ибсена не тролли подражают людям, а человек соглашается подражать троллям – сбрасывает одежду, кушает коровьи лепешки, пьет бычий понос, прицепляет хвост – и отказывается жить с ними, лишь убоявшись потерять самого себя (то, что произошло с исландцами, унесенными в горы).
Интересна авторская трактовка волшебного зрения тролля. После глазной операции Пер Гюнт будет видеть прекрасное вместо безобразного, то есть приобретет мировоззрение истинного тролля. Не для того мечтали заполучить глаз тролля сверстники Киттельсена! В их понимании он не искажал реальность, а приумножал ее красоту.
Доврский дед (или старец), судя по всему, придуман Ибсеном. У норвежских троллей нет ярко выраженного лидера или короля. А Великая Кривая (Великий Кривой) взята из народной сказки – диалог с ней Пера почти дословно повторяет перебранку его тезки с чудовищем, оккупировавшим пастушескую хижину. Кривая обволакивает путами пострадавшего в схватке с троллями Пера и созывает для расправы над ним крылатых демонов. Иллюстрировавший поэму Киттельсен изобразил Кривую в форме тумана или инеистого великана, у которого нет твердого тела. Кривая тоже тролль, и, как и Кривой из сказки, она связана генетически с Мировым змеем. Слово boygen, которым она поименована, имеет буквальное значение «опоясывать».
В сказке Юнаса Ли «Лес» тролль оборачивается то деревом, то мхом, то пещерой, то болотом. Он символизирует сам древний лес – величественный, неземной по своей красоте, влекущий к себе человека, но опасный для него и для обитающих там животных. В лес вторгается цивилизация. Согнанные королем солдаты расчищают поляны, расширяют дороги, чтобы стало удобнее и просторнее, и взору открылась небесная синева. Лишенный тишины, покоя и одиночества тролль уходит, сопя и хрюкая. Вместе с ним исчезает то, что было его телом: «…тролль медленно, упорно и неуклюже тащил за собой сучья и корни длиной в несколько миль, срывая их с земли; ведь это были его пальцы, его руки и ноги. Бесчисленные лесные озера и гнилые болотца, подернутые тиной, – глаза тролля – стали чистыми, наполнились проточной водой. А расселины и трещины в голых скалах – его пасти, и пещеры, и коварные трясины по берегам рек и на болотах, и запутанные лесные тропки и дорожки исчезли». В лесу воцаряются человеческие порядки, а звери и птицы, поначалу радовавшиеся уходу тролля, сами начинают покидать лес, убегая от скуки и «вечного мира».
Позиция Ли не нашла поддержки у передовых скандинавских писателей, целенаправленно сближавших тролля и человека. Если в тролле и сохранялось что-либо от прежнего монстра, оно выражало человеческие пороки вроде эгоизма и самовлюбленности. В таких случаях вспоминали о словах Доврского деда: «Тролль, будь доволен (упивайся) самим собой!» – противопоставленных девизу людей: «Будь самим собой!»
Лагерлёф в своей книге о путешествии Нильса пересказывает провинциальную легенду о троллихе Исеттерс-Кайса, чей образ восходит к эддическому великану Хресвельгу. О сидящем на краю неба великане-орле известно только, что он насылает ветер и пожирает трупы. Исеттерс-Кайса летает как птица, обожает ветреную погоду, но мертвых не ест, а помогает живым. Она не любит тех, кто сварлив, скуп и черств, и берет под свою защиту «честных людей и бедных маленьких детишек». Однажды троллиха уселась на крышу церкви и погасила охватившее ее пламя (вспоминаем пожароопасного Сурта). Какая благодатная перемена! Правда, Исеттерс-Кайса временами проказничает, но что это за проказы? Когда налетает крепкий ветерок, она пляшет и кружится по равнине. Может, в пылу танца она раздавила пару-тройку телег с крестьянами? Ничего подобного! Она только подняла тучу пыли, так что крестьяне, отчихавшись, с улыбкой качали головой: «Хоть и проказница, хоть и насмешница, а все же добрая она, эта Исеттерс-Кайса!»
Заповедь «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф. 7: 12) христианка Лагерлёф ничтоже сумняшеся прилагает к отношениям между людьми и троллями. Мать-героиня из сказки «Подменыш», получившая тролленка взамен украденного сына, возмущена инструкциями деревенских старожилок по обращению с ним. Она не бьет его до крови толстой палкой, не пичкает хлебом с маслом, а снабжает крысами, лягушками, мышами и пауками. Она вытаскивает подменыша из горной пропасти и из горящего дома, куда его швырнул муж, вконец изведенный юродством жены. И поведение матери оказывается единственно верным! Вернувшийся из плена мальчик рассказывает, как мучила его троллиха, когда родители плохо обращались с подменышем, и какие ласки она дарила ему в ответ на заботы его матери о тролленке.
Заметим, что тролленок не кажется симпатичным – ротик в свиной пятачок, две жесткие щетки на месте бровей, коричневая кожа, – и героиня едва сдерживает отвращение, кидая ему крысу. Но недалек тот час, когда тролли, облагороженные жалостью и терпимостью людей, превратятся в милашек.
В сказке Нюблум «Подменыши» дочь троллей, угодившая в королевский дворец, вырастает красивой девушкой, великолепно сложенной, с кожей цвета неспелого лимона, иссиня-черными волосами и большими черными глазами. Ее портят лишь высокомерие, жестокость, буйный нрав – те пороки, что символизируют тролли. Она издевается над приемными родителями, хамит старшим, бьет по щекам служанок, колет булавками камеристок, целыми днями валяется в постели или, оседлав коня, мчится стрелой по лесу. При этом ее сородичи, живущие в пещерах, выглядят традиционно уродливо: королева троллей походит на жабу, король хвостат, скрючен и высушен, как старое дерево, придворные мохнаты, как медведи, крупноголовы и зубасты, а некоторые прозрачны, как зеленое стекло, и даже безголовы! Наследный принц, ухаживающий за дочерью людей Бьянкой Марией, хлопает огромными ушами и скалит зубы в отвратительной усмешке.
Можно допустить, что на внешности дочери троллей благотворно отразилось дворцовое окружение, не повлиявшее, впрочем, на ее характер. Но тогда и дочь людей должна была измениться! А Бьянка Мария прекрасна и лицом, и нравом. В фольклоре же все иначе – там человек меняется, живя у троллей, а тролль в крестьянском доме остается таким же уродцем. Нюблум, по-видимому, не тревожила эта неувязка. Ей было важно подчеркнуть, что троллю некомфортно среди людей, а человеку – среди троллей, в привычной же обстановке каждый из них по-своему хорош. Поэтому героини возвращаются в свой мир, и сказка завершается двумя свадьбами.
В сказке Смедберга «Мальчик, который ничего не боялся» тролль сохраняет реноме самого злобного лесного чудища. Но, признаться, мне эта сказка кажется замысловатой пародией вроде «Рассказа о хорошем мальчике» Марка Твена. Ее герой Ниссе разговаривает так, что плеваться хочется. Вот образцы его речи: «Ой, как мне вас жаль, матушка!» (при виде жуткой волосатой колдуньи, запутавшейся в ветвях дерева); «Ой, бедненький песик, где же ты поранился?» (при встрече с кровожадным псом, скачущим на трех лапах). Колдунья и пес, не читавшие книжек, рекомендованных для воскресных школ, не успели опомниться от изумления, как уже принимали от Ниссе помощь и оказывали ему свою.
Тролль же сразу решил сварить вежливого мальчика. А что ему оставалось делать после таких реплик: «Добренький, любезный тролль… не сможешь ты так дурно обойтись с маленьким мальчиком, который тебе ничего плохого не сделал»? Бесчувственное чудовище не принимало участия в дружеском саммите под председательством Лагерлёф. Оно кликнуло на помощь свою жену. Сначала троллиха пожалела ребенка, но когда тот обратился к ней: «Какая вы добрая, матушка! Хорошо, что вы печетесь о своем старике», – мигом кинулась разжигать огонь под котелком. Ниссе, наконец, догадался, что перед ним отсталые тролли, и воззвал к просвещенным медведю, колдунье и псу, научившим стариков уму-разуму.
Без зазрения совести отпускал комплименты старому троллю мальчик Улле из сказки Валленберг «Подарок тролля». Он хотел обманом заставить чудовище принять какой-нибудь подарок. Взяв от человека подарок, тролль не посмеет причинить ему вред (такой вывод и впрямь напрашивается из некоторых побасенок). Разомлевшего от похвалы тролля мальчик добил фразой о его сходстве с «самым обыкновенным человеком». Тролль захохотал, широко раскрыв пасть, а Улле прицельным броском отправил ему в глотку ломтик хлеба. Это и был подарок. Если бы на месте Улле находился Аскеладден, хлеб застрял бы в глотке, и с троллем было бы покончено[15]. Но жертва Улле, посинев, долго откашливалась и все-таки проглотила кусок. Подарок быстро подействовал. Поразмыслив, тролль заявил: «Коли я смахиваю на человека, то, верно, и вести себя должен по-человечески» – и принялся за добрые дела. В финале Валленберг справедливо замечает: «Ни один человек на свете прежде в это не поверил бы».
Э. Бесков в сказке «Как троллиха стирала королю белье» затрагивает тему страданий троллей. Повторяется ситуация из сказки Ли – вновь люди нарушают покой троллей, вторгаются в их мир, сверля гору, где они живут. Глава семьи лопается от ярости, разлетевшись на мелкие кусочки, но его вдова и сын никуда не исчезают. Троллиху одолевает «желание жить так же, как люди», и она преспокойно идет наниматься на работу прачкой. В лесном доме троллей поселяется девушка Инга, юный тролль влюбляется в нее и жестоко страдает: «Неужто она захочет взять в мужья такого, как я? Погляди только на мои черные космы, широкую морду да большие, покрытые шерстью лапы!» Увы, внешность подводит тролля – его собрат-вампир давно превратился в респектабельного господина. Девушка отвергает любовь уродца, и он с матерью подается в дремучие леса. Вспоминая о троллях, Инга искренне желает им добра: «Пусть себе безбедно живут и поживают вместе с другими троллями».
Троллям вовсе не нужно сторониться благ цивилизации, которые несут им люди. Героя написанной Сирусом «Сказки о четырех больших троллях и маленьком Вилле-пастухе» сами же тролли приглашают для организации подсобного хозяйства и обустройства общества на справедливых началах. Вилл-пастух заставляет бестолковых троллей рыть протоку к морю, ликвидируя угрозу наводнения, вспахивает огнезащитную полосу вокруг горящего леса, утепляет горные жилища, затыкая щели овечьей шерстью, и выставляет на всеобщее посмешище двух драчунов. Утратив уважение сограждан, опозоренные драчуны пускаются наутек. Пастух становится правителем «высоких гор и дремучих лесов», как до него король из сказки Ли. На страну троллей нисходит «вечный мир», но теперь он никого не раздражает.
Шведские, датские, финские писатели шли в авангарде движения за просвещение троллей, и лишь норвежцы отставали от них до поры до времени. Любопытно сравнить волшебные, немножко жутковатые рисунки Киттельсена с работами его молодого современника шведа Йона Бауэра (1882–1918). Киттельсен еще во власти романтизма XIX столетия. Он и сам верит в троллей и возмущается теми из своих коллег, кто ни разу их не видел, но все-таки берется рисовать. Не менее талантливый Бауэр – дитя наступившей эпохи с ее насмешливым скептицизмом. Его иллюстрации, как и сказки, для которых они создавались, призваны умилять и смешить. Тролли и прочие чудовища на рисунках Бауэра по-крестьянски простоваты и неуклюжи. «С такими троллями жить даже веселее как-то! – восклицает Мяэотс. – И уж точно не соскучишься». Почему же в лесу из сказки Ли наступила скука с уходом страшного древнего тролля?
Нет смысла описывать в подробностях дальнейшую эволюцию троллей. Ее результат перед глазами: в детской литературе тролли остались сверхъестественными созданиями, но настолько милыми, что не вызывают абсолютно никакого страха. Они привлекают, во-первых, своей добротой и прекраснодушием, во-вторых, своей будничностью, вплоть до того, что в посвященных им энциклопедиях обсуждаются рецепты приготовления их любимых блюд. Они человечны, а волшебство в сказках о них – не более чем условность. Внешний вид троллей описан так, чтобы не вызвать отрицательных эмоций и приучить маленького читателя относиться с терпимостью и симпатией к не похожим на него живым существам.
В книгах Янссон тролли выглядят очаровательными бегемотиками, имеют длинные уши, толстые короткие ножки и крошечный хвостик. Подобно людям они ведут свое хозяйство и вообще на редкость домовиты, подобно зверям они впадают в зимнюю спячку. А вот от чудовищ в них не осталось и следа – они даже не умеют колдовать, то есть троллями называться не могут и, наверное, поэтому носят имя муми-тролли.
Писатели минувшего века, выводившие под старым именем новый персонаж, сталкивали его лицом к лицу с оригиналом. Так поступила, в частности, Энн Райс, чьи цивилизованные вампиры познакомились однажды с мерзкими выходцами из Восточной Европы. Тот же прием использовала Янссон в повести «Волшебная зима», где Муми-тролль встречается со своим предком – настоящим троллем.
Только в отличие от Райс, не поскупившейся на фольклорные детали, Янссон писала для современных детей (точнее – для их родителей), и ее тролль настоящим не получился. «Маленькое, серое, с длинной шерстью и большой мордочкой» существо, выскочившее из шкафа в купальне, не жило тысячу лет назад. Оно возникло на этапе перерождения дикого монстра в домашнего озорника, раскачивающегося на люстре, переставляющего мебель и устроившего в печке уютное гнездышко. «Мама всегда говорила, что наши предки жили за печкой», – припоминает Муми-тролль, и мы понимаем, что его предок – такой же выдуманный автором персонаж, как и он сам.
Неудачами йотунов и турсов, сватающихся к дочерям богов, и вкусами самих богов, неравнодушных к дочерям великанов, вероятно, объясняется странная особенность троллей, до сего момента нами не затронутая. Тролль мужеского пола, чья безобразность не всегда колет глаз, крадет принцесс и заманивает юных крестьянок, но его страсть остается без ответа, если только он не является заколдованным принцем. Герой убивает похитителя и женится на принцессе, или сами девушки обводят тролля вокруг пальца. Но троллиха, несмотря на свое вопиющее уродство (этим она отличается от эддической любовницы бога), сходится с мужчиной и рожает от него детей. Та же ситуация складывается в литературных произведениях: Бьянка Мария и Инга отвергают ухаживания троллей-юношей, а Пер Гюнт брюхатит дочь Доврского деда и чуть было не женится на ней.
Любвеобильность великанш, скесс и троллих давно стала притчей во языцех. Мы помним о сладострастии Хардгрепы, Грид, Гейт и Гнипы, об их непристойных одеяниях. Герой исландской «Сказки о Гриме из Западных Фьордов», убив великана и расправившись с призраком убитого, живет в хижине с его дочерью. Она безропотно подчиняется Гриму, лишь слегка попрекая его за смерть отца, и удовлетворяет все желания любовника. В один прекрасный день Грим ее покидает, уплыв на корабле, причалившем к берегу. Скесса Краука из одноименной сказки отлавливает мужчин и содержит их в пещере, пока те не сбегают от ее домогательств.
В шведских и датских легендах, далеко ушедших по пути очеловечивания троллей, мужчина встречает в горах великанш и троллих, чья внешность не описана, но, судя по его готовности взять их в жены, они красивее своих исландских и норвежских товарок. Стен из Фогелькарра (Швеция) заворачивает в плащ сидящую на камне обнаженную деву и уносит в деревню, предварительно заключив с ее горным отцом брачный договор.
Другой шведский крестьянин, получив богатое приданое за дочерью великана, часто бьет и бранит ее. Супруга кротко переносит побои и старается во всем угождать мужу. Как-то раз, помогая ему, она сваливает с ног лошадь и ломает подкову. Но вместо упреков с уст мужа слетает невразумительный лепет. Отныне он выказывает любовь к жене и периодически вздрагивает в ее присутствии. Покорность ее объяснялась просто: наивная великанша, впервые побывав в церкви, приняла близко к сердцу слова пастора о жене, убоявшейся мужа.
Неизвестно, зачем троллям-невидимкам понадобилась сварливая жена Бондеветте. Тролль из другой датской былички подложил вместо похищенной жены человека не деревянный манекен, а живую троллиху. При этом – внимание! – троллиха как две капли воды была похожа на жену. Поэтому никакие фокусы с разоблачением подменышей здесь не помогли бы. Обман удалось раскрыть благодаря случаю. Работавший по соседству кузнец увидел тролля, гнавшего по дороге беременную женщину, отбил ее и привел к себе в кузницу, где вскоре та родила двух сыновей-близнецов. Кузнец поспешил с радостной новостью к соседу и застал его в объятиях троллихи. Он не стал церемониться и зарубил двойника топором на глазах у мужа. Подвиг кузнеца был оценен по достоинству. Муж принял назад спасенную жену с детьми, не задавал лишних вопросов и вообще редко с тех пор разговаривал, но часто пел от счастья.
Тема двойника обыгрывается в ряде исландских сказок, самой яркой из которых является «Скесса в каменной лодке» (АТ 463, «Две королевы»). Подмену осуществляет сама скесса (Арнасон называет ее tröllkona – «женщина-тролль»), причем в необычной обстановке. Известный скандинавский герой Сигурд уезжает за море, где женится на дочери заморского короля. Узнав о смерти отца, он возвращается домой с женой и новорожденным сыном. Во время морского плавания на него нападает дремота, он уходит поспать, а жена с сыном остаются на палубе. Внезапно к кораблю пристает каменная лодка, управляемая уродливой скессой. Вскарабкавшись на борт, скесса гипнотизирует королеву, сажает ее в лодку и заклинаниями направляет в подземное царство к своему трехголовому брату.
Приняв обличье королевы, скесса встречает проснувшегося мужа руганью и попреками. Младенец горько плачет, а Сигурд дивится перемене в характере жены. Поселившись во дворце, скесса по ночам вызывает брата, чтобы нормально поесть. В полу ее опочивальни открывается люк, из которого появляется женщина в белом – настоящая королева, прикованная цепью, уходящей под землю. Она вручает скессе блюдо с сырым мясом и успокаивает плачущего младенца. Королева дала обещание подземному троллю выйти за него замуж, если он позволит ей трижды увидеться с сыном. На третью ночь Сигурд, став свидетелем происходящего, вбегает в опочивальню и перерубает цепь. Висящий на ней тролль срывается вниз и разбивается насмерть, а скессу побивают камнями и разрывают ее тело на куски.
Чуть ниже мы займемся мотивом подмены, а пока скажем пару слов о лодке скессы. В принципе великанши и троллихи умеют плавать, даже будучи вооружены: «Вдруг они увидали, что женщина догоняет их вплавь, каждым взмахом рук с силой рассекая воду. Была она огромного роста и одета в платье из звериных шкур, и показалось им, что никогда еще не видели они такой безобразной женщины. В одной руке у нее была большая железная палка» (Сага об Одде Стреле). Откуда же взялась такая несообразность, как каменная лодка?
Каменные лодки изготовляют хийси из финских сказок – типичные великаны или тролли, бросающиеся кусками скал, строящие мосты и пугающиеся колокольного звона. В балладе «Юный Ромун» тролль управляет железной лодкой:
Подробнее об отношениях троллей с морем мы поговорим в главе «Морской тролль».
Героиня сказки «Хельга дочь старика» сама находит себе мужа по имени Херройд, живущего в лесном доме, и беременеет от него. В лесу объявляется троллиха, выдающая себя за жену Херройда, но Хельгу вовремя предупреждает об опасности ее умершая мать, явившаяся во сне. Девушка убегает от следующей за ней по пятам троллихи и прячется в землянке. Затем она преподносит золотое колечко сынишке карлика, и благодарный карлик приглашает ее в свой дом, где она разрешается от бремени. Тут бы карлику и отправиться к Херройду с топором в руках, но это не только повредило бы душевному здоровью мужа Хельги, но и нарушило бы сказочный сюжет. Муж должен сам разоблачить обманщицу. Троллиху подстерегают в укромном уголке, где она насыщается конским и человечьим мясом за компанию со своим трехголовым братом. Брата убивают, а сестра попадается в петлю и кончает с собой.
«Сказка о королевиче Хлинике и о Тоуре крестьянской дочке» состоит из двух частей. Сначала героиня выручает героя (ситуация, характерная для сказок о ведьмах – похитительницах детей) из плена великанши, планирующей жениться на нем. С помощью похищенных у великанши и ее сестры предметов Хлиник и Тоура разгоняют толпу спешащих на свадьбу великанов и благополучно возвращаются в королевский дворец.
И тут вступает в действие мотив подмены, правда, несколько видоизмененный. Та же (?) великанша не маскируется под Тоуру – иначе пришлось бы куда-нибудь девать героиню, а сказка и так длинная, – но приплывает на чудесном корабле под видом лучезарной девушки. Хлиник теряет голову и отказывается от Тоуры, а приезжая девица селится во дворце в ожидании свадьбы. Из дворца начинают пропадать люди. Тоура берет инициативу на себя и демонстрирует заблудшему Хлинику мнимую красавицу, тайком поедающую людей, которых отлавливает ее сидящий под полом братец. Хлиник готов ворваться с топ… с мечом в комнату, но Тоура велит ему потерпеть до завтрашнего пира. А уж на пиру герой отводит душу, заколов великаншу и расправившись с прибежавшим на шум братцем.
События в сказке «Королевский сын Асмунд и его сестра Сигни» развиваются по довольно путаному сценарию. Непредсказуемость – характерная черта исландских сказок, прошедших минимальную литературную обработку. Королева-мать умирает в отсутствие мужа, уехавшего в поход. Осиротевшие принц и принцесса, чьи имена вынесены в заглавие, уходят из дворца и селятся в двух гигантских дубах в лесу. Тем временем в их страну приплывает сын иноземного короля Хринг, прослышавший о красоте Сигни. Однако вместо принцессы он встречает замаскировавшуюся под нее великаншу.
Все готово к отплытию, а Асмунд и Сигни не высовывают носа из дубов. Как сюжету двигаться дальше? И вот великанша просит жениха обождать, идет в лес, вырывает с корнем дубы и волочет их на корабль в качестве приданого. На родине Хринга дубы сажают в землю. Вскоре жених устраивает невесте испытание, известное нам по сказкам типа «Имя помощника». Она должна сшить к свадьбе наряды из доставленной ей ткани. Великанша только и умеет, что глодать человеческие кости. Она зовет брата, тот выбирается из-под пола с ящиком, наполненным трупами, и они приступают к жуткой трапезе. Насытившись, великанша принимается скакать по комнате и топтать в ярости ткань. В дворцовых покоях ее истерика не слышна, но Асмунд в своем дубе выходит из спячки и будит сестру:
– О, Сигни, мало того что нас завезли неведомо куда, так еще и устроили кавардак! Иди разберись с ними, а то спать не дают, негодяи!
Сигни суждено исполнить роль Румпельштильцхена – чтобы успокоить великаншу, она шьет за нее наряды. На вопрос об имени великанша, заговорщицки подмигивая, отвечает «Сигни», и обескураженная девушка возвращается в дуб. Хринг благодарит невесту за выполненную в срок работу и уходит. На радостях великанша кличет брата-подпольщика и устраивает пиршество с песнями и плясками. Разбуженный Асмунд в гневе выпрыгивает из дуба и мчится во дворец. Схватив за шиворот Хринга, он волочет его в комнату великанши:
– Сколько можно терпеть это безобразие?!
– Какой ужас! Моя невеста – урод! – вопит Хринг, увидев веселящихся троллей. – Что теперь делать?
– Что делать? Поджечь дворец к троллевой матери со всеми троллями!
– А жить где?
– Уютное дупло в твоем распоряжении…
И Хринг поджигает дворец. Асмунд ведет поджигателя к дубу, где его приветствует зевающая Сигни. Ей представляют жениха, и она сонно кивает в знак согласия:
– Асмунд, а тебя на ком женят?
Асмунд озадачен. Хринг хлопает себя по лбу, бежит к горящему дворцу и вытаскивает из пламени свою сестру, которая и становится женой Асмунда.
Мелетинский, исследовавший эти исландские сказки и другие подобные им, в которых действует не троллиха, а ведьма, свел их к первобытному запрету на брак, нарушающий эндогамию. Часто король, отправляющий сватов на поиск невесты, не велит искать ее на острове, в лесу и т. п., то есть за пределами того круга, внутри которого разрешалось брать жен. Сваты же, заблудившись или поддавшись колдовским чарам, оказываются в запретной зоне, где и находят ведьму, которая маскируется под красавицу и притворяется доброй.
В трех вышеизложенных сказках и впрямь совершается морское путешествие. Но в двух из них правильная жена тоже прибывает из-за моря! И лишь в одном случае приплывшую на корабле деву можно трактовать как нарушительницу брачного закона. Однако в этой сказке подмены в строгом смысле слова нет.
Не совсем ясна роль несостоявшегося шурина, обитающего под полом. В сказке о каменной лодке тролль рассчитывает жениться сам, но в остальных сказках он лишь приносит сестре еду.
Место возникновения мотива подмененной невесты или жены в точности не определено. Через сборник «Тысячи и одной ночи» в Европу мог проникнуть сюжет «любви по изображению», когда герой, не зная героиню лично, влюбляется в портрет, а злодейка (мачеха, ведьма), напугав, убив или околдовав девушку, маскирует под нее себя или свою дочь.
В эпосе «Большеногая Берта» (XIII в.) брабантца Адене ле Руа, опирающемся на утерянную «Книгу истории франков» (726–727), франкский король Пипин, влюбившись в портрет венгерской принцессы Берты, испрашивает ее руки у короля Венгрии. По пути во Францию завистливая нянька Маргиста уверяет Берту, что у франков принято от избытка чувств резать невест в первую брачную ночь. Берта славится исключительно красотой, поэтому, поверив сказанному, она скрывается от Пипина, и тот женится на дочери няньки Алисте, похожей на принцессу. Страшась разоблачения, Алиста на всякий случай хочет казнить Берту именем короля. Напуганная до смерти принцесса находит убежище в лесной хижине. И все-таки обман раскрывается. Внимательно изучив ноги Алисты, Пипин решает, что они уступают по величине ногам Берты, сделавшим ее знаменитой. Ему бы великаншу в жены – и все бы остались довольны! Но великанши нигде нет, поэтому воины находят и выволакивают из хижины отчаянно визжащую Берту. Когда она, наконец, успокаивается, в королевском замке играют свадьбу. Берте суждено стать матерью Карла Великого и бабушкой Роланда.
Рассказ о Берте был переработан Мадам д’Онуа («Принцесса Розетта») и Джамбаттистой Базиле, в чьей сказке «Дракон» всплывают мотивы беременности, доставки еды и брата-чудовища. Из-за интриг злой королевы девушку Порциеллу, беременную от короля, замуровывают в глухих стенах без пищи и питья. Это вернейший способ выпестовать привидение (исландскую женщину в белом), но привидения в Италии не водятся, и Порциеллу спасает от голодной смерти волшебная птичка, доставляющая ей продовольствие. Пленница рожает сына Миуччо и, пока он не подрос, пропихивает его в щель между досками. Сама она, несмотря на скудный рацион, пролезть туда не в силах. Миуччо живет и здравствует во дворце в ранге пажа своего отца, а королева строит ему козни. Не добившись успеха, она посылает юношу на верную смерть в логово своего единоутробного брата – дракона. Гибель дракона от руки Миуччо влечет за собой и смерть королевы, связанной с братом магическими узами. Узнав всю правду, король хватает топор и собственноручно взламывает стены темницы Порциеллы.
В мире сказок подмена невест и жен осуществляется в типах АТ 403, АТ 408, АТ 450. Первый тип знаком нам по сказке братьев Гримм «Три маленьких лесовика». Награжденная лесовиками падчерица становится женой короля и рожает ему сына. Ее мачеха и сводная сестра, прокравшись в спальню, выбрасывают спящую королеву через окно в реку. По сути, они повторяют махинацию троллей, выволакивающих из дома жену Бондеветте. Уродливая сестра влезает в кровать и притворяется больной. Две ночи подряд во дворец приплывает уточка, оборачивается королевой и кормит младенца. На третью ночь призрак встречается с королем и просит его трижды взмахнуть мечом «надо мною, когда я буду стоять на пороге». Взмахи меча развеивают чары, а мачеху с дочкой сажают в бочку и скатывают с горы в воду. В качестве первоисточника братья Гримм сослались на старинную датскую балладу «Мать в гробу».
У них есть другая сказка этого типа «Белая и черная невесты», включающая очень интересную подробность. Как обычно, добрую падчерицу награждают красотой, а злую сводную сестру – чернотой и дурнотой. В королевский замок прекрасную невесту везут в закрытой карете, а ее брат, сидящий на козлах, кричит ей: «Прикрой лицо, сестренка! Дождем не омочи и ветром не обвей, красавицей явись к королю!» Присутствующая в карете мачеха-ведьма насылает на падчерицу глухоту. Когда девушка высовывается в окошко, чтобы расслышать наказ брата, мачеха толкает ее, и она падает в глубокую реку. Далее повторяется история с уточкой.
В первоначальной версии этой сказки злой умысел отсутствует. Наделенная чудесными дарами невеста должна закрывать лицо вуалью, чтобы его никогда не касался воздух. Король присылает за ней специальную карету, но на полпути стекло кареты ударяется о сук и разбивается, солнечные лучи (!) падают на снявшую вуаль девушку, она превращается в золотую утку и улетает. Сопровождавшей ее тетке приходит в голову идея заменить красавицу собственной дочерью. Конечно, тетка оказалась там случайно, что подтверждают записи самих авторов: «Своеобразно то, что полученная в дар красота должна быть защищена от наружного воздуха и солнечных лучей. По дороге ведьма разбивает окно кареты, врываются воздух, солнце, и девушка превращается в золотую утку».
Защита дарованной красоты от солнца действительно не поддается объяснению. Но не защита невесты. Дикарям известен обычай укрывательства девиц от солнечных лучей перед началом первых менструаций, который был принят, по версии некоторых историков, и в древней Европе. Однако в сказках он нашел отражение скорее в мотиве заточения героинь (прежде всего царских дочерей), чем в мотиве исчезновения невесты и ее дальнейшей замены. Укрывание красоты от солнца и воздуха Я. Гримм связывал также с мифами о троллях, окаменевающих под лучами солнца, а затем в согласии с принципами мифологической школы выстраивал цепочку от камней к небесным знамениям, а от небес – к птицам.
Нужна ли эта цепочка? Не потому ли будущая королева прячется от солнца, что прежде на ее месте находилось существо, испытывающее вред от солнечных лучей (та же троллиха)? Не свидетельствует ли о возможности полового контакта мужчины с таким существом наличие урода, подменяющего красавицу?
Вот пример. Рукопись XIII в. повествует о мифической возлюбленной Карла Великого, которую он скрывал в Ахене: «Она отличалась таким свойством, что когда Карл приходил к ней – оживала, а когда покидал ее – умирала. И вот как-то раз он приехал к ней и заключил ее в свои объятия, но вдруг ей в рот попал луч солнца… с тех пор она умерла и никогда больше не оживала снова». Но как нарочно, в исландских сказках о женах-великаншах нет и намека на их зависимость от солнца и света!
Птица кажется мне незначащим добавлением. В русской сказке «Белая уточка» (тип 403) ведьма околдовывает княгиню, а та, став уточкой, рожает обыкновенных ребятишек. Ведьма, если помните, имеет связь с птицами, и, возможно, уточка попала в сказку из-за умения ведьмы обращать людей в животных. Скажем, в типе 450, прославленном сказкой братьев Гримм «Братец и сестрица», брат королевы – козлик. Мачеха-ведьма и ее дочка запирают королеву в ванной и разводят адский огонь. По ночам королева возвращается, ухаживает за своим ребенком и гладит козлика. Когда же подмена обнаруживается и ведьму сжигают, а ее дочку отдают диким зверям, чары с козлика спадают, и он становится юношей. В типе же 408, образовавшемся из сказки Базиле «Три лимона» (итальянская сказка «Три апельсина»), невесту королевича заменяет хромоногая и кривая на один глаз служанка. Она не умеет колдовать, поэтому красивая девушка сама оборачивается фруктом и сама из него появляется.
Но может, значение имеет не небо, а водоем, куда падают героини немецких и русских сказок? Важна не способность уточки летать, а ее способность плавать? Что ж, в таком случае водоплавающая птица непременно присутствовала бы в скандинавских сказках, в большей части которых невеста или жена плывут на корабле. Однако птиц там нет. Нет уточки и в «Сестрице Аленушке и братце Иванушке» (тип 450), где жена купца просто лежит под водой с камнем на шее, брошенная туда ведьмой.
В норвежской сказке «Невеста-коряга» (тип 403) плывущая на встречу с королем падчерица страдает от глухоты, а злая мачеха и уродливая сестра («с пятиаршинным носом, трехаршинным подбородком и скрюченной сосенкой, похожей на корягу, на голове») нагло этим пользуются. «Сам король спешит к тебе навстречу!» – возвещает брат героини. «Что он говорит?» – беспокоится красавица. «Он говорит, чтобы ты бросилась в море», – отвечает мачеха. И девушка бросается в море, доказывая, что глухота – не единственный ее недостаток. Призрак утопленницы трижды приходит во дворец, король ранит его ножом в мизинец, и вытекшая кровь возвращает героине человеческую природу.
Скандинавские сказки о подставной жене и невесте со временем мало изменились. В литературной сказке Стенстрёма «Мальчик, тролли и приключение» тролли выкрадывают принцессу, а во дворце тем временем заправляет королева-троллиха со своей родной дочкой, готовящейся унаследовать трон.
К сожалению, мы не можем выделить в этих сказках первичный персонаж. Ведьма, несмотря на свою архаичность, явно пребывает на чужом месте. Не в натуре мертвой старухи выходить замуж за короля или женить его на своей дочери. Но колдовство имеет определенное значение – оно помогает устранить красавицу (при этом используются различные средства, а не только превращение в птицу), сделаться похожей на нее, да и манипуляции обманутых мужей с мечами и ножами введены в сказку неспроста (не отсюда ли взялся злосчастный топор кузнеца?).
Мачеха не годится на роль женщины из чужого племени, поскольку невеста, над которой она измывается, тоже пришлая. Остается колдующая троллиха с ее пресловутым сладострастием. Но почему нет подобного ей образа в других европейских сказках о подменах? Не разгадана манера поведения братца-людоеда, неизменно вылезающего из-под земли. Открывающиеся в полу люки и двери встретятся нам во второй части книги.
Нижеследующая норвежская сказка типа АТ 302 («Великан без сердца» или «Смерть Кощея») не претендует на звание «страшилки», но она может помочь нам в исследовании образа тролля (великана).
В сказке «Великан, далеко припрятавший свое сердце» задача Аскеладдена – спасти шестерых принцев и принцесс, обращенных великаном в камень (случайная деталь). По пути в его замок герой оказывает помощь ворону, лососю, волку, причем голодному хищнику он скармливает свою лошадь. Волк рассказывает ему о принцессе, живущей в замке, – она должна вызнать, где великан прячет свое сердце. Дважды великан морочит голову девушке, но ему недостает ума (или мешает чувство) догадаться о ее коварстве. «Далеко-далеко посреди моря есть остров, – признается великан на третий раз, – на острове стоит церковь, а в церкви есть колодец, в том колодце плавает утка, внутри утки лежит яйцо, и вот в том-то яйце и спрятано мое сердце». Волк отвозит Аскеладдена к морю и доплывает с ним на спине до острова. Ворон снимает ключ с церковной башни. Лосось достает яйцо из колодца, куда его обронила утка. Окончание сказки по-человечески жестоко: Аскеладден шантажирует великана, сжимая и разжимая сердце-яйцо, пока тот не соглашается расколдовать принцев и принцесс. После снятия чар герой давит яйцо, и великан умирает. Есть альтернативный исход – герой помещает сердце великана ему в грудь и велит больше не вынимать его. Магия, по обыкновению, сменяется психологией (бессердечность злодея).
Мотив хранения сердца (души, жизни) отдельно от тела достаточно хорошо изучен. Он не ограничен рамками одного сказочного типа, а встречается также в АТ 402 («Царевна-лягушка»), в АТ 552 («Животные-зятья»), в АТ 425A («Амур и Психея»), где жена ищет пропавшего мужа, и в АТ 400, где муж ищет похищенную или исчезнувшую жену (норвежская сказка «Замок Сория Мория»). Мы возьмем наобум несколько сказок разных типов, обратив внимание на личность злодея и на место хранения его жизненной силы.
Исландская сказка «Сигни и принц Хлини» до определенного момента копирует первую часть «Сказки о королевиче Хлинике и о Тоуре крестьянской дочке» за исключением того, что вместо великанши и ее сестры за украденным принцем ухаживают две старые колдуньи (вероятно, те же великанши). Посовещавшись с Сигни, принц не только выклянчивает у похотливых злодеек волшебный предмет (летающую кровать), но и узнает их тайну. Под старым дубом в лесу колдуньи стерегут «яйцо жизни». Кровать планирует с небес прямо на крону дуба, принц выстреливает в яйцо из лука и разбивает его на мелкие кусочки. В другой исландской сказке яйцо с душой великанши заключено в утробе черного быка из преисподней.
Ведьма из немецкой сказки говорит: «Моя жизнь не во мне, а далеко-далеко, в горе, где сокрыто озеро; в озере утка, в утке яйцо, в яйце свет горит – это и есть моя жизнь». В другой сказке из Германии людоед держит свою душу в ларце, стоящем на скале посреди Красного моря. Солдат добывает душу и играет ею в волейбол на глазах у ошеломленного людоеда, пока тот не валится замертво.
Старый колдун из леса прячет свое сердце в птице, а птицу в церкви, запертой железными дверями и обнесенной глубоким рвом. Живущая с ним девушка выведывает у «папочки» секрет и сообщает пришлому юноше. Юноша, схватив птицу и спрятавшись под кроватью, медленно убивает старика, а девушка утирает слезы: «Ах, папочка при смерти! Все-таки у него есть сердце!» Некоторые сказки звучат чересчур по-современному.
В шотландских сказках действует либо русалка, похищающая жену героя, либо великан, с чьей женой сговаривается герой. Жизнь (душа) скрывается в белом олене, вороне и выдре или баране, утке и яйце.
В ирландской сказке «Три дочери короля О’Хары» мужа принцессы околдовывает с матримониальной целью весьма любопытный персонаж – королева Страны Юности (Тир на Ног). Птица-помощница инструктирует принцессу: «Никто в Стране Юности не может убить королеву, кроме собственного мужа. В дупле падуба, что растет перед замком, живет баран, в баране утка, в утке находится яйцо, а в яйце ее сердце и жизнь. Никто в Стране Юности не может срубить этот падуб, кроме ее мужа». Узнав тайну королевы, муж взваливает на плечо топор, верного помощника борца с колдовством, и идет прямиком к падубу. Его законная супруга ждет там с заранее припасенными лисой и ястребом. Топор делает свое дело, а хищники – свое.
Остров Тир на Ног известен в кельтской мифологии как страна вечной молодости, в которой обитают прекрасные девы из племени сидов (древнеирландских эльфов). Воины, сошедшиеся с ними, чувствуют себя комфортно и не бродят с топором по острову в поисках подходящего дерева. Несчастья случаются с людьми позднее, когда они возвращаются в мир смертных, как, например, Оссиан, мигом превратившийся из молодого воина в старика. Сказка же сигнализирует об опасности, исходящей от королевы острова.
В другой ирландской сказке единственный способ убить великана – потереть о родимое пятно на его груди яйцо, которое находится в утке, сидящей в запечатанном ларце, спрятанном на дне морском.
В бретонской сказке великан – коллега Синей Бороды, национального героя Бретани, говорит своей седьмой жене: «Никто не в силах мне повредить, если он не раздавит на моей груди яйцо, что у голубя, который в животе зайца, сам же этот заяц в животе волка, а тот в животе моего брата, который живет за много тысяч лиг отсюда». В другой версии жизнь великана заключена в самшитовом дереве, растущем в саду замка, а следовательно, топор вновь пускается в ход.
В португальской сказке одна из трех сестер героя, унесенных животными-зятьями, попадает к чудовищу, выведывает, где оно хранит жизнь (шкатулка, голубь, яйцо), а два других зятя помогают герою добыть желаемое. В назидание всем чудовищам казнь вершится следующим образом: герой разбивает яйцо над головой мужа, покоящейся на коленях супруги-притворщицы.
Принцу из венгерской сказки мало уничтожить ведьму. Ему надо еще выбраться на волю из подземного царства, где она его держит. Поэтому в шкатулке, которую он добыл, убив кабана, зайца и голубя, обнаруживаются целых два чудесных жука. Черный жук содержит в себе могущество ведьмы. Принц сразу приканчивает его, а когда охающая ведьма укладывается в постель, прижимает к ногтю блестящего жука, ответственного за жизнь старухи. Та кричит и стонет, но указывает путь наверх, после чего умирает вместе с жуком.
Околдованный герой греческой сказки может умереть, если догорит пылающая в очаге головня. Его мать прячет тлеющую головню в сундук, а поссорившись с сыном, в минуту помутнения достает ее и сжигает – герой погибает в корчах. В двух других сказках жизнь волшебника (великана) зависит от трех голубей (трех певчих птиц) в брюхе дикого вепря.
Железный мних (монах) из словацкой сказки открывает свою тайну любимой им царевне: «На море каждые семь лет прилетает золотая утка, а в ней золотое яйцо. Кто съест это яйцо, тот получит мою силу и будет все знать!» Иногда яйцом нужно ударить мниха в лоб. В другом случае мниха замещает великан, чья сила в вербе, растущей посреди озера.
В сербской сказке девушка поначалу отсутствует. Дракон уволок двух братьев королевича. Тайну чудовища узнает прислуживающая по дому старушка: «Вся моя сила хранится в Тридевятом королевстве. В центре королевства есть круглое озеро, в озере лежит перламутровый дракон, в драконе – кабан, в кабане – голубь, в голубе – ласточка, а внутри ласточки вся моя сила и есть». В драконах и птицах легко запутаться, и королевичу приходится поднапрячься, чтобы не позабыть всех компонентов. В Тридевятое королевство он приходит, перламутрового дракона из озера извлекает, а обо всем остальном ему напоминает вовремя введенная в сказку королевская дочь. Она периодически подбегает к сражающемуся с драконом королевичу и целует его в лоб. В результате его посещают конструктивные идеи: подкинуть дракона к небу, чтобы он упал и разбился, натравить на кабана гончих, выпустить за голубем сокола. На последнем этапе героя ждет сюрприз, явно добавленный сюда позднее. Ласточка вступает с ним в диалог, просит не убивать ее и объясняет, как вызволить из плена братьев.
В польских сказках персонажем без сердца или души оказывается черт или змей, в болгарских – Червен вятър, душа (сердце) которого находится в яйце на дне морском. Наиболее устойчив персонаж русских сказок – Кощей Бессмертный.
Вот типичное описание местопребывания смерти Кощея: «Моя смерть далече: на море, на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, а в яйце – смерть моя». В некоторых вариантах упоминается еще и игла: «Нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережет». Это самый длинный путь к цели. Иногда овладевший яйцом царевич должен бросить его в лоб Кощею.
Кощей безнадежно влюблен в царевну, он доверяет ей свою тайну даже после того, как она дважды пыталась его убить – спалив в печке метлу и приказав Ивану-царевичу раздавить червя под корнями дуба. Чувствуя приближение смерти, Кощей упрекает вероломную героиню: «Разве не из любви рассказал я тебе, где скрывается моя смерть?» И это законченный злодей русского фольклора, воплощающий в себе хитрость, коварство, неблагодарность! По подсчетам Н. В. Новикова, существует только одна (!) сказка, в которой Кощей может с натяжкой претендовать на положительную роль.
В очень редких случаях место Кощея занимает другой персонаж, например обезумевшая царевна-лягушка (в малоизвестной версии сказки), которая, однако, не умирает, а излечивается после того, как съедает пышечку, испеченную на заветном яйце (аналог операции возвращения сердца в грудь великана). Или змей, принимающий на себя удар камешком, найденным в желтке яйца, которое было в утке, утка – в зайце, заяц – в камне, камень – на острове.
Каковы итоги краткого обзора европейских сказок? Мы имеем дело с пестрой компанией злодеев без сердца и души, среди которых много великанов. Их нет только на востоке Европы, поскольку они там не водятся. Конечно, мы не можем считать великана первичным персонажем. Мотив путешествующего сердца (души) усвоили все кому не лень, даже люди, чьи души покидают тело во время сна. Куда интереснее мотив сознательного хранения сердца (души) вдали от тела, не испытывающего неудобств и не утратившего жизненной энергии.
В связи с этим особое значение приобретают звенья цепи, ведущей к цели. Роль зверей сугубо механическая – они нужны для того, чтобы помощники героя могли себя проявить. Лишь птица служит отголоском древних ассоциаций с душой – она присутствует в каждой второй легенде на этот сюжет. Вода (остров, колодец, морское дно) и дерево по традиции обеспечивают связь между мирами. Ту же функцию выполняет церковь, выглядящая в сказке довольно курьезно. Посещаемое людьми здание расположено на малодоступном острове и заперто на сто замков. Ну а самый популярный элемент – яйцо, которое требуется порой разбить о грудь или голову злодея.
Займемся теперь неевропейскими вариантами сюжета, уходящего корнями в глубокую древность. Мы сразу же столкнемся с неожиданностью: жизнь бога или героя зависит не только от сердца, похищаемого и возвращаемого на место, но и от глаз! В хеттском мифе змей отнимает у бога грозы сердце и глаза. Бог не умирает, но украденное должно быть возвращено, поэтому он рождает сына-человека, который женится на дочери змея и выпрашивает у тестя сердце и глаза отца. С хеттским мифом перекликается сюжет ослепления египетского Гора Сетом и его последующее исцеление богиней Хатор. Во время проведения соответствующих обрядов в статую бога (Осириса в Египте, Будды в Древней Индии) вставляли глаза.
О краже глаз, служащих аллегорией души, мы рассуждали в главе о Песочном человеке («Страшные немецкие сказки»), где коснулись феномена второго зрения – новых глаз, даруемых человеку. Та же операция может осуществляться и с сердцем: «Как скоро Саул обратился, чтоб идти от Самуила, Бог дал ему иное сердце…» (1 Цар. 10: 9). Нам известно, какое значение имеют глаза для тролля и как их у него выкрадывают. И вот обнаруживается связь глаз и сердца. Можно ли после этого считать случайным появление в Скандинавии бессердечного великана? Имеет ли двойной смысл фраза о дереве, которое Кощей бережет «как свой глаз»?
Ряд древнегреческих мифов посвящен воскрешению Диониса-Загрея, чье сердце спасла Афина. Сердце человека взвешивается на весах во время суда Осириса (древнеегипетская «Книга мертвых»). Если оно оказывается легче пера (символ истины, олицетворение богини Маат), душа судимого считается оправданной. Если нет – сердце пожирает чудовищная собака Осириса. В шестом судилище китайского царства мертвых Диюй сердца грешников тоже вырезаются и кидаются собакам. Тема взвешивания сердца (души) пришлась ко двору в Европе. Она была переосмыслена в романском искусстве, а в сказке Гауфа «Холодное сердце», если помните, великан Михель хранит в стеклянной банке не свое сердце, а сердце человека, вставив в его грудь камень.
Последняя деталь наводит на размышления. Что находится в груди норвежского великана на месте извлеченного сердца? Сказка об этом умалчивает, но двух персонажей с неживым сердцем мы обязаны упомянуть. Это древнегреческий Танатос (Смерть), у которого «из железа душа и в груди беспощадной – истинно медное сердце»[16], и эддический великан Хрунгнир, имеющий «прославленное сердце – из твердого камня и с тремя острыми выступами» (Язык поэзии).
Мотив хранения сердца звучит в древнеегипетской «Повести о двух братьях», содержащей и воду, и дерево. Бата помещает свое сердце на вершине кедра и заявляет, что он умрет, когда срубят кедр, и оживет, когда сердце опустят в прохладную воду. Фараон, соблазнивший жену Баты, узнает от нее секрет обманутого мужа. Кедр срубают, и Бата умирает, но его старший брат Анупу находит сердце и кладет в миску с холодной водой. Оживший Бата выпивает воду, и сердце возвращается на законное место. Неожиданно получил подтверждение вариант с вкладыванием сердца обратно в грудь великана.
Первоначально демоны охотились за сердцем и глазами бога и человека, а в легендах подобной древнеегипетской их подменяли люди злые и коварные. Трудно сказать, когда именно произошла рокировка, и демон из охотника превратился в жертву.
Чародей из индийской легенды так объясняет свое бессмертие: «Далеко, в тысячах тысяч миль отсюда, есть страна, поросшая густыми лесами. В зарослях посередине круга, обсаженного пальмами, один на другом стоят шесть наполненных водой сосудов; под нижним сосудом есть небольшая клетка, а в ней зеленый попугайчик. Моя жизнь связана с жизнью этого попугайчика – если его убить, умру и я». Добраться до попугайчика крайне сложно из-за полчищ охраняющих его джиннов, но герою удается добыть птицу. Он поступает с ней так же, как будущий естествоиспытатель с мухой: отрывает поочередно крылья и лапы (у чародея отваливаются руки и ноги соответственно) и сворачивает голову.
В другой сказке душа людоеда спрятана в птице, сидящей в клетке на голове у большого толстого змея, опутавшего ветви дерева. Вокруг дерева бродят тигры и медведи, ползают скорпионы и змеи (очевиднейшая аллюзия на Мировое древо). В процессе поэтапного расчленения птицы людоед теряет жизненно важные части тела и умирает в страшных муках. Симпатическая магия в европейских сказках не прижилась – лишь в немногих из них герой сжимает птицу, а не яйцо, – зато чувство морального удовлетворения от мучений врага нашло массу аналогий.
В сиамском или камбоджийском предании рассказывается о сражении между Рамой и Тоссаканом, правителем Цейлона. Попадающие в Тоссакана стрелы не причиняют ему вреда, так как перед началом боя он извлек свой дух, поместил его в коробку и оставил ее на хранение в доме отшельника по имени Огненный Глаз. Один из союзников Рамы отправляется к отшельнику, выдает себя за Тоссакану, и отшельник, ввиду избытка огня испытывающий проблемы со зрением, вручает ему коробку.
Джинн из сказки «Тысячи и одной ночи» уверяет, что положил свою душу «в зоб воробья, а воробья запер в коробочку и положил эту коробочку в шкатулку, а шкатулку положил в семь ларцов, которые положил в глубь семи ящиков, а ящики положил в мраморный сундук и утопил его в этой стороне моря-океана, так как эта сторона далека от стран человеческих и никто из людей не может до нее добраться»[17]. Однако принц Сейф-аль-Мулук с помощью волшебного перстня достает сундук с морского дна и, приученный с детства к игре в матрешки, быстро извлекает воробья.
В монгольской сказке волшебник весьма необдуманно посылает свою душу под видом осы жалить героя в глаз. В татарских поэмах и сказках души богатырей скрыты в птицах, сидящих в золотом ларце, подвешенном за нить к небу, в белой траве, растущей в глубокой яме, в золотом мече и золотой стреле; душа ведьмы Убыр – в семиглавой змее в подошве ее башмака; жизнь демона – в двенадцатиглавом змее, засунутом в мешок. В разгар сражения у демона поехала крыша – он сам сообщил герою о змее в мешке, а потом с интересом наблюдал, как тот отрубает одну за другой двенадцать голов.
В малайской легенде ревнивая царица проведала о душе своей соперницы, заключенной в золотой рыбке. Она приказала отловить рыбку и подвергла девушку изощренным пыткам.
Царь из нигерийской сказки прячет свою душу в маленькой коричневой птичке, сидящей на высоком дереве у дворцовых ворот. В мифе баронга (Южная Африка) жизнь целого клана зависит от одной-единственной кошки. Кошка знает об этом и ведет себя вызывающе. Женщина из клана, назначенная за ней присматривать, уходит работать в поле, а кошка тем временем гадит на одежду ее мужа и сочиняет о нем похабные куплеты. Удивленному мужу, заглянувшему в дом, она презрительно демонстрирует язык. Жена и родственники не успели известить его о причудах любимицы семьи. Он трет глаза и бьется головой о стену, а кошка продолжает распевать куплеты. Тогда муж берет топор и расправляется с подлым демоном. В тот же миг жена отдает концы на полевых работах. Слухи о трагедии расползаются по деревне. Члены семьи бегут к дому кошки, поющей о муже, и, увидев ее разрубленное тело, как подкошенные валятся на пол. К вечеру в комнату набивается весь клан, а на следующее утро поседевший муж отвозит трупы в семейный некрополь.
Североамериканские индейцы квакиутль рассказывают о людоедке, чья жизнь была заключена в ветке болиголова, а индейцы навахо – о девушке, которую один мудрый койот научил превращаться в медведя. О физиологии медведей он поведать не успел – когтистая лапа ученицы застала его врасплох, – поэтому девушка-медведь, отправляясь на битву с врагами, припрятывала не только сердце, но и другие органы, включая селезенку, почему-то казавшуюся ей самой важной.
Мы вновь наблюдаем калейдоскоп персонажей, лишенных сердца (души), но при этом недостает посредников между героем и антигероем, из-за чего поведение антигероя кажется абсурдным – он как будто жаждет умереть. В европейских сказках за редким исключением злодей делится тайной, поддавшись женскому очарованию, но такой психологизм, конечно, не укоренен в древних мифах. Вода, дерево, птица популярны и за пределами Европы и Руси, а вот феномен яйца развития не получил.
Символика яйца противоречива, и на ее основе трудно объяснить интересующий нас сюжет. В космогонических мифах чрезвычайно развит мотив снесенного птицей или плавающего в воде яйца, которое дает жизнь, с одной стороны, вселенной, богам, героям, человеческому роду, с другой – змею, василиску, Смерти и прочим злобным тварям. Яйцо бывает золотым и имеет другие атрибуты, позволяющие уподобить его солнцу. Но символом солнца оно не является, ведь небесные светила тоже образуются благодаря яйцу. Иногда начало творения связано с тем, что яйцо разбивается, раскалывается, взрывается. Народные верования приписывают яйцу животворящую силу. Красные пасхальные яйца дарят плодородие и здоровье. Будучи подкинуты высоко в воздух, они обеспечивают полевым злакам быстрый рост. Пасхальным яйцом глядят по хребту лошади, а первое яйцо, снесенное черной курицей, оставляют в поле в качестве оберега от волков. Яйцо часто используется при пожарах.
Связь яйца с огнем всячески подчеркивали представители мифологической школы. В толковании сюжета о сердце (душе) они зашли так далеко, что приписали страсть к метафорам самому злодею! Их гипотеза опирается на простейшую схему: 1) что-то сокрыто где-то; 2) оно освобождается; 3) кто-то умирает. Понаблюдав вместе с Афанасьевым за природными катаклизмами, великан и Кощей стали выражаться загадками: сундук и камень – это туча, скрывающая до поры до времени «могучие силы грозы»; море и колодец – дождевые ключи; звери и птицы – грозовые облака различной формы; яйцо и камешек – солнце или молния. Разгадавший загадки громовержец шарахает молнией в лоб демону мрака, зимних туманов, стужи и вьюг, или что эффективнее – светит в него солнцем, обращая в камень (вот почему важен великан или тролль), а потом женится на богине летнего плодородия. Но приходит срок, и бессмертный демон возрождается. Сопоставляя яйцо с «громовой стрелой», А. А. Потебня вспоминает славянский обычай бросать яйца через избу для защиты от пожара и от удара молнии.
По гипотезе Дж. Фрэзера, собравшего львиную долю изложенных нами мифов и сказок, принцип отдельно хранящегося сердца (души) отражает веру дикаря в существование множества душ или жизненных центров. Душа человека может помещаться в животном (тотем) или предмете, который дикарь бережет, не уступая сказочному злодею в лукавстве и скрытности. В случае внешней опасности жизни дикаря ничто не угрожает, он спокоен, как богатый европеец, хранящий деньги в банке.
Но ведь в теле дикаря пребывает живое сердце, а не камень или пустота. Иначе он не мог бы жить! Спрятанное сердце является всего лишь дубликатом. Дикарь не погибнет, если животное убить, а предмет уничтожить, но лишится гарантии безопасности. Почему же тогда злодей гибнет? Не ошибся ли ученый, сопоставив человека с волшебным существом?
Без каких-либо доказательств Фрэзер называет естественной мысль о том, что предмет, заключающий в себе жизнь, одновременно несет смерть. Поэтому великана или Кощея убивают, ударив по голове яйцом или камешком. Символику самого предмета Фрэзер не затрагивает.
Б. А. Рыбаков, напротив, чересчур увлекается толкованием предметов и животных, игнорируя факт раздельного существования тела и сердца (души). В основу мироздания академик укладывает яйцо, а местонахождение смерти Кощея соотносит с моделью вселенной. В ней представлены все разделы мира: вода (океан), земля (остров), растения (дуб), звери (заяц), птицы (утка). Амбивалентность яйца оказывается кстати – она свидетельствует о дуалистической сущности мира и об извечной борьбе жизни и смерти, добра и зла, которую ученые так любят откапывать в сказках. Стоит начаться этой борьбе, и пребывание сердца вне тела можно сдавать в архив. Загудят фанфары, застучат барабаны, и человек в содружестве с «живыми силами природы» (помощники) пойдет совершать подвиги и угробит до той поры бессмертное зло.
Вслед за противоборством человечества со злом Рыбаков выявляет генетическую связь Кощея с древнегреческим Аидом (Плутоном), царем подземного мира мертвых. Мертвенность Кощея выводится ученым из этимологии «кощунов», исполняемых на поминках, и из способа расправы с его трупом, сжигаемым на костре с последующим разбрасыванием пепла (в таких сказках Кощей гибнет не от яйца, а от коня). Но, согласно Афанасьеву, фраза «кощуны творить» подразумевает не исполнение погребальных песнопений, а совершение действий, приличествующих колдунам и дьяволу.
Кощей родом с того света[18]. По данным Новикова, в большинстве восточнославянских сказок он предстает вовсе не худым стариком с длинной бородой, а эфемерным существом, которое летает, висит на одном волоске, горит и не сгорает в огне. Кощей, гибнущий от коня и сгорающий на погребальном костре, – несколько иная личность, имеющая отчасти исторические (степняк), отчасти ритуальные (трупосожжение) корни. К сюжету о сердце (душе) она касательства не имеет.
Несомненная заслуга Рыбакова состоит в раскрытии характера смерти Кощея от яйца: «Во всех случаях смерть Кощея предопределена какой-то высшей волшебной силой, а герой является промежуточным звеном». Вот и Аид, пленивший Персефону, вынужден отпускать ее весной и летом на землю не из-за своего поражения или гибели, а волею Зевса и по просьбе Деметры. Добавим сюда шумерский миф об Иштар (Инанне), спустившейся в преисподнюю, чтобы оспорить власть у здешней царицы Эрешкигаль, и с грехом пополам вырвавшейся оттуда благодаря хитроумному вмешательству богов.
Увы, промыслительный характер смерти Кощея академик не увязывает с пребыванием души вне тела. В результате возрастает роль царевны, наследницы Инанны и Персефоны, и сюжет о смерти Кощея вновь оборачивается сезонным циклом: омертвение растительного мира, вызванное уходом в подземный мир его богини, и прекращение сексуальной потребности у людей и животных[19]. При чем же тут сердце (душа) подземного владыки?
И в дальнейшем мотив разъединения тела и души, способ хранения души (принцип матрешки) и факт ее уничтожения рассматривались независимо друг от друга. С. Ю. Неклюдов обратил внимание на суть отделенной (внешней) души, парадоксально сочетающей в себе материальную природу (предметность) и способность к метаморфозам – разнообразие сменяемых обличий, многочисленность трансформаций и даже эффект невидимости. О невидимости свидетельствует поэтапное уменьшение «матрешек» вплоть до иглы, «наименее объемного» предмета. Недаром принцип матрешки применяется в мифах и легендах о пленении нематериальной субстанции – духа. Сначала его сажают в бутылку, бутылку кладут в бочку, бочку опускают в прорубь и т. д. Но в отличие от плененного духа спрятанная душа из сказки наделена материальной природой, а потому смертна – она убегает, прячется и, наконец, уничтожается[20]. Можно ли, однако, считать воду, дерево, церковь, обозначающие границу между мирами, всего лишь средствами для материализации или трансформации внешней души?
По мнению А. К. Байбурина, принцип матрешки служит для изображения смерти, а его наглядными иллюстрациями являются гроб, установленный в доме (склепе, мавзолее), и несколько вложенных друг в друга саркофагов в древнеегипетской традиции. Расчленение птицы и разбивание яйца маркирует вторжение инобытия в упорядоченное пространство живых.
В народе принято расчленять подозрительный труп и бить посуду в доме после похорон[21]. Со своей стороны укажу на обряд эвтаназии, в котором применялся каменный шарик (см. «Ужасы французской Бретани»). Камешком ударяли агонизирующего старика по лбу (или прикладывали камешек к голове), отправляя его в лучший мир. Таков и способ умерщвления бессердечного злодея[22]. Все эти трактовки лишний раз подчеркивают значение Смерти, рождающейся из яйца и имеющей медное сердце.
Сказки о великане, Кощее, ведьме и множестве других персонажей, претендующих на бессмертие, но оказывающихся смертными, не могут быть поняты вне представлений о живых мертвецах. Сердце (душа) злодея пребывает там, где ей и положено быть, – в другом мире, а телом владеет некий дух, похваляющийся собственной хитростью. Дух ничего не боится – кому под силу достичь того света и отыскать там душу? Путь туда символизирует цепочка из «матрешек», и герой ее преодолевает. Это типичное путешествие в царство мертвых, описанное в большинстве волшебных сказок. С внесением в сказку христианского элемента (тогда-то и появилась церковь) путешествие за сердцем (душой) грешника стало восприниматься как молитва к Богу. Возник мотив божественного промысла. Душа грешника не уничтожается (нельзя уничтожить душу) и не вселяется обратно в тело, как случалось прежде, но умирает «второй» смертью – в пасти чудовищных собак или в озере огненном (Откр. 20: 14), – после чего посторонний дух покидает мертвое тело.
Первоначально миф о путешествующей душе отражал экстатическую практику колдунов и шаманов, которым грозила опасность со стороны демонов (похищение сердца и глаз) и со стороны других колдунов. Поэтому герой с отсутствующим сердцем вызывал симпатию. В дальнейшем путешествие между мирами было осуждено, а пребывающий в трансе колдун принят за живого мертвеца. Сказка изменилась, и задачей героя стал поиск блуждающей души колдуна и обречение ее на вечную погибель, автоматически влекущее за собой смерть тела, одержимого злым духом. Тело колдуна не могло оказать активное сопротивление борцу с колдовством, и их поединок смотрелся нелепо. Поэтому в сказку был введен посредник (служанка, хранитель), а затем и возлюбленная, чей образ позволил развиться психологизму и эротизму.
Спешу завершить главу о сердце великана, предвидя недовольство читателя. В самом деле, какое отношение имеет ко всему этому скандинавский тролль? Почти никакого! Меня просто увлек интересный сюжет с участием великана. Да, Стурлусон описал великана с каменным сердцем (по сути, без сердца). Да, у тролля похищают глаз, как у древнего бога, а сам тролль – колдун. Но этого недостаточно для придания ему статуса выходца с того света. И все-таки включение тролля в одну компанию с Кощеем и ведьмой знаменательно. Не впервые он наделяется свойствами живого мертвеца!
Ни ведьма, ни карлик, ни ночной демон, ни какой иной из изученных нами сказочных персонажей, кроме маньяка из водоема, в море не обитает. Да и великану там делать нечего! Он живет в горах или за горами. Его взаимоотношения с водной стихией не всегда складываются мирно. Великан способен перейти вброд реку и даже морской залив, однако предпочитает возводить мосты, насыпать дамбы и устраивать плотины. Множество островков и прибрежных скал образовалось после того, как великан выронил из рук стройматериалы. Тролль и скесса пересекают море в чудесной лодке, великанша из Саги об Одде Стреле преследует корабль вплавь, но, раненная моряками, возвращается на берег.
В исландской сказке великанша отправляется к морю охотиться за проплывающими кораблями. Споткнувшись, она попадает ногой в глубокую впадину, погружается в воду и тонет: «Ее тело выбросило на берег, и оно было такое огромное, что всадник на лошади не мог достать плетью до сгиба ее колена, когда она лежала на берегу, мертвая и неподвижная». Море опасно даже для столь гигантского создания!
Тем не менее Эдды знают такую бессмыслицу, как морской великан. Его зовут Эгир («море»). И одновременно Эгира величают «жителем гор» (Песнь о Хюмире, 2)! В именах йотунов и турсов недолго запутаться[23]. Вот и Эгира считают двойником Хюмира, который, хотя и любил рыбачить, оробел во время морского поединка Тора с Йормунгандом. Эгир назван «гостем богов», он пирует с ними в чертогах, но Тор относится к нему с презрением. Желая отомстить хамоватому асу, Эгир посылает его за котлом к Хюмиру. В ходе приключений богов один и тот же великан может принимать разные личины (Скрюмир и Утгарда-Локи), поэтому Хюмира приняли за Эгира.
В поэзии скальдов Эгир олицетворяет спокойное море, несмотря на выражение «пасть Эгира» – та, что заглатывает тонущие корабли. Гибель кораблей – дело рук жены Эгира по имени Ран («кража, ограбление»). Она набрасывает свою волшебную сеть на корабли, чтобы утащить их на дно и там поживиться добычей. Стурлусон относит Ран к богиням. Таким образом, перед нами – уникальный случай законного брака между великаном и богиней, дающего право Эгиру присутствовать на пиру богов.
Двусмысленность образа Эгира подтверждает Сага о Хрольве Пешеходе, один из персонажей которой по имени Грим носит прозвище Эгир, или Морской Великан. Воплощением покоя и благодушия он не является – ест сырое мясо, пьет кровь (ого!) людей и животных, превращается в хищных зверей. Это подлинное исчадие ада! «Его дыхание было таким жарким, что даже людям в доспехах казалось, будто они горят. Он убивал людей и коней, то извергая огонь, то изрыгая яд, и никто не мог против него устоять» (2). Подобных Гриму тварей в сагах обычно именуют троллями.
Самих же троллей, живущих в море и называемых sjötrollet («морской тролль»), соотносят с двумя персонажами скандинавского фольклора – хавманом («морским человеком») и драугом (
Понятие «хавман» возникло не ранее XVI столетия. Предположительно образ хавмана восходит к древнескандинавскому хавгуду (havgud – «морской бог»), о котором известно немногое. По одним сведениям, он имеет упитанное туловище без головы и хвоста, по другим – не имеет конечностей, но снабжен широкими плечами, длинными волосами и бородой. По всей вероятности, хавман – это переосмысленный морж или кит, наделенный антропоморфными признаками. Когда над морем раздается сочный храп, можно быть уверенным – это хавман почивает на волнах, дуя в свои роскошные усы.
Нет оснований считать хавмана родственником никса или иного подводного монстра. Он довольно безмятежен – распевает мелодичные песенки для завлечения приглянувшихся ему девушек, но не душит их и не разрывает на части, а берет в жены и приживает с ними детей. Он страдает как юноша, если возлюбленная им пренебрегает, и даже ходит в героях психологической драмы (норвежская баллада «Агнетте и хавман»).
Вот типичная сказка о хавмане. Два рыбака, заплыв на баркасе в море, кинули за борт якорь и услышали далеко внизу страшный грохот. Из воды показался хавман. Его физиономия была густо заляпана жиром, а с бороды стекала зеленоватая жижа. Он в ярости потрясал половником и требовал убрать со дна якорь, разбивший кастрюлю, в которой варился ужин. Рыбаки вынули якорь и поспешно уплыли. Пристав к берегу, они долго не могли выползти из баркаса, обессиленные от хохота.
Сравним эту комедию со сказками о морском тролле. В норвежской сказке «Морской тролль», которую позднее переработал Юнас Ли (новелла «Элиас и драуг»), рыбак Элиас выудил из воды странноватую рыбину, напоминающую морского бычка. Она пыхтела и стонала, маленькие глазки злобно таращились на рыбака, тело-пузырь было сплошь покрыто шипами, а кожа свисала лохмотьями. В досаде Элиас плюнул рыбине в разинутую пасть и выбросил в море. На следующий день он увидел на берегу ту же рыбину, показавшуюся ему дохлой. Решив, что труп вытащила из моря выдра, рыбак пошевелил его, а тот вдруг ожил и запрыгал по камням. Перепуганный Элиас пнул рыбу ногой (помните, как бретонец играл в «футбол» валяющимся у моря черепом?). Упав в воду, рыба начала расти и на глазах у изумленного рыбака превратилась в тролля. Чудище поднялось во весь рост, раскрыло клыкастую пасть и проревело: «Ну что, может, и теперь захочешь плюнуть?» У Элиаса во рту пересохло от страха. Не сумев выдавить слюну, он развернулся и помчался сломя голову домой.
Мы вновь стали свидетелями метаморфоз тролля. На этот раз они очень похожи на раздувания ведьм и мертвецов.
В другой норвежской легенде Артур Брокс, рыбачивший у берегов острова Сенья, увидел гигантскую лапу тролля, вздымающуюся над волнами. Бывшие с ним в лодке моряки собрались дружно плюнуть, но Брокс вовремя остановил их, снял свою рукавицу и кинул в море. Рукавица троллю понравилась, и он замогильным голосом известил рыбаков о приближении шторма.
В сказке «Драуг» выходец из морских глубин плещет водой и сморкается прямо за дверью рыбацкой хижины, пока хозяин по имени Вестервал не выпроваживает его восвояси: «Убирайся к себе на дно, мертвечина проклятая!» Почему рыбак принял гостя за мертвеца? Потому что он выглядит как утопленник – высокий парень в рыбацкой одежде с надвинутой на глаза зюйдвесткой – и разговаривает, грозя Вестервалу смертью. Но во время рыбалки на героя нападает не просто парень, а существо нечеловеческого вида с громадными ручищами, утаскивающее его под воду.
Это и есть драуг – наименование, для большей путаницы присваиваемое в Исландии всем (!) беспокойным мертвецам. Оно имеет общий корень со словами из древнеиндийского, древненемецкого, древнеирландского языков со значением «обманывать, вредить, разрушать». В Средневековье драугами, выходящими из могил, считали берсерков, которые в сагах часто сравнивались с троллями. Скажем, неуязвимость для оружия (для железа) – верный признак и тролля, и драуга. Очевидно, свирепым воинам приписывали природу двух самых жутких чудовищ Скандинавии.
Драуги (драугры) обладают всеми свойствами «ходячего» покойника и отдельными свойствами тролля: великанский рост (Глам и его коллеги – типичные драуги), зооморфизм, нелюбовь к солнцу, занятия магией, охрана сокровищ в могильных курганах, величание по имени (у каждого драуга и почти у каждого тролля есть свое имя). Косвенно (через Хель) связывает драуга с троллем мертвенно-синий цвет тела. Но расправа над драугом (расчленение и сожжение трупа) ничего общего с троллем не имеет – так расправляются с обитателями могил в быличках и с ведьмами и другими мертвецами в сказках. Драуг тоже прошел через процедуру очеловечивания, научившись страсти к женскому полу, употреблению человеческой еды и даже питью водки.
«Данные исландского фольклора, – пишет О. Маркелова, составительница сборника быличек о мертвецах, – позволяют предположить, что draugar могли восприниматься как отдельный самостоятельный вид существ, противопоставляющийся живым людям и встающий в один ряд с такими сверхъестественными обитателями Исландии, как аульвы и тролли». В море же драуг не просто встает с троллем в один ряд – он практически с ним сливается. Особенно трудно отличить их друг от друга в Норвегии, где драугами называют исключительно морских чудовищ, включая утонувших мертвецов, которые враждуют с мертвецами сухопутными.
Баталии а-ля «вампиры против зомби» – еще одна черточка, роднящая драугов с живыми людьми. Рассказы о них сочинены недавно. Измученный морской болезнью драуг выбрался из воды, пришел на кладбище, вышвырнул «сухопутную крысу» из могилы и улегся на ее место. Соседские «крысы» повыскакивали из гробов и накинулись на самозванца. Тот кликнул на подмогу «морячков» – и пошла потеха! В подобных баталиях побеждают, как правило, коренные жители кладбища. Во-первых, их значительно больше – на «костяной» бой сбегаются мертвецы с окрестных погостов. Во-вторых, они лучше вооружены. Крышки гробов смачно врезаются в студенистые головы драугов, а тем приходится обороняться раздобытыми впопыхах веслами, которых на всех не хватает.
На берегу драуг ведет себя как призрак человека. Но чудовище, встреченное рыбаками в море, может оказаться кем угодно. Оно походит на массу шевелящихся водорослей, на огромную медузу, на тюленя – и попробуй определи, кто это: зверем могут оборачиваться и тролль, и драуг. В Саге о людях из Лососьей Долины корабельщики, плывущие к хутору, купленному у наследников скончавшегося хозяина, замечают тюленя с большими плавниками. Попытка убить его заканчивается неудачей. Внезапно поднявшаяся буря переворачивает корабль, и переселенцы гибнут. Им почудилось, что глаза у тюленя человеческие. На этом основании необычного зверя приняли за покойного владельца хутора (18).
В Саге о людях с Песчаного Берега никому не знакомый тюлень высунул свою уродливую голову прямо из домового кострища. Работница ударила по ней вальком, и тюлень увеличился в росте! «Тут подошел работник и принялся лупить тюленя; от каждого удара тот подрастал, пока, наконец, не встал на задние плавники. Тогда работник упал в обморок, а все, кто был при этом, были сильно напуганы. Тут подбежал юный Кьяртан, подхватил большую кувалду и огрел ею тюленя по голове: удар был очень сильным, но тюлень только потряс головой и повел вокруг глазами. Тогда Кьяртан принялся наносить удар за ударом, и тюлень стал опускаться, словно приседая на пятки. Кьяртан бил его до тех пор, пока тюлень весь не ушел вниз; он разбил пол над его головой вдребезги» (53).
Чуть позже мертвый тюлений хвост высовывается из чулана, чтобы поиграть с людьми в сказку «Репка». Вцепившиеся в хвост участники тянут-потянут его так, что сдирают себе кожу на ладонях. Хвост бесследно исчезает, в чулане находят обглоданную рыбу, а на хуторе вспыхивает эпидемия (54). Вопрос о происхождении инородного существа остается открытым, хотя многие видят в нем умершую женщину Торгунну.
Ситуация, описанная в легенде об Артуре Броксе, для морского тролля и драуга нехарактерна. Драуг за свою злопамятность получил кличку «морской мститель». Его повадки те же, что у бретонских морских призраков. Мы не зря вспоминали «футбол» из книги о Бретани. В Норвегии драуг прикидывается камнем на берегу, а когда рыбак присядет на него, смертельно обижается. Не подозревающий об обиде человек обнаруживает под собой черепушку, гневно щелкающую зубами, или что хуже – склизкий комок водорослей, после которого приходится отжимать штаны.
Побережье Норвегии оглашают те же заунывные крики, что и в Бретани. Услышать крик драуга (или морского тролля) – обречь себя на несчастье или смерть. Не могу не затронуть в этой связи замечательную Прядь о Торстейне Морозе.
После обильной вечерней трапезы на одном из дальних хуторов Олав Святой категорически запретил своим людям посещать отхожее место без сопровождающего. Воины восприняли королевский запрет стоически – они уже привыкли к причудам Олава. Ночь выдалась морозная. Исландец Торстейн, всегда подолгу просиживавший в нужнике, не стал будить товарищей и, одевшись потеплее, отправился туда один. В процессе тяжких раздумий он вдруг узрел на сиденье у двери смутную фигуру. Фигурой оказался драуг по имени Торкель Тощий. Он вступил с Торстейном в диалог, во время которого имитировал крики грешников в аду. На Торстейна эти крики не подействовали, и он попросил Торкеля произвести «самый громкий вопль». Торкель понимающе улыбнулся и завопил так, что перебудил весь хутор. Вскочивший на ноги король приказал звонить в колокол, и драуг тут же испарился. Торстейна извлекли из-под обломков рухнувшего нужника. Он не скрывал своего ликования, чем очень разозлил Олава. Заметив недовольство короля, Торстейн попросил прощения за то, что нарушил запрет, и рассказал о встрече с драугом.
– Почему ты захотел, чтобы призрак закричал? – поинтересовался король.
– Да… понимаете… я надеялся, что вы проснетесь, государь, и спасете меня!
Олав просиял от удовольствия и не только простил Торстейна, но и дал ему прозвище Мороз. «От последнего вопля у меня мороз по коже пробежал», – уверял всех Торстейн, а на душе у него было светло, как у всякого страдальца, исцелившегося от запора. Сей поучительный эпизод доказывает нам, что и крик мертвеца бывает полезен людям.
В результате смешения, осуществившегося в Эддах и сагах, тролль оказался практически неотличим от великана, а сам великан перенял качества бога и человека. От древнего образа сохранилось немногое: обилие голов, сродство с хтоническими тварями, намек на жизнь под землей, а также ряд черт, выявляемых путем уподобления троллю живых и мертвых людей (людей ли?), – косматая шкура, длинные острые когти, черная или темно-синяя окраска, неуязвимость для оружия, склонность к метаморфозам.
Из-под кипы позднейших наслоений извлечь сказочного тролля непросто. Сроднившись с великаном, он поселился в горах, приобрел внушительные габариты (Исландия, Норвегия), научился кидаться камнями, изрядно поглупел (это свойство могло быть взято у черта), стал заботиться о сокровищах (сокровища охраняют и мертвецы). Транзитом через великана он усвоил человеческие свойства: организацию сообществ, хозяйственность, сладострастие и тягу к семейной жизни (у троллих).
В Швеции и Дании мир троллей пришел в соприкосновение с миром эльфов. Возможно, древнему троллю были присущи черты эльфов и карликов – подземное существование, невидимость, но отнюдь не маленький рост, страсть к шалостям и розыгрышам, оказание помощи людям (даже великан не помогает человеку!). Тем не менее в литературе получил развитие именно датско-шведский образ тролля. В книгах для детей тролль фактически превратился в эльфа.
То, что у древнего великана (огры, рефаимы) было лишь тенденцией, сполна проявилось у тролля. Тролль питается людьми и похищает их, умеет колдовать и менять свой рост, его облик уродлив до гротеска или зооморфен, он обладает неприятным запахом и совершает всякие гадости. Великану в принципе не свойственна боязнь солнечного света, а вот у эддических волков, подземных жителей и мертвецов отношения с солнцем не сложились. С мертвецом тролля роднят сказочные сюжеты о глазе и сердце, а также жизнь в море. Не поддается осмыслению страх тролля перед резкими звуками – великаны перекликаются в горах, а мертвецы издают ужасные крики.
Мы поговорим о двух сказках из первого сборника Андерсена – «Дорожный товарищ» и «Огниво». Дабы заголовок «Подземные жители» не вводил читателя в заблуждение, должен сразу предупредить, что всестороннее исследование родословной эльфов (альвов, аульвов) проводиться не будет. В отличие от троллей эти существа водятся далеко за пределами Скандинавии, а если мы отправимся, к примеру, в Шотландию, то застрянем там надолго. К тому же речь пойдет не только об эльфах – ведь под землей живут и другие персонажи скандинавских сказок.
Начало сказки «Дорожный товарищ», имеющее косвенное отношение к главному сюжету, мы опустим. Странствующий юноша по имени Йоханнес приобретает в товарищи ангела (благодарного мертвеца). На постоялом дворе Йоханнес узнает о красавице принцессе – «злой ведьме», которая задает три загадки сватающимся принцам, а потом организует их казнь. Придя во дворец, Йоханнес знакомится с королем-отцом и посещает жуткий сад принцессы: «На каждом дереве висело по три, по четыре принца, которые когда-то сватались за принцессу, но не сумели отгадать того, что она задумала. Стоило подуть ветерку, и кости громко стучали одна о другую, пугая птиц, которые не смели даже заглянуть в этот сад. Колышками для цветов там служили человечьи кости, в цветочных горшках торчали черепа с оскаленными зубами – вот так сад был у принцессы!»
С этого момента роль Йоханнеса сводится к правильным ответам на вопросы принцессы. Ночная слежка за ведьмой ложится на плечи его товарища, умеющего делаться невидимым. Он летит за принцессой к высокой горе, хлещет ее розгами, проникает в горные недра, видит все происходящее на балу у тролля и слышит подготовленные им загадки. Тролль заранее уверен в победе и велит своей подопечной принести глаза казненного юноши, чтобы их съесть. Утром Йоханнес отгадывает загадку, и принцесса начинает беспокоиться, что «ей нельзя будет больше прилетать в гору и колдовать». На третью ночь тролль предлагает загадать о своей голове. Как только принцесса улетает, ангел хватает тролля «за длинную черную бороду» и срубает его «гадкую голову» попавшейся под руку саблей. Туловище ангел сбрасывает в озеро, а мертвую голову окунает в воду и укутывает в платок.
Явившись во дворец с узлом, в котором лежит голова тролля, Йоханнес производит фурор. Однако принцесса по-прежнему к нему не расположена. Тогда по совету товарища юноша проводит обряд снятия колдовских чар, трижды погружая принцессу в чан с водой. После ряда зооморфных перевоплощений девушка принимает нормальный вид и бросается на шею к своему спасителю.
Ранний Андерсен неплохо разбирался в фольклоре! Болезнь героини наверняка напомнила вам проделки черной принцессы, а образ ангела-помощника, отсутствующий в большинстве сказок этого типа, явно навеян Книгой Товита. Вода применяется для обезвреживания трупа и изгнания беса. Ночной демон неравнодушен к человеческим глазам. Неподражаем колдовской сад, украшенный мертвыми головами в горшках, а отклик на него – отрубленная голова тролля. Так и должны обрабатываться народные сказки – ярко, смело, с опорой на летописные источники.
Но таково лишь первое впечатление. К сюжету о принцессе и тролле Андерсен обратился еще в 1830 г. в сборнике «Стихотворения», куда вошла одна-единственная сказка «Мертвец», легшая в основу «Дорожного товарища» (чтобы не напугать детей, автор изменил название и сделал покойника похожим на ангела). Оба варианта наполнены лишними психологическими и бытовыми деталями – например, переживаниями короля-отца, одетого в просторный домашний халат и шлепанцы, – и испорчены салонным описанием царства тролля, не позволяющим идентифицировать ни самого злодея, ни его окружение. По признанию автора, он подражал Музеусу, одному из ведущих авторитетов салонного творчества, и потому ввел в свое повествование сатирический гротеск, впрочем, довольно безобидный. В свиту тролля угодили важные надутые лягушки, смахивающие на подвыпивших музыкантов, пляшущие комары, играющие в пятнашки блуждающие огни, куски дерева, оживленные магией хозяина. Позднее их сменили кузнечики, мухи, светлячки, летучие мыши, сова, палки с капустными кочанами вместо голов и т. п. Андерсен неудержимо отдался фантазии. «Вот был концерт!» – восклицает он по поводу колдовской феерии. Схожим восклицанием завершилось описание сада из костяшек и черепов. Юмором это не назовешь…
Гора была избрана Андерсеном по той же причине, что и в сказке «Волшебный холм»: в Дании нечисть обычно живет в холмах. Тролль присутствует почти во всех датских сказках на подобный сюжет. Грундтвиг использовал для своей версии 27 народных вариантов под названиями «Три марки», «Труп бедняка» и т. д. Но в типе АТ 306 («Ночные пляски»), к которому они относятся, обычно нет помогающего мертвеца (ангела) и горы.
В сказке с острова Борнхольм «Принцесса и двенадцать пар золоченых туфелек» героиня изнашивает за ночь двенадцать пар обуви. Покои, где она ночует, король-отец собственноручно запирает на ключ, но отгадать секрет дочери он не может. По дороге в королевский замок юный герой встречает старика, преподносящего ему волшебные предметы, важнейший из которых – шапка-невидимка. У Андерсена ангел использовал хворостины, которыми сек принцессу, и лебединые крылья, чтобы угнаться за ней, но невидимость была заложена в его природе.
Юноша караулит запертую в спальне принцессу. В полночь она поворачивает на пальце золотой наперсток, пол в комнате раздвигается (вариант – кровать опускается), и снизу появляется девушка в белом. Приятный сюрприз! Сразу вспоминаем сказку о подмененной жене, которая тоже выходила из-под пола и которую держал на цепи подземный тролль. Девушка уводит принцессу за собой под землю, а юноша, надев чудесную шапку, невидимкой следует за ними. Они минуют поочередно сады с золотыми, серебряными, бриллиантовыми (возможны варианты) листьями, а юноша отламывает по веточке. Потом он продемонстрирует их королю в качестве вещественных доказательств. Тролль ожидает принцессу в замке, путь к которому преграждает водоем. Принцесса и девушка в белом плывут на лодке, в которую успел вскочить их преследователь. Треск сломанных веток в садах и шевеление пустой лодки настораживает беглянок, но они быстро успокаиваются. На балу тролль двенадцать раз танцует с гостьей, и после каждого танца она меняет туфельки. Изобличив на следующий день принцессу, герой отнимает у нее наперсток, открывает люк в полу, врывается к троллю и убивает его, а потом расколдовывает людей, превращенных им в садовые деревья. Сказка завершается свадьбой юноши и выздоровевшей принцессы[24].
В норвежской сказке принцесса отправляется к троллю верхом на козле (намек на ее занятия ведовством). Чтобы достичь владений тролля, юноше необходимо одолеть трех ведьм и перекинуть мост через реку. Как и в сказке Андерсена, герой отгадывает загадки (точнее – задумки) принцессы о трех предметах, последний из которых – голова тролля. Юношу сопровождает благодарный мертвец. Он нужен для процедуры исцеления девушки, во время которой ее купают в молоке и секут заранее припасенными прутьями (вот откуда взял Андерсен ночную порку), пока, наконец, с нее не сходит кожа ведьмы. Если принцессу не выпороть, она может растерзать своего мужа. Параллель с типом «Принцесса, встающая из гроба» (кстати, он соседствует номерами с «Ночными плясками») тянется дальше. Юноша обещал отдать помощнику половину того, что приобретет. Когда принцесса рожает сына, мертвец является испытать героя и просит разрубить ребенка пополам. Рука юноши тянется к топору, но мертвец останавливает его и, пропев гимн дружбе, исчезает навеки.
Рассмотрим образцы сказок типа 306 за пределами Скандинавии, а затем отправимся в Исландию, чьи сказки расходятся с общепринятым сюжетом.
Древнейшим письменным вариантом этого типа считается сказка Базиле «Принц Верде Прато». В ней, однако, принцесса Нелла по ночам никуда не бегает – ее любовник приходит к ней сам. Это принц-волшебник из страны Верде Прато («зеленый луг»). Специально устроенная хрустальная галерея соединяет дворец принца с опочивальней Неллы. Об их свиданиях узнают завистливые сестры принцессы. Ночью, когда голый принц мчится по галерее, весело скользя и подпрыгивая, подлые девицы разбивают хрупкое стекло. Вместо объятий красавицы бедняга попадает в кучу осколков, больно ранящих его тело. Помочь искалеченному принцу может только сало из тела огра. Подслушав случайно разговор огра с женой, Нелла выбирает подходящий момент и всаживает нож в тушу опьяневшего людоеда. Наскребя полную кадушку сала, она спешит во дворец, излечивает принца и выходит за него замуж.
При желании из этой сказки можно извлечь несколько мотивов. Неизвестно, где в точности проложена галерея, но ведет она непосредственно к кровати принцессы, куда принц может влезать, минуя наружные двери. Отметим также мотив исцеления героя (не принцессы), мотив подслушивания (аналог невидимости), мотив убийства чудовища, которое, правда, в основном сюжете не участвует, и мотив сбора в емкость частички его тела. Но мне эти аналогии кажутся произвольными. Важно только одно – ночные свидания с принцем. Принц в сказке Базиле занял место чудовища из исходной версии, которую мы попытаемся восстановить.
Идиллия царит во французской сказке «Двенадцать танцующих принцесс», являющейся переработкой салонной версии Мадам д’Онуа. Из семени, подаренного феей, королевский садовник выращивает лавровое дерево. Цветок лавра, воткнутый в петлицу, делает своего обладателя невидимым. Юноша выслеживает двенадцать принцесс, снашивающих туфли за ночь. Число 12 – сказочное; в Дании одна-единственная принцесса стаптывала двенадцать туфель. Приумножение девушек благоприятствует психологизации сюжета. Младшая принцесса питает к садовнику нежные чувства. Она самая чуткая из сестер – слышит, как ломаются ветки в саду, замечает, как покачивается лодка. Ночной спуск в потайной люк завершается танцем с принцами в замке на озере. Наутро садовник беседует с младшей принцессой, грозя разоблачением. Она пытается подкупить юношу, потом открывается сестрам, те хотят отравить шантажиста, влюбленная принцесса защищает его, грозится сама пойти к отцу и т. п. Это пьеса, а не сказка. В конце концов, истина обнаруживается, подземный замок рушится, но его хозяева поднимаются наверх и женятся на принцессах. Надо полагать, принцев было не больше одиннадцати, ведь двенадцатая принцесса назначена в жены садовнику. Чтобы волшебный лавр не препятствовал семейному счастью, его срубают под восторженные крики новобрачных[25].
Братья Гримм воспользовались поздней версией типа 306, однако, испытывая неприязнь к салонной приторности, изменили финал. Солдат из сказки «Истоптанные в танцах башмаки» надевает плащ-невидимку, подаренный незнакомой старухой. Старшая из двенадцати принцесс подает знак, стуча по кровати, после чего в полу открывается люк. Девушки минуют три чудесных аллеи. Невидимый следопыт довольно неуклюж, как и полагается простолюдину. Он кряхтит, сопит, с гулким треском ломает ветки и наступает младшей принцессе на платье, вызывая непродолжительное замешательство. Двенадцать принцев поджидают своих партнерш в лодках. Солдат бухается в лодку с младшей принцессой и ее кавалером. Кавалер гребет, обливаясь потом, жалуется на тяжесть в лодке и с подозрением косится на принцессу, а та жеманно вздыхает: «Отчего бы это могло быть? Разве от жаркой погоды? И мне тоже как-то не по себе сегодня».
Как разрешится сей любовный треугольник? Никак! Влюбленные пары танцуют в освещенном тысячью огней зале. Солдат тоже пускается в пляс, и невозможно понять, с кем он там пляшет. «Принцессы протоптали свои башмаки с двенадцатью принцами во время пляски в подземном замке», – докладывает солдат королю, вываливает на пол обломки веток и женится на… старшей сестре (видно, он проникся подозрениями гребца). А что же принцы? Оброненная в саду фраза свидетельствует о благих намерениях принцесс: они мечтали расколдовать своих возлюбленных. Тем не менее принцам пришлось «оставаться под землей в заколдованном замке ровно столько лишних дней, сколько они ночей с принцессами проплясали». То есть сутки, проведенные в беспутстве, зачтены не были.
Итак, у Базиле принц умеет колдовать, а у братьев Гримм (и надо думать, у д’Онуа) принцы сами являются жертвами колдовства. Но почему братья Гримм их не расколдовали? А потому, что принцы отнюдь не невинны. В другой немецкой сказке шесть дочерей короля, выведенные на чистую воду крестьянином, подвергаются допросу с пристрастием. Пять старших ни в чем не сознаются отцу, и тот приказывает отрубить им головы! Младшая же кается в содеянном: в течение пяти лет они с сестрами еженощно танцевали с подземными принцами. Если бы миновал шестой год, с принцев спало бы заклятье, и они смогли бы выйти на землю. То же самое произошло бы, если бы головы всех шести принцесс слетели с плеч[26].
Мотив казни героинь не эпизодичен. В немецкоязычной версии из Венгрии нацепивший волшебный плащ пастух летит за принцессами по воздуху. Девушек увлекает за собой некий дух, снабдивший их крыльями. Они останавливаются в Медном, Серебряном и Золотом лесу для совершения обрядовых действий, в частности питья из двенадцати чаш. Далее на горизонте вырастает скала, дух ударяет по ней, и принцессы спускаются глубоко в ее недра, где танцуют с красивыми юношами. После разоблачения одиннадцать упорствующих сестер сжигают на костре как ведьм, а младшая раскаивается и остается в живых[27].
Теперь ясно, что девушки из сказок о принцах тоже очарованы ими, как скандинавская героиня – троллем. С помощью обманутых принцесс подземные жители хотят выбраться на свет Божий.
Шотландская сказка «Кэт-Щелкунчик» усложнена мотивами из типа АТ 711 («Сестры-близнецы»). В результате смешения двух типов сюжет значительно смягчился и приобрел литературные черты. Героиня по имени Кэт, чья сестра околдована и носит на плечах овечью голову, нанимается присматривать за принцем, который бледнеет и чахнет день ото дня. Кэт выслеживает юношу, не прибегая к предметам-невидимкам. Больной не в состоянии заметить сидящую позади него на лошади девушку. Но почему ее не видят феи, к которым прискакал принц? Она, понимаете ли, спряталась за дверью зала и оттуда наблюдала за принцем!
Естественно, феи живут в холме. Они побуждают юношу танцевать, пока тот не валится с ног от изнеможения. Кэт ухитряется целых три ночи просидеть за дверью и услышать разговоры фей. Одна из них любезно поясняет своей подруге, как именно следует лечить сестру Кэт. Для полного исцеления нужна серебряная палочка, а палочкой играет присутствующий на балу малютка-эльф. И тут начинаются подробности, заставляющие вспомнить уморительный «концерт» из сказки Андерсена. Кэт приманивает эльфа орехами, сорванными ею в лесу по дороге к холму. «Малютка-эльф бросил серебряную палочку и стал собирать орешки. И ничего удивительного в этом нет: ведь не каждый день удается малюткам-эльфам грызть орешки, а серебряных палочек у них сколько угодно!» Тем же способом – посредством болтливой феи и любителя орехов – Кэт добывает птичку, исцеляющую принца. Столь забавные детали позволяют забыть о том, что феи едва не уморили человека, высосав из него жизненные соки.
Цыганская сказка, напротив, сгущает краски ввиду слияния с упоминавшимся нами типом АТ 307. Она тоже поздняя. В ней действуют бесы, а три принцессы спускаются прямиком в ад. Вообще сказочные бесы любят танцевать, а в этой сказке они еще и спят с девушками с их полного согласия. Точнее, соглашаются только две старших, а младшая блюдет свою невинность, ограничившись танцами. Двум ее сестрам беспощадный отец вспарывает животы и изгоняет оттуда бесенят. Ну а потом герой идет в церковь охранять их гробы со всеми вытекающими последствиями[28].
В португальской сказке «Семь железных тапочек» солдат, преследующий принцессу, вооружен не только шапкой-невидимкой, но и сапогами-скороходами, помогающими нагнать карету беглянки. Дело происходит не под землей, а на море, где находится остров великанов[29].
Арабская сказка подтверждает выявленную нами параллель с троллями, вылезающими из-под пола. Маг-любовник проживает в подвале, расположенном под спальней принцессы Зенобии. Она каждую ночь спускается к нему потанцевать и имеет от него двоих детей-монстров. После того как герой раскрывает тайну Зенобии, султан приказывает убить дочь и внуков.
В индийской и пакистанской сказках мотив связи с чудовищем размыт. Героиня летает на стуле во дворец Индры и услаждает его пляской. Принц выслеживает ее благодаря порошку-невидимке, взятому у старого садовника. Поговорив по душам с девушкой, он обещает ее не преследовать. Выпросив в подарок у Индры сладкозвучную лютню, героиня вызывает недовольство царя богов, и больше во дворец ее не приглашают[30].
В сборнике Афанасьева приведены два варианта «Ночных плясок». В первом за двенадцатью королевнами следит бедный дворянин в шапке-невидимке, полученной из рук доброй старушки. Вход в подземное царство к заклятому царю расположен под кроватью старшей королевны. Узнав о похождениях дочерей, король-отец приказывает засыпать туннель и женит дворянина на младшей королевне. Во втором варианте солдат достает волшебные предметы, обманув двух дерущихся из-за них мужиков. Царевна и ее служанка выходят в сад, перебрасывают через яблоню три яблока, и земля расступается перед ними. Под землей их ждет подземный царь. Он меняется с царевной обручальными кольцами и портретами. Концовка сказки скомкана: «Солдат утащил оба кольца и портреты и на другой день уличил царевну».
Ничего нового в русских сказках мы не нашли, а недоговоренностей полным-полно. Удивляться не стоит – сюжет, судя по всему, оформился в Западной Европе.
А с учетом переизбытка датских и исландских версий, возможно, и на Севере. На одном исландском хуторе каждую рождественскую ночь умирает нанятый на работу пастух (сказка «Хильдур – королева аульвов»). Желающих работать больше не находится, к тому же всех отпугивает экономка хозяина – суровая, молчаливая женщина по имени Хильдур. Наконец, один парень не робкого десятка приходит на хутор и ночует там в сочельник. Хильдур, по-прежнему не произнося ни слова, взнуздывает беднягу и скачет на нем к расщелине в скале. Спрыгнув с «коня», она ныряет под землю. Изловчившись, пастух стаскивает с шеи удила, зажимает в руке невесть откуда взявшийся камешек, делающий его невидимым, и бежит за ведьмой.
Во дворце королеву встречают ее муж и дети. Младший сын играет колечком матери и роняет его на пол, а пастух незаметно подбирает. На балу присутствует злорадно ухмыляющаяся свекровь, околдовавшая Хильдур. Старухе не понравилась невестка сына, и она обрекла ее на земную юдоль и на ежегодные визиты под землю, за которые нужно расплачиваться жизнями «коней». Несмотря на уговоры сына, мать остается непреклонной, и печальная королева возвращается на хутор. Утром пастух демонстрирует всем колечко, а Хильдур на радостях признается в своих преступлениях. Почему она радуется? Оказывается, заклятье свекрови перестало действовать! Оно автоматически снимается, если человек осмелится последовать за Хильдур в царство аульвов. Антиколдовской рецепт явно высосан из пальца, но что остается делать рассказчику? Королеву аульвов ни вылечить, ни наказать никто не возьмется. Она без помех удаляется в свое царство.
Ночная скачка и мальчик, теряющий ценную вещицу, угодили затем в шотландскую сказку. Но главный мотив у исландцев перевернут с ног на голову. Волшебное существо живет не под землей, желая выбраться наружу, а на земле, желая уйти под землю. А вина за смерть людей возложена, весьма неубедительно, на второстепенный персонаж. Если бы от злой колдуньи что-либо зависело, иноязычные сказки непременно о ней упомянули бы, обвинив в наложенных на принцев чарах. Так обычно происходит в сказках с заколдованными принцами. Но только не в типе 306. Следовательно, зло исходит от самих принцев.
Для полной реабилитации королевы аульвов следовало бы оживить умерщвленных ею пастухов[31] или вообще их не умерщвлять, как в сказке «Аульва Ульвхильдур». Поселившаяся на хуторе женщина вызывает подозрения только тем, что не посещает на Рождество храм. Первого же шпика-добровольца ждет удача – Ульвхильдур перекидывает мост через реку, приходит к королю, их сынишка теряет колечко и т. д. К странному условию о снятии чар добавляется не менее странное о судьбе того, кто их наложил. Это посторонняя старуха, которая даже свекровью не является. Поэтому королева, получив свою порцию проклятий, с чистым сердцем проклинает изрекшую их колдунью, чтобы та умерла, когда проклятия будут сняты с ее жертвы. Настоящий парад проклятий!
Датские тролли походят на эльфов, эльфы тоже умеют колдовать, принцев и красивых юношей можно принять за эльфов, христиане сравнивали эльфов с бесами, наконец, в Шотландии и Исландии персонажами сказок типа 306 являются эльфы. Не им ли посвящалась исходная версия? «В скандинавских народных верованиях эльф (по-датски elv, по-шведски älv, по-норвежски alv, по-исландски álfur) – это сверхъестественное существо мужского или женского пола, внешне ничем не отличающееся от человека, – дает определение Стеблин-Каменский. – Эльфы живут где-то рядом с миром людей, обычно – в горе. Они водят ночью хороводы в лесу, заманивают к себе людей, нередко вступают с людьми в любовные связи, но нередко бывают причиной внезапной болезни или сумасшествия».
Не потому ли болеют ночные посетители подземного мира? Живущие под землей «темные эльфы» (нижние альвы, свартальфы) из Эдд, иногда принимаемые за карликов, угрюмы и враждебны людям. Коварство немецких принцев может объясняться чрезмерной злокозненностью тамошних эльфов (немецкое слово alp означает «кошмар»).
Стеблин-Каменский возмущается не только троллями-карликами, но и эльфами-малютками. Обычный человеческий рост, привлекательная внешность позволяют эльфам без помех заигрывать с противоположным полом. Эльфы-юноши мечтают жениться на красавицах из мира людей и похищают девушек, ночующих на горных пастбищах.
В норвежской балладе «Маленькая Керсти» обыгрывается следующее поверье: если что-нибудь выпить или съесть в гостях у эльфов, назад к людям уже не вернуться. Соблазнивший Керсти король эльфов вручает ей дорогие подарки, а когда она признается во всем матери, увозит в свой горный дворец, где преподносит напиток забвения:
Так называемых «скрытых жителей» (
Вне всякого сомнения, волшебные сады из сказок обязаны своим происхождением садам скандинавских эльфов. Случайно угодившие туда люди бродят под деревьями неописуемой красоты, пробуют экзотические фрукты, любуются яркими цветами, но, когда позднее пытаются вернуться в дивный сад, оказываются в голом поле или в дремучем лесу.
Остается необъясненным главный мотив сказок типа 306. Зачем эльфам рваться на землю и очаровывать девушек до такой степени, что тех приходится лечить или казнить? Можно счесть тактику любовника Керсти разновидностью колдовства, но эльф не пользуется девушкой в корыстных целях и не отсылает ее назад, а оставляет у себя. Эльфы довольны жизнью под землей и стараются держаться от людей подальше.
Правда, в скандинавском фольклоре есть незначительный намек на страдания эльфов, чьи предки были детьми самой Евы (по другой версии – Асмавы, или Лилит, демонической жены Адама). Захлопотавшись по дому, праматерь не успела помыть и причесать двух или трех детишек, а Бог тем временем решил устроить детский утренник. Ева укрыла от лица Божия чумазых отроков – благо потомства у них с Адамом было предостаточно. И тогда всевидящий Господь изрек свою волю: «То, чему должно быть скрытым от Меня, да будет скрыто и от людей». Пришлось неумытым ребятишкам прятаться по горам и холмам, влезать под землю. Однако они помнят о кровном сродстве с людьми и до сих пор хотят попасть на утренник, чтобы восславить Творца.
Под землей скрытый народ возводит церкви, воспевает божественные гимны и даже названивает в колокола, доводя до исступления своих соседей-троллей. Об эльфах писал апостол Павел: «Дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» (Фил. 2: 10). Слово «преисподние», по мнению поклонников скрытого народа, обозначает не грешников в аду и не мертвецов на кладбищах, а тех волшебных существ, что обитают в земных и горных недрах.
Любопытное толкование. И оно, как ни странно, не противоречит мнению христианских экзегетов. Небесное колено – это ангелы, земное – люди. Об эльфах у толкователей ничего не сказано, но сказано о демонах (Иоанн Златоуст, Феофилакт Болгарский), которые, впрочем, поклонятся Христу не по доброй воле, а так же, как бесы, исповедовавшие Его Богом в Евангелии. Ефрем Сирин и Феодорит Кирский разумеют под «преисподней» мертвецов, а сторонники апокатастасиса и конечности адских мук (Климент Александрийский, Ориген) – грешников.
Наклонность к благочестию была приписана эльфам относительно недавно, но, даже если мы примем эту версию, на поставленный выше вопрос она ответа не даст. Благочестие плохо согласуется с коварными планами подземных жителей. Непонятно также, почему в фольклоре Исландии, изобилующем сказками об аульвах, они не заманивают девушек к себе, а сами наведываются к ним.
В трогательной сказке «Аульв и крестьянская девушка» юноша-аульв приходит на хутор и просит у дочери фермера молока для своей больной матери. Девушка выполняет его просьбу. Матери пришлось по вкусу молоко, и вскоре девушка забеременела и родила сына, которого отправили к подземной бабушке. За девушку посватался богатый крестьянин, и отец убедил ее выйти за него замуж. Тут бы и начать раскручивать знакомый нам сюжет. Жена убегает по ночам под землю к своему ребенку и его отцу, муж за ней следит и т. д. Но нет! Аульв заявляется на хутор, держа за руку сына, рыдает в объятиях любовницы, а потом они оба умирают от горя, нанеся душевную травму осиротевшему мальчику и обманутому мужу.
Какие еще источники, кроме сказаний об эльфах, могли повлиять на формирование типа 306? Любовный треугольник наличествует в греческом романе «История Аполлония, царя Тирского», предположительно созданном во II в. и известном всей средневековой Европе. Его англосаксонские и старофранцузские переводы появились в XI–XII вв., а затем он был включен в знаменитый сборник «Римские деяния» (XIII в.).
Роман открывается историей царя Антиоха, состоящего в преступной связи со своей дочерью. Антиох преследует всех претендентов на руку царевны, предлагая им трудноразрешимую загадку, и беспощадно казнит неудачников. Загадка описывает в иносказательной форме совершенный царем инцест. Антиох играет своим грехом, как тролль своей головой. Молодому царю Тира Аполлонию удается посрамить нечестивца, однако разгневанный Антиох не только не выполняет обещания, но и грозит герою смертью. Тирский царь вынужден скрываться.
Не меньшей известностью пользовался цикл рассказов о семи мудрецах, распространенный и на Руси. Относящийся к нему французский «Роман о Кассидоре» (XIII в.) повествует о византийском императоре, ищущем себе подругу жизни. Поискам препятствуют двенадцать принцев, которые, согласно пророчеству мудрецов, умрут сразу после женитьбы своего господина. Столь же бессодержательные пророчества изрекались в исландских сказках. Кассидор готов отправиться в гости к юной девушке Элькане, привидевшейся ему во сне, а принцы стараются его задержать, рассказывая какую-либо новеллу-притчу от своего имени или прикинувшись торговцем, паломником, нищим и т. п. В конце концов, император женится на Элькане, а принцев действительно казнят за их интриги против новой госпожи.
В русской «Повести о семи мудрецах» (XVII в.), напротив, интригует жена императора, планирующая погубить своего пасынка Диоклетиана. В защиту юноши выступают семь мудрецов. Происходит обмен притчами и загадками, и в итоге Диоклетиан обвиняет мачеху в клевете, чуть не приведшей к его смерти, и в измене мужу. Под видом одной из служанок она скрывала в своих покоях (но не в подвале) любовника.
Пропп, видевший в загробном мире объект для инициации, в своей трактовке загадок принцессы делал акцент на испытаниях героя, позволяющих ему приобщиться, во-первых, к мертвым предкам, во-вторых, к тайне рода будущей жены. В испытаниях герою помогает волшебный помощник (благодарный мертвец, старушка и т. п.), волшебный предмет, в первую очередь – предмет-невидимка (невидимость и прятки – знак пребывания среди мертвых). Пропп учел тип 306, в котором присутствует наставник или любовник, интригующий за спиной принцессы, но для него важнее другие сказки, в которых загадки предлагает ее отец, ведающий тайнами рода. Сказочного отца легко отыскать в жизни туземцев. Так, у индейцев квакиутль за церемонию посвящения жениха платил не его отец, а отец невесты.
Разница между тестем и любовником, на мой взгляд, немаловажна. Отец принцессы, равно как и Антиох, совмещающий в себе отца и любовника, двенадцать византийских принцев, любовник мачехи Диоклетиана и схожие персонажи рыцарских романов живут в дворцовых покоях. Наставник же пребывает в царстве мертвых, один из устойчивых атрибутов которого – вода, преграждающая туда путь. В сказке Андерсена вода помогает обезвредить труп наставника, но это лишь эпизод, в отличие от операций, производимых с телом принцессы.
Допустим, наставник символизирует предка невесты и в этом ранге преподает жениху родовую мудрость. Предок, согласно Проппу, научил людей пляскам. Поэтому герой отплясывает в чертогах предка, доказывая, что он достоин руки представительницы рода. Выходит, скандинавский тролль древнее подземных принцев, которые, хотя и горазды плясать, загадки не загадывают и ждут своего освобождения. Наличие любовников, стремящихся в мир живых, и метаморфозы, происходящие с самой невестой (она-то для чего приобщается к мертвым?), не позволяют принять гипотезу Проппа в приложении к «Ночным пляскам».
Существуют сказки под общим названием «Сказки об убитом возлюбленном», в которых вопросы задаются не кандидату в женихи, а мужу! Царица, скорбящая об умершем или погибшем любовнике, жаждет извести ненавистного супруга. Она клянется убить его, если он не отгадает загадку: «Я на милом сижу, я из милого пью, я милого вместо пояса ношу». Царь расстроен до слез. Откуда у жены столько милых в непосредственной близости к телу? Ему невдомек, что милый один-единственный, но разделенный на части, пошедшие на выделку скамьи, чаши и пояса. Мудрая девушка, живущая в лесной хижине, открывает глаза царю, тот решает ребус, казнит жену и женится на своей спасительнице[32].
Загадки о частях тела возлюбленного перекликаются с загадкой о голове тролля. В балладах, известных по всей Скандинавии, отец допрашивает дочь (или брат – сестру) о ее тайных свиданиях. Девушка отпирается до тех пор, пока ей не демонстрируют отрубленную руку и голову любовника:
Думаю, эти заимствования и привели к возникновению мотива загадок о мертвой голове в сказках типа 306. Ни обрядового, ни магического значения они не имеют. Магия мертвой головы в скандинавских странах развита слабо. Ничего подобного кельтскому культу голов здесь нет. В сагах отрубленные головы врагов используются только для доказательств их смерти или напоминаний о таковой. Публичная демонстрация голов случается нечасто и, как правило, вызывает неодобрение: «Незачем вам еще бередить людские чувства таким напоминанием» (Сага о Греттире, 84). Олав Святой, узнав, что Торарин возит повсюду голову убитого Торгейра, восклицает в гневе: «Людей убивают часто. Но не доводилось слышать, чтобы убийцы так поступали» (Прядь о Торарине Дерзком).
Сложнее разобраться с предметом-невидимкой. О смысле пряток от врага мы упомянули в «Страшных немецких сказках» в форме вывода, принятого почти всеми фольклористами: невидимость свидетельствует о приобщении к миру мертвых, причем живые слепы относительно мертвых, а мертвые – относительно живых. Конечно, скандинавские поверья о ясновидящих и о волшебной мази, помогающей видеть эльфов, феномен сказочного невидимки не объясняют. Нам ведь надо понять не только почему герой видит подземных жителей, но и почему те его не видят.
Древнегреческий Аид (
Платон в «Государстве» приводит замечательный рассказ о пастухе Гиге, сыне Лида, который спускается в трещину, образовавшуюся после землетрясения, и видит огромного мертвеца с золотым перстнем на руке. Гиг беспрепятственно снимает перстень и надевает себе на руку. Повернув случайно перстень камнем к ладони, он делается невидимым. Добившись с помощью чудесного перстня доступа ко двору царя Лидии, пастух совращает царицу, убивает ее мужа и захватывает власть.
В Средневековье мотив предмета-невидимки обрел бешеную популярность. Он обыгрывался в мифах, в романах и даже в повседневной жизни, например в экипировке рыцаря, чей шлем с нашлемником был призван защитить своего носителя и физически, и сверхъестественным образом – чтобы он мог видеть сам, но быть невидимым для других.
Волшебными предметами владели «земляки» Аида и платоновского мертвеца – подземные карлики (альвы). В Песне о Нибелунгах Зигфрид отбирает плащ-невидимку у Альбериха. В цикле сказаний «Роговой Зигфрид» король цвергов Эгвальд надевает на героя шапку-невидимку, чтобы помочь ему справиться с великаном, однако в решающий момент Зигфрид срывает ее с себя и побеждает врага в честном бою. Ральф Коггешелл в «Английской хронике» поведал историю одной девочки, украденной подземными жителями и прожившей у них семь лет. Среди прочего, девочка носила шапочку, скрывавшую ее от людей.
Право обладания предметами-невидимками постепенно распространилось на всех выходцев из инобытия. Ивейн, герой романа Кретьена де Труа «Рыцарь со львом», получает кольцо-невидимку от Люнеты, служанки дамы источника. Ёкулю, как мы помним, вручила кольцо великанша Гнипа. В шведской быличке солдат вытребовал шапку-невидимку у горного тролля с целью выяснить, кто съедает всю еду за праздничным столом. Думаю, не нужно уточнять, кто это делал. В данном случае шапка не столько скрывает надевшего ее, сколько позволяет ему видеть троллей-невидимок, то есть наделяет даром Бондеветте.
На Руси шапку-невидимку добывают у банника, ею же активно пользуется домовой. Пережитком давно забытых преданий можно считать поверье о свече-невидимке, которая изготовляется из жира, собранного с покоящегося на кладбище трупа. Отметим следующую деталь: пришедший в баню должен положить нательный крест и нож в левый сапог, сесть лицом к стене и изрыгнуть богохульства, а получив от банника шапку, может сам научиться колдовать. Следовательно, приобретение предмета-невидимки может зависеть от колдовского ритуала, а не только от милости волшебного существа. Эта линия получила развитие в Скандинавии.
В древнеисландской прозе слово huliðshjalmr («потайной шлем») обозначает магическую процедуру для сокрытия людей или вещей, вероятно, восходящую к туману мертвецов из рода Нифлунгов (Нибелунгов). Эйвинд Болото, чье прозвище выдает сношения с нечистой силой, наколдовал своим воинам шлемы-невидимки и туман настолько густой, что конунг Олав и его люди не должны были их увидеть. Однако на Пасху колдовство возымело обратную силу, и зрения лишились сами колдуны, схваченные людьми Олава (Круг Земной, Сага об Олаве сыне Трюггви, 63).
Колдунья Грима накрывает Кольбака невидимым шлемом, как Эгвальд – Зигфрида (не потому ли немецкий герой сбросил проклятую шапку?), и Берси не может его найти, хотя тот сидит напротив (Сага о названых братьях, 10).
В норвежской быличке, произведшей сильное впечатление на Асбьёрнсена, бедный крестьянин подобрал на дороге решето, оказавшееся шапкой-невидимкой ведьмы, напялил его на голову и шокировал гостей на деревенской свадьбе, а затем и невесту с женихом, уединившихся в брачном алькове.
В местечке Гьёрдинг около города Рибе (Дания) жил один парень, который вырезал однажды кусок дерна с травой, водрузил на голову и, возомнив себя невидимкой, отправился на ведьмовской шабаш. Неизвестно, был ли он на самом деле невидим, или ведьмы притворялись слепыми, не возражая против его присутствия. Так или иначе, парень повел себя непочтительно. Он вторгся в хоровод и начал выделывать такие коленца, что даже опытные плясуньи отшатывались в ужасе. Дерн слетел с головы безумца. Лишь тогда он опомнился и бросился наутек. Ведьмы гнались за ним, свистя и улюлюкая, пока местный священник не открыл ему ворота храма. Едва отдышавшись, парень поблагодарил своего спасителя и собрался уходить, как вдруг заметил на лице пастора немой вопрос. «Это были ведьмы, а не тролли, – виновато промямлил парень и протянул священнику дерн. – Возьмите, в огороде пригодится».
Некий датский господин по имени Эске Брок, бредущий в сопровождении слуги через поле, был атакован осой. Обороняясь от назойливого насекомого, Брок взмахнул палкой, и к его ногам упала черная широкополая шляпа. Рядом кто-то ахнул, трава зашуршала, и послышались торопливые шаги, удаляющиеся в направлении соседнего холма. Удивленный Брок поднял шляпу и надел себе на голову. Теперь ахнул его слуга. Брок снял шляпу и надел на слугу. Слуга исчез, но тут же появился со шляпой в руке. Броку понравилось это развлечение не меньше, чем ослику Иа-Иа эксперимент с пустым горшком и лопнувшим шариком. Он надевал шляпу на многих своих знакомых, а те, побыв с минуту невидимками, возвращали ее со смущенной улыбкой. Благому начинанию положил конец прогрессивно мыслящий подросток, который, примерив шляпу, исчез и больше нигде не появился. Брок в отчаянии бегал по полям и махал палкой направо и налево. Он искалечил пару-тройку незримых троллей, но шляпу так и не вернул.
Исследуя мотив пряток от нечистой силы, в частности от умершей принцессы из сказок типа 307, Пропп говорил о нарушении взаимной невидимости мертвых и живых. Нарушается она при условии колдовства с обеих сторон. Принцесса умерла и не может видеть живых, но, будучи ведьмой и улегшись в гроб, она видела предшественников героя и поедала их. Героя же она либо видит, либо не видит. Дело в том, что он тоже колдун и своим колдовством отвечает на колдовство принцессы.
Таким образом, линия с колдовством становится для нас определяющей. В сказках типа 306 затушеван сам момент получения волшебного предмета, а роль дарителя крайне невелика. Важен сам процесс пребывания невидимки среди подземных жителей и их гостей. Блудная принцесса, хотя и является ведьмой, не видит героя-колдуна. Так и должно быть, ведь она, в отличие от героини, лежащей в гробу, живая и на нее действует обычная магия невидимости, с примерами которой мы только что ознакомились. Если бы принцесса умерла нераскаявшейся ведьмой и в таком состоянии встретилась под землей герою, она могла бы его заметить. Но почему не видят героя хозяева подземных чертогов?
Тут возможно только одно объяснение: они из мира духов, и колдунами в земной жизни не были. Вот отчего возникла путаница с наименованиями: то их называют волшебниками, то они сами оказываются заколдованными. Гипотезу о духах подтверждает мотив убийства принцессой женихов. Она их убивает не для гастрономических нужд, как ведьма из гроба. Зачем живой ведьме понадобились жизни людей? Для принесения в жертву духу! И тролль неспроста выпрашивает у принцессы глаза Йоханнеса. Костяной сад принцессы представляет собой жертвенник.
В исходной версии дух требовал жертвоприношений и одновременно жаждал воплотиться (кристальная мечта всех духов). От этой версии уцелели казни женихов, манипуляции с телом принцессы, проникновение мага-невидимки в мир духов. Параллельно развивался сюжет о двух мирах с участием эльфов, любивших танцевать и имевших сношения с земными девушками. В Исландии возобладал сюжет с эльфами с совершенно ненужным там мотивом невидимости. В других регионах осуществился гармоничный синтез сюжетов с традиционным привнесением куртуазных мотиваций – любовный треугольник, тайный любовник и т. п., а также загадок о частях тела.
Вода в «Ночных плясках» указывает на путешествие в другой мир, чье подземное или подпольное местоположение могло оформиться благодаря эльфам, которых ни мертвецами, ни бесплотными духами не назовешь. Но в скандинавской традиции случались не менее захватывающие спуски под землю, с эльфами не связанные.
Сказка Андерсена «Огниво» относится к типу АТ 562, в котором действуют именно духи (он даже назван «Дух в голубом свете»), а также не встречавшийся нам доселе Железный человек.
Однако в самом «Огниве» нет ни духа, ни Железного человека. Ведьма посылает солдата в подземелье, доступ к которому открывается через дупло старого дерева. За каждой из трех дверей находится по сундуку. На сундуках сидят злые собаки с глазами как чайные чашки, как мельничные колеса и как круглые башни соответственно. Солдат снимает чудовищ с сундуков и сажает на клетчатый передник ведьмы. Они мгновенно успокаиваются. Солдат без помех набивает карманы медью, серебром, золотом и прихватывает огниво для ведьмы. Затем он поднимается наверх и препирается с ведьмой. Та отказывается сообщить, для чего ей понадобилось огниво. Рассерженный солдат отрубает старухе голову и забирает огниво себе.
Совершенно случайно выясняется, что огниво волшебное: «Ударишь по кремню раз – является собака, которая сидела на сундуке с медными деньгами; ударишь два – является та, которая сидела на серебре; ударишь три – прибегает собака, что сидела на золоте».
Собаки исполняют любое желание владельца огнива. Довольный солдат выряжается щеголем, заводит дружков, пьет и пирует – в общем, поступает как всякий самовлюбленный мужлан, на здоровье не жалующийся. Для полноты счастья ему недостает честной женщины, а не тех девок, о которых Андерсен умалчивает (писателя и так отругали за эту сказку), но которые, конечно же, участвуют в пирушках. И вот по ночам собаки привозят из дворца спящую дочку короля, а герой, будучи «настоящим солдатом», с нею целуется (эпизод, вызвавший шквал невротических откликов). Собаки тщательно заметают следы ночных эскапад, но истина выходит-таки наружу.
Финал сказки любим всеми борцами за народные права. Героя собираются казнить в присутствии короля, но в последний момент ему удается воспользоваться огнивом. Прибежавшие собаки устраивают кровавую бойню. «И собаки бросились на судей и на весь королевский совет: того за ноги, того за нос да кверху на несколько сажен, и все падали и разбивались вдребезги!» Та же участь ждет молящего о пощаде самодержца. На первых в истории страны королевских выборах побеждает солдат. Он женится на принцессе, невозмутимой, как великанша, сошедшаяся с убийцей отца.
Читатель, тебе не показалась знакомой эта история? Совсем недавно мы слышали ее из уст великого грека. Вместо соблазненной царицы – принцесса, вместо кольца-невидимки – огниво с секретом, вместо собак… Стоп! Не будем забегать вперед, а исследуем сначала тип 562.
Андерсен опирался на датскую народную сказку «Дух свечи», услышанную им «в прядильне и во время сбора хмеля», а также на сказку из «Тысячи и одной ночи», популяризованную Эленшлегером в философско-лирической комедии «Аладдин, или Волшебная лампа» (1805).
В сказке из Дании солдат влезает под землю и застает там охраняющего сокровища тролля. Охранник сладко спит, и солдат, решив не лезть на рожон, не бьет в барабан и не трубит в горн, а тихо берет сокровища и волшебную свечу и выбирается наружу. После расправы с ведьмой солдат зажигает свечу, и ему является… нет, не тролль – тролль по-прежнему спит, – а Железный человек, неведомое существо, к моему немалому огорчению, не описанное подробно. Дальнейший ход событий повторяется у Андерсена за исключением того, что революция вершится «сверху» – солдат становится зятем короля.
Из переработанной сказки об Аладдине, прочитанной ему в детстве отцом, Андерсен почерпнул три комнаты, в которых сидят чудовище, две змеи и миловидная старушка, чьи объятия ломают человеку кости. На место арабских пугал Андерсен усадил собак, со вкусом описав их глаза. С чашками и колесами все ясно, а Круглая башня (диаметром 36 метров) до сих пор стоит в Копенгагене. Потешные глаза собак смягчают впечатление от пролитой ими крови. На свадьбе хозяина они сидят за столом и «таращат глаза», выражая незыблемость власти, уполномоченной народом.
Собаки помогают герою немецкой сказки «Три собаки», но, похоже, ее собиратели подпали под обаяние датского сказочника, поскольку в остальных версиях типа 562 к герою приходят дух, карлик или Железный человек.
В сказке братьев Гримм «Синяя свеча» ведьма отправляет солдата в старый колодец: «В него упала моя свечка, горит там голубым огоньком и не потухает. Вот ее-то мне и достань оттуда». Сокровищ в колодце нет. Пререкания с ведьмой заканчиваются падением солдата и свечи обратно в колодец. Ведьма уносит веревку, а солдат пытается закурить трубку от горящей свечи и удостаивается визита «маленького черненького человечка». Человечек отсылает ведьму в суд (то есть на костер) и помогает солдату «отомстить» царю, выгнавшему его со службы. В чем, по-вашему, состоит месть? Правильно. В доставке на дом принцессы. Но мы не в Дании, а в Германии. «Настоящий» немецкий солдат думает не о каких-то там глупостях, а о чистоте и порядке. Он не целуется с принцессой, а командует ей: «Изволь-ка сейчас же приниматься за работу! Ступай принеси сюда половую щетку и вымети комнату!» Девушка попалась исполнительная, поэтому солдат взял ее в жены, чуть не доведя до инфаркта тестя и отлупив дубиной членов королевского суда.
В немецкой сказке «Железный человек» заблудившийся в лесу солдат встречает добытчика древесного угля и просится переночевать в его хижину. В качестве платы за ночлег угольщик велит спуститься в дыру в каменоломне.
Внизу служивый обнаруживает восседающего на троне Железного человека, три сундука с сокровищами и интересующую угольщика свечу. Человек не двигается с места, но смотрит на солдата так, что у того мурашки бегут по коже. Поспешно убравшись из шахты, солдат отдает свечу заказчику, ночует в хижине, а утром находит ее хозяина мертвым. Прихватив свечу, он отыскивает дорогу из леса. На огонек свечи является Железный человек собственной персоной. Далее действие развивается по сценарию братьев Гримм. Вот только принцесса оказалась нерадивой, и будущему мужу пришлось попотчевать ее плеткой. Козлом отпущения на суде выступает палач, которому Железный человек проламывает голову дубиной. Поигрывая ею, чудовище направляется к дрожащему королю, но солдат вовремя задувает свечу. Однако, поселившись во дворце, наследник престола спроваживает тестя на тот свет регулярным напоминанием: «А вдруг Железный человек придет?» Заняв трон, солдат успешно правит страной, выигрывает войны, а после его смерти свеча куда-то пропадает[33].
Шведская сказка «Ларс, мой мальчик!» представляет собой позднейшую обработку. В ней нет спуска под землю. Бедный герцог, блуждая в дремучем лесу, наткнулся на полуразрушенную хижину. В хижине не было ничего, кроме огромного сундука. Внутри сундук был организован по принципу матрешки. Вне себя от волнения, герцог вынимал сундучок за сундучком, пока не добрался до самого крошечного, в котором хранилась замусоленная бумажка с надписью, вынесенной в заглавие. Раздосадованный герцог прочитал ее вслух, сопроводив замысловатым ругательством, и невидимка Ларс моментально откликнулся. Оценив обстановку, герцог заказал вкусный ужин, теплую постель, а наутро приступил к возведению роскошного дворца и формированию войска. Принцессу он получил мирным путем, без ночных лобзаний и воспитательных работ. Достаточно было продемонстрировать королю дворец и войско.
Почему герои предыдущих сказок не строили дворцы и не собирали ополчение? Не хватало стратегического мышления? Нет, просто в шведскую сказку вторглись мотивы из литературных произведений о волшебных предметах (чаще всего – о кольцах). В них подземелья полностью исчезают, зато возникает психологический мотив ссоры хозяина и помощника, мужа и жены, завершающейся кражей предмета. Когда герцог женился на принцессе и поселился с ней во дворце, Ларс попросился на заслуженный отдых, но в ответ получил только ругань. Однажды ночью он стащил заветную бумажку, и герцог с герцогиней пробудились голыми, лежа на сундуке в хижине. В финале прозвучал старый мотив. Перед казнью опозоренного герцога Ларс сжалился над ним и пришел сам под видом уродливого старичка в серой хламиде и красном колпаке. Он вернул герцогу все нажитое непосильным трудом. Бумажку сожгли, пепел развеяли по ветру при скорбном молчании присутствующих[34].
В Восточную Азию сказки типа 562 были занесены позднее. Так, в индийской версии преобладает комический элемент и присутствует вампир! Подземелья, естественно, нет. Тигрица, защемившая лапу в дереве и освобожденная героем, дарит ему коробочку с длиннобородым старичком, который только и делает, что кривляется и покатывается со смеху. С усмешкой он добывает герою еду, с прибаутками похищает царевну, с хохотом разгоняет царскую стражу. Женившись на царевне, герой отпускает старичка на волю и тут же попадает в лапы брахмана-вампира. Старичок, иронически улыбаясь, приходит на выручку и побеждает брахмана в состязаниях[35].
Русские сказки повторяют европейский сюжет. Волшебным предметом обычно служит светильник, на огонек заходит дух, а похищаться могут не одна, а три царевны в течение трех ночей.
Можно было бы признать европейские корни сюжета, если бы не загадочная сказка об Аладдине. Загадочно ее происхождение. Востоковед Антуан Галлан (1646–1715), опубликовавший первый европейский перевод «Тысячи и одной ночи», утверждал в своем дневнике, что слышал «Историю об Аладдине, сыне портного, и приключениях, выпавших на его долю по вине африканского колдуна и посредством лампы» от маронитского ученого по имени Юхенна (Ханна) Диаб, привезенного из Алеппо в Париж. В начале 1711 г. Галлан закончил перевод арабского подлинника на французский язык, однако подлинник этот не был обнаружен в архиве переводчика. Более того, сказки об Аладдине нет ни в одном из арабских рукописных или печатных изданий «Тысячи и одной ночи», известных к моменту выхода в свет «Аладдина» в составе одиннадцатого тома сборника Галлана.
Скептики, не сговариваясь, обвинили Галлана в фальсификации – они не знали лишь, сколько в точности сказок он придумал, пользуясь своим знанием жизни на арабском Востоке. Однако «Аладдина» ученый выдумать не мог по той причине, что в Германии и Скандинавии уже существовали сказки типа 562. Они были плохо известны во Франции, чем, возможно, и воспользовался Галлан. Арабского сказочника он наверняка слышал – факт встречи с Ханной подтверждают дневниковые записи ученого, – но совместил его версию с европейской.
Аладдин (Ала ад-Дин) – не меньший бездельник и проходимец, чем датский и немецкий солдаты. Юношу использует в своих целях колдун «магрибинской породы», то есть родом из Магриба («там, где закат»), области, расположенной к западу от Египта. Интересно, что магрибинец применяет и огниво, и свечу, и коробочку! «Колдун вынул из-за пазухи кремень и огниво и запалил бывшую при нем серную лучинку. Потом он вынул из-за пазухи свечу и зажег ее, а Ала ад-Дин пододвинул к нему собранную им кучку хвороста, и магрибинец разжег в ней огонь. Он подождал, пока хворост перестал пылать, сунул руку за пазуху, вынул коробочку, открыл ее, взял оттуда немного порошку и бросил его в огонь, и из огня пошел дым, а магрибинец начал колдовать, произносить заклинания и говорить непонятные слова. А когда земля разверзлась, из-под нее показался мраморный камень, в котором было кольцо из меди».
Под камнем расположен вход в подземелье с лестницей в двенадцать ступенек. В подземелье находится не три, как у Андерсена, а четыре помещения с четырьмя кувшинами с червонным золотом, серебром, золотыми слитками и другими драгоценностями. Колдун не прельщает Аладдина сокровищами, он даже велит к ним не прикасаться. Надо признать, совет магрибинца разумнее глупых указаний ведьмы – подземные сокровища
Далее следует описание места, где хранится волшебная лампа, вероятно, присочиненное Галланом, – оно смазывает первоначальное впечатление от катакомб. В четвертом помещении расположена дверь в прекрасный сад, посреди которого возвышается портик с зажженной лампой. До поры до времени герою запрещено срывать плоды с деревьев. Не хватает только гурий, соблазняющих его на пути к цели! Но вот лампа добыта, и теперь можно брать в саду и сокровищнице все, что душе угодно.
Чем вызвана эта перемена? Очевидно, тот, кто охранял сокровища, угодил под власть хозяина лампы и причинить ему вред не может. Хранитель сокровищ и «раб лампы» (джинн, который скоро из нее вылезет) – одно и то же лицо. Три собаки и Железный человек охраняли сокровища и одновременно являлись по вызову, да и тролль так поступил бы, если бы не спал непробудным сном.
К сожалению, в арабской сказке возникает путаница из-за наличия второго волшебного предмета. Это перстень, который магрибинец всучил Аладдину перед его погружением под землю: «Перстень вызволит тебя из всякой беды, в которую ты попадешь». Колдун хотел перестраховаться – жизнь юноши ему дорога, ведь согласно пророчествам только он один способен украсть лампу. Но тогда надо держать себя в руках! Магрибинца же охватывает необъяснимый психоз, как до него – ведьму. Потеряв рассудок, он замуровывает упрямого Аладдина в подземелье, и в распоряжении юноши оказываются и перстень, и лампа!
Случайно потерев перстень, Аладдин вызывает «марида, одного из рабов господина нашего Сулеймана». Марид (малик) – джинн воды, разумное создание, слабейшее из всех джиннов. «Раб перстня» помогает юноше выбраться на землю. «Раба лампы» (ифрита – могущественнейшего из джиннов, повелевающего огнем) впервые обнаруживает мать Аладдина. Она протирает лампу песком, и перед ней вырастает чудовище «огромного роста, грозного и страшного вида, с перевернутым лицом». «Какой приятный сюрприз! – восклицает смелая женщина. – Значит, джинны и вправду являются к потомкам Адама!» Заботясь о читателе, мать с сыном вступают в диалог, предназначенный расставить джиннов по местам: марида – к перстню, ифрита – к лампе.
На первых порах Аладдин осторожничает – он не крадет царевну Будур, а посылает мать к султану с официальным предложением руки и сердца. Однако интригующему визирю удается обмануть султана и женить на царевне своего сына. И тогда герой прибегает к испытанному средству – ночному похищению. Обращение Аладдина с царевной, явно подкорректированное Галланом, можно назвать идеальным и поставить на вид наглецам-солдатам. «О моя возлюбленная, – успокаивает он насмерть перепуганную девушку, – я велел принести тебя сюда не для того, чтобы унизить твою честь, но чтобы не позволить другому насладиться тобой!» «Другой», то есть сын визиря, отправляется спать в нужник, а новоиспеченный рыцарь кладет обнаженный меч (зачем сыну портного меч?!), отделяя себя от Будур.
Литературные мотивы берут верх. Аладдин наряжается принцем, украшает себя драгоценностями, швыряет золото нищим, выстраивает дворец, выигрывает войны и, в конце концов, добивается царевны. В европейских сказках заказчики волшебного предмета выбывают из строя, лишившись головы или скоропостижно скончавшись, но магрибинец остался в живых и по закону жанра должен объявиться вновь.
Он и объявляется, выменяв у недогадливой жены Аладдина старую лампу на новую и приказав ифриту унести дворец и царевну. Неожиданно за кулисами звучит андерсеновский «Интернационал» – узнав о готовящейся казни Аладдина, обласканные им горожане «взволновались и заперли ворота дворца, и некоторые полезли на дворцовые стены, а другие начали ломать двери и бить окна, чтобы войти туда и убить султана». Народный гнев укротили. Претенденту на трон не до революций – он лишился и жены, и резиденции.
Аладдин хватается за перстень, вторично позабытый магрибинцем, но вызванный им марид вздыхает и сетует на недостаток сил: он не в состоянии вернуть хозяину дворец и царевну. Тогда Аладдин просит доставить себя к стенам похищенного дворца. Вместе с Будур они усыпляют магрибинца и наконец-то отрубают ему голову.
Но затянувшаяся сказка не думает завершаться! Как черт из табакерки, выпрыгивает брат покойного колдуна, дипломированный провокатор, который, переодевшись старухой, внушает Будур мечту о «большом яйце птицы рухх». Каприз супруги – закон для Аладдина, и он требует, чтобы ифрит принес диковинное яйцо. У ифрита связаны с яйцом лирические воспоминания, поэтому он смертельно оскорбляется. Грядет ссора хозяина и помощника, сулящая новые приключения. Однако автор милует читателя. Упрекнув неблагодарного Аладдина и ностальгически прослезившись, ифрит обрушивается с проклятиями на брата магрибинца. За провокатором гонятся всем дворцом и втыкают в него кинжал. Вопрос о яйце благополучно замят.
Уф, тяжело пересказывать сказки «Тысячи и одной ночи»! Но мне пришлось это сделать, дабы убедиться во вторичности «Аладдина». Для первоисточника он чересчур переполнен хитросплетениями, но главный сюжет вычленяется без проблем: спуск в подземную сокровищницу, добывание волшебного предмета, встреча с подземным жителем, исполнение желаний. Не пострадала от обработки Галлана та часть арабской сказки, где описан колдовской ритуал, открывающий доступ к подземелью, а также само подземелье.
Давайте начнем с ведьмы, собак и огнива из сказки Андерсена. В «Страшных немецких сказках» мы ознакомились со списком хранителей кладов из народных преданий. Он настолько внушителен, что проще перечислить тех, кто клады не охраняет. Ведьмы. Да и колдуны не входят в число рьяных охранников, если только они не умерли и не озабочены припрятанными при жизни сокровищами. Может, поэтому ведьма и колдун сыграли роль заказчика?
Воля звезд, избравших Аладдина, в европейских сказках не действует. Заказчик выбирает исполнителя из сугубо меркантильных соображений – сам он боится лезть вниз. Ведьма братьев Гримм уверяет, что уронила свечу в колодец. Делать в колодце нечего – сокровища там не хранятся. Наверное, ведьма не врет. На путешествие в другой мир спуск в колодец не тянет, равно как и влезание в дупло дерева у Андерсена. При желании можно счесть ведьму и колдуна проводниками в царство мертвых и даже руководителями обряда, но, думаю, их роль формальна, поэтому они ведут себя неестественно – провоцируют ссору и быстро исчезают. Просто наверху должен кто-нибудь быть, пока герой сидит под землей. Угольщик из немецкой сказки – единственный, чей заказ выполнен. Но он умер, обретя долгожданную свечу.
Черные собаки наряду с черными кошками – традиционные хранители кладов по всей Европе. Все детали, касающиеся собак, кроме их глаз, Андерсен почерпнул из датских быличек о кладах.
Голштинец, пришедший в местечко Саллингхерред, копал яму, ориентируясь на горящий внизу огонек, пока не наткнулся на медный котел, полный золота. На золоте возлежал крупный черный пудель с кольцом вокруг шеи. Кладоискатель осторожно поднял собаку и переложил ее на свое дырявое пальто, расстеленное на земле. Набив карманы монетами, голштинец расплатился с помогавшими ему крестьянами и отбыл на родину. Черный пес вскоре очнулся и, нащупав под собой тряпку вместо золота, принялся бегать по окрестностям и горестно завывать.
Три жителя прихода Буур отправились с кирками и лопатами к соседней горе, в которой, по слухам, хранились сокровища тролля. Тролль не возражал против увлечения кладами, но, будучи страстным поклонником тишины, выдвинул условие: те, кто придет в гору, не должны издавать ни звука. Крестьяне молча вырыли туннель, молча ввалились в каменные покои, где стоял котел с золотыми монетами, молча стащили с него собаку и водрузили ее на куртку. Но вот беда – на куртке имел обыкновение почивать кот – любимец ее владельца, и она пропиталась кошачьим запахом. Собака повела носом и оскалила зубы. Хозяин кота понял свою ошибку и решил вынуть куртку из-под обеспокоенного пса. Но не тут-то было! Улегшись на куртку, собака сделалась неподъемной. Бедняга дергал куртку за полы, а собака недовольно ворчала. В таких случаях в Скандинавии принято действовать по принципу «Репки». Второй крестьянин схватился за своего товарища, третий схватился за второго, а за третьего схватился четвертый. Общими усилиями удалось сдвинуть куртку с места. Вдруг третий сообразил, что четвертого с ними не было, и истошно завопил. Золото, собака, покои исчезли, а крестьяне очутились у подножия горы с обрывком куртки.
Сейчас невозможно сказать, откуда берет начало обычай укладывать псов-охранников на человеческую одежду. Наверное, таким способом черную собаку приобщают к миру живых, внося покой в ее душу. Сама собака – мертвец. Призраки умерших людей носятся по Скандинавии под видом демонических псов. Хрестоматийную историю о черном псе рассказала Лагерлёф в «Записках ребенка».
После смерти одного грубоватого фермера во двор его усадьбы прибежала большущая черная собака с огненно-красной пастью. Она просилась в дом, топталась на крыльце, тявкала и подвывала, но никто не осмелился ее впустить. Побледневшая вдова пришла на кухню, где собралась вся челядь, и начала стыдить трясущихся от страха мужчин. Тогда старший работник взял печные щипцы, выхватил из топки горящую головню, приоткрыл дверь и ткнул головню в собачью морду. Пес обиженно взвыл, развернулся и помчался прочь, разбрасывая вокруг себя искры. А как бы он среагировал на выкинутую за дверь куртку покойного хозяина?
Свеча и огниво могли попасть в сказки типа 562 из арсенала восточного мага, охотящегося за сокровищами. Свеча могла зародиться и из огоньков, отмечающих в ночной тьме места, где лежат сокровища. В «Аладдине» находящаяся в саду лампа тоже зажжена. В лампах и бутылках обычно замурованы джинны, свеча же применяется для вызывания духов, например во время гадания перед зеркалом. По сведениям Афанасьева, лужичане и чехи советуют бросать огниво на то место, где горит огонек, сигнализирующий о кладе, и думают, что в таком случае подземные богатства не уйдут из рук кладоискателя.
Огниво помогает в колдовстве и защищает от него. По немецким поверьям, если бросить в оборотня огниво, чары рассеются, а колдун или ведьма предстанут в своем настоящем виде. Из освященного огнива высекают огонь, поджигают трут, насаживают его на стрелу и выстреливают из лука в неуязвимого для оружия волшебника, который сразу же падает мертвый (Круг Земной, Сага о Магнусе Слепом и Харальде Гилли, 11). В хлевах держат огниво, предохраняя домашний скот от болезней и порчи; огниво, положенное в колыбель младенца, защищает его от злого очарования.
В русских сказках огниво – важнейшее средство для вызова помощника. В сказке «Елена Премудрая» герой ударяет в кремень огнивом, высекает огонек и прижигает ковыль-траву – прилетает сизокрылый орел или пускает огонек в синее море – приплывает щука-рыба огромная. В сказке «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» герой ударяет огнивом о кремень – тотчас выскакивают топор и дубинка (в другом варианте – молодец) и, как водится, строят дворец. В белорусской сказке герой находит в лесной избушке кисет, в котором нет табаку, но есть «кремешок и мысатик». «Сиканул он мысатиком по кремешку – выскакивают двенадцать молодцов».
Пропп старался увязать все случаи вызова помощника посредством огня (огниво, свеча, лампа) с ведическим ритуалом добывания огненного коня, служащего воплощением бога Агни – того Агни, «которого новорожденным произвели путем трения две палочки» (Ригведа). В сказках палочки сменились огнивом, кремнем и кресалом. Функции Агни совпадают с функциями коня, он – бог-посредник («вестник») между двумя мирами, в огне отвозящий умерших в поднебесье. Перспектива заманчивая: тут тебе и дух из обряда инициации, и всеми любимый тотем. Но, во-первых, кони не превалируют среди являющихся на огонек помощников, как хотелось бы Проппу (кони нам ни разу не встретились); во-вторых, в сказках типа 562 помощники не с неба слетают, а из земли вылезают, да и удовлетворяют сугубо земные нужды.
Что сказать о джинне и Железном человеке? С джинном мы встречались в «Страшных немецких сказках», разбирая тип АТ 331 («Дух в бутылке»), который, в отличие от типа 562, напрямую заимствован из «Тысячи и одной ночи» (братья Гримм привнесли туда лес и дерево). Джинны облюбовали различные емкости не по своей воле, а потому, что их засадил туда царь Соломон.
Пребывание джиннов под землей для арабского фольклора редкое явление. Его нельзя объяснить генетической связью этих чудовищ с огнем и с Иблисом (Сатаной). Связь с дьяволом возникла поздно – джинны очень древние твари, и когда-то им поклонялись как богам: «Они установили родство между Ним [Аллахом] и джиннами, но джинны знают, что они будут собраны [для наказания]» (Коран, 37: 158).
Тем не менее ряд черт роднит джиннов с подземными жителями, прежде всего с эльфами. Название «джинн» происходит от арабского слова «скрытый». Они невидимы для людей, подражают им в повседневной жизни – употребляют человеческую еду, женятся, заводят детей, умирают, имеют царей и судей, справляют свадьбы и всевозможные ритуалы. Джинн влюбляется в человека, женщины-джинны (джинири) заманивают и похищают мужчин-людей. В палестинском мифе джинны происходят от уродливых сыновей Евы, изгнанных ею из дома. Джиннам дарована надежда на спасение, подкрепленная соответствующим отрывком из Корана: «Я сотворил джиннов и людей только для того, чтобы они поклонялись Мне» (51: 56).
Подобно троллю джинн склонен к магии, хотя сам колдует редко, а в основном эксплуатируется магами. Он может питаться навозом, а в случае нарушения границ обитания и попытки взобраться на небо ему грозит сожжение от небесной звезды. Джинн входит в разноликую компанию хранителей сокровищ, которыми он искушает правоверных аскетов.
Другая версия происхождения имени джинна (от
В качестве кого из перечисленных субъектов джинн угодил в «Аладдина»? В лампе он сидит как дух, да и человеку помогают преимущественно духи – и помощь эта весьма подозрительна. Но сосуд с джинном в подземной сокровищнице представляется нелепицей. Если джинн охраняет сокровища, зачем его заключили в сосуд? Если он нарочно загнан в сосуд, на кой ему сдались сокровища?
Эльфы и тролли изредка помогают человеку, но не служат мальчиками на побегушках. Поэтому тролль спит, а карлик у братьев Гримм выглядит неестественно (ведь он и сам колдун). И только мертвецом при определенных условиях можно управлять. Но мертвец не живет в сосуде.
Железный человек – сказочный персонаж, которого сложно с кем-либо сравнить. Он столь же исключителен, как, например, Кощей Бессмертный, но обладает минимальным набором свойств. Известно лишь, что он состоит из железа и физически очень силен. Что он делает под землей, в окружении сокровищ?
В финно-угорских мифах железо добывают из земли в виде болотной руды. В «Калевале» оно образовалось при падении разноцветных молочных капель из грудей трех девиц. Из земных недр его вынул Ильмаринен, и с тех пор оно не может ранить человека: ведь он – брат железа, такой же ребенок матери-земли. Русский заговор на железо гласит: «Мать сыра земля, ты мать всякому железу, а ты, железо, поди в свою матерь землю…»
В XII в., если судить по «Деяниям английских королей» Вильяма Малмсберийского, железо отгоняло дьявола (история ведьмы из Беркли). «Антипатия духов к металлу дает в руки человека оружие, которое он может при случае обратить против них, – пишет Фрэзер. – А так как неприязнь духов к железу столь велика, что они не решаются даже приблизиться к вещам и лицам, защищенным этим отвратительным металлом, железо можно использовать в качестве магического средства для отпугивания привидений и других опасных духов». Ученый приводит несколько случаев из практики шотландских горцев, когда железный предмет отпугивал эльфов и фей (а сталь – троллей).
Не нарушается ли тем самым принцип земляного родства? Ведь подземный народец прочнее человека укоренен в земле. Очевидно, железо начало служить оберегом с момента соотнесения эльфов с бестелесными духами – существами, лишенными сотворенной из земли плоти. Следуя этой логике, надо признать бесполезность железа для защиты от «ходячих» мертвецов и вампиров, не только лежащих в земле, но и отличающихся повышенной телесностью.
Зато против них помогает дерево (деревянный кол), чьи благие свойства смягчают вредоносные свойства железа. В Средневековье дерево противопоставлялось железу, которое Фома из Кантимпрэ, автор труда «О природе вещей» (XIII в.), окрестил «коварнейшим». Деревянные черенки и рукоятки лопаты, плуга, топора укрощали металл и легитимировали его использование.
В легенде коми шаман, рискнувший отвезти беспокойного мертвеца на кладбище, увидел, что тот встает в погребальных санях, и пригрозил ему ножом. Он совершил грубейшую ошибку: следовало взять с собой деревянную дубину, а не железо. Мертвец послушался шамана и улегся обратно в сани, но зубы у него сделались железными. Шаман не стал дожидаться дальнейшего превращения и взобрался на ель. Мертвец подбежал к ней и, как вы догадались, принялся грызть ствол зубами.
Не будем удивляться отсутствию у шамана деревянного оберега. Шаманы любят железо – облачаются в костюм, увешанный посредством колец разными железными и медными кусками, изображениями птичьих, звериных и рыбьих фигур из железа и жести; на руки натягивают железные медвежьи рукавицы, на голову надевают подобие железного шлема с железными рогами. У сибирских шаманов во время инициации могли обновляться органы, а суставы делались железными – признак приобщения к миру мертвых.
Фольклористов вводит порой в заблуждение использование железа в целях защиты. Защита основана на правиле «подобное изгоняется подобным», ибо железо в силу своей хтонической природы – бесспорный атрибут нечистой силы. Забавна попытка психологически осмыслить страх эльфов и фей перед железом. Эти наделенные тонким чутьем создания якобы до дрожи боятся всего того, что происходит из ада, где их мучения либо начинались, либо предстоят им в дальнейшем. Ниже мы увидим, что ад действительно переполнен железом, тем не менее против дьявола оно помогает – неужели лукавому опротивела собственная резиденция?
Д. К. Зеленин, рассуждая о русалках с железной грудью и о лешачихах с железным гребнем, недоумевает, откуда взялись такие поверья, ведь «всякая нечистая сила не любит железа и даже боится его». Не иначе как эти черты – позднейшая инновация. Но собранные на местах сведения доказывают архаичность представлений о железной груди русалки. А демонов с железными частями тела полным-полно в мифах разных народов. Неужели этнограф о них позабыл?
Немало мы их повидали, скитаясь по миру неведомого. Мертвецы и ведьмы с железными зубами, железнозубый (лесной) еретик, Перхта с железным носом и грудью, обладатель железных рук из сказки «Храбрый Мерген», банник с железными руками, Вий с железным лицом. Добавим сюда кавказских чудовищ, известных под именами Рикирал Дак («топорогрудый»), Кылыч Теш («саблегрудый») и Темир Теш («железногрудый»). Между прочим, их можно заставить себе служить, вырвав клок шерсти из мягких частей тела.
Медведь Железная Шерсть и Железный волк – отрицательные персонажи многих восточнославянских сказок: «Царь велел сделать для своих детей Железного волка. Прошло ни много ни мало времени – ожил этот Железный волк и стал людей поедать…» Но Гедимину, заснувшему на Турьей горе над речкой Вильней, железный волк проревел новую столицу: «Волк железный знаменует город столечный тут будет, а што в нем оунутри ревет то слава его будет слынути на вес свът».
В стимфалийских болотах обитали разогнанные Гераклом прожорливые птицы с железными перьями, заостренными, как стрелы. Немцы ночного ворона называли железной птицей; народное поверье давало ему железные или медные крылья, ударом которых он убивал до смерти. При этом в заговорах призывалась на помощь птица с железным носом и медными когтями.
Железными тварями населена преисподняя. В «Видении Тнугдала» (XII в.) упоминается извергающее пламя чудовище с железным клювом и железными когтями; сидя на замерзшем болоте, заглатывает оно души грешников, переваривает их и извергает в виде помета на лед. В «Сутре основных обетов», приписываемой Кшитигарбхе, описывается ад, окруженный железной стеной: «От основания стены поднимается пламя, а по ее гребню бегают изрыгающие огонь железные собаки и змеи. Раскаленное железное ложе необъятных размеров ожидает грешников… Сотни тысяч злобных демонов с зубами как сабли и медными когтями, вооруженные алебардами, терзают грешников. Железные коршуны вырывают злодеям глаза, а железные змеи обвиваются вокруг их шей… Голодных там кормят железными яствами, жаждущим вливают в рот расплавленный металл»[36].
Существуют ли персонажи, целиком состоящие из железа? Конечно, существуют. И вот что удивительно – они подвластны магии и могут совершать действия, полезные людям!
Бронзовый человек Талос (Тал), герой критских легенд, охранял остров Крит, бросая в корабли чужестранцев огромные камни. Когда аргонавты подплыли к Криту, Медея своими чарами наслала на Талоса безумие и погубила его (по другой версии, его убил аргонавт Пеант).
В свадебном обереге, выписанном П. Е. Ефименко из старинной рукописи Холмогорского уезда, «железный муж» охраняет читающего от колдунов и ворожей: «Тот же железный муж обороняет меня, раба Божия, сторожа, князя и княгиню, тысяцкого, дружек и весь княжой прибор, бросает его, того же врага, как бы на нас не думал, броси его о сыру землю…» Вот и собаки, заменяющие Железного человека, побросали на землю всех тех, кто препятствовал свадьбе «раба Божия» с принцессой.
В немецкой сказке герой носит имя Железный Иоганн; отец его был кузнец и выковал себе сына из семи центнеров железа, а из трех центнеров приготовил для него бич, удары которого наводят ужас на весь ад. Железный человек действует в сказках типа АТ 1162, где не кто иной, как солдат, изготовив себе в кузнице помощника, привозит его во дворец и разгоняет бесчинствующих там чертей: «Ударил Железный человек кулаком одного, другого, третьего, черти и с ног долой, а как опомнились немного, давай бежать без оглядки!» (марийская сказка «Солдат-лекарь»).
Помощник героя из изученных нами сказок типа АТ 502 (см. «Ужасы французской Бретани») – лесной человек, который на Руси назван Медным Лбом, а в сказке братьев Гримм – Железным Гансом. Откуда взялись эти имена?
Медный Лоб, «масенжный дзядок», «мужичок руки железны, голова чугунна, сам медный», «железный вор», по мнению Проппа, никакой связи с металлами, кроме названия, не имеет. Ученый невнимателен: пойманного Медного Лба сажают в железный столб, выполняющий апотропеическую функцию. Изловленные сказочным царем враги (чаще всего в типе «Животные-зятья») сажаются в бочку, обитую тремя железными обручами (змей из сербской и болгарской сказок), или заковываются в железо (Кощей, Баш-Челик, огненный царь), а царевич выпускает их на волю, как и Медного Лба. В словацкой сказке в железных оковах сидит знакомый нам Железный мних (монахом он назван из-за черной одежды, указывающей на представителя мрака). В русской легенде Христос упрятывает Сатану в подземелье под скалой, заковывает в 12 железных цепей, запирает 12 железными дверями и 12 железными замками. Перед концом света Сатана разорвет эти цепи и выйдет на свободу.
В мифологии та же судьба постигла греческого титана Прометея, грузинского богатыря Амирани, армянского человека (или злого духа) Артавазда и скандинавского Локи, закованного в цепи богами. Ввиду сходства имен Локи и правителя Утгарда они были приняты Саксоном Грамматиком за одно лицо: «Отсюда пришельцы могут видеть мрачную, отталкивающего вида камеру, в глубине которой сидит Утгарда-Локи. Его руки и ноги скованы чудовищного размера цепями. Мощное зловоние почти сбивало с ног осмелившихся приблизиться». Есть предположение, что Саксон Грамматик опирался на более древний миф, чем Стурлусон, отделивший друг от друга Локи и его тезку-великана.
Но вернемся к Медному Лбу. Афанасьев в своей трактовке его образа железный столб не учел, но отметил сходство эпитета «масенжный дзядок» с именем белорусского хранителя медных кладов. Где клады, там и подземелья.
Железный Ганс после поимки содержится в железной клетке. Но его имя могло быть просто заимствовано братьями Гримм у их предшественника А. Вульпиуса, автора сказки «Железный человек» (1791). В немецких городах Мюнстер, Кельн, Оснабрюк и их окрестностях рассказывают легенду о коллеге Железного Ганса – дикаре по имени Гринкеншмидт, живущем под землей, в глубокой яме, заросшей травой и кустарником, и держащем там кузницу[37].
Полученные данные не дают права вселить Железного человека в подземелье с сокровищами. Но он там и не нужен. В исходной версии типа 562 под землей находились другие существа, а джинн и Железный человек были внесены туда позднее как зарекомендовавшие себя помощники. Нам важно было продемонстрировать хтоническую сущность Железного человека и его беззащитность перед колдовскими манипуляциями. Образно выражаясь, джинну и Железному человеку легко накинуть на шею железный ошейник и повести за собой, как послушных собак.
Внимательный читатель давно догадался, к чему клонит автор, недаром сославшийся на Платона. Ну а знатоки исландских саг, прибереженных мною напоследок, прекрасно осведомлены, кто и куда лазает за сокровищами и с кем он там общается. Трех примеров будет довольно.
Аудун рассказывает Греттиру о кургане, в котором покоится Кар Старый, выходящий из могилы и пугающий окрестных жителей. Греттир берет с собой Аудуна и идет к кургану. Он копает без передышки и, наконец, вламывается в подземную гробницу. На полу валяются конские кости – все, что осталось от «вестника» Проппа, – а на седалище сидит мертвец, огромный, как все могильные жители. Но Греттир не ради острых ощущений туда спустился. «Там была сложена груда сокровищ – золото и серебро, а под ноги ему (мертвецу) поставлен ларец, полный серебра». Ни куртка, ни колыбельная Греттиру не помогут – Кар нападает на него сзади, но после упорной схватки герою удается свалить противника на землю «со страшным грохотом». Дежурящий снаружи у веревки Аудун, заслышав грохот, в страхе убегает. Греттир отрубает голову поверженному мертвецу и приставляет ее к ляжкам. С грехом пополам он выкарабкивается наверх и вытаскивает за собой сокровища (Сага о Греттире, 18).
Хёрд разрывает курган мрачного Соти, имевшего при жизни репутацию великана. Героя сопровождают несколько человек, и двое из них падают замертво от зловония, исходящего из вскрытой гробницы. Спускаться вниз никто не желает. «Я полезу в курган, – говорит Хёрд, – но только пусть будут моими три сокровища, которые я там выберу». И просит Гейра подержать веревку. В потемках Хёрд не находит сокровищ и зовет к себе Гейра с огнем (огнивом?) и восковой свечой. Хроар и Хельги остаются следить за веревкой. Совместными усилиями Хёрд и Гейр взламывают дверь в боковой склеп. В ноздри им бьет удушливый запах, а зажженный ими огонь гаснет. При слабом, сочащемся откуда-то свете они различают ладью с сокровищами и сидящего внутри мертвеца отвратительного вида. Когда Гейр прикасается к сокровищам, разъяренный Соти вскакивает и так сдавливает Хёрда, что тот едва не теряет сознание. Хёрд срочно велит Гейру «засветить свечу и посмотреть, что будет с Соти. И как только свет упал на Соти, он лишился силы и рухнул на землю». Хёрд срывает с руки обессиленного противника золотое запястье, а Соти изрекает пророчество: «Знай же, что это запястье принесет тебе смерть, тебе и всем тем, кто им завладеет, пока оно не достанется женщине». Кладоискатели донимают говорливого мертвеца светом свечи, и он забивается глубоко под землю. Кроме запястья, Хёрд присваивает себе меч и шлем Соти. Вдвоем с Гейром они выволакивают из кургана сундуки с драгоценностями, так как Хроар и Хельги, обезумев от страха, убежали (Сага о Хёрде и островитянах, 15).
Конунг Траин, «великий берсерк и могущественный волшебник, был похоронен в кургане с мечом, в доспехах, с большими сокровищами». По слухам, его зарыли живьем. Шесть суток команда кладоискателей раскапывает курган, пока их взорам не предстает мертвец на троне, «синий и толстый, весь в золотых сияющих одеяниях». Он яростно вопит и тушит ненавистный ему огонь. Оговорив свое право на три сокровища, Хромунд в одиночку залезает в курган. Траин безмолвствует, и тогда герой сам вызывает его на бой: «Я забрал твои сокровища, а ты сидишь тихо, мерзкий пес? Что с твоими глазами? Ты не видишь, как я взял этот меч, ожерелье и множество твоих драгоценностей?» Наевшись из котла, набитого мертвыми телами, призрак вступает с Хромундом в единоборство. Герой дразнит соперника, а тот превращается в тролля, запускает когти в затылок Хромунда и сдирает ему плоть с костей до поясницы. Однако герою удается выстоять, отрубить призраку голову и сжечь его тело на костре. Перед казнью Траин успевает немножко пофилософствовать: «Долго я жил в моем кургане, не расставаясь со своим богатством. Но сокровище не приносит добра, как думается». Хромунд берет себе чудесный меч, кольцо и ожерелье (Сага о Хромунде сыне Грипа, 4).
Стеблин-Каменский составляет схему подобных эпизодов в сагах: долгое раскапывание кургана; спуск в него на веревке; страшное зловоние в нем; схватка с могильным жителем, охраняющим клад; бегство того, кому было поручено охранять веревку. В рассказе о добывании клада из кургана ученый видит вторгшуюся в сагу волшебную сказку. Мне же он представляется былью, повлиявшей на волшебную сказку.
Черты будущей сказки легко угадываются. Находит, в частности, объяснение внезапная истерика заказчика. Его надо убрать из сказки – не может же он удрать, как стерегущие веревку люди! Три ценных предмета, возможно, аукнулись тремя сундуками в трех комнатах. Огня могильные жители чураются, а не прибегают на огонек как помощники. Но происшедшая с ними перемена оправданна: мертвец у Платона не реагировал на грабеж, мертвецы в сагах дерутся с грабителями, сказочные хранители клада приручаются ими. Поэтому в сказки введены собаки, джинн, Железный человек – они, хотя и связаны с подземным миром и даже с мертвецами, не враждебны, а исполнительны. Огонь заставляет их прислуживать человеку, а мертвецов огонь обезвреживал.
Сага в данном случае превзошла в мудрости сказку. Сокровища, добытые в кургане, за редким исключением, не идут на пользу своим владельцам – их всех ждут неприятности или гибель, как и охотников за золотом Нибелунгов. Герои сказок распоряжаются богатством с хитроумием и беззастенчивостью колдунов, управляющих темными силами.
Признаюсь, мне не по душе ни «Огниво», ни «Аладдин» – уж очень их удалые герои напоминают современных дельцов, выбившихся «из грязи в князи». В скандинавском народе бытовали иные представления о духах, обеспечивающих достаток.
Норвежская драгедокка привязывается к человеку в горах, приходит на хутор и начинает забрасывать его деньгами, продовольствием или приносить удачу. Пользование услугами драгедокки приравнивается к колдовству, и виновника могут даже побить камнями. Один хуторянин, нашедший в лесу куколку, принес ее в дом, и она стала одарять его серебряными монетами. Избавиться от нее удалось, только вернув на прежнее место. Вот и солдату следовало бы пойти к дуплу и кинуть вниз огниво, вызывающее глазастых собак, а не развлекаться подбрасыванием людей в воздух!
Я не мог пройти мимо лучшей сказки Андерсена. Да, лучшей. Со мной согласятся и поклонники, и ненавистники датского сказочника. «Снежная королева» (1844) хороша своей фабулой, чья разработка целиком заслуга автора, не опиравшегося на готовый сюжет. Благодаря живости повествования сказкой зачитываются даже убежденные противники Андерсена-мыслителя. А между тем в ней есть и идея, причем очень глубокая и необычная для благоразумного обличителя привидений. И наконец, сама Снежная королева – жутковатый образ, имеющий пусть и малочисленные, но крепкие фольклорные корни.
К образу Снежной королевы, или, как ее величают в Скандинавии, Ледяной девы, Андерсен впервые обратился в стихотворении 1830 г., рассказав о властной и холодной искусительнице, отнимающей жениха у молодой девушки. Эта романтическая фантазия имела весьма отдаленную связь с настоящей Ледяной девой. Следующей на очереди была Снежная королева.
Посвященная ей сказка начиналась, однако, с истории тролля, окрещенного дьяволом. Автор даже считал ее отдельной сказкой под названием «Волшебное зеркало». Будучи в приподнятом настроении, тролль изготовил зеркало: «Все доброе и прекрасное, отражаясь в нем, почти исчезало, но все ничтожное и отвратительное особенно бросалось в глаза и становилось еще безобразнее». Иными словами, зеркало тролля преображало реальность, как и его глаз, но оно не делало ее прекраснее (Киттельсен) и не приукрашало (Ибсен). Красивые вещи и пейзажи искажались, а люди представали уродами. Осколок разбившегося зеркала, угодивший Каю в глаз, безнадежно испортил характер мальчика и открыл Снежной королеве путь к его сердцу. Зеркало тролля волей-неволей сослужило службу госпоже льда.
В детстве я полагал, возможно, под влиянием советского мультфильма, что Снежная королева рассердилась на Кая, когда тот высказал пожелание усадить ее на раскаленную печку, и решила отомстить. На самом деле над ней не властны человеческие обиды – она ищет будущую жертву зеркала и поэтому заглядывает в окно комнаты мальчика: «Женщина эта, такая прекрасная и величественная, была вся изо льда, из ослепительного, сверкающего льда, – и все же живая; глаза ее сияли, как две ясные звезды, но в них не было ни тепла, ни покоя. Она склонилась к окну, кивнула мальчику и поманила его рукой». Промелькнувшая за стеклом птица зовет Кая в тот страшный мир, куда нередко заводят птицы детей в сказках. В разгар бешеной скачки на королевских санях Кай вновь видит птиц – больших белых кур, в которые превращаются снежные хлопья.
Мальчик добровольно прицепил салазки к саням Снежной королевы, но в решающий момент он кричит от страха, хочет прочесть «Отче наш», но в уме у него вертится только таблица умножения. И теперь поднявшаяся в санях женщина кажется ему не ледяной, а умной и прекрасной: «В его глазах она была совершенством». Получается, королеву осколок зеркала не уродует, а оживляет и красит. Страх миновал, и Кай с гордостью рассказывает королеве, что «умеет считать в уме и даже знает дроби, а еще знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей».
В царстве королевы есть еще одно разбитое зеркало – зеркало разума, представляющее собой замерзшее озеро, чей лед треснул и раскололся на тысячи кусочков. Хозяйка восседает на троне посреди зеркала разума, а Кай складывает из его осколков различные фигуры, видящиеся ему чудом искусства. Но вот беда – несмотря на обещание королевы подарить ему весь мир, Кай никак не может составить из льдин слово «вечность». Зато оно мгновенно составляется, когда Герда, вынеся тяжелейшие испытания, входит в королевские покои и освобождает Кая от рокового осколка.
Снежной королевы в покоях нет, она улетела в теплые края, чтобы «заглянуть в черные котлы» – кратеры Везувия и Этны (вероятный намек на адскую сущность королевы). Но спасенные герои больше ее не боятся. «Пусть Снежная королева возвращается, когда ей вздумается, ведь отпускная Кая, написанная блестящими ледяными буквами, лежала здесь».
В 1847 г. Андерсен упомянул Ледяную деву в «Моей жизни как сказке без вымысла», описывая смерть своего отца: «Отец умер на третий день; тело его покоилось на постели, а мы с матушкой легли спать на кухне, и всю эту ночь стрекотал сверчок. “Он умер, – сказала матушка сверчку. – Можешь ему не петь. Его забрала Ледяная дева!” Я понял, что она имеет в виду: как-то зимой, когда у нас в доме замерзли стекла, отец показал на ледяной узор, напоминающий девушку с распростертыми руками. “Наверняка она хочет обнять меня!” – сказал он в шутку». Итак, Ледяная дева, пусть и в шутку, может забрать душу умершего. Да и Кая, попавшего в холодное безжизненное царство Снежной королевы, родные считают погибшим. Царство это начинает казаться олицетворением смерти и загробного мира.
Длинная и многоплановая новелла «Дева льдов» (1861) развивает намеченную в «Снежной королеве» линию противостояния разума и чувства. Хрустальный дворец Девы льдов напрямик именуется холодным ледяным царством, где, по поверью швейцарских крестьян, «осуждены томиться души грешников до дня Страшного суда». При этом Андерсен довольно непоследовательно величает хозяйку дворца: «Наполовину дитя воздуха, наполовину могущественная повелительница вод». В отличие от похитительницы Кая Дева льдов эмоциональна и чувственна. Она грязно ругается, преследует юного Руди в горах, под видом пастушки поит его вином и целуется с ним.
Неожиданную трактовку образа искусительницы дает Брауде. Дева льдов, в ее понимании, злобствует неспроста. В горную долину пришли «люди, вооруженные знаниями, которые взрывают скалы, прокладывают железные дороги и тоннели. Они изгоняют злых духов. Они утверждают торжество человека». Во что выливается торжество человека, помешанного на благосостоянии и удобствах, мы наблюдали на примере троллей, которых мне в этой ситуации бесконечно жаль. И вот теперь компанию им составила Дева льдов. Знаете, почему она ненавидит Руди? Потому что он воплощает в себе «разум и силы человеческого духа». А чтобы у читателя не возникло сомнений в здравомыслии Руди, его добрые защитники, «дети солнца», «еще громче поют о том, что человеческий разум важнее и что он господствует над силами природы».
Им следовало бы петь тише! Оглушенный прогрессивными гимнами Руди погибает накануне свадьбы с кокетливой Бабеттой, так как, по его собственным словам, земле больше нечего ему дать. Впереди их с невестой ожидают неверность, горе, крах любви. В несчастливой концовке сказки, по мнению Брауде, нашел отражение религиозный фатализм Андерсена: «Бог все устраивает к лучшему для нас!»
Неужели за пятнадцать лет, истекших с момента выхода в свет «Снежной королевы», взгляды Андерсена поменялись столь кардинально, что хозяйка зеркала разума начала вдруг гнать этот самый разум? Конечно, нет. «Ум человеческий господствует над силами природы!» – эта фраза автора наполнена не ликованием, а сарказмом. Руди не хватило того, что дала Каю Герда – веры в победу над неумолимой логикой разума, в существование могущественных сил, способных нарушить естественный ход событий, упразднить горе, возродить любовь. Возможно, ему следовало больше доверять природе и меньше прислушиваться к голосу торжествующего разума.
Идеи и идейки – не главное в сказках. И все-таки скажем пару слов о Кае и Герде, прежде чем сосредоточиться на Снежной королеве. Имя мальчика символизирует либо человека, воскресшего из мертвых, возродившегося к новой жизни, либо адепта тайных знаний, хладнокровного и целеустремленного («Кай» в различных языках созвучно с «лед, небо, воздух»). Имя девочки, по разным версиям, происходит от слова «земля» (Ёрд – одна из возлюбленных Одина) или от имени красавицы Герд из Йотунхейма, вышедшей замуж за Фрейра.
В образе Герды большинство комментаторов прославляют тепло, любовь, верность, материнские чувства – все то, что чуждо холодному разуму Снежной королевы и что помогает составить сакральное слово, упраздняющее смерть. Поиски Гердой Кая повторяют традиционное сказочное путешествие в царство мертвых. За ведьму-дарительницу ввиду совпадения родов деятельности принимают колдунью из сада, оказавшуюся помехой, а не подспорьем (настоящая дарительница – это, конечно, маленькая разбойница), за животного-помощника – доброго ворона из дворца, за животного-проводника – оленя и т. д.
Существует диаметрально противоположная трактовка поединка Герды и Снежной королевы. Она дана эзотериками и алхимиками. Если бы ледяной дворец королевы символизировал зло, он был бы разрушен Гердой. Однако растаяло только сердце Кая, а льдинки, сложившиеся в слово «вечность», посмеялись над несостоявшимся учеником Гермеса. Отныне вечность для него недостижима. Он лишился своей ледяной (ангелической) природы и стал обычным земным человеком, по сути, вторично совершил грехопадение, будучи соблазнен новой Евой – Гердой[38].
Ледяная дева скандинавских преданий олицетворяет зиму и смерть и считается родственницей инеистых великанов из Эдд. В Эддах присутствуют несколько персонажей (Ангрбода, Хресвельг), вроде бы являющихся великанами, но пребывающих за пределами Йотунхейма и в жизни великанских сообществ участия не принимающих. Не удивился бы, если бы Ледяную деву окрестили Ледяным или Зимним троллем. Однако ее интерес к мальчикам и юношам (Кай, Руди) объясняют не похотливостью великанш, а следствием человеческих жертвоприношений.
Ни в сказках Андерсена, ни в датских легендах высокая температура Ледяной деве не вредит. Поэтому хвастливая угроза Кая бьет мимо цели. Снежная королева заглядывает в жерла вулканов, а от смертельного поцелуя Девы льдов по телу Руди как будто пробегает электрический ток. «Огонь и лед!» – восклицает Дева льдов. А вот ее коллега, горный король-великан Хийси из сказки Топелиуса «Сампо-Лопаренок», может растаять от солнечного света.
Подвиг Сампо напоминает странствия Герды. Мальчик въезжает в царство Хийси на волках и оленях и устраивает там весенний переполох. «Солнце не смеет больше показываться! Так я хочу! Так будет! Так должно быть!» – кричит горный король. «Лжешь, горный король, лжешь! – возмущается Сампо. – Солнце не умерло! А к лету и борода твоя растает!» Солнце показывается, и, как всегда у Топелиуса, злые силы (тролли и гномы) не гибнут, а исправляются. От радости они кувыркаются. Даже у горного короля оттаивает сердце, а борода быстрыми ручьями бежит по его снеговой шубе. Он в гневе преследует накликавшего беду мальчишку, но тот укрывается в домике школьного учителя. Учитель отгоняет Хийси при помощи раскаленной докрасна печи и горящей лампы. Обжегший пятку король, прихрамывая, возвращается в горы.
Топелиус не прав. Кем-кем, а лубочным персонажем зимний демон Скандинавии никогда не был. Нильсу из повести Лагерлёф снится сон о старом тролле из Лапландии, восседающем в глубине ущелья: «Туловище тролля было изо льда, волосы – из сосулек, а мантия – из снега. У ног тролля лежало несколько черных волков; при виде солнца они поднялись и широко разинули пасти. Одна волчья пасть извергала жгучий холод, другая – воющий северный ветер, третья – кромешную тьму». Когда солнце заглядывает в ущелье, тролль поворачивается к нему своим «мерзким ледяным ликом». Со словами «Время мое истекло!» солнце выкатывается прочь, а тролль натравляет на него своих волков, крича им вслед: «Вон отсюда! Прочь! Прочь! Гоните Солнце прочь, чтоб оно никогда больше не воротилось назад!» И некому возразить ему. Нильс просыпается в холодном поту…
Даже у Янссон в «Волшебной зиме» Ледяная дева несет с собой какую-то неизбывную тоску. С наступлением зимы долину муми-троллей наполняют «всякие ночные звери и существа, которым нигде нет места». Следом за ними приходит Ледяная дева, не уступающая красотой Снежной королеве. Муми-троллю она видится то белой, то красной, то светло-зеленой, как мертвец или Хель. За неимением мальчика для поцелуя Ледяная дева рассеянно щекочет за ушком маленького глупого бельчонка, улыбаясь и глядя на него своими холодными голубыми глазами. Бельчонок падает на снег. «Перед тем как умереть, он увидел что-то очень красивое», – дрожащим голосом произносит Муми-тролль. Однако мы не в мире Андерсена, и чтобы детишки не плакали, герои торопятся на помощь к бельчонку и оживляют его. Он уверяет их, что в дальних долинах, где побывала Ледяная дева, еды не раздобудешь.
Последними на пути к дворцу Снежной королевы Герда встречает лапландку и финку, тролль из сна Нильса живет в Лапландии, оттуда же, судя по всему, движется Ледяная дева. Значит, ее аналоги надлежит отыскивать, прежде всего, в земле лопарей (саамов) и в Финляндии.
В «Калевале» на Севере лежит суровая и мрачная страна саамов Похьёла (
Постоянный эпитет Похьёлы – «скалистая», а финское «Лоухи» означает «скала, камень», чем, возможно, объясняется безликость колдуньи, первоначально соотносившейся с самой Похьёлой. Тем не менее Афанасьев считает Лоухи царицей холодной зимы, а Вяйнямёйнена и Ильмаринена, задумавших украсть Сампо, – вестниками наступающей весны. Толкование это порождено очередной небесной баталией с участием туч, ливней и ветров. Чтобы нагнать похитителей, Лоухи подвязывает метлы к рукам вместо крыльев и лопату вместо хвоста и перелетает через шумящее море. Вихри враждебные веют над ладьей Вяйнямёйнена, темные грозовые силы гнут парус, а обезумевшая чародейка разбивает мельницу. Эта свистопляска ничем не напоминает унылый, тяготящий человеческую душу приход Ледяной девы.
На севере Финляндии, в городах Або и Нодендаль, бытует предание, схожее по настроению со сказками Андерсена. Девушка Стина, подобно Руди, обречена на смерть, которую ей возвестила во сне женщина в белом с красивым, но холодным и суровым лицом. В непроглядном тумане, опустившемся на землю, Стина едет предупредить об опасности своего отца-рыбака. Дорогу ей преграждает женская фигура в покрывалах, в короне, с ногами, утонувшими в клубах тумана. «Я королева тумана, – представляется она, – я приходила к тебе во сне, чтобы подготовить тебя к встрече со мною… У тебя щеки розовые, как розы, а посмотри на мое лицо, оно бело. У тебя золотые волосы, а мои совсем бесцветны. Твоя улыбка разгоняет туман, а я могу только хмуриться. У тебя теплое, живое тело, а мое холодно, как роса… Согласись навсегда остаться со мной, никогда больше не возвращаться к отцу и матери, скользить легкой тенью, тенью бесцветной и холодной, как туман, и тогда твой отец спасется». Девушка соглашается и бредет вслед за туманной проводницей, роняя на землю горячие слезы. Ничье сердце они не растопляют, а лишь образуют трещины в скалах и раскалывают утесы, так что каменная гряда превращается в мелкие островки.
Предание представляет собой поэтическое осмысление встречи со знаменитым привидением – белой женщиной, считающейся у всех народов предвестницей смерти. Но ввиду скудости данных о демонической красавице с Севера мы можем счесть королеву туманов разновидностью Ледяной девы.
В мировом фольклоре крайне мало претенденток на роль повелительницы зимы и мороза. Кроме финских демонов, отметим еще трех – шотландскую Кальях Варе, славянскую Морану, японскую Юки-онну.
Олицетворяющая зиму Кальях Варе на красавицу не похожа: тощая ведьма с посиневшим, точно от холода, лицом. Согласно древнему кельтскому календарю, существовало два вида солнца – летнее и зимнее, светящее со Дня Всех Святых до 1 мая. Так вот, Кальях Варе называли дочерью зимнего солнца. Она ему не враг, а солнечное тепло и свет не несут ей гибель. И все же накануне 1 мая она превращается в серый камень (!), а по другой версии – в красавицу. В канун Дня Всех Святых Кальях Варе рождается заново и ходит по земле, уничтожая проклюнувшиеся ростки и призывая снег.
Однажды Кальях Варе захватила в плен молодую девушку. В пленницу влюбился сын похитительницы. Влюбленные убежали и от ведьмы, и от посланных им вдогонку ледяных ветров. Помимо ветров и морозов, Кальях Варе подвластны свиньи, дикие козы, коровы и олени, которых она пасет, доит и спасает от охотников. Эта черта уводит нас в сторону – к архаической Хозяйке зверей. Надо заметить, что в финских заговорах «деву Похьи» (Лоухи?) величают «хозяйкой дичи, зверя, рыб озерных» и призывают пригнать добычу с далекого Севера в землю людей.
Бегство влюбленных от Кальях Варе навевает ассоциацию со «Снежной королевой», а также с погоней за мельницей Сампо. Но налицо и явные расхождения. Ледяная дева, в отличие от Кальях Варе и Лоухи, всегда одинока. Представляете себе героиню Андерсена, рожающую детей? К тому же скандинавский демон за животными не ухаживает: он их замораживает до смерти. Лишь горный король у Топелиуса и тролль у Лагерлёф могут претендовать на звание Хозяина зверей, хотя волки тролля скорее хтонические твари вроде эддических волков.
Славянская Морана (Морена, Марена) – сложный и противоречивый образ, как и все те, кто этимологически связан с таинственным существом неопределенного пола по имени мара. Поскольку у славян преобладает его женская ипостась (а не карлик), Морана по виду женщина. Она – злой дух, призрак, богиня смерти и болезней, а смерть в славянской народной поэзии часто сравнивается с зимой. Слова «смерть, мор, Морана» родственны по корню с понятиями «морок (мрак)» – туман, «замерек (замерень)» – первозимье, «замореки» – начальные морозы. Однако, кроме зимы, Морана может сообразовываться с ночной мглой (мара – демон ночных кошмаров), со старостью, с подземным миром, с древнегреческими Гекатой и Персефоной, древнеримскими Церерой и Марсом, а по заключению М. Н. Власовой, и с белой женщиной.
Часть своей власти над людьми Морана теряет с наступлением весны. Столь важное для людей событие побуждает их к совершению сезонных обрядов, во время которых чучело Мораны сбрасывают в воду, закидывают камнями, колотят палками, вешают на дерево, сталкивают в пропасть, закапывают в землю, разрывают на части, распиливают пополам, сжигают. Чучело может именоваться Бабой Ягой (словенцы) или наряжаться в… мужскую одежду (чехи, словаки, поляки). В общем, понимай как хочешь. И хотя за трескучие морозы и лед на реках в фольклоре славян ответственен Мороз (Морозко), Моране тоже нашлось место под зимним солнцем[39].
Японская Юки-онна («снежная женщина») – это ёкай (призрак), обитающий в горах под видом белой девы высокого роста, с длинными черными (изредка белыми) волосами, темно-фиолетовыми глазами и гладкой холодной кожей. Юки-онна специализируется на мужчинах: зимними ночами во время снегопада, пурги или в полнолуние она вырастает перед ними во всем блеске своей красоты, а иногда и полностью обнаженной. Остолбеневший путник не в состоянии оказать сопротивление, и она убивает его своим ледяным дыханием или вынуждает блуждать в метели, пока он не окоченеет до смерти.
В других случаях Юки-онна выглядит как одноногая и одноглазая старуха или как смутная женская фигура, чьи ноги скрывает туманная дымка, заставляющая вспомнить финскую королеву тумана. В легендах Юки-онна носит на руках ребенка в качестве приманки, вырывает печень у живых детей, похищает сорванцов, выпивает кровь своей жертвы, вступает с мужчинами в половой контакт и даже живет с ними под одной кровлей и рожает им детей. В связи с переизбытком человеческих свойств Юки-онна считается ныне не демоном метели и холодов, а небесной девой, спустившейся с луны, или духом женщины, замерзшей в горах. В роли бывшего человека она ушла от Ледяной девы еще дальше, чем Кальях Варе. В одной из легенд муж уговорил свою жену, замаскировавшуюся Юки-онну, искупаться в теплой ванной, и от нее остались сосулька и кучка снега. Даже очаг не понадобилось разжигать. Какая-то Снегурка получилась…
Если принять Ледяную деву за элементарную персонификацию снежных бурь и метелей, холодов, болезней и продовольственного кризиса, ее смело можно ставить в один ряд со всеми описанными персонажами. Но даже без учета выявленных нестыковок уникальность скандинавского образа очевидна. Кроме Лоухи, едва ли по праву включенной в число демонов зимы, никто из них не имеет собственного царства, которое недоступно или малодоступно человеку. Они не прилетают с Севера, а обитают неподалеку от человеческого жилья, можно сказать, живут среди людей.
Итак, северное царство Ледяной девы – это царство смерти. Ад, как мы выяснили, полон железа, а магнитная стрелка указывает приблизительно на Север. Такова наивная логика тех рассуждений, которые помещают ад между холодными бурями и жаром раскаленных металлов и железа на Севере (огонь и лед!). Впрочем, и без них понятно, что Герда идет в мир мертвых высвобождать душу Кая. В чем своеобразие его хозяйки? Ни мертвецом, ни ведьмой Снежную королеву не назовешь. Наименование «тролль» в его первоначальном смысле ей больше подходит. Да уж не она ли тот дьявол, что соорудил зеркало?
Опять это загадочное зеркало, привязавшееся и к привидениям, и к вампирам! На сей раз зеркал два, и оба разбиты. Этапы похищения королевой Кая мы можем воссоздать на основе известных нам данных о зеркале, глазе и душе. Согласно верованиям народов всего мира, душа человека заключена в его отражении в зеркале. Она показывается там, даже когда тело погребли. В то же время существо, объявляющееся в зеркале (дух покойного или демон), может унести душу живого человека, туда смотрящегося.
Афанасьев приводит народные загадки, уподобляющие человеческий глаз зеркалу, например: «Стоят вилы (ноги), на вилах короб (туловище), на коробе гора (голова), на горе два зеркала (глаза)». Словом «глядельце» обозначают зеркало, а словом «глядильцо» – зрачок глаза и т. д. О том, что глаз человека воплощает его душу, мы неоднократно говорили. Осколок зеркала залетает именно в глаз и остается там. Кай не просто глядит на мир через стекло тролля. Его глаз, а значит, душа постоянно смотрится в зеркало, через которое к ней подбирается Снежная королева. Так она завоевывает душу мальчика.
Может ли зеркальный осколок исполнять функцию зеркала? Несомненно! И это вдвойне опасное зеркало. Реальный мир оно искажает, а на его место ставит новый, действительно прекрасный. Мальчику Снежная королева представляется не бездушной льдиной, а величественной дамой, ведь она плоть от плоти другого мира. «С осколками зеркала связывается настоящая “география” фантазмов, – пишет С. Мельшиор-Бонне, – утрата “корней”, шаткость сходства и тождества, ненадежность личности и идентичности, фантазмы погружения и поглощения… страх бессилия и распада на части. Те же самые осколки зеркала содержат в себе некую надежду на возможность возрождения по другую сторону зеркала, в зазеркалье…»[40]
Чтобы надежда не была напрасной, мир, открывающийся посредством разбитого зеркала, необходимо упорядочить, упразднив неясность, путаницу и пустоту зазеркалья. Для этого служит второе зеркало Снежной королевы – зеркало разума, ведь без разума не обходится ни один реформатор. Собрать из осколков старого мира новый, гармоничный мир – что может быть заманчивее! Однако вечность ускользает от Кая, отказывая в своей санкции миру, основанному на разуме. «Единство и независимость субъекта оказываются всего лишь иллюзией, быстротечной и относительной. На смену цели, поставленной гуманистами… приходят равнодушие, распад и искажение». Кая этот хаос не выводит из себя, так как в его глазе по-прежнему сидит осколок первого зеркала. Среди психически неуравновешенных людей есть люди очень разумные – те, кто не может смотреться в зеркало и успокаивается, только разбив его и отыскав свое изображение в осколках[41]. Народная мудрость, напротив, связывает разбитое зеркало с несчастьем, смертью, а его осколки – с губительным влиянием.
В мире зеркал Снежная королева найдет себе массу компаньонов с подмоченной репутацией. Одно из средневековых имен дьявола Schonspiegel и Spiegelglanz (
Ледяная дева народных преданий зеркалом не пользуется. При желании ее можно счесть холодом, голодом, вьюгой и снегопадом. Снежная королева, ее дворец и два чарующих зеркала позволяют нам забыть о капризах погоды. Еще и поэтому я выбрал сказку Андерсена.
Несколько сказок Андерсена посвящены болоту и его обитателям. Шедеврами они, скажем прямо, не являются, но при дефиците страшных сказочных персонажей из Скандинавии пренебрегать болотными тварями мы не вправе.
Одна из самых религиозных сказок писателя «Дочь болотного царя» (1858) начинается с захватывающего эпизода пленения египетской принцессы. Оплакав предательство своих спутниц, принцесса, очутившаяся на датском болоте без средств передвижения, попадает в лапы к болотному царю – ольховому пню, на который она роняла слезы. Царь утягивает ее на дно, но не убивает. У них рождается дочь, которую добрый аист подбирает в кувшинке и относит к бездетной жене викинга. Над девочкой Хельгой тяготеют злые чары: днем она прелестна, как эльф (это сравнение Андерсена), но жестока и необузданна, а ночью превращается в крупную жабу с кротким и грустным взглядом или, как выражается автор, в «уродливого тролля с головой жабы и плавательною перепонкой между пальцами» (троллю к хуле не привыкать). Днем в Хельге соединяются внешность матери и характер отца, а ночью – безобразие отца и душа матери, светящаяся в глазах жабы.
Днем Хельга ведет себя под стать дочери троллей из сказки Нюблум, а ночью рыдает жабьими слезами на коленях приемной матери. Викинг-язычник отлавливает и сажает в темницу молодого христианского священника. Хельга в обличье девушки точит жертвенный нож и плотоядно глядит на пленника, а в обличье квакушки освобождает его от пут и помогает сбежать. Жаба скачет на лошади вместе с ним, а обернувшись девушкой с восходом солнца, в ярости на него набрасывается. Священнику удается укротить строптивицу знаком креста, а потом он погибает от рук разбойников. Но христианские семена пали на благодатную почву. Жаба исцеляется именем Господа и, напутствуемая то ли ангелом, то ли привидением убитого священника, принимает крещение и вытаскивает из болота свою мать.
Мотив двойной жизни героини нас не интересует. Лягушка и жаба – традиционный облик заколдованных принцев и принцесс, а скверный характер присущ почти всем скандинавским полукровкам. В Саге о Хрольве Жердинке и его витязях конунг Хельги, сошедшийся с женщиной из аульвов, получает от нее в подарок девочку по имени Скульд, с младых ногтей отличающуюся суровостью нрава. Скульд – авантюристка и колдунья. Она отнимает власть у конунга Хрольва, подняв на ноги войско драугов и, между прочим, наслав на людей колдовскую метель. Впоследствии Хрольв возвращает себе трон, а Скульд берут в плен и мучают пытками.
Пленение болотными жителями прекрасных женщин – распространенный фольклорный сюжет. Болота и их коренное население настолько отвратительны, что просто ради контрастности туда бывает приятно всунуть само воплощение красоты и невинности. Так, в английском мифе персонифицированная Луна – нежная, обаятельная дева, – проведав про те безобразия, что творят на болотах ведьмы, мертвецы и блуждающие огни, укуталась в черный плащ и отправилась к ним с просветительской миссией. Миссия продлилась недолго. Проходя по болоту, Луна порвала плащ, наступила на скользкий камень, ветка ольхи опутала ее ногу и увлекла в трясину. Ликующие болотные духи погребли Луну под большим валуном и с новыми силами кинулись вершить темные дела. В безлунные ночи они проходу не давали жителям окрестных деревень, пока те не составили заговор и не извлекли горе-просветительницу из-под валуна.
Мотив погружающейся в болото героини может восходить и к хорошо известному на севере Европы способу казни или жертвоприношения:
В то же время оказавшаяся на болоте женщина может рожать чудесное дитя, как древнеегипетская Исида, зачавшая от мертвого Осириса и ушедшая в болота дельты Нила, чтобы родить и воспитать младенца Гора.
Вторично Андерсен утопил героиню в болоте в сказке «Девочка, наступившая на хлеб» (1859), не любимой многими родителями. Капризная и непослушная девочка Инге бросает в лужу каравай хлеба, чтобы не замочить ноги, и, наступив на него, погружается почему-то в болото, в пивоварню к болотнице. Андерсен утверждает, что о болотнице известно очень мало, хотя она «приходится теткой лешим и лесным девам». Она ответственна за туман. Когда туман поднимается над заболоченными лугами, датчане говорят: «Болотница пиво варит!»
Пивоварня изображена с гофмановским гротеском, не достававшим автору при описании логова тролля в «Дорожном товарище»: «Клоака – светлый, роскошный покой в сравнении с пивоварней болотницы! От каждого чана разит так, что человека тошнит, а таких чанов тут видимо-невидимо, и стоят они плотно-плотно один возле другого; если же между некоторыми и отыщется где щелочка, то тут сейчас наткнешься на съежившихся в комок мокрых жаб и жирных лягушек». А дальше следует привычная андерсеновская смесь из бытовых зарисовок, сатирических намеков и протестантских нравоучений.
У болотницы гостят черт и его прабабушка, ядовитая старушка, вышивающая сплетни, вяжущая необдуманные слова, срывающиеся у людей с языка, и т. п. Она уносит Инге в ад и подвергает изощренным мукам: голодная девочка не в силах дотянуться до хлеба под ногами, а по ее лицу ползают мухи, которым она в свое время оторвала крылья. Сверху доносится брюзжание родителей и хозяев девочки, недовольных ее поведением. На земле историю Инге рассказывает школьный учитель, глубокомысленно воздевая перст к небу. Проникшиеся ею ученики судорожно нащупывают бутерброды в сумках и бережно снимают сонных мух с подоконника. Девочка, снявшая рекордное количество мух, вырастает доброй и умной, а перед смертью вымаливает у Господа прощение для Инге. Прощенная Инге вылетает из-под земли в виде птички и столь же скрупулезно, как дети снимали мух, собирает хлебные крошки, пока не образуется целый каравай.
Вторую половину сказки мы оставим на потребу психоаналитикам, а сами поговорим о болотнице.
В болоте водится куча всякой нежити, а болотный омут служит входом в преисподнюю, в деталях описанным нами в «Ужасах французской Бретани». Скандинавские болота дали приют очередной разновидности тролля – болотному троллю: «Из всех троллей он – самый злющий» (норвежская сказка «Прошлогодняя каша»). Автор «Книги о зверях и чудовищах» (X в.) передает сведения о болотных тварях с тремя головами (правда, человеческими). В датской сказке «Леший» обосновавшееся в болоте чудище с головы до пят обросло шерстью, а «посреди лба у него глаз один торчит». Так что Андерсен не зря сравнил жабу, а следовательно, и болотного царя с троллем.
Но о болотнице, женском демоне болот, сведений и впрямь маловато. У древних греков нимфами (божествами) лугов и болот считались лимнады, ничем особенным не выделяющиеся. В мифологии айнов (Японские острова) богиня болот и трясин Нитатунарабе возглавляет злые божества, но айны от Скандинавии слишком далеки.
Русская болотница (болотная баба) приходится супругой болотнянику (болотняку). Болотняник представляет собой болотную ипостась лешего, водяного или просто черта, а его жена – разновидность лешачихи или русалки, водящейся в болоте. Живут супруги в основном на Севере, в тундре, и данные о них немногочисленны. По ночам они зажигают огни на болотах и заманивают к себе людей. «В светлую летнюю ночь сидит болотница одна-одинешенька и нежится на свете ясного месяца… и чуть завидит человека, зачнет прельщать его, манить в свои бесовские объятия… Ее черные волосы небрежно раскинуты по спине и плечам, убраны осокой и незабудками, а тело все голое, но бледное, прозрачное, полувоздушное. И блестит оно и сквозит перед лучами месяца… А сидит она в белоснежном цветке кувшинчика с котел величиною… Хитрит, окаянная, обмануть, обвести хочется ей человека – села в тот чудный цветок спрятать гусиные свои ноги с черными перепонками. Только завидит болотница человека – старого или малого – это все равно, – тотчас зачнет сладким тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слезы, молить-просить вынуть ее из болота, вывести на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она не видывала… Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы: один шаг ступит по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины» (Мельников-Печерский П. И. «В лесах», 1871–1874).
Однако туман, который можно было бы принять за пары варящегося пива, ни болотница, ни болотняник не напускают. Туман – атрибут иного существа, о котором мы скажем позднее.
Болотница – один из персонажей сказки Андерсена «Блуждающие огоньки в городе» (1865), не содержащей абсолютно никаких жутких эпизодов и представляющей собой политический или пацифистский памфлет. Она нужна нам для уточнения кое-каких особенностей болотных тварей.
Дом героя-сказочника окружает ольховая роща, за которой раскинулось луговое болото. Над болотом стелется туман – болотница варит пиво. Она вызывает к себе героя поболтать о хулиганском поведении блуждающих огней: «Да, берегитесь-ка этих огоньков! – сказала старуха. – Они теперь на воле! Вырвались!» Посреди болота лежит огромный ольховый пень, при ближайшем рассмотрении оказывающийся не царем, а шкафом, подаренным болотнице чертовой прабабушкой в обмен на Инге. Далее идет пространное рассуждение о болотных огнях, умеющих принимать человеческий образ и действовать как люди. В течение года каждый огонек должен «совратить с прямого пути триста шестьдесят пять человек». Сказка завершается болотным праздником с участием резвящихся огоньков, «Дикой охоты короля Вальдемара» и «старых баб-кошмарих» (Marer), научивших огоньки искусству пролезать в замочную скважину.
В образе кошмарихи, то есть мары, неожиданно получает поддержку гипотеза В. В. Иванова и В. М. Топорова о происхождении древнего монстра из заболоченного пространства. По словам ученых, «мара, мора» первоначально значило «болото, стоячая вода» и сопрягалось с мотивировкой славянской Мокоши от «мок» – «сырое, болотистое место». Это лишь одна из многих версий зарождения демона ночных кошмаров, да и у Андерсена кошмарихи выглядят неправдоподобно: они ездят верхом на собственных косах, связывая их на кончике в узелок, чтобы сиделось тверже. Может, присутствие кошмарих на болотном празднике – такая же фантазия?
Король Вальдемар со своей Дикой охотой проезжает мимо болота, вероятно, разыскивая волшебное кольцо, выброшенное в трясину его слугой. По легенде, король испытывал привязанность к любому человеку, владевшему кольцом, и осыпал его милостями. Многие бессовестно пользовались этим. Королевского слугу тяготило внимание хозяина (неизвестно, насколько далеко оно простиралось), и поэтому он швырнул кольцо в трясину. Вальдемар построил вблизи нее замок Гурре (Gurre Slot) и постоянно охотился в его окрестностях.
Информация о замке позволяет идентифицировать личность короля. Это Вальдемар IV Аттердаг (1320–1375), умерший в Гурре. Первой владела кольцом его любовница Тове, которую отравила из ревности королева Хельвиг из Шлезвига (вышла замуж за Вальдемара в 1340 г. и умерла в 1374 г.). Известно, что муж подозревал Хельвиг в супружеской измене и она жила отдельно от него в своем замке. С 1355 г., после появления Тове, она проживала, не принимая постриг, в аббатстве Эзрум. Ситуация на удивление схожа с жизнью Генриха II Плантагенета, Розамунды Клиффорд, королевы Элеоноры Аквитанской, а также с легендой, им посвященной. Другие претенденты на роль главы Дикой охоты – датский король Вальдемар I (1157–1182), имевший жену Софию и любовницу Тове, и шведский король Вальдемар I Биргерссон (1239–1302).
Мотив вселения болотных огоньков в людей выдуман Андерсеном, размышлявшим над собственной судьбой. Должен ли сказочник заниматься политикой, бить тревогу по поводу событий, кажущихся большинству горожан обыкновенными развлечениями? «Городу все равно! Никто не встревожится, просто подумают, что я сочиняю сказку, если предупрежу людей: Болотница говорит, что блуждающие огоньки в городе! Берегитесь!»
Писатель прав в том, что блуждающие огни заманивают и даже совращают людей. В Дании и Швеции у болотного огонька есть имя – Джек О’Лантерн, или Джек с Фонарем. Джек – бывший человек, при жизни обманывавший и обмерявший соседей. Он носит фонарь потому, что при его свете тайком переставлял по ночам указатели земельных владений. Призрак Джека озабочен разграничением земель и, не переставая, бормочет себе под нос о правильности и неправильности разметки. История в духе Андерсена, вот почему он заинтересовался блуждающими огоньками.
Многочисленные покойники с фонарями и свечами бродят по полям и болотам Великобритании (Билли со Свечкой, Хобби с Фонариком, Дженни с Фонарем, Китти с Огоньком и т. п.), причем среди них есть и те, кто запахивал кусок соседского участка и совершал неверный обмер. В Чехии человек, повреждавший у соседей межевые камни, обречен после смерти носиться блуждающим огоньком.
Непонятно, зачем Джеку и другим землемерам, погруженным в собственные заботы, заводить ночных путников в трясину. Гораздо логичнее представлять блуждающие огни людьми, умершими неестественной смертью и погребенными в болоте, самоубийцами, там утопившимися, душами некрещеных младенцев или хранителями зарытых на болотах кладов. Заложные покойники сами по себе очень вредоносны, а хранители сбивают людей с прямого пути к сокровищам. Поверье о непогребенных, оставленных на открытом воздухе мертвецах бытует в Индии. Их души осуждены на вечное блуждание под видом огоньков.
Блуждающие огни показываются возле горячих источников и речных болот, где Эгиль спрятал серебро. Возможно, среди них присутствуют души двух рабов, помогавших Эгилю зарывать сокровища и убитых им (Сага об Эгиле сыне Скаллагрима, 85). Клад охраняет и венгерский дух болот Лидерц, который может вступать в любовную связь с людьми и насылать на них кошмары (параллель с марой). Образ белорусского старика с единственным светящимся глазом (лазавик) перекликается с болотным троллем и лешим. Русалки или болотницы завлекают смельчаков «игрой бесчисленных огней», испускаемых их светящимися в темноте волосами.
Наиболее содержательны китайские легенды о блуждающих огнях. Источником огней может служить… кровь человека или существа, на него похожего. Два китайца наблюдали в сумерках, в густом тумане антропоморфное существо. Оно упало, затем поднялось, и из его глаз и головы брызнула кровь. На земле образовались две кровяные лужи. Люди закричали на призрак, и он исчез, а кровь превратилась в несколько тысяч огоньков. В другой раз блуждающие огни были насланы на запоздалого путника пятью девушками в элегантных одеждах, вышивавшими при свете свечей у заброшенной могилы[42]. В японской легенде огнями на укутанном тьмой болоте представляются красные глаза оборотня[43].
В разношерстной толпе болотных обитателей мы все же не нашли того, чье появление на датских болотах или около них может вызывать туман. Литературная байка о пиве болотницы нас не устраивает. Между тем с настоящим «хозяином» тумана мы уже столкнулись. Это ольховый пень, торчащий в болоте, или болотный царь, а точнее – царь ольхи, в изобилии произрастающей по берегам скандинавских болот. Ольховый король – одно из страшнейших чудовищ юга Скандинавии и Германии.
Нижеследующие строки говорят сами за себя:
Переводя балладу И. В. Гёте «Erlkönig», или «Ольховый король» (1782), на русский язык, В. А. Жуковский назвал ее «Лесной царь» (1818). Грубой ошибки он не совершил, ведь и леший живет на болоте, а болотница «приходится теткой лешим и лесным девам». Ошибка переводчика заключалась в смене настроения самой баллады, что блестяще доказала М. И. Цветаева в статье «Два Лесных царя» (1933).
Прежде всего, был искажен облик самого царя. «Отец, ты не видишь Лесного царя? – спрашивает встревоженный мальчик в стихотворении Гёте. – Лесного царя в короне и с хвостом?» Хвост обозначен словом Schweif, присваиваемым в немецком языке хвосту льва и дьявола. «У Жуковского мы видим старика, – пишет Цветаева, – величественного, “в темной короне, с густой бородой”… Нам от него, как от всякой царственности, вопреки всему все-таки спокойно. У Гёте – неопределенное – неопределимое! – неизвестно какого возраста, без возраста, существо, сплошь из львиного хвоста и короны, – демона, хвостатости которого вплотную соответствует “полоса” (лоскуток, отрезок, обрывок[44]) тумана, равно как бороде Жуковского вообще – туман над водой вообще».
У Жуковского младенца готовятся встретить прямо-таки олимпийские в своем величии дочери Лесного царя:
У Гёте дочери царя ближе и отчетливее: «Мои дочери чудно тебя будут нянчить, мои дочери ведут ночной хоровод, – убаюкают, упляшут, упоют тебя» (очевидно, до смерти).
У Гёте ребенок удивляется слепоте отца, не замечающего Лесного царя и его дочерей, а у Жуковского плаксивые вскрики ребенка походят на бред больного. Не теряя самообладания, отец из русского перевода успокаивает занемогшее дитя: «О нет, все спокойно в ночной глубине. То ветлы седые стоят в стороне». В немецкой балладе он впадает в отчаяние от слов сына и старается убедить самого себя в их неистинности: «Мой сын, мой сын, я в точности вижу…» (ветлы). Верь моим, а не своим глазам, если поверишь себе – погибнешь!
Цветаева верно уловила основную разницу между переводом и оригиналом: у Жуковского ребенок гибнет от страха, у Гёте – от самого Лесного царя. Добрый Жуковский пожалел и ребенка, и читателя, смягчив, устранив древний ужас. Дитя умирает от лихорадки, от нервов, от ночной сырости, от чего угодно, но только не от своих видений, в реальность которых русский поэт не поверил. Да и может ли навредить малышу дедушка с бородой? Мудрый Гёте суров и правдив: лесной демон, туманом стелющийся над водой, уничтожил, убил ребенка. «Есть вещи больше, чем искусство, – заключает поэтесса. – Страшнее, чем искусство».
Кто же он, этот демон? Посвященная ему датская легенда была переведена на немецкий язык И. Г. Гердером под названием «Erlkönigs Tochter» («Дочь Ольхового короля»). Предполагают, что Гердер допустил оплошность, назвав Ольховым королем (Erlkönig) датского короля эльфов (elle(r) konge), поскольку по-датски «ольха» и «эльф» пишутся почти одинаково. Так думал, в частности, Я. Гримм, указавший в качестве источника немецких преданий об Ольховом короле скандинавские баллады, в которых действуют король эльфов или его дочь (elverkongens datter).
Приведем примеры таких баллад. В сборник, опубликованный в Дании в 1778 г., вошла песня «Дочь короля эльфов», представлявшая собой переложение более ранней баллады «Сэр Олаф» (1739). В 1854 г. эта песня была обработана датским композитором Нильсом Гаде для кантаты «Эльверскуд».
Сэр Олаф, привлеченный в лесу чудесной музыкой, не хочет танцевать с дочерью короля эльфов, мотивируя свой отказ верностью невесте. Принцесса эльфов грозит ему: «Если в танец со мной ты не вступишь, то болезнь и смерть тебя преследовать будут». Но Олаф упорствует, и она бьет его между лопаток, сажает на коня и отправляет домой к суженой. Дома он чувствует недомогание, а утром невеста обнаруживает его труп.
Трагедия повторяется в шведской балладе «Улов и эльфы»:
Комментаторы совершенно справедливо замечают, что подобные баллады не укоренены на Севере, а занесены туда кельтами и их потомками, вероятнее всего, из Бретани. Мы и сами прекрасно помним легенды о бретонских рыцарях и корриганах.
Специфически скандинавским является только мотив удара в спину, связанный с поверьем, что внезапная болезнь, влекущая за собой смерть, бывает причинена невидимой стрелой, пущенной в человека эльфом. «Когда они проезжали Соколиную Гору, то услышали звук, будто на горе зазвенела тетива, и в следующий миг Хермунд почувствовал резкую боль под рукой, и им пришлось поворачивать назад: недомогание его усиливалось» (Сага о союзниках, 12). Комментируя этот эпизод, А. В. Циммерлинг вспоминает о вышеизложенном поверье и пытается связать стрелу эльфов с инфарктом или инсультом, случившимся с Хермундом: «“Удар”, то есть внезапная резкая боль, сопровождающаяся патологическими изменениями, обычно обозначался тем же словом, что “выстрел”».
Неужели Гёте повторил ошибку Гердера и принял короля эльфов за Ольхового короля? Доля истины в таком утверждении есть. Кружащиеся в хороводе дочери Лесного царя, видимо, перекочевали в балладу Гёте из рыцарских легенд. Но не сам король, живущий самостоятельной жизнью, что хорошо видно и из сказок Андерсена (на датском языке ольха обозначена словом elletræ).
В германо-скандинавском фольклоре Ольховый король служит источником смерти. Он напускает болотный туман, насылает болезни, как мара, и, вероятно, умеет колдовать (вспомним о тумане, наколдованном Эйвиндом по прозвищу Болото). Гёте обратился к его образу после ночной встречи с незнакомцем. Однажды поздней ночью поэту привиделась темная фигура со свертком в руках. Фигура на большой скорости проскакала мимо ворот сельского дома, в котором гостил Гете. На следующий день ему сообщили о фермере, отвозившем смертельно больного сына к врачу.
Саамский тезка Ольхового короля – Лейб-Ольмай, или Ольховый человек, повелитель леса, охраняющий всех лесных животных, за исключением медведя, но сам принимающий медвежий облик. На зловещую фигуру в тумане он ничуть не похож. Финно-угорские народы почитали ольху как священное дерево, напоминающее человека, – ведь под корой она была красная. Из-за кровавого цвета древесины, преждевременного сбрасывания зеленых листьев и приверженности к болотам и торфяникам, где не растут другие деревья, североевропейская ольха приобрела репутацию дьявольского творения, «призрака тумана».
Ввиду своей неопределенности, гениально переданной Гёте, Ольховый король (Erlkönig) увязывается с рядом демонических существ, чье имя имеет аналогичный корень, а именно – с королем бриттов Херлой (Herla), тюрко-монгольским владыкой ада Эрликом (Эрлэг) и таинственным Арлекином (Herlequin).
Херла, известный из рукописи англичанина Уолтера Мэпа (XII в.), предводительствовал Дикой охотой и не только не был изначально лесовиком, эльфом и т. п., но и сам пострадал от эльфов. Правда, исследователи генеалогии Арлекина умудрились выстроить этимологическую цепочку от самой хозяйки преисподней Хель к Херле или Херлекуину (
Другая генеалогическая линия уходит в средневековую Францию, к предводителю сонма бесов Эллекену (
У входа в нижний мир Эрлика расположены обширные болота, наполненные слезами людей, и даже черный пень. Но болот хватает в любой преисподней!
Однокоренные родичи Ольхового короля кажутся мне настолько далекими от него, что дальнейшее углубление в их образы я считаю излишним. Можно втянуть в этимологический эксперимент и древнескандинавского ярла (Jarl), и древнегерманское племя герулов (
Уверен, что персонажи страшных скандинавских сказок кажутся многим читателям – и взрослым, и детям – не очень страшными. Да и меня тридцать лет назад сказки Андерсена, сборники норвежских и шведских сказок (исландских сказок я в детстве не читал) впечатляли в гораздо меньшей степени, чем ужасы братьев Гримм. Наше исследование продемонстрировало роковую зависимость фольклора Скандинавии от литературы. Те образы, что были удачно обработаны (Снежная королева, Ольховый король), завораживают нас, даже утратив связь с оригиналом, о котором мы почти ничего не знаем. А популярные сказки о тролле, великане, болотных тварях обросли деталями и обернулись едва ли не побасенками. Пришлось приложить массу усилий, чтобы выявить черточки, сохранившиеся от далеких предков этих чудовищ. Наконец, разошедшиеся по миру сказки о подземных жителях изменились кардинально, и на счет первоначальной версии можно лишь строить гипотезы.
Я невольно поморщился при словах «невозможно», «сложно» и т. п. Ведь в мой адрес и так раздаются упреки в недостатке доказательств и нечеткости выводов. Высокоумные читатели жалуются на ненаучные формулировки в «Страшных немецких сказках», любители легкого чтения – на приверженность их автора к научному анализу в ущерб самим сказкам. Столь противоречивые мнения убеждают меня в правильности избранного мною подхода, о котором необходимо сказать несколько слов в завершение второй книги о сказках.
Наивно было бы с моей стороны пытаться что-либо доказать современному читателю. В шуме и гаме ярмарки тщеславия, развернувшейся на бескрайних просторах Интернета, в условиях резкого уменьшения спроса на книгопечатную продукцию писатель и читатель очутились на одной чаше весов. Сегодня никто из авторов, включая вашего недостойного слугу, не вправе претендовать на высший по сравнению с читателем авторитет.
Но я не могу делиться своими и так во многом дилетантскими соображениями без опоры на труды специалистов, глубоко мною уважаемых, прежде всего – В. Я. Проппа и его учеников. Мои нападки на теории фольклористов не умаляют их заслуг. Благодаря ученым мы можем рассуждать о сказках с исторической, религиозной, философской позиций, а не просто восхищаться бойкостью сюжета и живостью иллюстраций под лозунгом «мне нравится», «оценка “пять”» и т. п.
Чего нынче стоят попытки систематизировать данные из мало изученной наукой сферы, показали книги об английских и русских привидениях. Некоторые читатели недоумевают, как можно впихнуть под одну обложку городские байки, старинные легенды, литературные опыты, религиозные предания и т. д. А точно так же, как в свое время детская сказка ожила благодаря ее сопоставлению с древними мифами, рыцарскими романами, деревенскими поверьями и даже обрядами туземцев!
Увы, наука не только оживила сказку, но и пленила ее, подчинив собственным понятиям о достоверности. «Страшные немецкие сказки» задумывались в форме эксперимента: вырвать сказку из научного плена, не лишив ее общекультурного значения. Не мне судить о его успехе. Опираясь на данные науки (этого требовал и подзаголовок «научно-популярное издание»), я сознательно избегал, во-первых, приемов и терминов, используемых лингвистами и этнографами, во-вторых, универсальных истин.
Последняя установка требует пояснений. Заявление о реальном существовании чудовищ в том виде, в каком они представлены в сказках, грубейше нарушает общепринятый канон. Оно автоматически переводит исследование в область видений и откровений, где отсутствует всеобщая истина, без которой наука жить не может. Я оказался поставлен перед дилеммой, неразрешимой в рамках научно-популярного издания: открытая мне истина была
На этом этапе возникли свои трудности. Например, мне вовсе не хотелось отыскивать красноглазую ведьму в обширном списке участниц инквизиционных процессов – им и так посвящены тома русскоязычных изданий. Но те читатели, кто ею заинтересовался всерьез, могут к этим томам обратиться. А вот атмосферу сказочного леса мертвеца я бы не сумел передать. Для этого нужна другая форма – художественная (ибо я все-таки писатель, а не чародей), серией «Мир неведомого» не предусмотренная. Не скрою – меня постоянно к ней тянуло, особенно в пародиях, составляющих значительную долю содержимого книг о привидениях и о Бретани. Однако всему есть предел.
В чем я девственно чист перед читателем, так это в неприятии теоретических посылок (но не эстетических пристрастий). Скажу честно: начиная всякий раз книгу, я не знал, чем она завершится. И только в «Вампирах Восточной Европы» все данные вели к одному исчерпывающему выводу: герой книги – хитрый дух или даже сам дьявол. Но и сейчас сомневаюсь, не был ли я чересчур категоричен?
Пойми, читатель! Вывод, оказавшийся абсолютно верным для меня, тебе, возможно, не подойдет. Но собранная, обработанная и преподнесенная мною информация, надеюсь, приведет тебя к твоей истине. Вот почему я предпочитаю рассказывать, а не доказывать.
Если ты не заскучал при знакомстве с персонажами скандинавских сказок, продолжай искать дальше – и кто знает, какой именно тролль тебе откроется? Но углубляясь в мир фольклора, припоминай слова русской поэтессы: «Есть вещи больше, чем искусство. Страшнее, чем искусство». Страшные вещи, о которых лучше порой не думать.
В стране троллей. Кто есть кто в норвежском фольклоре / Сост. Е. Рачинская. М.: ОГИ, 2009.
Волшебные сказки Норвегии: Антология / Сост. Е. Рачинская. М.: Рипол Классик, 2011.
Волшебные сказки Швеции: Антология / Пер. О. Мяэотс. М.: Рипол Классик, 2011.
Исландские викингские саги о Северной Руси / Пер. Г. В. Глазыриной. М.: Ладомир, 1996.
Исландские саги / Пер. О. А. Смирницкой и М. И. Стеблина-Каменского. М.: Художественная литература, 1973.
Исландские саги. Т. 1–2 / Сост. О. А. Смирницкая. СПб.: Нева, Летний сад, 1999.
Исландские саги. Т. 1–2 / Пер. А. В. Циммерлинга. М.: Языки русской культуры, 2000; Языки славянской культуры, 2004.
Корабль призраков: Исландские истории о привидениях / Пер. О. Маркеловой. СПб.: Азбука-Классика, 2009.
Корни Иггдрасиля (Эдда, Скальды, Саги) / Сост. О. А. Смирницкая. М.: Терра, 1997.
Мифы народов мира. Т. 1–2 / Гл. ред. С. А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1991, 1992.
Младшая Эдда / Пер. О. А. Смирницкой и М. И. Стеблина-Каменского. СПб.: Наука, 2006.
Песнь о Нибелунгах / Пер. Ю. Б. Корнеева. Л.: Наука, 1972.
Подарок тролля. Скандинавские сказки / Пер. Л. Ю. Брауде. М.: АСТ, 2004.
Поэзия скальдов / Пер. С. В. Петрова. Л., 1979.
Пряди истории. Исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М.: Водолей Publishers, 2008.
Сага о Греттире / Пер. О. А. Смирницкой. Новосибирск: Наука, 1976.
Сага о Финнбоги Сильном / Пер. Ф. Д. Батюшкова. М.: Историко-просветительское общество, 2002.
Сказки народов Севера / Пер. В. Винокуровой, Ю. Сема. М.: Дрофа, 2001.
Сказки скандинавских писателей. Л.: Лениздат, 1990.
Сказочная энциклопедия / Под ред. Н. В. Будур. М.: Олма-Пресс, 2005.
Скандинавская баллада / Пер. под ред. М. И. Стеблина-Каменского. СПб.: Наука, 2006.
Скандинавская мифология / Сост. К. Королев. М.: Мидгард, 2007.
Скандинавские сказки / Пер. Л. Горлиной, О. Вронской. М.: Художественная литература, 1982.
Сокровище Нифлунгов. Предания скандинавских народов средневековой Европы в пересказах Е. Балобановой, О. Петерсон. М.: Аргус, 1996.
Старшая Эдда / Пер. А. И. Корсуна. М.—Л.: Издательство АН СССР, 1963.
Три волшебных листочка. Сказки народов Скандинавии / Пер. Л. Ю. Брауде. М.: АСТ, Астрель, 2004.
Братья Гримм тоже увлекались политикой, но на позднем этапе своего творчества, когда они взялись за трогательные истории для послушных детишек. Андерсен вздыхал о нищих и поносил королей (особенно Людовика XIV) еще до выпуска в свет первого сборника. Его политические идеалы, о которых любили вспоминать в советское время, но позабыли в наши дни, существенно повлияли на содержание сказок.
В дальнейшем мы не будем уточнять место написания саг. Подавляющее большинство из них создано в Исландии, но с момента создания они курсировали по всей Скандинавии.
В целом сцена бегства Нильса и его укрывательства под шляпой деревянного Русенбума держит в напряжении в значительно большей степени, чем нелепая сказочка Андерсена «Бронзовый кабан» (1842), в которой живая статуя призвана утешить итальянского бродяжку. Кабан, видите ли, оживает, когда на нем «сидит невинный ребенок». Командор и Медный всадник на постаментах перевернулись!
В МЭ мост в Хель охраняет великанская дева Модгуд, вступающая в диалог с Хермодом, разыскивающим своего убитого брата Бальдра.
Иногда царство великанов и остальных чудовищ помещают на берегах легендарного залива Гандвик (предположительно «Залив Чудовищ»), по разным версиям, представляющего собой Балтийское море (Саксон Грамматик), Ботнический залив, Белое море или часть океана к северу от Скандинавского полуострова. См.:
Прядь – короткий, в отличие от саги, прозаический рассказ в средневековой Исландии.
Пер. Т. В. Гимранова.
Пер. Т. Ермолаева.
Пер. Т. Ермолаева.
Так мы будем обозначать тип сказки по классификации Аарне-Томпсона.
В сказке «Большая кошка из Довре» повторяется тот же сюжет, но без маскировки и башмака. Место Пера Гюнта занимает безымянный путник.
Среди общеевропейских мер по борьбе с подменышами оригинальностью отличается лишь та, что применяют в Тюрингии (Германия): на стену комнаты вешают рабочие штаны отца ребенка. Из дома сбегает не только подменыш, но и бабушка со стороны матери.
Надеюсь, читателю памятна история страшного грешника, убившего куском угля уличного певца. «Певец остановился как раз перед его домом и начал петь какую-то балладу, и когда он открыл рот, чтобы взять верхнее си-бемоль, этот злодей швырнул из окна куском угля, который попал певцу в рот, застрял в горле и задушил его» (Джером. «Пирушка с привидениями»).
Пер. М. А. Салье.
Этимологию имени Кощея мы исследовать не будем. Этот персонаж важен не сам по себе (в отличие от Бабы Яги – восточнославянской инкарнации немецкой ведьмы), а лишь в роли дублера великана по одному-единственному сюжету. Да и версий происхождения слова «Кощей» пруд пруди!
В этом направлении можно двигаться дальше. К примеру, Б. А. Успенский связывал обрядовые бросания яиц накануне Петрова поста («Русальное, или Яичное, заговенье») с символикой коитуса. Бросил герой яйцо в Кощея, убил злодея с его платоническими чувствами и, что называется, раскрепостился. Да и поведение изнывающей от желания героини становится по-женски понятным.
Мотив эвтаназии может оказаться серьезнее, чем мы думаем. В обряде круглый камешек символизировал «святой молоток», а Тор убил Хрунгнира, великана с каменным сердцем, бросив Мьёлльнир ему в голову!
С именами следует быть осторожнее. Так, Потебня счел Эгира позднейшей вариацией индуистского змея Аги (некий родственник Вритры или один из змееподобных нагов), поскольку змеям к морю не привыкать.
Danske Folkeminder, Viser, Sagn og Æventyr m.m., levende i Folkemunde. Copenhagen: C. G. Iversens Forlagshandel, 1861. P. 11–15.
Хильдур-убийца стала заложницей бытующего в Исландии поверья, согласно которому все те, кто остается дома, а не идет в церковь во время празднования Рождества, встречаются с аульвами и умирают.
Fairy Tales from the Swedish of G. Djurklo. Philadelphia & New York: J. B. Lippincott Company, 1901. P. 1—26.
Эта трактовка дополнена сакраментальным описанием самого процесса делания со всеми его элементами (мальчик и девочка, дворец Снежной королевы, цветы из сада колдуньи, принц и принцесса, маленькая разбойница, слезы Герды, куст роз и т. д.), которое вряд ли заинтересует читателя.
Ее связь с зимой на удивление живуча. Например, пришвинская Маруха – символ разлучницы, гордячки – ассоциируется со снежной горой (снежной вершиной, снежной невестой). См.:
Осколки зеркала автор цитированных строк соотносит с миром искусства, а Андерсен сравнивает с произведением искусства куски разбитого льда на озере Снежной королевы: «Лед на нем треснул и разбился на тысячи кусков; все куски были совершенно одинаковые и правильные, – настоящее произведение искусства!»
Буквально – «струйка (полоска) тумана» (Nebelstreif).