В этой книге я представляю читающей публике Витрополя[1] не литературный вымысел, а простое изложение фактов. События, описываемые на следующих страницах, произошли в минувшем году в нашем собственном городе. Я осознаю, что мой рассказ начисто лишен занимательности, однако надеюсь, не навлеку на себя обвинений в нескромности, если добавлю, что в нем нет той гнусной лжи, тех отвратительных поклепов, которыми иные сегодняшние сочинители обильно сдабривают свои ядовитые писания. Впрочем, одну мелкую рептилию[2] я все же мимоходом задел. Моя книжица теперь в руках читателей и, надеюсь, обретет благоволение в их очах.

Лет двадцать назад в том отдаленном уголке доброй старой Англии, который именуется Дербиширом, стоял маленький домик под соломенной крышей, с беленым, обвитым жимолостью крыльцом и любовно возделанным садиком, возвещающим случайному прохожему, что здешние обитатели не совсем обездолены и не утратили вкус к тем милым излишествам, которые так осязаемо скрашивают жизнь всякой правильно чувствующей натуры. Местность, окружающая этот счастливый уголок, с севера примыкала к длинному зубчатому хребту, над которым туманным лазурным конусом высился одинокий пик. На запад и на юг тянулась плодородная равнина, орошаемая живоносными водами Дервента, на востоке величественная дубрава тесно обступала Оуквуд-Холл, древнюю фамильную усадьбу местного джентльмена, совершенно скрывая ее от глаз.

Был ненастный вечер на исходе сентября, когда Джон Картрайт и его жена Маргарет сидели под кровом смиренной хижины, где прожили сорок с лишним лет так счастливо, как только может быть счастлива супружеская чета в нашем мире забот и треволнений. Огонь горел ярко и весело; камин, пол и поблескивающий комод явно находились на попечении архиприлежной хозяйки. Джон последние два часа был погружен в чтение душеспасительной книги, чей узкий черный шрифт и пожелтелые страницы свидетельствовали со всей явственностью, что это не эфемерное дитя нынешних дней, а труд, заботливо передаваемый из поколения в поколение. Наконец Джон с красноречивым зевком закрыл почтенный фолиант и повернулся к жене спросить, скоро ли ужин. Маргарет, сразу отложившая вязанье, ответила утвердительно и принялась собирать на стол. Через несколько минут там появились хлеб, сыр и кружка домашнего пива. Джон придвинул стул и уже поднял руки, чтобы благословить трапезу, когда неначатую молитву остановил донесшийся снаружи крик. Джон вздрогнул, Маргарет побледнела.

— Что это за шум? — спросила она испуганно.

— Не знаю, — ответил ее муж — Помолчим, может, повторится.

Они внимательно прислушались, однако различили только судорожные завывания ветра да стук дождя по облетающей с деревьев листве.

Супруги уже собрались вернуться к ужину, но тут в порыве бури вновь прозвучал жалобный крик. Казалось, это плачет испуганный младенец. Джон встал, открыл дверь и выглянул в темноту, однако вокруг опять воцарилась полная тишь.

— Чёй-то странное, — заметил Джон. — Эй, там, кто ты и чего тебе надобно?

— Ма-ма-ма, — отозвался голос совсем близко.

Джон торопливо отступил в дом и, затворяя дверь, воскликнул:

— Храни нас силы небесные, это не человеческий язык! В саду или призрак, или кто-то из Маленького народца.

Маргарет, впрочем, держалась иного мнения. Она взяла свечу и вышла в сад; супруг, не желая уступать жене в храбрости, последовал за нею. После недолгих поисков они обнаружили в розовых кустах закрытую корзину. Покуда муж и жена взирали на нее с изумлением, крышка приподнялась и наружу высунулась крохотная ручонка.

— Если там не дитенок, то я сама не живая человеческая женщина, — объявила Маргарет, берясь за корзину. И с этими словами она поспешно возвратилась в дом.

После того как дверь тщательно затворили и заперли на щеколду, супруги оглядели свою находку: это был, ни много ни мало, хорошенький ребенок примерно двенадцати месяцев от роду. Милая, доверчивая улыбка, которая светилась в больших голубых глазах, и ямочки на розовых щечках совершенно пленили достойную чету. Маргарет поцеловала дитя и с материнской нежностью прижала к груди, а Джон поклялся, что, покуда они живы, малыш больше не останется без крова. В ту ночь они отошли ко сну счастливейшей парой в Англии. До сей поры к чаше их блаженства примешивалась единственная капелька горечи — отсутствие ребенка, которому они могли бы дарить любовь при жизни и оставить свое небогатое достояние, когда смерть заберет их в иной, лучший мир. Эта причина сетований словно по волшебству устранилась, и теперь ничто не омрачало их счастья.

На следующий день Маргарет сидела на крыльце с ребенком на коленях. Мимо как раз проходил мистер Хаслден, владелец Оуквуд-Холла, джентльмен лет пятидесяти — шестидесяти; он был холост и располагал годовым доходом примерно в три тысячи фунтов. Заметив малыша, мистер Хаслден остановился и удивленно воскликнул:

— Чей это такой хорошенький малыш, Маргарет?

— Мой, сэр, — ответила она, вставая и делая реверанс.

— Ваш?! Я и не знал, что у вас есть ребенок.

— Не было до вчерашней ночи, когда мы с Джоном нашли этого милого крошку в саду под розовым кустом у калитки.

— Так, значит, вам неизвестно, чей он?

— Да, но поскольку, сдается, у него нет ни отца, ни матери, мы решили взять малютку себе.

— Это мальчик или девочка?

— Мальчик, сэр. К его одежде была приколота бумажка с надписью «Эдвард Сидни».

Мистер Хаслден на мгновение задумался, потом сказал:

— Почтенная сударыня, я возьму на себя заботы о воспитании этого ребенка. Вы, если хотите, можете его нянчить и быть ему приемной матерью, в каковом качестве будете получать за труды десять гиней в год.

Сказав это, он удалился, не дожидаясь ее ответа.

Маргарет очень не хотела уступать ребенка и почти решилась отклонить притязания мистера Хаслдена. Впрочем, вечером, когда муж вернулся с работы, она обо всем ему рассказала и попросила дать ей совет, что тот и сделал незамедлительно в следующих словах:

— Вот что я скажу тебе, жена: не стоит обделять мальчонку, отказываясь от такого щедрого предложения, потому что, думается мне, он знатного рода. Глянь на шелковый плащ, в котором мы его вчера нашли! Застежка-то, видать, из драгоценного камня — ишь, как блестит! У бедняков таких не бывает. Надо бы отдать плащ мистеру Хаслдену, может, когда мальчонка вырастет, удастся доказать, кто он таков.

Маргарет как добрая жена послушала мужа и в тот же вечер отправилась в Оуквуд-Холл, чтобы лично вручить плащ мистеру Хаслдену. Тот похвалил ее за честность и дальновидность, затем, бережно взяв плащ, запер его в сундук.

Шли годы, тайна оставалась сокрытой. Эдвард Сидни рос красивым мальчиком, сохраняя, впрочем, деликатность черт, отличавшую его в младенчестве. Однако теперь он начал проявлять наклонности, указывающие на знатное рождение. Была в нем решимость, которая, в зависимости от верного или ошибочного воспитания, могла либо заложить основу благородного характера, либо выродиться в обычное упрямство. Он был обычно мил и приветлив со всеми окружающими, но порой, когда ему перечили, в его голосе и взгляде проступала заносчивая непреклонность, говорящая о благородной крови.

Мистер Хаслден, заботливый и щедрый опекун Эдварда, внимательно подмечал эти особенности и держался с ним так, чтобы наилучшим образом способствовать искоренению дурных черт и укреплению добрых. Мальчика не озлобляли ненужными запретами и не портили излишним потворством. В десять лет его отправили в Итонский колледж Там он без устали трудился, дабы освоить все ветви познания, необходимые широко образованному человеку. Это рвение принесло желанные плоды, так что до окончания Итона он был произведен в старосты и получил соляную дань на Монтемском холме[4]. Теперь перед его ищущим духом были открыты врата Кембриджа и Оксфорда. Он избрал второй из храмов учености и оставался в его стенах, пока не снискал себе высочайшие почести. Не успел последний лавровый венок увенчать чело юного Эдварда, как того срочно вызвали в Дербишир по причине тяжелой болезни отца (ибо таковым он привык считать мистера Хаслдена). Молодой человек прибыл как раз вовремя, чтобы закрыть умирающему глаза и получить его последнее благословение.

На много недель глубочайшая скорбь целиком затмила для Эдварда заботы внешнего мира. В лице мистера Хаслдена он потерял все, что было у него на земле. Ни малейшей привязанности не испытывал он теперь ни к одному человеческому существу, ибо Маргарет и Джон Картрайт, любимые им самой искренней любовью, много лет назад отошли к праотцам.

Однако юношеский дух гибок. Несчастья могут согнуть его до самой земли, но вскоре он разгибается и дальше стоит прямо, так, будто его и не касался губительный перст отчаяния. Когда первая туча безутешного горя развеялась, Эдвард в поисках занятия приступил к разбору отцовских бумаг. Прежде всего он вскрыл завещание. Вся собственность была отписана ему как единственному сыну. Эдвард вяло проглядел документ и, убедившись в общем содержании, бросил его обратно в секретер, после чего взял небольшой пакет, запечатанный и адресованный ему лично. В пакете оказались алый шелковый плащ с драгоценной пряжкой и бумага, в которой приводилось подлинное имя юноши, а равно и обстоятельства, при которых он был найден. Когда изумление до определенной степени схлынуло, Эдвард не смог сдержать нескольких горьких слез при мысли, что человек, которого он так долго любил и считал отцом, на самом деле ему не родственник, а всего лишь друг, хоть и чрезвычайно щедрый. Следом пришло любопытство касательно настоящего своего происхождения, судя по плащу и дорогой алмазной застежке, весьма знатному. И тотчас светлая надежда будущей славы, питавшая его в прежние годы, излила умиротворение на дух Эдварда. В задумчивости, но не в тоске бродил он по опустелым покоям Оуквуд-Холла, мечтая обессмертить свое имя и размышляя, как поскорее претворить эту цель в жизнь.

Мирный покой эпохи, в которой он жил, не способствовал раскрытию таланта. Англия пребывала почти в застое, а пылкий дух Эдварда рвался в бушующий океан политических или военных распрей. Он не испытывал желания сесть и добиваться тихих бескровных лавров на литературном поприще. Его удовлетворило бы лишь полное напряжение всех умственных и телесных сил. С такими чувствами он обвел мысленным взглядом мир, ища страну, где внутренние обстоятельства могли бы скоро пробудить его дремлющие способности. Ни одна не сулила больше желанных поводов к действию, чем далекая и для англичанина почти утопическая колония, недавно основанная в Африке. Подобно новому Альбиону, вставала она под более синими небесами в более солнечном климате, населенная — по крайней мере так утверждали — человеческой расой, в корне отличной от всех других на земном шаре. Такого рода загадки еще усиливали ее притягательность в глазах Сидни. Решение было принято мгновенно. Он мысленно постановил навеки покинуть Англию и отправиться за славою в те края, где больше надежда ее сыскать.

— Да, — воскликнул он с растущим воодушевлением. — Если я патрицианской крови, то не посрамлю своего рождения, если плебейской, то облагорожу его своими подвигами!

Сидни проговорил это, стоя в сумерках у высокого сводчатого окна, которое выходило на темную дубраву, опоясывающую дом. В следующий миг он вздрогнул, потому что слуха его дуновением ветерка коснулись слова, произнесенные далеким нездешним голосом, как если бы шелестящий бриз внезапно обрел способность говорить человеческим языком: «Сын достославного, поступай, как изрек». И тут же все смолкло. Сидни вгляделся в темноту, однако различил только колыхание длинных корявых ветвей. Он ушел спать, и сны его в ту ночь были наполнены самыми высокими стремлениями, какие жажда славы когда-либо распаляла в человеческой груди.

— А вот и Витрополь! Блистательный город, с дивным величием встающий над изумрудными владениями Нептуна! О царица народов, прими дань восхищения от того, чья цель — стать одним из множества твоих рабов!

С такой краткой, но пламенной речью обратился Эдвард Сидни к нашей возлюбленной столице, завидев вдали ее гордые вековые башни. Менее чем за неделю юноша обратил в действие свою решимость оставить Англию, и теперь после месячного плавания по морям его корабль бросил наконец якорь в Гласстаунской бухте[5].

Был чудесный летний день, когда нога Сидни ступила на африканский берег, а его очам предстала Башня всех народов[6], чей громадный силуэт четко вырисовывался на фоне яркого безоблачного неба. Юноша на миг задержался и поглядел по сторонам. Перед ним уходило вдаль море, в которое, словно руки, вдавались два мыса, обнимая часть водного пространства и образуя гавань, где в безопасности покачивались на якорях тысячи военных и купеческих кораблей. Большая их часть несла львиный флаг Англии, однако над верхушками мачт реяли стяги почти всех подлунных государств. Приглушенный расстоянием гомон доносился до суши, где ему вторили более громкие звуки заполнивших набережную толп. По другую сторону уходили в головокружительную высь стены и бастионы города, сумрачно хмурясь на пенные волны, что с ревом бились в их подножие. Над темными укреплениями разносился гул снующей толпы, стук колес и цокот копыт. Колокола как раз начали возвещать полдень, и в их хоре отчетливо выделялся низкий торжественный бой большого соборного колокола, звучный, словно глас трубы средь лютней и арф.

Витрополь лежал в устье широкой долины, обрамленной длинными низкими холмами, в окружении рощ и садов, виноградников, полей, лугов и так далее, и так далее. На заднем плане вставали горы, их синь почти сливалась с безбурным горизонтом. Вся местность представала сквозь мягкую туманную дымку, которая ничуть не портила, а лишь усиливала очарование этого земного рая.

Сидни вбирал глазами величественную картину, пока у него не перехватило дыхание. Тогда, повернувшись, он зашагал прочь упругой походкой юной надежды и вскоре, миновав охраняемые ворота, оказался на одной из главных улиц Витрополя. Она была в четверть мили шириной и представлялась бесконечной. Правую ее сторону полностью занимали роскошные лавки, без единого перерыва на жилой дом, вдоль левой тянулся целый квартал зданий, которые, судя по приятной общности архитектуры, составляли одно целое. Широкая лестница вела к главному входу, в тени портика укрывались от полуденного солнца кучки хорошо одетых людей. Видны были и слуги — они переходили от одной группы к другой, разнося на серебряных подносах напитки и угощения. Колоссальное здание завершал исполинский купол, увенчанный соответствующих размеров мраморным львом. В огромной лапе зверь держал гигантский алый штандарт, чьи мощные складки тяжело колыхались от легкого бриза; когда же временами ветер стихал, то знамя неподвижно повисало в застывшем воздухе, и тогда на нем можно было прочесть надпись пылающими золотыми буквами: «Отель Храбруна»[7].

Люд на улицах был самый разнообразный. По большей части его составляли высокие, разбойничьего вида мужчины, чья мускулистая стать и обветренные лица свидетельствовали о постоянном упражнении на открытом воздухе. Молодцеватые господа в армейских мундирах прохаживались между ними бравой походкой, свойственной людям военного звания. Иногда проносился во весь опор блистательный кавалерийский офицер. Имелось также сносное число фланирующих денди и франтов. Однако более всего в этой пестрой толпе вниманием Сидни завладели крохотные образчики человеческого племени ростом в среднем около четырех футов; мужские представители оного носили черные треуголки, синие сюртуки, красные жилеты, украшенные большими белыми пуговицами, черные панталоны и белые чулки, а на ногах у каждого был один большой круглый деревянный башмак, что, впрочем, не мешало им передвигаться с поразительным проворством. Женский наряд состоял из синего платья, красной кофты, белого фартука и маленького белого чепца без оборки или иных украшений, с одною только узкою красною лентой. Башмаки у женщин были такие же, как у мужчин. Эти поразительные создания сидели в низеньких палатках, доверху набитых шерстяными носками и рукавицами, домоткаными полотенцами и салфетками, яйцами, маслом, рыбой и тому подобным товаром. Каждого проходящего они окликали: «Ды мун, мальчук, сайк и кылюк», — а время от времени кто-нибудь из мужчин, оставшись без дела, принимался для забавы распевать следующие изысканные куплеты:

Покуда Сидни слушал, как маленький крепыш распевает эти пленительные стихи, за спиною у него раздались звуки барабана и дудки. Обернувшись, он увидел, что по улице идет невероятное шествие. Первым выступал очень рослый и плечистый человек, чье исхудалое тело облекал наряд из выцветшего алого бархата, отделанный потускнелым галуном; на боку у него была шпага, а на шляпе — грязное белое перо. Следом ехал черный фургон, который влекли две тощие клячи; по сторонам мрачной повозки, пританцовывая, вышагивали двое молодых людей. Один из них был бы красавцем, если бы не страшный и отчетливый след, оставленный голодом в каждой его черте. Бледное, худое лицо и цепкий взгляд второго явственно говорили об изворотливости, которая показалась Сидни слегка отталкивающей. Оба они были облачены в лохмотья некогда роскошных одеяний. Руки и ноги их, впрочем, оставались совершенно не прикрыты, а голову защищал от палящего солнца лишь драный красный платок. За ними шли два музыканта, один с барабаном, другой с дудкой, а замыкала процессию вереница из двадцати или тридцати голых, тощих, заморенных детей — некоторые из них были в крови и длинных свежих рубцах от недавних побоев. Поравнявшись со входом в отель, предводитель крикнул: «Стой!» Фургон тут же остановился; черные занавески раздвинулись, и из-за них выскочил жуткий живой скелет. В костлявых пальцах он держал жаровню с раскаленными углями, которую и поставил на мостовую.

Предводитель тем временем обратился к быстро растущей толпе:

— Господа, сейчас он покажет вам подвиг, которого никто еще не совершал и никто не сумеет повторить.

Затем предводитель сделал знак, и двое детей тут же улеглись на пылающую жаровню. Скелет без всякого видимого усилия поднял ее над головой и пустился в пляс под музыку, которую заиграли дудочник и барабанщик. Дети с мгновение лежали неподвижно, потом вскочили и принялись совершать немыслимые прыжки; они скакали, пока их ноги не сгорели полностью. Тогда Букль[9], ибо, как уже догадались мои читатели, именно он возглавлял эту странную труппу, велел скелету убрать жаровню и достать из фургона два длинных крюка. Тот немедля исполнил приказание.

Букль, взяв крюки, подозвал еще двоих детей, проткнул их насквозь и оторвал от земли примерно на локоть. Дети разразились жалобными воплями, стараясь, чтобы получалось нечто вроде мелодии, а юный Наполеон и Евгений принялись отплясывать под эту музыку па-де-де.

Сидни, которого первая сцена привела в такой ужас, что он не мог двинуться с места, теперь протиснулся через толпу.

— Негодяй! — обратился он к Буклю. — Как смеешь ты посреди улицы жестоко убивать неповинных детей, а вы, господа (адресуясь к толпе), как можете вы безропотно взирать на такое гнусное варварство?

Ответом ему стал грубый хохот собравшихся. Букль с отвратительной ухмылкой схватил юношу, намереваясь затащить его в черный фургон. Сидни отбивался, но безуспешно. Он молил зрителей прийти ему на помощь, однако слышал лишь восклицания вроде: «Браво, Букль! Задай ему жару! Англичанишка, как мы раньше не заметили!» — «Мы не позволим всяким паршивцам нас учить!» — «Раздавить эту гадкую тварь!» — «Дай-ка мне клещи, Нед, я помогу уложить его в постельку».

Сидни все еще сопротивлялся, хотя и слабо, когда до его слуха долетел стук приближающихся подков. Два всадника скакали по улице во весь опор; заслышав крики, оба придержали коней.

Один осведомился, что происходит.

— Ничего, — ответил из толпы какой-то малый, приподнимая шляпу. — Англичанин получил по заслугам и распевает об этом песенки.

— Придержи язык, — отвечал верховой джентльмен. — Услышу еще дерзость — вколочу твои зубы тебе в глотку.

С этими словами он подъехал к фургону и, вытащив из-за пояса заряженный пистолет, велел Буклю под угрозой немедленной смерти отпустить пленника. Букль, испугавшись, нехотя подчинился и сделал спутникам знак трогаться. Сидни, спасенный таким образом от неволи и, возможно, от гибели, принялся благодарить своего избавителя в самых жарких выражениях, какие может подсказать признательность, и был немало обескуражен, натолкнувшись на смесь холодной вежливости и презрения.

— Желал бы я знать, сэр, — молвил джентльмен, — как вы угодили в эту передрягу?

— Я всего лишь укорил изверга в жестокости к невинным детям, которых он безжалостно убивал.

— Резаная свинья! Дуралей, лезущий не в свое дело! — заметил второй джентльмен, который сейчас впервые открыл рот. — Едем, Доуро[10], не станете же вы тратить время на разговоры с этим жалким нюней?

— Придержи язык, Джемми, или откуси его совсем, — ответствовал Доуро. — Я хочу знать, куда направляется эта жалкая щепоть праха. Я спрашиваю, сэр, в какую сторону вы намерены обратить свое хорошенькое личико? Сдается мне, вы сами в большой неопределенности на сей счет.

— Позвольте, сэр, — отвечал Сидни, крайне раздосадованный таким высокомерным обхождением. — Я не понимаю, по какому праву вы задаете мне подобный вопрос.

— По праву сильного, — сказал Доуро и, проворно соскочив с коня, бросил поводья спутнику. — Ладно, приятель, негоже нам расставаться на такой ноте. По огню в ваших глазах я заключаю, что вас стоит сохранить при себе.

— Сэр, вы не смеете меня задерживать! — вскричал Сидни, когда маркиз схватил его за плечо.

— Еще как смею, коли мне угодно. Эй, Том! — обратился Доуро к дюжему молодцу, который стоял рядом и ухмылялся. — Возьми этот куль и доставь во дворец Ватерлоо. Скажи, чтобы тебя проводили в мою библиотеку. Там его и оставишь, а слугам передай, чтобы его хорошенько кормили, пока я не вернусь домой.

С этими словами маркиз вновь запрыгнул в седло, вежливо поклонился Сидни, наградил его улыбкой и, пришпорив лошадь, через мгновение скрылся с глаз.

Дюжий малый схватил Сидни в охапку и понес, будто малое дитя. Смех тех зрителей, которые еще не успели разойтись, отдавался в ушах несчастного юноши, пока его так унизительно волокли прочь. Сгорая от стыда и ярости, Сидни делал попытки вырваться, но безуспешно: Том крепко стиснул его жилистыми руками, не давая шевельнуть и пальцем. Пройдя более шести миль, они добрались до великолепного дворца, стоящего на вершине горы, — та с одной стороны нависала над морем, образуя отвесный склон высотою в двести пятьдесят футов. Вокруг росли дубы и кедры, такие огромные, что их верхние ветви задевали крышу дворца. Лужайки и сады с пальмовыми и миртовыми рощами занимали остальной холм, а плакучие ивы, акации и другие нависающие деревья склонялись над искусственной рекой или каналом, опоясывающим его подножие. Том преодолел водную преграду по мосту, быстро вскарабкался на возвышенность и через несколько минут был уже у стены, скрывавшей от взгляда многочисленные пристройки и службы. Здесь он остановился и крикнул:

— Эй, Билл, впусти меня!

— Чего тебе надо? — грубо отозвался часовой, подходя к большим железным воротам.

— Исполнить волю маркиза, — ответил Том.

Ворота немедленно отворились, и Том прошел без дальнейших расспросов. Они пересекли два больших двора, вымощенных грубым серым мрамором, и оказались перед массивным порталом из того же камня. Том позвонил в колокольчик и, когда дверь словно по волшебству распахнулась, прошел через вестибюль и оттуда в кухню. Это было просторное помещение, освещаемое и обогреваемое жарким огнем, на котором всевозможные котлы, вертела и противни источали дивные ароматы варений, печений и жарений. Рядом суетились десять или двенадцать судомоек и поварят, занятых приготовлением ужина, ибо шел уже восьмой час пополудни. Во главе огромного дубового стола восседала осанистая дама почтенных лет, облаченная в шуршащие черные шелка. Она, судя по всему, была главным божеством этого места и отдавала указания с горделивым величием, которое сделало бы честь иному тронному залу. Том со своей ношей подошел к этой важной особе и в самом почтительном тоне попросил отвести его в библиотеку маркиза Доуро.

— Что там у тебя за добро? — осведомилась дама, привставая с места.

— Ничего стоящего, миссис, просто английский дурачок, которого маркиз велел запереть в библиотеке и хорошенько снабжать провизией до его возвращения.

— Ну так и поставь здесь. Велико ли дело отнести такого недоумка на второй этаж? С этим и кухонные девки легко управятся.

Однако Том не соглашался, и миссис Кухарка, которая сегодня была в уступчивом настроении, отрядила горничную показать ему дорогу.

Поднявшись по лестницам и миновав множество залов, коридоров, галерей и прихожих, они наконец оказались в библиотеке. Том сгрузил свою ношу, затем, наградив Сидни увесистым пинком и бранным словом, вышел и запер дверь.

Сидни, оставшись наедине с собой, обрел более чем обильную пищу для горестных размышлений. Он один в чужой стране, жители которой превосходят жестокостью и беззаконием самых грубых дикарей, в руках человека, обладающего почти деспотической властью и, судя по его недавнему поведению, не стесняющегося ею злоупотреблять. Мечты о славе тоже поблекли. Как добиться величия среди тех, кто взирает на тебя и на твоих соотечественников с презрением и ненавистью? На все эти вопросы Сидни мог ответить лишь тяжелым вздохом. Он дал себе слово, если когда-нибудь выберется из теперешнего несправедливого заточения, вернуться на родину и принять тот удел, который она может ему дать. Однако более всего гордое сердце юноши страдало от прилюдно перенесенных унижений. Сидни невольно скрежетал зубами и клялся отомстить. Затем он встал и принялся осматривать свое узилище, ища путей к бегству, но таковых не обнаружилось. Дверь была заперта, окна забраны золотыми переплетами, и даже если бы Сидни сумел их снять, прыжок с такой огромной высоты сулил неминуемую гибель. Он с горечью отошел от окна и, упав на кушетку, впервые обвел любопытным взглядом окружающее его великолепие.

Книги, расставленные по стенам этого роскошного помещения, были скрыты за темно-зелеными шелковыми драпировками, которые сходились под потолком, образуя подобие шатра; их со вкусом собранные складки удерживало большое хрустальное украшение в форме солнца. С него свешивалась небольшая, но изящная люстра; рожки ее были сделаны из полированного серебра, а подвески — из чистейшего сверкающего хрусталя. По углам стояли мраморные бюсты величайших мужей Англии: поэзию представлял Мильтон, натурфилософию — Ньютон, историю — Юм, науку государственного управления — Питт. В нише по одну сторону камина расположились два очень красивых глобуса, в парной нише по другую — телескоп с подставкой на круглом палисандровом столике. Посредине комнаты лежали материалы для письма и груда памфлетов, трактатов, газет и недопереплетенных томов, по большей части, как обнаружил Сидни, политического свойства. Один из трудов был открыт, рядом лежали серебряный пенал и батистовый платок. Сидни прочел отчеркнутый абзац: «Более всего нашей партии не хватает многообещающих молодых людей. Сильная когорта рьяных, одаренных юношей сделала бы для победы больше, чем все помышляющие о кончине мудрецы мира. Добывать их следует с любым риском и любой ценой, и всякий, кто не желает видеть, как аристократию Витрополя попирает ногами поборник безначалия и его грязная свора, должен приложить все силы к тому, чтобы завербовать, ежели потребуется, даже и насильственно, описанного рода рекрутов».

Сидни с улыбкой закрыл книгу.

— Теперь я понимаю, — сказал он, — почему со мной обошлись так бесцеремонно. И все же это удивительная страна, если людей здесь хватают и удерживают против их воли для служения делу некой политической партии.

С полегчавшей душой он вернулся к окну и некоторое время наблюдал сквозь золотой переплет, как садится солнце, которое, медленно исчезая, пронизывало море и сушу дивным багрянцем.

Последний золотистый луч погас, и в библиотеке зазвонил колокольчик. Сидни обернулся. Велико же было его изумление, когда обнаружилось, что все книги и памфлеты со стола исчезли, а их место занял скромный, но изысканный ужин, поданный в превосходных фарфоровых судках, с серебряными ложками, вилками и солонками. Никого, впрочем, видно не было. Дверь оставалась запертой. Скатерть постелили и еду поставили совершенно беззвучно. Сидни уже почти готов был вообразить, что попал в руки волшебников или джиннов, которые, как он слышал, еще сохраняют власть над обитателями Африки. Впрочем, эта мысль не помешала ему отдать должное угощению. Он ничего не ел с самого утра, так что имел полное право испытывать голод.

Покончив с едой, молодой человек взял книгу и сел на кушетку, однако не успел прочесть и двух страниц, как вновь раздался звук колокольчика. Сидни поспешно поднял голову. Остатки ужина исчезли. Теперь на столе стояли два графина, бокал, серебряная корзина с виноградом и блюдо кексов. Еще более изумленный, Сидни вернулся к столу, выпил бокал вина, съел несколько виноградин и возвратился на прежнее место с намерением внимательно наблюдать, пока десерт не исчезнет. Однако наступила ночь, а на столе все было по-прежнему. Сидни начала одолевать дремота. Некоторое время он боролся, затем уступил ее приятному действию, и уже через несколько минут сновидения перенесли его в Оуквуд-Холл.

Проснувшись на следующее утро, Сидни обнаружил, что лежит на мягком ложе под балдахином темно-красного бархата. Он отдернул занавеси и первым делом увидел собственный небольшой саквояж, оставленный им вчера на борту корабля.

— Воистину, — вскричал Сидни, спрыгивая с кровати, — рассказы о волшебниках не лживы, иначе как бы этот саквояж перенесся сюда без моего ведома и как бы меня, не разбудив, переложили в другую комнату?

Впрочем, он успокоил себя мыслью, что ему не причинили пока никакого вреда и, видимо, не имеют намерения причинять.

Сменив платье и поправив волосы перед великолепным зеркалом, юноша огляделся в поисках выхода. Дверь была приоткрыта. Сидни прошел в нее и, пересекши короткую галерею, оказался в библиотеке, где заснул вчера вечером. Здесь все было прибрано. В камине весело горел огонь, на круглом столе был накрыт завтрак. Сидни слегка подкрепился, затем взял газету, которая лежала подле кофейной чашки сложенная, с еще не просохшей типографской краской. Внимание его почти сразу привлек следующий абзац: «Нам стало известно, что вчера маркиз Доуро подобрал на Отель-стрит молодого английского петушка. Если он окажется хорошим бойцом (а маркиз редко ошибается в выборе), то пусть лорд Эллрингтон[11] трепещет!» Сидни выронил газету в изумлении, которое еще усилилось, когда он увидел, что стол совершенно чист. Юноша встал и некоторое время взволнованно расхаживал по комнате, затем, успокоившись, взял книгу и вернулся на кушетку. На сей раз он выбрал роман капитана Арбора[12]. Сюжет оказался настолько глубоким и занимательным, что чтение целиком захватило Сидни. Часы, которые в других обстоятельствах были бы наполнены томительной скукой, летели незаметно. Он опомниться не успел, как вновь прозвонил обеденный колокольчик. И вновь на стол собрала некая невидимая сила.

Закончив трапезу, Сидни остался за столом, желая проследить, как будут убирать посуду. После недолго ожидания шелковая занавесь всколыхнулась. Из-под нее вышло живое существо (ибо я не могу назвать его человеком) примерно трех футов ростом. Его огромную голову венчала плотная копна угольно-черных волос, а глаза-бусины, сверкающие дьявольской злобой, усугубляли жуткое безобразие черт. Непропорциональное туловище скрывала темная епанча, доходившая до огромных вывороченных стоп.

Переборов легкую дрожь, вызванную появлением карлика, Сидни почтительно обратился к пришельцу, но тот не ответил ни словом, ни жестом, ни взглядом, а лишь принялся удивительно проворно убирать остатки обеда, бесшумно смахивая посуду на плетеный поднос, который держал на голове. Покончив с этим делом, карлик скользнул под занавесь и пропал так же, как появился.

Прошло несколько томительных дней. Сидни не видел никого, кроме безмолвного карлика, который появлялся в положенное время, исполнял свои обязанности и вновь исчезал. Юноша уже порядком устал от своей роскошной тюрьмы, когда однажды его посетила особа совершенно иного рода. Драпировки зашелестели в необычный час; Сидни с раздражением поднял голову, и его изумленному взору предстала обворожительная юная дама, довольно высокая, с бледной кожей и очень темными глазами и волосами. Заметив Сидни, красавица залилась румянцем, сделала изящный реверанс и уже готова была удалиться, но тут молодой человек вскочил и в самых пылких выражениях попросил ее не уходить. Она исполнила его просьбу с явной неохотой.

— Сударыня, — промолвил Сидни, — вы, наверное, крайне удивились, застав меня в этой комнате. Уверяю вас, я здесь не по собственному желанию.

Затем он поведал обстоятельства своего пленения и последующего заточения, заключив рассказ мольбой помочь ему в бегстве.

— Ах, — отвечала она с ласковой улыбкой, — вижу, вы англичанин и не знаете нашей страны. Поверьте, вам желают не зла, а лишь исключительно блага.

— И все же, сударыня, — продолжал Сидни, — разве справедливо удерживать неповинного иностранца с такой суровостью?

— Справедливо, — тут же ответила дама, — если затем он будет щедро вознагражден, как, я уверена, и случится с вами.

Ответ не удовлетворил Сидни, и он возобновил просьбы отпустить его на свободу.

— На свободу! — с живостью воскликнула она. — Вот уж нет! Что скажет маркиз, если, вернувшись, увидит пустую клетку и поймет, что птицу выпустили? А если он узнает, что виновница — я, то не сносить мне головы.

— Однако, прекрасная тюремщица, ибо так я должен вас называть, коли вы отказываетесь даровать мне волю, — как же он это узнает?

— О, его светлость зорче Аргуса. Пусть никто не надеется уйти от наказания, действуя тайно, — он разыщет ослушника, хоть бы тот укрылся в центре земли. К тому же, сэр, даже если отбросить эти веские соображения, совесть не позволит мне его огорчить.

С этими словами дама вновь сделала изящный реверанс и покинула комнату, оставив Сидни в еще большем отчаянии, нежели до ее прихода.

Еще неделя прошла тем же однообразным чередом. Сидни почти утратил надежду выйти на волю. Одиночество угнетало его дух, а отсутствие моциона заметно сказывалось на здоровье. На пятнадцатое утро, войдя в библиотеку, он был выведен из раздумья видом маркиза, который сидел за круглым столиком, углубившись в газету. Заслышав шаги, тот с чарующей улыбкой, которая так хорошо ему давалась, встал, шагнул к Сидни и, сердечно протягивая руку, обратился к нему со следующей речью:

— Ну, мой дорогой друг, я наконец-то явился вас освободить! Уверяю, что пришел бы раньше, если бы меня не задержало крайне спешное дело, а приказ отпускать вас я не посылал, памятуя, что вы англичанин и совершенно не знакомы с обычаями здешних жителей, посему будете все время попадать в переделки и можете сложить голову прежде, нежели подоспеет помощь.

Раны, нанесенные самолюбию Сидни, еще кровоточили, и все же он не устоял перед сердечной учтивостью маркиза. Юноша поклонился, поблагодарил за попечение о своей особе, но в то же время намекнул, что самой приятной услугой стало бы немедленное освобождение.

Маркиз вновь улыбнулся и ответил:

— Ваше желание будет исполнено. Я не хочу более удерживать вас против воли, однако прежде позвольте задать вам несколько вопросов. Во-первых, как вас зовут?

— Эдвард Сидни.

— Располагаете ли вы независимым состоянием?

— Мой доход — три тысячи фунтов годовых.

— Происходит ли он от земельной собственности или от коммерческого начинания?

— От земельной собственности.

— Ваши родители живы?

— Не знаю.

— Как так не знаете?

На это Сидни кратко поведал о том, как его нашли, и пояснил, что обстоятельства его рождения окутаны тайной. Маркиз с мгновение молчал, затем продолжил расспросы:

— Какое образование вы получили?

— Я обучался в университете.

— И, насколько я заключаю по вашему виду, еще его не окончили?

— Напротив. Я получил степень бакалавра с отличием по математике.

— С отличием по математике! Сколько же вам лет?

— Двадцать три.

Тонкое лицо молодого аристократа вспыхнуло легкой краской смущения. Он сказал торопливо:

— Все это время я говорил с вами, полагая, что вы уступаете мне годами, а теперь оказывается, что это я на три года вас младше.

Сидни в свой черед улыбнулся и промолвил:

— Не досадуйте, милорд, ваш облик и манера держаться, свойственные человеку более зрелому, вполне извиняют вашу ошибку.

— Ладно, пустое, — ответил его светлость. — Я взял на себя роль патрона и не намерен от нее отказываться, будь вы хоть на пятьдесят лет меня старше. Теперь скажите, хотели бы вы стать членом палаты общин в парламенте нашей великой империи?

— Вы шутите, милорд?

— Ничуть.

— Тогда признаюсь, что желал бы этого всем сердцем.

— И вы сочли бы удачными события, приведшие вас на этот высокий пост?

— В высшей степени удачными.

— Тогда знайте, мистер Сидни, что дело, которым я был занят последние две недели, заключалось в следующем: отобрать место у негодного депутата и организовать ваши выборы. А понимаете ли вы, что потребуется от вас взамен?

— Полагаю, что да.

— И что же?

— Стойко и неколебимо противостоять гнусному смутьяну Александру Шельме.

— В самую точку! У меня остался один вопрос: знакомы ли вы с хитросплетениями политической интриги, раздирающей эту несчастную страну?

— Да, знаком, и очень хорошо. Я внимательнейшим образом изучил их перед отъездом из Англии.

— Мой дорогой друг, вы — тот, кого я искал, что делает честь моей проницательности. Однако сменим тему. Вы благополучно получили свой саквояж?

— Да, милорд, и был премного удивлен. Вместе с прочими обстоятельствами это чуть не заставило меня вообразить себя в заколдованном замке.

— Да уж, смею вообразить, что бесшумные появления Кунштюка вкупе с его неприглядной внешностью порядком вас напугали.

— Сознаюсь, что он и впрямь меня изумил. Так как же вашей светлости удалось раздобыть мой саквояж?

— Очень просто. Я отправился в порт и полюбопытствовал, какой корабль последним прибыл из Англии. Поднявшись на борт указанного корабля, я спросил шкипера, не у него ли багаж юного англичанина. Он вручил мне ваш саквояж, и я, рассудив, что вам неудобно будет обходиться без своих вещей, немедленно отправил их сюда. Итак, — продолжал маркиз, вставая, — не желаете ли вы прогуляться по городу? Я буду вашим чичероне и вашим телохранителем до тех пор, пока вы не изжили в себе нелепое донкихотство, которое толкает вас защищать малолетних оборванцев и ссориться с французскими кабатчиками.

Сидни, чья обида совершенно прошла, охотно согласился. Его благородный друг, показав ему самые выдающиеся здания Витрополя, направил стопы к отелю Храбруна. Здесь он снял юному сенатору прекрасные апартаменты и, убедившись, что у того есть все необходимое, простился с ним до следующего дня.

Когда маркиз ушел, Сидни задумался о своем внезапном возвышении. Покидая Англию, он едва смел мечтать, что фортуна дозволит ему приблизиться к таким почестям после многих лет неустанного труда, а она подарила ему это все без каких-либо с его стороны усилий. Несомненно, думал он, некая сверхъестественная сила печется обо мне и направляет события к моему благу. Я не простого рода — так подсказывает мне сердце; к тому же неземной голос назвал меня сыном достославного. Но если случай или предначертанный ход Судьбы воссоединит меня с родителями (коли они еще живы), им не придется краснеть за наследника, будь они хоть величайшие из земных властителей.

Эти размышления прервал внезапный стук в дверь.

— Войдите, — сказал Сидни.

Дверь отворилась, впустив необычайно высокого и дородного джентльмена. Он подошел к Сидни и снисходительно осведомился:

— Так это вы — английский паренек, расквартированный в моей гостинице?

— Полагаю, сэр, я и впрямь тот, о ком вы говорите, — ответил Сидни, с любопытством изучая румяное лицо хозяина и его старомодный наряд, который составляли треуголка и древнего покроя мундир.

— Хм. Я пришел сказать, что обед на столе и я намерен осчастливить вас своим обществом.

Сидни вытаращил глаза, однако вежливо ответил, что весьма польщен.

— Да, молодой человек, так говорит ваш язык, а вот глаза выражают совсем иное. Впрочем, мне безразлично, угодно вам мое общество или нет. У себя в доме я делаю, что пожелаю. Идемте.

С этими словами джентльмен зашагал в столовую, а изумленный гость поплелся следом. За едою оба по большей части молчали: Храбрун деловито уничтожал жирного жареного гуся, а Сидни размышлял, что за дикие нравы в стране, где хозяин гостиницы может докучать постояльцам. Когда слуги удалились, поставив на стол вино, пожилой джентльмен начал выказывать все признаки, что имеет желание поговорить. После нескольких «гм» и «м-да» он нарушил тишину следующим вопросом:

— Значит, молодой человек, вы говорите, что приехали из Англии?

— Да, сэр, — был короткий ответ.

— Нечего так морщить свой маленький носик. Небось считаете, что обедать со мной — ниже вашего достоинства, э?

— Уверяю вас, сэр, я вообще об этом не думал.

— Ах, не думали! Сомневаюсь. Но, доложу я вам, любой дворянин в Стеклянном городе, не говоря уж об английском школяре, должен почитать за большую честь такое одолжение со стороны члена преславной «Дюжины».

— Так вы — тот самый Храбрун, который увенчал себя неувядаемыми лаврами, сражаясь в рядах отважных воителей?

— Верно, я тот самый отчаянный рубака, о котором вы говорите. Теперь я отложил саблю и воюю только с бутылками в погребе.

— Стали из героя трактирщиком? Какая перемена!

— Ну, в нашем непостоянном мире случаются перемены и покруче. К тому же я, еще будучи простым солдатом, мечтал о собственной уютной харчевенке. Я всегда был не дурак выпить. — Он приложился к стакану. — Мне ли горевать, что на старости лет у меня свой кабачок и нет отбоя от посетителей.

Сидни кивнул, и старый вояка продолжил:

— А теперь скажите, приятель, что привело вас в такую даль?

— Желание видеть мир.

— Само собой. И может быть, желание занять в нем местечко повыше. А? Угадал?

— Не отрицаю, сэр. Людям свойственно честолюбие, и тот, кто начисто его лишен, либо выше, либо ниже человека.

— Вы говорите, как оракул, а маркиз, как я вижу, уже прибрал вас к рукам, так что не сомневаюсь — вы далеко пойдете.

— Сэр, а этот маркиз Доуро — не сын ли его светлости герцога Веллингтона?

— Он самый.

— Насколько можно судить по внешности, ему от силы лет восемнадцать-девятнадцать?

— Девятнадцать, я думаю.

— И как человек в столь младых летах может обладать такой властью, какой он, судя по всему, пользуется?

— Слышу голос безбородого юнца! Разве тот, кто превосходит других талантами, не добивается наибольшего признания?

— Добивается, конечно, но таланты маркиза просто не имели времени достичь полного расцвета.

— Они и не достигли. Однако того, что видно уже сейчас, вполне довольно, чтобы все поняли: не рождался еще человек, в большей степени отмеченный печатью гения.

— Поразительно, что вдобавок к редкостному уму, а также всем преимуществам крупного состояния, высокого титула, манер и знатного рождения, Природа одарила его таким безупречным изяществом, такой правильностью и красотой черт. Вы не находите, что он в высшей степени хорош собой?

— Да, малый он хоть куда, посильнее и покрепче большей части вашего брата молодого дворянина, да и боксер изрядный. Но что это, я смотрю, вы не притронулись к своему бокалу? Надо промочить горло, иначе какой толк сидеть и болтать. Итак, за маркиза! До дна!

Сидни охотно присоединился к тосту, затем возобновил расспросы.

— А герцогиня, его матушка, жива?

— Умерла два года назад. И как же долго и горько скорбели о ней дети и муж, ибо свет еще не видывал королевы, супруги, матери и женщины лучше!

— У маркиза есть сестры?

— Нет, только один малолетний братец.

— Они схожи нравом и обликом?

— Ничуть. Лорд Чарлз — лживый, назойливый, отвратительный маленький уродец, которому нравится чернить всех благородных людей и водить дружбу со всеми низкими и подлыми.

— И впрямь удивительно, что братья столь различны. Однако я еще не спросил вас о нраве маркиза, добрый он или напротив?

— Хм. Трудно сказать. Думаю, серединка на половинку. С теми, кого любит, он ангел, а с теми, кого ненавидит — сущий Люцифер.

— Так я и полагал. По его темным глазам видно, что порою они способны метать молнии.

— Вы бы ничуть в этом не сомневались, случись вам, как мне, видеть его в приступе гнева, когда он хмурится и темнеет лицом — ни дать ни взять грозовая туча.

— Кажется, вы сказали, что у него нет сестер?

— Сказал.

— А что за молодая дама живет во дворце Ватерлоо?

— Вот уж не знаю. Меня молодые дамы нисколько не занимают. Наверное, это его жена.

— Жена?! Так он женат?

— Да.

После этого краткого ответа воцарилась долгая тишина. Храбрун раз или два пытался возобновить беседу, но Сидни утратил всякое желание разговаривать. Он совершенно пал духом, так что достойный хозяин, просидев полчаса в молчании, пожелал ему доброй ночи и удалился.

Сидни еще долго сидел, погруженный в глубокие раздумья, но наконец, когда башенные часы пробили одиннадцать, встал, прошептал сквозь зубы: «Ну и глупец же я!» — схватил свечу и ушел спать.

Во второй половине следующего дня он гулял под портиком, когда послышался стук подков и, не успел Сидни поднять голову, к зданию стремительно подкатила великолепная коляска, запряженная четверкой превосходных гнедых. Маркиз — а именно он правил экипажем — привстал, натягивая вожжи, и поклонился Сидни. Тот ответил довольно небрежно, поскольку его вниманием полностью завладела молодая дама, сидящая рядом с маркизом. Она была в лиловой шелковой пелерине и шляпе с белой вуалью. Впрочем, когда коляска остановилась, дама откинула с лица ткань, и Сидни узнал свою прекрасную посетительницу. Маркиз подозвал грума и уже собирался отдать ему бразды, когда дама удержала его, сказав:

— Артур, сделайте мне разок приятное, позвольте самой заехать во двор. Я прекрасно справлюсь с Гектором и другими конями.

— Позволить вам сломать себе шею к чертовой матери? Ну уж нет! — И маркиз мягко снял ее руку со своего локтя.

Однако его грозный ответ ничуть ее не испугал.

— Я не отпущу вас, пока вы не отдадите мне вожжи. Я умею править не хуже вас, так что к врагу вашу заносчивость и делайте, что я говорю!

— Вы когда-нибудь видели такое упрямство? — с улыбкой обратился к Сидни маркиз.

Юноша содрогался при одной лишь мысли, что столь хрупкое существо попытается совладать с четверкой горячих кровных коней, которых и сам маркиз, при всей своей силе и умении, удерживал не без труда.

— Я тоже опасаюсь, что отвага дамы превосходит ее способности, — ответил он, — и если бы она позволила мне выразить свое мнение, я бы посоветовал ей немедля отказаться от столь опасной затеи.

— Ах, — высокомерно улыбнулась дама, — вы англичанин и не знаете нашей страны. А вот у вас, милорд, такого оправдания нет. Не понимаю, что с вами и почему вы мне так упорно перечите. Еще раз говорю: отдайте вожжи!

— Джулия, вы глупая избалованная девчонка и привыкли всегда настаивать на своем. Так что вот вам вожжи и катитесь в преисподнюю.

С этими словами маркиз бросил ей символ власти и спрыгнул на мостовую.

Дама изящно поклонилась и послала ему воздушный поцелуй, но увы: едва она опустилась на сиденье, норовистые кони, которые тут же почувствовали разницу между ее слабой ручкой и крепкой хваткой маркиза, начали бить копытами, фыркать, мотать головой и выказывать другие признаки неповиновения. Сидни хотел броситься к ней на помощь, однако маркиз, подошедший и вставший рядом на лестнице, его удержал.

— Не надо. Она сама скоро убедится, что ей с ними не совладать.

И впрямь, после нескольких безуспешных попыток успокоить Гектора и других коней дама побледнела и с надеждой взглянула на маркиза, но тот воскликнул:

— Ну же, Джулия! Чего вы ждете? Поезжайте! Лошади так хорошо вас слушаются, о мой прекрасный рыцарь круглой шляпки! Мне никогда не достичь ваших высот!

— Ах, Артур, — взмолилась она дрогнувшим голосом, — помогите мне. Вы же видите, я не совсем с ними справляюсь.

Маркиз только разразился смехом. Однако Сидни, крайне встревоженный опасным положением дамы, сбежал со ступеней и вырвал бразды из ее бессильных рук. Это произошло так внезапно, что кони занервничали еще сильнее. Теперь они взбрыкивали и вставали на дыбы самым пугающим образом. Сидни, совершенно не думая об опасности, грозящей ему самому, пытался выручить даму, которая была близка к обмороку. Артур тем временем от души хохотал, глядя на обоих возниц.

— Браво, милорд Автомедон![13] — восклицал он. — Браво, леди Джулия! Жаль, Фред Знатен[14] не видит этой потехи! Гектор, мой мальчик, не сдавайся — пугни их хорошенько!

Тут Гектор, словно поняв слова хозяина, принялся вскидываться еще сильнее. Сидни уже не мог удерживать вожжи. Они вырвались из его рук, и четверка во весь опор понесла по улице. Леди Джулия вскрикнула и выпала бы из экипажа, не подхвати ее Сидни вовремя. Маркиз, поняв, что дело приняло опасный оборот, сбежал с лестницы и припустил за лошадьми. Через пять минут он с ними поравнялся. Двух его слов хватило, чтобы успокоить непокорных (или нагнать на них такого страха, что они замерли). Как только с этим было покончено, маркиз вынул леди Джулию из коляски.

Немного оправившись от испуга, дама сердечно поблагодарила Сидни за проявленную отвагу. Тот, конечно, принялся уверять, что ничем не заслужил признательности, добавив, впрочем, что рад служить ее милости всегда и при любом случае. Маркиз, чья веселость по-прежнему сохранялась, прервал этот взаимный обмен любезностями, сказав:

— Кроме меня, благодарить тут некого, так что довольно спорить. Если бы не я, вы бы сейчас оба лежали мертвые на мостовой. Итак, Джулия, моя девочка, скажите, кто лучше умеет править лошадьми: вы или леди Зенобия?[15]

Джулия потупилась и принялась играть бахромой накидки. Маркиз продолжал:

— Вижу, что убедил вас, посему не стану распространяться, а скажу лишь, что доверь я бразды леди Зенобии, она величаво взяла бы их и покатила прочь. А вздумай Гектор шутить с ней шутки, она, клянусь честью, тут же спустила бы с него три шкуры. И случись ей присутствовать при сегодняшней потехе, она назвала бы и вас и Сидни отъявленными трусами.

— Что ж, милорд, я признаю, что правлю лошадьми хуже ее милости. Можете радоваться, что ваша взяла, и не надо больше об этом говорить.

— Я и не буду, коли вы наконец признали превосходство ее милости.

— А теперь вы домой, Артур?

— Нет еще. Ступайте в гостиницу, отдохните там полчаса, пока я покажу мистеру Сидни Ротонду[16].

Леди Джулия подчинилась, и оба джентльмена проследовали в указанное маркизом место.

Войдя в зал, обязанный названием круглой форме, мистер Сидни был невольно поражен его огромными размерами и прекрасным куполом. Стены, колонны и пол были мраморные. Для сидения служили бархатные диваны и оттоманки. Расположившиеся на них гости потягивали шербет и кофе, другие играли в бильярд или в карты, курили и прочая, и прочая. Пока друзья шли по залу, до ушей Сидни долетали бессвязные обрывки разговоров: «На вашем месте, Джек, я бы носил парик!» — «Сэр, я убежден, что правительство долго не продержится, если немедля не применит к зачинщикам мятежа самых жестких и решительных мер!» — «Вы играете нечестно, я видел, как вы заглянули в карты моему партнеру». — «У меня трубка погасла». — «Кто это там разговаривает с маркизом Доуро?» — «Так больше продолжаться не может. Народное недовольство растет день ото дня». — «Только попробуйте этот шербет, Бутон. Не правда ли, редкая отрава?» — «О, сэр. Я не сомневаюсь, что мы преодолеем все трудности». — «Эта самодовольная мартышка корнет Груб только что спросил меня, не нахожу ли я, что сегодня он особенно в лице». — «Мой кофе отвратителен — подкрашенная тепловатая водичка». — «Сколько у вас в козырях?» — «Где вы покупаете пудру для парика?» — «Два к одному на Грехема». — «Это не настоящие гаванские сигары».

Маркиз безостановочно обменивался с кем-нибудь поклонами, кивками, рукопожатиями и тому подобным. Наконец друзья отыскали свободную кушетку, и, когда они сели, маркиз обратился к Сидни со следующей речью:

— Я привел вас сюда, Нед, главным образом для того, чтобы вы узнали в лицо наших самых заметных деятелей. Теперь слушайте, а я буду их вам указывать. Видите высокого, очень важного пожилого джентльмена в мундире, напудренном парике и очках в золотой оправе? Он тихим, взвешенным тоном обращается вон к тому тощему субъекту, который одной рукой чешет голову, а другой сморкается. Видите их обоих?

— Да, милорд. Кто это?

— Первый — полковник Джон Бремхем Гренвилл, богатейший и влиятельнейший представитель нашего купечества, человек в высшей степени рассудительный и трезвомыслящий. Законодатели прислушиваются к его мнению во всем, относящемся до коммерции; в мире торговли нет никого, кто сравнился бы с ним авторитетом. Беседует с полковником сержант Бутон, пронырливый стряпчий и ловкий адвокат. Однако все его дарования ограничены профессиональной сферой. Вне зала суда он неуклюжий идиот и совершенно невыносим. Теперь посмотрите направо. В нише под канделябром сидит джентльмен, ростом значительно ниже среднего, но так хорошо сложенный, что недостаток этот почти незаметен. У него открытый лоб, ясные глаза, черты красивые и соразмерные. Сейчас он разглядывает вас в монокль. Нашли?

— Да. Кто он?

— Капитан Арбор, величайший литератор этой, да и любой другой эпохи. Он одинаково блистателен как поэт, романист, биограф, драматург, историограф и сатирик.

— Я читал его труды, милорд, и могу засвидетельствовать истинность ваших слов. А что это за мартышка, феерически разряженная в розовый и белый шелк, которая сейчас подошла к капитану и безуспешно пытается привлечь его внимание своими нелепыми ужимками?

— Увы, должен сказать, что эта мартышка называет себя моим братом. Не смотрите в ту сторону, ибо я стыжусь его кривляний. Поглядите лучше на плотного невысокого старика, который только что вошел в зал и хриплым голосом потребовал бренди. Платье на нем самое худое, а руки, лишенные перчаток, заметно уступают женским в гладкости и белизне. Гляньте, как бесцеремонно он согнал юных хлыщей с оттоманки и плюхнулся на их место. А теперь он сплюнул табачную жвачку на расшитый галуном мундир лорда Селби и велит тому идти своей дорогой, а не возмущаться. Это полковник Счастл, и в его фамилии заключена краткая биография, ибо еще никто от начала времен не бывал так счастлив в деньгах. Подобно многим скоробогачам, он любит похваляться своей мошной: видите, засунул руки в карманы панталон и бренчит монетами — без сомнения, эта музыка для него вполне искупает презрение аристократов, которые, собравшись в кружок, возмущенно его лорнируют. Несмотря на этот изъян, он честный и уважаемый подданный, защитник существующих институций и непримиримый враг всяких поспешных нововведений. Но погодите! Вот мой достойный друг Бутон[17] беседует с антикваром Джоном Гиффордом. Присмотритесь получше к этой парочке истинных оригиналов. Бад упитанный, с брюшком, любитель застолий и кладезь премудрости, эпикуреец и книгочей, воин и полиглот. Нос его красен от обильных возлияний, лоб изборожден следами глубоких, частых и по большей части никому не понятных раздумий. Гиффорд, напротив, усохший, изжелта-бледный. «Собиратель древностей» — словно написано у него на лбу; по тусклому блеску моргающих глазок сразу можно узнать книжного червя. Обратите внимание, как презрительно он вертит в руках великолепную щербетницу — наверняка мысленно сопоставляет с каким-нибудь умывальным тазом, ровесником Мафусаила, который хранится у него дома, и золоченый фарфор проигрывает в сравнении с рассохшейся глиной!

— Это и впрямь уникальные образчики ученого племени, но ваша светлость еще ничего не сказали о двух джентльменах, кои прогуливаются отдельно от всех перед восточным окном. Один из них то и дело злобно косит в нашу сторону.

— А! Их-то я еще не заметил! Они составляют разительный контраст.

— Да. Один высок и изящен, с вьющимися золотистыми локонами и карими глазами; лицо чрезмерно красиво, хотя выражение его крайне неприятно. Другого, сдается, старушка-природа сотворила, будучи не в духе. Как уродливы его крупные, массивные черты, огромная щетинистая голова, зеленые демонические глаза, непропорционально широкое туловище, длинные руки и короткие кривые ноги! Кто это такие, скажите на милость?

— О, мой дорогой друг, это нежная парочка демонов во плоти, сиречь Александр Шельма, лорд Эллрингтон, и его закадычный приятель Гектор Матиас Мирабо Монморанси[18].

Сидни вскочил на ноги.

— Неужто, — вскричал он, — я вижу тех самых негодяев, которые стремятся залить Африку кровью ее сынов? О, милорд, когда я смогу сказать им в лицо, как ненавистны мне их деяния, когда смогу сойтись с ними врукопашную?

— Завтра вечером, — тихо ответил маркиз. — Только сядьте, Нед, и говорите осторожнее. Ваши слова привлекли всеобщее внимание.

Сидни опустился на диван в некотором смущении, ибо заметил, что все лица и впрямь обращены к ним. Шельма и Монморанси замедлили шаг и посмотрели в их сторону, затем выразительно переглянулись и вскорости после этого вышли из Ротонды. Теперь разные люди начали собираться вокруг Сидни и его патрона. Те, поняв, что больше не смогут разговаривать без помех, довольно скоро выбрались из кружка любопытствующих и тоже покинули зал. Эдвард возвратился к себе в номера, а маркиз, напомнив, что завтра у него первая речь в парламенте, направился к леди Джулии, которая, как выяснилось, поджидала его с большим нетерпением. Они сели в коляску, стоящую у дверей отеля, и через две минуты исчезли из виду.

Проводив их, Сидни засел за работу, отчасти чтобы подготовиться к завтрашнему испытанию, отчасти чтобы заглушить тягостные мысли. Истина заключалась в том, что милый нрав и красота леди Джулии произвели на него куда большее впечатление, нежели он сам осмеливался признать. Сидни пытался унять рождавшуюся в сердце неразумную страсть напоминаниями, что ее объект принадлежит другому, ибо смотрел на леди Джулию как на жену друга и корил себя за помыслы, оскорбительные для человека, к которому успел проникнуться самым искренним расположением. Ценою значительных и неоднократных усилий он сумел до определенной степени прогнать мучительные раздумья и, дабы они не вернулись, поспешил, как уже было сказано, занять ум делами более общественного свойства. До конца этого и весь следующий день он выстраивал свои мысли, последовательность доводов и тому подобное и едва успел покончить с этим занятием, как прибыл маркиз, чтобы отвезти его в парламент.

Через полчаса Сидни уже занял свое место, и спикер представил его собранию. Когда со вступительной церемонией было покончено, Сидни принялся разглядывать людей и саму палату.

Она представляла собой просторное высокое помещение, выстроенное в приличествующем архитектурном стиле. Везде господствовала та классическая строгость, которой, как уже заметил Сидни, были отмечены все публичные здания Витрополя. Величественная люстра посередине и множество других, поменьше, развешанных через равные промежутки между колоннами, горели так ярко, что все было видно почти как при свете дня. Члены палаты сидели рядами по обе стороны зала, друг напротив друга, спикер — посередине под балдахином, установленным на помосте. Некоторое время слышался гул разговоров, затем всех призвали к молчанию, и воцарилась полная тишина.

Первым выступил капитан Букет. Он огласил повестку дня, в которой стоял вопрос о состоянии дел в стране, затем произнес речь, краткую, но убедительную и полную едкой сатиры, больно жалившей тех, на кого она была направлена. Сидни подумал, что оратор наделен выдающимися способностями, но не дал себе труда употребить их в полной мере. Когда тот возвратился на свое место, вперед торопливо вышел Александр Шельма. Мгновение он свирепо оглядывался, затем, театрально откинув мантию и приняв высокомерно-заносчивую позу, начал свою филиппику.

Ораторы, как правило, произносят первые фразы более тихо и мягко, однако Шельма сразу же громовым голосом обрушился на противников, призывая народ Африки восстать и отмстить за все обиды, повергнув угнетателей в прах; в ярких, но лживых красках расписал нищету и лишения, в которые (как он утверждал) ввергнуты его соотечественники, и, наконец, потребовал от законодателей немедленных и решительных мер, грозя в случае отказа чудовищными последствиями. Вся его речь состояла из расплывчатых и пустых, но будирующих воззваний, сдобренных неглубокими софизмами и откровенно беспочвенными измышлениями. Этот великолепный образчик риторического мастерства был встречен громкими одобрительными возгласами соратников и не менее громкими стонами возмущения с противоположной стороны палаты.

Когда Шельма договорил, маркиз, который все это время сидел с пылающим взором, скрестив руки на груди, и время от времени глухо бормотал: «Лжец, чудовище, бред умопомешанного, подлая клевета» и прочая, подошел к Сидни и шепнул: «Ну, Нед, ваша очередь. Всыпьте мерзавцу по первое число, да поскорее, видите, другие уже встают. Не мешкайте, не то вас опередят». Сидни медленно и неохотно вышел вперед, дрожа как осиновый лист. Он так побледнел, что, казалось, был близок к обмороку. Несколько джентльменов уже вскочили, однако остальные так громко требовали, чтобы говорил новый сочлен, что те в конце концов вынуждены были уступить ему слово.

— Господин председательствующий, — начал Сидни чуть слышным голосом. — Решившись, быть может, опрометчиво, выступить перед палатой, я испытываю несколько затруднений, которые, надеюсь, примут в расчет мои слушатели. Я молод, родился в другой стране и лишь сегодня принят в ваше блистательное собрание.

У меня нет намерения приводить здесь полностью великолепную речь, последовавшую за этим робким вступлением; довольно сказать, что успех был полным и сокрушительным. Окончание каждого периода встречалось громом оваций, начисто заглушавших змеиное шипение лорда Эллрингтона и его клевретов. Говоря, Сидни постепенно смелел, голос его звучал все увереннее. Он бесстрашно вступился за свободу и законность против безнравственности и вольнодумства, искусно разбил беспомощные софизмы Шельмы, разоблачил его дерзкую ложь, обратил гневные призывы в оружие, с удесятеренной силой разящее их автора. В страшных муках корчился архидемагог под неумолимым бичом оратора. Оскал яростной злобы исказил его чело и наполнил глаза нездешним огнем. Когда молодой вития закончил говорить и весь зал содрогнулся от шквала аплодисментов, сумятицу выкриков прорезал громоподобный голос лорда Эллрингтона, сулящий ему скорое и ужасное отмщение. Сидни не устрашился угроз. То было счастливейшее мгновение его жизни, миг наивысшей гордости. Легкой поступью, с пылающими щеками, возвратился он к маркизу; тот приветствовал его сердечным рукопожатием и теплой улыбкой, которая была куда красноречивее слов. Никто более не отважился выступить; вопрос был поставлен на голосование и почти единодушно решен в пользу правительства — лишь шестнадцать членов палаты высказались против.

Затем спикер поднялся с места, и сенаторы тут же обступили маркиза, громко поздравляя его с успехом протеже. Маркиз отвечал кратко, однако удовлетворение, сквозившее в его глазах, говорило само за себя. В тот вечер Сидни представили более чем сотне влиятельных витропольских джентльменов.

По возвращении в гостиницу он сразу отправился в постель, надеясь, что тишина и одиночество развеют дурман лести, круживший ему голову и не дававший мыслить разумно. Однако прошло немало времени, прежде чем волнение улеглось, а когда Сидни забылся наконец беспокойной дремотой, гром аплодисментов и одобрительные возгласы сенаторов звучали в его сновидениях столь безостановочно, что наутро он проснулся ничуть не отдохнувший.

Примерно через две недели после того памятного вечера Сидни получил от супруги генерал-губернатора лорда Селби карточку с приглашением на бал и ужин. В назначенный день и час он прибыл в роскошную резиденцию поименованной особы на Сулорак-стрит. Перед входом уже выстроилась целая вереница экипажей, из которых выходили знатные господа в сопровождении обворожительных дам. Лакей провел Сидни по мраморной лестнице, обрамленной с обеих сторон золочеными балюстрадами. Двери из слоновой кости были распахнуты, являя взорам анфиладу комнат, в которых шелковые драпировки, персидские ковры, дорогие столы, бархатные диваны, картины, статуи, вазы и тому подобное как будто состязались в пышности и великолепии. В мягком сиянии узорчатых светильников чинно прогуливались богато разодетые гости, наполняя благоуханный воздух гулом множества голосов, приглушенных сообразно требованиям этикета.

Сидни объявили. Он вошел, поклонился хозяйке дома, сел на уединенную софу и принялся взволнованно разглядывать юных прелестниц в надежде приметить черты своей недостижимой возлюбленной. Поиски, впрочем, оказались тщетны, и он предался черной меланхолии в самом сердце храма увеселений, когда объявили имя маркиза Доуро. Означенный дворянин вошел под руку с двумя дамами; у Сидни подпрыгнуло сердце, когда в одной из них он узнал леди Джулию. Она была в атласной робе темного насыщенного оттенка, усыпанной драгоценными камнями. В прическе поблескивала бриллиантовая эгретка, над которой величаво колыхался султан из белых страусовых перьев. Вторая спутница маркиза была столь же хороша собой, но меньше ростом и субтильнее. Ее черты были даже еще более утонченные, а лицо — совсем юное; она никак не могла быть старше пятнадцати лет. Простой наряд состоял из зеленого шелкового платья и жемчужного ожерелья; пышные золотистые кудри венчал миртовый венок. Леди Джулия шествовала величавой походкой императрицы, вторая дама порхала, словно сильфида или эльф. Вошедших сразу же окружила толпа, и Сидни никак не мог к ним подступиться.

Наконец маркиз заметил своего юного друга и направился прямиком к нему. После обычных приветствий он сказал:

— Полагаю, Нед, одну из этих дам вы уже видели, но не представлены ни той, ни другой, что я сейчас и восполню. Эта большая поскакушка — моя кузина, леди Джулия Уэллсли, а маленькая хохотунья — моя жена, маркиза Доуро.

Сидни широко открыл глаза и низко поклонился, но ничего не ответил. С души молодого человека только что свалилось тяжелейшее бремя, и невыразимая радость сковала его язык. Трудно сказать, сколько бы он простоял так, глядя на леди Джулию, если бы не заиграла музыка. Она заставила его очнуться, вернула способность говорить и двигаться. Леди Селби уведомила маркиза, что тому предстоит открыть бал с любой дамой по его выбору.

— Ваша милость оказывает мне большую честь, — проговорил маркиз, — но у меня еще нет дамы.

— Тогда поспешите ее выбрать, — со смехом ответила хозяйка. — Их тут сотни, и любая будет счастлива принять ваше приглашение.

Мгновение маркиз оглядывал блистательную толпу взором, в котором сквозило странное торжество, затем, приблизившись к высокой темноволосой красавице, печально сидящей в уголке, произнес:

— Я буду глубоко признателен, если леди Зенобия Эллрингтон позволит мне ангажировать ее на танец.

Дама покраснела и вздрогнула, словно приглашение стало для нее неожиданностью, но приняла его с явным удовольствием. Маркиз вывел ее на середину просторной бальной залы, музыканты заиграли медленную торжественную мелодию, и пара начала исполнять чинные фигуры менуэта.

Сидни подумалось, что он до сих пор и не знал, как может быть красив танец. Мужественная осанка маркиза, его гордое и величавое изящество в сочетании с царственным достоинством, сквозящим в фигуре и манерах леди Зенобии, рождали совершенную гармонию, какой еще никогда не достигало танцевальное искусство. Однако удовольствие, которым это зрелище наполнило Сидни, несколько уменьшилось, когда он случайно заметил лорда Эллрингтона, стоящего чуть позади других зрителей. Холодное презрение и ненависть исказили прекрасные черты Шельмы, подозрительность горела в глазах и сводила складками чело, когда тот с яростной гримасой следил за своей женой и ее партнером. Едва менуэт закончился, он отвернулся, видимо, раздумывая, как поступить, и через мгновение шагнул к юной маркизе Доуро, которая весело болтала об Артуре со старой леди Селатеран. Эллрингтон поклонился и самым почтительным тоном попросил дозволения ангажировать ее на кадриль. Маркиза тоже покраснела и вспыхнула, но не как леди Зенобия. На ее лице ясно отразился страх, и она попыталась отойти, ничего не ответив. Шельма, впрочем, удержал ее довольно грубо и повторил вопрос, однако она ничего не успела сказать, так как подошел ее муж.

— В чем дело, сэр? — осведомился тот. — Что вы говорили этой даме?

— Не знаю, — с кривой усмешкой ответствовал лорд Эллрингтон, — почему я обязан сообщать вам все, что говорю тем дамам, которых мне угодно почтить своим вниманием.

— Но, — воскликнул маркиз, присовокупив крепкое выражение, — вы мне скажете, или…

— Артур, Артур, не сердитесь, — взмолилась жена, в страхе прижимаясь к супругу. — Он всего лишь пригласил меня на танец, а я по глупости отвернулась, не ответив, и, наверное, его обидела.

— О нет, прекрасная госпожа, вы меня не обидели, однако теперь-то я могу рассчитывать на благосклонный ответ?

— Сэр, надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что не могу выполнить вашу просьбу.

— Почему же?

— Потому что считаю неприличным танцевать с врагом моего мужа.

— О, если это единственное ваше возражение, то я не отчаиваюсь, — начал Эллрингтон, но тут маркиз, взяв жену под руку, презрительно повернулся к нему спиной и пошел прочь.

Шельма обратился к леди Эллрингтон:

— Мадам, готовьтесь немедля покинуть это место и отправиться домой.

— Через три часа, — твердо ответила она, — и ни минутой раньше.

— Что? Моя собственная жена мне перечит? Немедленно делайте, что вам велят, не то я найду способ принудить вас к супружеской покорности.

— Эллрингтон, — спокойно ответила дама, — я знаю, почему вы так себя ведете, но не подчинюсь вашему произволу. Вам известно, что, приняв решение, я редко его меняю, так что не трудитесь настаивать, домой я поеду, когда сама захочу.

Глаза Шельмы блеснули, словно готовые вылезти из орбит. Он, впрочем, не попытался применить силу, как угрожал, а, напротив, молча вышел в соседнюю комнату, где в изобилии стояли напитки и угощение. Там он сел и принялся в одиночестве жадно утешать себя дарами виноградной лозы, за каковым занятием мы его пока и оставим.

Сидни, который до сих пор не участвовал в танцах, почувствовал желание к ним присоединиться и оглядел зал. Довольно скоро он нашел леди Джулию, но, обратившись к ней, узнал, что она уже приглашена другим джентльменом, которого он раньше видел, хотя не помнил, когда и при каких обстоятельствах. Сидни разочарованно отошел и сел рядом с маркизом, который вместе с женой и леди Эллрингтон расположился в нише, подальше от остальных гостей. Леди Эллрингтон как раз говорила:

— В том, что мы так редко видимся, милорд, вашей вины не меньше, чем моей. Почему вы никогда не бываете в Эллрингтон-Хаусе?

— Сударыня, вы же не призываете меня посещать дом человека, которого я ненавижу и который ненавидит меня?

— Сэр, это резиденция не только моего мужа, но и моя, и я принимаю, кого хочу, не спрашивая его дозволения.

— Не стану обсуждать решимость вашей милости, без сомнений, оправданную, однако я не хотел бы вовлекать ни себя, ни вас в лишние стычки с вашим достойным супругом, так что, не обессудьте, я предпочел бы встречаться с вами у третьих лиц. А теперь сменим тему. Почему вы так печальны и почему ищете уединения? В прежние времена вы оживляли любое общество, которое имело счастье вас принимать.

— Артур, вы меня дразните. Как я могу быть весела, если соединена вечными узами с тираном, и как могу радоваться обществу, если мой лучший и самый дорогой друг взирает на меня с холодной подозрительностью из-за того, что я имела несчастье стать женою опасного бунтовщика?

— Да, Зенобия, но некогда мне казалось, что ваш дух сильнее земных невзгод, а сейчас вы трепещете перед тем, кто недостоин стать вашим вассалом.

— Артур, вы не знаете Эллрингтона. Его гнев, однажды распалившись, не угасает. Я не раз тщетно пыталась ему противостоять. Он всегда принуждает меня к повиновению, несмотря на мой дух, который вы прежде называли несокрушимым.

— Однако сегодня вечером вы дали ему достойный отпор, сударыня.

— Да, ваше присутствие добавило мне мужества. Я решила, что не позволю унизить себя у вас на глазах. Увы, дома я поплачусь за свое упорство, и кара будет суровой.

Наступило долгое молчание. Наконец маркиза Доуро нарушила тишину, сказав робко:

— Я очень вам сочувствую, сударыня, и в то же время радуюсь, что не вышла замуж за такого отвратительного и жестокосердного человека.

— А я на ваше сочувствие отвечаю завистью, — тихо и печально промолвила леди Эллрингтон.

Маркиз словно не заметил этой короткой, но весьма многозначительной фразы. Он повернулся к жене и сказал с улыбкой:

— Марианна, как можете вы называть лорда Эллрингтона отвратительным? На мой взгляд, он чрезвычайно хорош собой.

— А на мой — нет, — отвечала она. — Один его вид нагнал на меня такого страху, что мысли спутались, и я не смогла ответить на простой вопрос.

— Мой маленький суровый критик, что же именно в его лице так вас отвращает?

— Думаю, глаза, хотя и не могу сказать точно, чем именно они безобразны.

— Глаза! Темные, красивые — просто загляденье.

— Не важно. Они совсем не как у тебя, не такие большие, не такие яркие, не такие улыбающиеся, и поэтому я их ненавижу.

— И я, — с жаром добавила Зенобия.

— Не находите ли вы, Нед, что я вправе возгордиться, — заметил маркиз, обращаясь к Сидни, — когда две такие женщины расточают мне лесть?

— Думаю, вправе, милорд, и любой на вашем месте возгордился бы. Однако, сударыня, глаза вашего супруга не всегда улыбаются. Недавно я видел их совсем иными.

— Когда же?.. Ах! Вспомнила! Но он редко так гневается, как тогда.

— Марианна знает лишь одну сторону моего характера. Она меня не злит и потому не ведает, каким я бываю, когда вспылю. А вот вы, Зенобия, знаете меня лучше.

— Да, и восхищаюсь вами больше.

— Это почти невозможно, — кротко ответила Марианна.

— Не соглашусь. Вы совсем дитя, как вы можете оценить его характер?

— Ну-ну, — вмешался маркиз, — не будем ссориться по такому глупому поводу, а то я знаю, кем перестану восхищаться. Не лучше ли нам присоединиться к остальному обществу? Я вижу, мой достойный друг капитан Арбор беседует с леди Селби, и хотел бы послушать их разговор. Что скажете, Нед? Не пора ли нам выбираться из этого уютного уголка?

Сидни легким поклоном выразил свое согласие. Они дружно встали и двинулись к беседующим. Еще издали стало видно, что лицо капитана Арбора светится воодушевлением. Он говорил:

— Ах, миледи, я верю, что покуда Витрополь занимает свое место среди других народов, звуки песен не смолкнут, а струны арф не порвутся. Пусть же грохот волн у его подножия сливается с руладами менестрелей в его стенах! Пусть мелодический шепот ветра вторит сладкогласным аккордам вкруг нерушимых башен стольного града, и пусть напевы его вдохновенных сынов помнятся на земле до скончания веков!

— Капитан, — сказала леди Селби, — полагаю, любой из нас от всей души присовокупит «аминь» к вашей молитве. А теперь не споете ли вы те две песни, о которых говорили?

— Конечно, спою, если вашей милости угодно. Первая для мужского голоса, ее я исполню сам. Она называется:

Звучный и мягкий голос капитана как нельзя лучше соответствовал настроению слов. Все гости слушали затаив дыхание, а когда певец умолк, наступила долгая тишина. Наконец леди Селби прервала ее, сказав:

— Спасибо, капитан, вы превзошли самого себя. Слова, настроение, голос — все составляет идеальную гармонию. А теперь доставайте вторую вашу песню, мне не терпится ее услышать.

— Она у меня здесь, миледи, но лучше подходит для женского голоса. Не соблаговолит ли ее милость нам спеть?

— О нет, капитан, я уже давно не играю и не пою. Обратитесь к кому-нибудь помоложе.

— Что ж, — ответил капитан, — если маркиза Доуро примет то, от чего отказалась ваша милость, я буду чрезвычайно признателен.

Марианна взглянула на супруга, который шепнул: «Думаю, песня любовная, так что уступите ее кузине».

— Благодарю за честь, но я не смогу спеть ее так, как она того заслуживает, и потому прошу вас меня извинить.

— Увы! — воскликнул капитан. — Я — отвергнутый ухажер и не знаю, к кому обратиться теперь!

— Ну, здесь есть леди Джулия, — игриво заметила маркиза, — и, судя по лицу, она очень хочет, чтобы вы попросили ее.

— Скажите, сударыня, примете ли вы то, от чего привередливо отвернулись две другие дамы?

— Да, — ответила она, — какой бы вздор ни болтала тут Марианна.

Капитан Арбор протянул ей ноты. Леди Джулия вышла вперед и грациозно уселась рядом со стоящей поблизости арфой. Она сыграла короткую прелюдию, словно проверяя, настроен ли инструмент, затем перешла к песне. Ее чистый, как флейта, голос сплетался со звуками арфы, взмывая все выше и выше. Слушатели подались вперед. Никто не шелохнулся и не произнес ни слова, покуда она пела следующее:

Громко и долго звучали аплодисменты после того, как последняя нота замерла на ее губах. Только Сидни, все это время стоявший у леди Джулии за спиной, не хлопал, и она, обернувшись к нему, спросила:

— А вы, сэр, не любите музыку?

— Люблю, — ответил он, — всем сердцем и всей душой, но когда поет ангел, как мне найти слова, чтобы описать охвативший меня восторг?

Леди Джулия густо покраснела. Джентльмен, с которым она сегодня танцевала, это заметил, недовольно нахмурился и хотел уже обратиться к Сидни, когда маркиз Доуро, внимательно наблюдавший за разговором, опередил его такими словами:

— Итак, Джулия, скажите, кому вы посвятили эту серенаду? У вас за спиною два джентльмена, и каждый хотел бы отнести ее к себе. Советую вам рассудить их, пока дело не дошло до ссоры.

— До ссоры? — переспросила она, торопливо оборачиваясь. — Что такое?

— Ничего, сударыня, — отвечал Сидни. — Ровным счетом ничего. Я ни слова не сказал вашему спутнику и не имею намерения говорить.

Засим он поспешно отошел прочь.

Тут пригласили ужинать, и гости направились туда, где были накрыты столы. За время еды ничего существенного не произошло, а вскоре по ее завершении начали объявлять кареты, так что все, за исключением нескольких приятелей лорда Селби, намеренных скоротать остаток вечера за бутылкой в обществе хозяина, отбыли. Сидни в одинокой задумчивости добрел до отеля и немедля улегся спать. В ту ночь ему снилось, что он в раю и слышит пение ангелов.

Надеюсь, читатель меня простит, если теперь я пропущу неделю и перенесу действие в Эллрингтон-Хаус. Леди Зенобия находилась одна в своем будуаре, когда вошел слуга и объявил, что лорд Эллрингтон посетит ее менее чем через час.

— Хорошо, — ответила она, — я готова принять его в любое время.

Слуга поклонился и вышел.

Некоторое время она сидела, приложив руку ко лбу и устремив взор в раскрытую трагедию Эсхила на греческом. То была их первая встреча с Шельмой после ссоры на балу, и леди Зенобия страшилась последствий его гнева, который, она знала, за прошедшие дни не только не остыл, а, напротив, не найдя выхода сразу, разгорелся еще жарче. Сперва ее лицо не выдавало никаких чувств, но затем большие круглые капли влаги затрепетали в ее глазах и оросили страницу, на которую те были устремлены. Наконец леди Зенобия вскочила из-за стола и быстро заходила по комнате, восклицая дрожащим голосом:

— Что означает эта слабость? Почему я трепещу перед тем, кого должна презирать? О, зачем в пылу отвергнутой, оскорбленной страсти я предала себя этому человеку? В час лживого, мимолетного увлечения загубленными талантами я променяла свободу на ярмо горше плена египетского! Артур, Артур, зачем я только вас увидела, зачем услышала ваш голос? Возможно, мне легче было бы сносить жестокость тирана, не будь мое сердце занято другим. Быть может, я сумела бы бесконечным терпением и неизменной ласковой покорностью пробудить в нем хоть каплю любви. Однако это невозможно. Я не могу любить его! Я не могу даже притворяться, будто люблю его, и потому обречена влачить остаток моего жалкого существования в печали и безутешной скорби.

Тут она умолкла, бросилась на софу и огласила комнату горестными рыданиями.

По прошествии некоторого времени в коридоре раздались шаги. Леди Зенобия вскочила и не успела придать своему лицу хоть некое подобие спокойствия, как дверь отворилась, впустив — нет, не лорда Эллрингтона, а шесть или семь молодых джентльменов[20], которые, как один, прижимали к лицу белые носовые платки и прежалобно восклицали:

— Прощай, сестра Зенобия, прощай и адью, нас всех убьют, мы пришли повидаться с тобою в последний раз.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

Довольно долго ей не удавалось вытянуть из них ничего вразумительного, но в конце концов тот, кто по виду был старше других, сбивчиво поведал:

— Мы наряжались, чтобы отправиться на лодочную прогулку с виконтом Кавендишем, а Сильвий стал хвастаться и говорить, что его снежно-белые панталоны и коралловый камзол краше панталон цвета морской пены и фисташкового камзола Альсаны. Тогда Альсана сказал, что у Сильвия вкуса не больше, чем у рукомойника, иначе бы он ни за что не надел это вульгарное тряпье, и вообще с таким цветом лица впору носить вретище и посыпать голову пеплом. Тогда Сильвий заплакал и плакал так долго, что Альсана сделал вид, будто его жалеет. Он сказал, что знает притирание, от которого лицо у Сильвия станет белее, чем у фарфоровой куколки: надо размять дубильные орешки с железным купоросом, положить на влажное полотенце и втирать в кожу. Сильвий вытащил полпенса и отправил слугу за всем сказанным, а когда тот вернулся, сделал, как советовал Альсана, только вот лицо у него не побелело, а стало чернее сажи. Увидев себя в зеркале, Сильвий возопил громче и грубее, чем приличествует джентльмену, о чем я ему и сказал. Тогда он со злостью повернулся ко мне, вырвал у меня из рук вышитый батистовый платок, самый лучший, и вытер им свои гадкие мокрые глаза. Возмущенный этим гнусным деянием, я принялся колошматить его изо всех сил. Он ответил мне той же любезностью. Битва была в самом разгаре, когда вошла ваша служанка и сообщила, что лорд Эллрингтон пьет с приятелями в комнате под нами, и шум настолько ему надоел, что он велел вывести нас во двор и обезглавить на бревне, как цыплят.

Слушая эту трагическую повесть, леди Зенобия с трудом сдерживала улыбку, однако, понимая, что сейчас важнее всего спасти братьев, она немедля выпустила их через потайную дверь с наказом бежать во дворец Ватерлоо и оставаться там под защитой герцога Веллингтона, доколе тучи не рассеются.

Едва они убежали, как заявился Шельма. Он вошел в комнату твердой поступью, однако леди Зенобия содрогнулась, увидев лихорадочный блеск опьянения в его всегда свирепых глазах. Усевшись, он вытащил два пистолета, положил их на стол, грубо привлек жену к себе и обратился к ней так:

— Что ж, гарпия, полагаю, вы думали, будто я позабыл вашу дерзкую выходку. Уверяю вас, в таком случае вы глубоко заблуждаетесь. На колени передо мной сию минуту и смиренно молите о прощении, не то…

— Никогда! — вскричала она, кривя губы в презрительной усмешке. — Никогда я так себя не унижу! Не надейтесь, что так будет, не воображайте этого даже в мыслях!

— Я ни на что не надеюсь и ничего не воображаю, но в одном убежден твердо: если вы не покоритесь, унция холодного свинца войдет вам в сердце. Неужто вы думаете, будто я позволю вам у меня на глазах танцевать с этим самодовольным, наглым, трусливым щенком?

— Только посмейте произнести хоть еще одно оскорбление в адрес маркиза Доуро!

— Безумная! — громовым голосом произнес Шельма; глаза его метали молнии. — Безумная и несмысленная женщина, такими ли словами мните вы отвратить от него и от себя заслуженную кару? Вы должны ползать предо мною в пыли! Вы должны коленопреклоненно молить о пощаде, пока ваш дерзкий язык не отсохнет и не утратит способность двигаться! Я не дарую вам прощения, хоть бы все ангелы неба и преисподней повелели мне смилостивиться!

— Подлый негодяй! Я отвергаю вашу милость! Я топчу ногами ваши посулы меня простить! И не помышляйте о том, чтобы причинить вред маркизу — вам такое не под силу. Эта обагренная кровью, эта черная от преступлений рука не тронет и волоса на его благородной главе. И все же знайте: пусть я чту его не как человека, а как ангела или полубога, я лучше сию минуту паду мертвой у ваших ног, чем допущу вероломство, хоть бы и по отношению к вам!

— Лгунья! — воскликнул Шельма. — Вы собственными словами подписали себе приговор, и сейчас я приведу его в исполнение, но не надейтесь, что я одним выстрелом размозжу вам голову. Это была бы слишком легкая смерть. Нет! Я медленно проткну вас этим острым клинком, чтобы вы ощутили пытку и насладились ею сполна!

С этими словами он вытащил из ножен длинную сверкающую шпагу, намотал на руку густые темные волосы жены и уже готов был пронзить ее, недвижную и несопротивляющуюся, когда некто из-за спины резким движением остановил его руку. Задохнувшись от ярости, Шельма обернулся. Его мечущим молнии глазам предстало отвратительное лицо Монморанси, чье уродство десятикратно усиливала гнусная усмешка, исказившая безобразные черты. Дрожа от страсти и негодования, Шельма вопросил, что дало тому право дерзко вторгаться без разрешения.

— Ничего, любезный друг, — ответствовал тот, — кроме желания, во-первых, услужить вам и, во-вторых, не обидеть себя. Я шел по коридору, когда услышал ваш милый знакомый голос, звучащий чуть громче обыкновенного. Желая узнать, что так взволновало моего друга, и порадоваться вместе, коли повод счастливый, либо утишить его боль, если он страждет, я на цыпочках подкрался к двери. Здесь, припав к замочной скважине, я узрел премиленькую трагедию. Однако, когда она близилась к развязке, я припомнил, что за убийством нередко следует повешение, а ваша смерть принесла бы нашему делу труднопоправимый урон. Мои честолюбивые мечты несколько поблекли бы, а неиссякаемый источник вод вечной жизни, которыми я привык умерять жар моего стремления к праведности, иссяк бы сразу и навсегда. Побуждаемый этими соображениями, я благородно лишил себя удовольствия досмотреть пиесу до конца. Я героически ринулся вперед, остановил разъяренного льва в прыжке и вызволил из беды сию прекрасную деву.

— Что ж, — усмехнулся Шельма, — коли мой дражайший друг вмешался, я на сей раз позволю этой женщине избегнуть заслуженного наказания.

В действительности он, хоть и утратил право именоваться человеком, был не до конца чудовищем. Смертельная бледность, разлившаяся по лицу жены, беспомощность, с которой она распростерлась перед ним на полу, отчасти тронули каменное сердце. Кроме того, в оправдание его поступка следует заметить, что услышанные им слова были из тех, какие мужчина не может и не должен терпеть молча. Он, впрочем, не пожелал выказывать чувств и, оттолкнув Зенобию ногой, воскликнул:

— Вставай, низкая тварь, и убирайся прочь сию же минуту!

Она не шелохнулась. Он взглянул пристальнее и понял, что она от пережитого страха лишилась чувств. Громко и гнусно выругавшись, Шельма позвонил в колокольчик и велел вбежавшему слуге «унести эту женщину».

Когда тот шагнул к несчастной, Монморанси приблизился и шепнул ему на ухо что-то, на что лакей ответил: «Да, сэр, незамедлительно». Через несколько минут он вернулся с откупоренным бочонком бренди и двумя стаканами. Водрузив все это на стол, слуга вышел.

Шельма ничуть не удивился, что Монморанси распоряжается, будто в собственном доме. Оба уселись за стол и, черпая из бочонка стаканами, принялись заливать в себя его содержимое. Так продолжалось более получаса, причем за все это время не было произнесено ни слова. Теперь их раскрасневшиеся лица, нетвердые движения и блеск в глазах свидетельствовали, что нужная для беседы кондиция достигнута. Монморанси обратился к своему товарищу так:

— Ягненочек мой, вы наверняка догадываетесь, что я заглянул к вам не без причины.

Шельма:

— Да, и этот отличнейший старинный коньяк ее знает.

Монморанси:

— Ах верно, аромат вашего превосходного бренди поднял бы мертвеца. Однако эта причина не единственная. У меня есть и другая.

— Какая же?

— Думаю, вам известно, что стойкие защитники существующего порядка заполучили себе новобранца, который может доставить нам, поборникам вольности, определенные затруднения.

— Еще бы не знать! И это самая свежая ваша новость?

— Она и самая свежая, и самая важная, однако у меня есть к ней свой комментарий. От этого Студня, или Сидня, или как там его зовут, необходимо избавиться.

— Да, но как это осуществить?

— Как? Вы совсем поглупели, если задаете такой вопрос.

— Что ж, я и сам могу на него ответить. Тут потребуется кинжал, кинжал убийцы.

— Конечно.

— Сделаете это вы или я?

— Вы. Мои рука и сердце будут заняты в другом месте.

— Вот как? И на какую же дичь нацелился кровопивец?

— На дичь, которую иные назвали бы достойной, я же нахожу охоту на нее унизительной. Не пройдет и нескольких месяцев, как маркиз Доуро превратится в покойника, который не восстанет вовеки.

— Маркиз Доуро? Милый Алекс, как вы к нему подберетесь, не подвергая опасности себя?

— Спокойствие! Я составил план, и, кстати, вы сможете устранить свою жертву тогда же и тем же способом — если, конечно, не побоитесь дать и нарушить клятву столь страшную, что содрогнутся основания Земли!

— Ха-ха-ха! Когда меня пугало деяние, угодное сатане? О, если бы я мог свершить преступление столь черное, что до него еще никто не додумывался!.. Говорите же скорее, и покончим с загадками.

— Пройдемте сюда, пока я буду наставлять вас в вашем искусстве, ибо я не хочу, чтобы нас подслушали. Речь идет не только о моей жизни.

Двое достойных сообщников вышли на балкон, где продолжали беседовать страстным шепотом до тех пор, пока сумерки (ибо час был закатный) не сменились тьмой. Наконец пронизывающий холодный ветер с протекающей неподалеку Гвадимы понудил их вернуться в комнату. Здесь они сели за стол и вновь атаковали бочонок, который за прошлый раз успели ополовинить. На протяжении трех часов они пили безостановочно, но вот Монморанси, в шестьдесят пятый раз опустив в бочонок стопку, вытащил ее пустой. Он встал, проклял малую вместимость всех бочек и бочонков на свете, назвал Шельму скупым псом (ибо щедрый хозяин отправил бы слугу за новой порцией выпивки) и вышел на улицу, пошатываясь и невнятно чертыхаясь себе под нос.

Лорд Эллрингтон покинул комнату вскоре после гостя. Его походка, впрочем, была твердой и уравновешенной. Он спустился в вестибюль, потребовал карету и, вскочив в нее, велел кучеру ехать в парламент. Там этот необыкновенный человек произнес речь столь блистательную, мощную и убедительную, что ни один оратор в истории не сумел ее превзойти и лишь немногие достигли тех же высот. По его манерам никто не догадался бы, что он пьян. Шельма был само изящество, выдержка и достоинство; лишь глаза, как обычно, выдавали тайну. Дикий, блуждающий, беспокойный огонь и чрезмерный блеск его темных очей придавали каждой черте лица почти безумное выражение.

Рассвет уже порозовил восточный край горизонта, когда Шельма возвратился домой, а когда он наконец уронил раскалывающуюся голову на подушку, солнце вновь сияло над зелеными водами океана. Здесь я и оставлю его наслаждаться коротким периодом забытья и вернусь к другим героям моей повести.

К тому времени Сидни стал признанным ухажером леди Джулии. Снедаемый любовным беспокойством, он долгие часы проводил в доме, где она обитала, либо расхаживал по собственным комнатам в меланхолических раздумьях, пытаясь взвесить основания для отчаяния и надежды. Порой ему казалось, что вторые сильнее, порой — что сильнее первые. Определить верный баланс было тем труднее, что красавица вела себя на удивление непостоянно. Она то возносила его на вершину блаженства доверительным и ласковым обхождением, то повергала в бездну отчаяния холодностью и неприступностью, и тогда он готов был вообразить себя жертвой бессердечного кокетства. В таком переменчивом состоянии чувств Сидни не мог заниматься делами с должным прилежанием. Нередко, готовя речь или сочиняя политический памфлет, он невольно уносился мыслями к совсем иным предметам и принимался размышлять о последней улыбке леди Джулии, ее нахмуренных бровях, выражении глаз, повороте головы и тому подобном.

Это состояние дел не могло укрыться от проницательности его друга маркиза. Однажды вечером, когда они сидели рядом и Сидни ответил невпопад на какой-то заданный ему вопрос, маркиз сломал лед, вопросив:

— Нед, что с вами в последнее время? Полагаю, вас точит какой-то телесный или душевный недуг, если вы не в состоянии дать внятный ответ на простой вопрос.

Нед сделал жалкую попытку рассмеяться и сказал, что совершенно здоров душою и телом.

— Вижу, — заметил маркиз, — что вы не желаете говорить правду, и потому мне придется сказать ее за вас. Итак, начистоту: вы влюблены!

Сидни вздрогнул, но дознаватель продолжал:

— И я даже знаю, кто похитил ваше сердце, — моя кузина Джулия. А теперь отвечайте честно, Нед: я угадал?

После недолгого замешательства Сидни ответил:

— Милорд, я не стану отрицать то, о чем вы в своей мудрости догадались. Я и впрямь люблю эту даму всем сердцем, разумом и душою. Я даже смею надеяться, что любовь моя не вполне безответна.

— Если Джулия дала вам повод так думать, то она поступила очень глупо, ибо… Лучше я сразу объясню вам, как обстоит дело, дабы вы знали, как вести себя в дальнейшем. Она не может стать вашей женой.

— Милорд! Как так? Что это значит?

— Это значит то, что я сказал. Она не может выйти за вас замуж, потому что давно обещана другому.

— Так я должен отринуть надежду и предаться вечному отчаянию?

— Нет, Эдвард, но вы должны немедля выкинуть из головы всякую мысль о женитьбе на ней и терпеть разочарование, как пристало мужчине.

— Я не могу от нее отказаться! — с мукой воскликнул Сидни.

Маркиз взглянул на него сочувственно, однако промолчал. Довольно долго оба пребывали в безмолвии, затем Сидни нарушил тишину, спросив:

— Милорд, кто этот человек, предназначенный ей в мужья?

— Сэр Джеймс Эйвон, джентльмен, который был со мной в нашу первую встречу и который танцевал с Джулией на балу у леди Селби.

— О! — вырвалось у Сидни. — С первого же раза сам он и его облик внушили мне ужас и отвращение! Неужто ваша кузина любит это жалкое существо?

— Нет, полагаю, она не питает к нему никаких чувств.

— Так кто же смеет требовать, чтобы она вышла за него замуж?

— Ее отец, маркиз Уэллсли. Сэр Джеймс уже и так располагает значительным состоянием, к тому же он ближайший наследник земель и титула своего дяди, графа Кэткарта. Они с Джулией помолвлены еще в детстве, и свадьба состоится, как только прибудет из Англии ее отец. Он уже на пути сюда.

— Милорд, неужто вы одобряете этот союз?

— Нет, но не советую вам лелеять надежды, которым не суждено сбыться. Будь вы богаты и знатны, возможно, со временем мы бы уговорили дядю взять назад обещание, данное сэру Джеймсу, которого я нахожу совершенно недостойным леди Джулии, и согласиться на ее брак с вами. Однако при том, как обстоят дела сейчас, полагаю, вам не на что надеяться.

— О, если бы я мог отыскать моих родителей! — воскликнул Сидни. — Плащ и пряжка, которые я храню, намекают на знатность моего происхождения. И тогда-то… Но я не смею обольщаться несбыточною мечтой! О, если бы я мог умереть прямо сейчас! Жизнь утратила для меня всякое приятство.

И юноша, уронив голову на руки, громко застонал.

Маркиз, глубоко тронутый, ласково склонился над Сидни и взял его за руку.

— Не отчаивайтесь, дорогой Эдвард. Я уверен, что моя кузина вас любит, и не менее твердо убежден, что она презирает вашего соперника. Джулия — девушка умная, сильная характером и не выйдет замуж за того, кто ей противен. К тому же мое мнение имеет для нее некоторый вес, и я употреблю все свое влияние в вашу пользу.

— Милорд, благодарю вас от всей души! От всего сердца! Щедрый и благородный друг, как я могу выказать вам свою признательность?

— Лучшей наградой мне будет, если вы соберетесь и явите нам разум, дарованный вам Природой. А теперь до свидания, и воспряньте духом!

Засим с сердечным рукопожатием маркиз удалился.

Я уже говорил, что дворец Ватерлоо был выстроен на краю высокого обрыва, почти отвесно встающего над морем, от которого его отделяла лишь узкая полоска песка. Туда-то Сидни и направил стопы вскоре после разговора с маркизом. Он шел по узкому берегу, умиротворенный глухим рокотом волн, что блистательной чередой разбивались у его ног, и гармоническим шелестом ветвей в сотне футов над головой. Солнце клонилось к закату. Витрополь лежал далеко на западе. В гавани теснились корабли. Великолепные барки и яхты скользили под расправленными парусами над синей пучиной, пение гребцов и громкие выкрики торговцев разносились в недвижном воздухе так отчетливо, что внимательный слушатель мог бы разобрать отдельные слова. Поздний час и красота представшей взорам картины изливали целительный бальзам на сердце влюбленного, приглушая боль тяжких раздумий.

И все же он мог думать лишь об одном: о Джулии, ее красоте и приятном нраве. Мучительное осознание, что она никогда не будет ему принадлежать, вновь и вновь настигало юношу с ужасающей, всесокрушительной силой.

Покуда Сидни пребывал в душевных терзаниях, его ухо внезапно уловило обрывок мелодии. Он прислушался. С музыкой сплетался нежный сладостный голос, и песня, плывущая в небе, звучала почти ангельски:

При первых звуках обожаемого голоса Сидни начал взбираться по вьющейся вдоль обрыва тропинке и был теперь на краю рощи, из которой звучало вдохновенное пение. Бросившись вперед, он упал к ногам любимой. Та вспыхнула румянцем и в очаровательном смущении хотела было удалиться, но Сидни с таким жаром умолял ее не уходить, если она не хочет его немедленной смерти, что красавица нехотя согласилась помедлить. Тогда со всем красноречием любви и отчаяния он излил свою долго скрываемую страсть.

Леди Джулия слушала его в слезах, трепеща всем телом. Когда Сидни закончил, чувства долго не давали ей ответить, но, помолчав некоторое время, она выговорила дрожащим голосом:

— Ах! Удар, которого я столько страшилась, все-таки меня настиг. Мой отец суров и непреклонен, он скорее допустит мне умереть, чем выйти замуж за человека без имени и рода. Однако если вас утешат уверения, что я люблю вас и, коли уж не могу быть вашей, никогда не стану женою другого, то примите их сейчас.

Не дожидаясь ответа, она выскользнула из рощи и пропала из виду.

Когда Сидни вновь расхаживал по одинокой полосе песка, его сердце билось смесью радости и горя. Он ликовал, что любим и что Джулия обещала ему верность, печалился, что ее отец никогда не даст согласия на их брак. Внезапно звук приближающихся шагов вывел его из глубокой задумчивости. Он поднял голову. Перед ним, едва различимый в сумерках, стоял высокий человек в военном мундире. Мгновение они безмолвно разглядывали друг друга. Юноша силился рассмотреть черты незнакомца, но не мог, поскольку тот стоял на фоне догорающей вечерней зари, а шляпа с плюмажем бросала на его лицо глубокую тень. Низким тихим голосом тот произнес:

— Это его сын или его дух? Мертвец ли восстал из гроба, или Природа так точно повторила в ребенке черты родителя?

— Сэр, — вымолвил Сидни, — кто вы и почему говорите такие загадочные слова?

— Эдвард Сидни, — ответствовал незнакомец, — узнай свое настоящее имя, прежде чем спрашивать чужое.

— Я отдал бы весь мир, чтобы его узнать, но, увы, это невозможно.

— О нет, возможно.

— Ужели вы знаете, как мне помочь?

— Знаю и помогу. Возвращайся сюда через три недели в этот же час. Затем доверься мне безусловно, и вскоре я увенчаю твое чело короной знатности. Прощай.

Незнакомец пошел прочь. Сидни пристально смотрел ему вслед, но прибрежные скалы и сгущающаяся тьма вскоре поглотили величественную фигуру неизвестного.

Чужестранец, очутившийся на улицах Витрополя 9 июня 1833 года, заметил бы, что над добрыми гражданами столицы нависла некая тяжелая туча, некое ожидание взрыва. Лавки закрылись, умолк перестук инструментов, слабые струйки дыма над оставленными печами не озарялись отблесками пламени. Люди, сбившись в кучки, взволнованным шепотом обсуждали нечто очень важное. По главным улицам цепочками выстроились солдаты, на которых жители взирали со странной враждебностью. Злобные косые взгляды, впрочем, пока еще не переросли в открытое возмущение. Перед отелем Храбруна толпился народ, однако не слышалось громких восклицаний гнева или веселья, лишь глухой, неумолчный, зловещий ропот. В Ротонде собралась более избранная публика, но и здесь на лицах читалось одно лишь мрачное недовольство.

Мой читатель, конечно, спросит, в чем же причина всего описанного. Я удовлетворю его любопытство в нескольких словах. Примерно за два месяца до начала этой главы и через месяц после окончания предыдущей, лорд Эллрингтон, мистер Монморанси, мистер Сидни, герцог Веллингтон и маркиз Доуро бесследно исчезли. Все поиски были тщетны. Во все стороны отрядили гонцов, однако они, покрыв без всякой пользы тысячи миль, вернулись ни с чем. Коротко говоря, в ход были пущены все возможные и невозможные средства, а пропавшие так и не сыскались. По городу поползли слухи. Чернь, боготворившая лорда Эллрингтона, винила правительство. Шептались, что его и мистера Монморанси заманили в ловушку, что они либо убиты, либо в темнице, а самые горячие головы призывали сограждан отмстить за произвол. Высшие классы, напротив, подозревали Монморанси и Шельму. Они считали, что герцог, маркиз и Сидни пали жертвой подлого заговора со стороны народных трибунов и требовали немедленного правительственного расследования. Парламент собирался каждый вечер, но беспорядочные бурные дебаты не умеряли общественное беспокойство, а, напротив, лишь подливали масла в огонь, грозивший охватить всю страну.

Так обстояли дела, когда их величества Александр, Вильгельм и Джон[21] собрали большой совет, на котором постановили обратиться к Колочуну[22] и действовать дальше сообразно его указаниям. Для сего избрали депутацию в количестве ста одного человека и назначили день, когда она отправится в Башню всех народов, — 9 июня. Утром указанного дня депутация проследовала в башню, и теперь весь город в тревожном безмолвии ждал, что скажет великий патриарх.

По прошествии четырех томительных часов бронзовые ворота с северной стороны распахнулись, и посланцы вышли из башни. Их тут же обступила многотысячная толпа: люди спрашивали, какой ответ дал Колочун. Однако посланцы не ответили, но с лицами, на коих было написано глубочайшее отчаяние, проследовали в Ратушу, где заседали короли и знать. Когда они вошли, Александр встал.

— Господа, — спросил он, — что повелел наш отец? Говорите, а мы поспешим исполнить его волю.

Мрачун[23] — а именно он возглавлял депутацию — выступил вперед.

— Боюсь, — ответствовал он, — что час разрушения нашего города близок. Мы искали великого Колочуна в его храме, но он тоже исчез. Сияющий вкруг него свет угас, трон и святилище пусты, а мы воистину остались без попечения.

Наступила тишина. Всех объял ужас. Александр с обреченным видом скрестил руки на груди. Вильгельм сурово наморщил лоб, а Джон машинально схватился за висевшую на его боку шпагу. Молчание, впрочем, длилось недолго. Три монарха разом встали и, попросив членов совета разойтись, прошествовали в парламент.

Здесь по их велению была оглашена сокрушительная весть, доставленная посланцами. В парламенте она произвела то же действие, что и в совете. Всех охватил леденящий ужас и чувство оставленности.

Когда первое ужасное впечатление немного улеглось, несколько членов палаты встали и заговорили о том, как предотвратить бунт, который может начаться, едва весть о случившемся достигнет простонародья. Однако все сказанное было настолько жалко и расплывчато, что общего решения принять так и не удалось. Покуда шли прения, далекие крики, за которыми последовал звук ружейной пальбы, возвестили, что обсуждаемые меры запоздали: беда уже случилась. За три часа были отпечатаны и проданы двадцать тысяч внеочередных экземпляров столичной газеты с репортажем о случившемся. Как обычно, в первые минуты воцарилось отчаяние, однако вскоре его сменили ярость и подозрение.

Крестьяне, возглавляемые честолюбивыми вожаками: Фордыбаком, Недом Лори[24] и другими, объявили, что исчезновение Колочуна — ложь, призванная отвлечь их от главного, то есть от замышляемого властями убийства Шельмы. Они были убеждены, что он заточен в подземельях Башни всех народов. Огромная толпа свирепых вооруженных людей собралась вкруг нее и по команде вожаков построилась в ряды, шеренги, батальоны и прочее со сноровкой отлично вымуштрованной армии. Фордыбак расхаживал перед этими боевыми порядками и с грубым красноречием, призванным найти отклик в простых сердцах, убеждал их стоять насмерть, не страшась ни солдат, ни демонов. Бунтовщики отвечали ему громкими возгласами: они-де только и ждали что сегодняшнего дня и уж теперь-то порвут всех красномундирников на атомы.

— Браво! Коли так, мои храбрецы, — вскричал Фордыбак, — к северным воротам! Посмотрим, устоят ли они перед вашими дубинками! Скоро мы его вызволим!

С дружным ревом толпа хлынула к указанному месту и принялась выламывать бронзовые ворота. Те стонали и дрожали под натиском множества людей, но не поддавались. Тут кто-то с дальнего края толпы крикнул, что приближаются солдаты. «Пусть идут! Нам они не страшны!» — проревела разом тысяча голосов.

Эти слова еще не отзвучали, как на площадь галопом вылетел кавалерийский полк во главе с полковником Гренвиллом.

— Сограждане! — возгласил он, привставая на стременах. — Что за безумие вас обуяло? Сознаете ли вы, что свершаете черное святотатство? Назад, или я прикажу открыть по вам огонь.

Бунтовщики отвечали ему презрительным хохотом. Полковник дал сигнал, грянули выстрелы. Человек двадцать были ранены, двое убиты, однако толпа не только не рассеялась, а пришла в еще большее остервенение. Мятежники, повернувшись спиной к башне, начали окружать полковника Гренвилла.

Завязался страшный бой. Обе стороны дрались с невероятным ожесточением. Вопли напирающих и возгласы тех, кто временно одерживал победу, мешались со стонами раненых. Однако, несмотря на превосходящую дисциплину, военные скоро были бы смяты бесчисленным множеством бунтовщиков, если бы не подоспели свежие силы во главе с самим Джоном Россом![25] Он с неукротимой стремительностью врезался в гущу толпы. Тщетно Фордыбак призывал соратников сплотить ряды, тщетно метался он от строя к строю, словно разъяренный демон, сыпля чудовищными ругательствами и грозя местью бегущим. Людская масса постепенно редела. Тысячи нашли спасение в бегстве, остальных изрубили на куски. Под конец их вождь остался на площади один, в окружении мертвых, умирающих и врагов. Его седые космы развевались, глаза горели как уголья; он потрясал свинцовой дубинкой и, выпрямившись во весь свой исполинский рост, отчаянным голосом звал бегущих вернуться. Росс, восхищенный его отвагой, запретил солдатам стрелять, однако прошло еще немало времени, прежде чем Фордыбака взяли живым и тут же препроводили в темницу, дабы он не вырвался.

Через несколько часов город, ставший свидетелем этого бурного возмущения, совершенно умолк. Улицы обезлюдели, ставни на домах и лавках были закрыты. Площадь перед башней очистили от мертвых тел. Ливень смыл с мостовой кровь, и вскоре о недавнем бунте напоминали только армейские патрули на улицах. Величественно и мирно сошла на притихшую столицу ночь.

Огромный кроваво-красный диск дневного светила скрылся за горизонтом. Ни облачка не было в небе, ни пятнышка не мрачило его эфирную чистоту, когда круглая полная луна засияла над холмами на востоке.

Спокойным казался город под ласковым небом, в мерцании лунного серебра, но в гордых его стенах многие сердца стискивала боль, много наполненных слезами очей отвергали целительный бальзам сна. Леди Джулия Уэллсли рыдала у окна, глядя на катящиеся внизу темные валы, и почти жалела, что не может упокоиться на дне моря. Ее отец прибыл два месяца назад. Леди Джулия чистосердечно призналась ему, что любит Сидни, и на коленях умоляла не принуждать ее к браку с сэром Джеймсом. Однако маркиз, хоть и любил дочь, был человеком крутого и упрямого нрава. Он давно решил, что этот брак наилучшим образом обеспечит ее будущность, к тому же дал сэру Джеймсу слово и не собирался отступать от сказанного по капризу взбалмошной девчонки.

Итак, на тот вечер, на одиннадцать часов, назначили свадьбу, которая должна была состояться в часовне дворца Ватерлоо, где остановился маркиз. Сейчас было девять, Джулия только что удалилась к себе после очередной безуспешной попытки разжалобить отца. Комната выходила окнами на ту самую кедровую рощу, в которой Сидни открыл ей свое сердце и выслушал последние слова прощания. Джулия в отчаянии бросилась на кушетку и рыдала, пока слезы еще давали выход горю, холодным камнем лежавшему у нее на сердце, но вот и они перестали помогать. Тогда она устремила блуждающий взгляд на море, которое поблескивало за темными ветвями деревьев. Долгое время она не видела ничего, кроме бесконечной череды волн; ни одна рыбачья лодка не оживляла однообразие морской равнины. Затем далеко на западе блеснул парус. Он скользил к берегу стремительно и бесшумно, как птица. Джулия следила взглядом его полет, покуда маленький барк не скрыли прибрежные скалы. Тогда она вновь впала в окамененное нечувствие. Краткий интерес к суденышку пропал, как только оно исчезло из вида. Джулия уронила голову на руки и сидела так, покуда не раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала она слабым голосом.

Вошла горничная со свечами и, поставив их на стол, обратилась к хозяйке:

— Сударыня, пора одеваться. Осталось меньше часа.

— Я готова, Клара, — ответила Джулия, вставая.

Теперь, когда комнату озарили свечи, лучше стал виден подвенечный наряд. На туалетном столе поблескивали алмазные и жемчужные украшения, на спинку стула было аккуратно повешено великолепное платье белого шелкового атласа, рядом на столике лежали венок из флердоранжа, маленькое золотое кольцо и жемчужная диадема, какие носят наши дамы.

С молчаливым равнодушием леди Джулия позволила горничной завить, заплести и приличествующим образом украсить ее густые темные волосы, безропотно дала надеть на себя богатое платье, обвить шею белоснежными жемчугами, возложить на голову брачный венок, а на чело — жемчужную диадему. Когда все было закончено, она словно в изнеможении откинулась на спинку стула и залилась горькими слезами.

— Не плачьте, миледи, — сказала Клара. — Вы испортите свое чудесное платье.

— Ах, Клара, будь это единственная моя печаль, я была бы счастлива — совершенно счастлива!

Клара не ответила, но подумала: как странно, что невеста так убивается перед свадьбой.

Пробили часы. С одиннадцатым ударом маркиз Уэллсли вошел в комнату дочери.

— Джулия, — проговорил он, ласково беря ее за руку. — Сэр Джеймс здесь, все готово. Ну же, дорогая моя девочка, постарайся встретить его с более веселым лицом.

— Отец, я не могу. Мое сердце разрывается. Я чувствую, что умру этой ночью, если вы не отступитесь от своего жестокого решения.

— Молчи, самовольное и непослушное дитя! Я, имеющий право повелевать, снизошел до просьб, а ты смеешь отвечать мне подобным образом!

— Нет, я не выйду за него замуж! Я не изменю бедному пропавшему Эдварду, хоть бы за мое постоянство меня подвергли жестоким пыткам!

Последние слова были произнесены с таким исступлением, с такой безумной страстью, что маркиз на мгновение дрогнул, но тут же овладел собой и сказал:

— Твое романтическое кривлянье на меня больше не действует. И как ты дерзнула вновь произнести при мне имя этого нищего подкидыша?!

Ответом ему были одни рыдания.

— Вставай, — продолжал он, — и следуй за мной сейчас же. Я и так слишком долго терпел твои фокусы.

Маркиз вышел из комнаты. Джулия, не смея более перечить, молча последовала за ним. Они спустились по парадной лестнице в вестибюль и оттуда длинным коридором прошли в часовню — величественное, но мрачное готическое сооружение. Представшая им картина составила бы достойный сюжет для живописца. Высокие, тесно стоящие колонны уходили ввысь, освещенные частично слабым огнем факелов, частично — еще более слабым сиянием луны, которое, проходя через стрельчатые витражные окна, ложилось на каменные плиты пола бледными разноцветными отблесками. Две зажженные восковые свечи у алтаря озаряли прекрасную скорбную невесту, расфранченного жениха, маркиза, чье лицо хранило благородную суровость, и убеленного сединами капеллана. Длинный проход между скамьями был погружен в кромешную тьму, которую не рассеивали ни свечи, ни лунный свет из окон. Такая же тьма царила под высокими сводами, куда не достигало слабое пламя светильников.

После того как вошли Джулия и ее отец, долгое время стояла полная тишина, но вот наконец звучный голос мистера Ранделла начал выводить вступительную часть венчального обряда. Глухое эхо повторяло каждое его слово.

Сэр Джеймс торжественно поклялся любить, чтить и лелеять жену, доколе они оба живы. Теперь наступила очередь Джулии произнести свою часть страшного обета.

— Берешь ли ты, — спросил капеллан, — этого мужчину себе в мужья?

Лицо ее смертельно побелело, однако глаза сверкали героическим огнем, когда она ответила:

— Нет.

Наступила тишина. Мистер Ранделл закрыл книгу, сэр Джеймс охнул и остолбенел, маркиз закусил губу так, что выступила кровь, но никто не проронил ни слова. Впрочем, довольно скоро мертвую тишину нарушил звук приближающихся шагов. Кто-то быстро шел по темному проходу между скамьями. Затем стоящие у алтаря различили смутную фигуру, а мгновение спустя леди Джулия уже была в объятиях своего обретенного Сидни. Ее отец положил руку на эфес, но вытащить шпагу не успел, потому что его отвлекло появление еще двух человек: герцога Веллингтона и маркиза Доуро.

— Брат, — произнес первый, заключая его в родственные объятия, — прежде, чем я смогу поздравить тебя с прибытием в Африку, пообещай, что моя очаровательная племянница будет вольна сама выбрать себе мужа.

— Артур, — ответил тот, — понимаешь ли ты, чего просишь? Ей втемяшилось в голову выйти за найденыша — человека без имени, рода, титула и почти без состояния.

— Нет, Ричард, ты заблуждаешься. Я установил его происхождение и заверяю тебя, что брак с ним возвысит, а вовсе не унизит твою дочь.

— Без сомнений, он тебя обманул!

— Исключено. Впрочем, давай покинем эту мрачную часовню и перейдем туда, где нам приятнее будет разговаривать. Там я разрешу все загадки к полному твоему удовольствию.

— Я готов тебя выслушать, хотя сильно сомневаюсь, что ты меня убедишь.

— Посмотрим. Артур, следуй за нами вместе с бедным Джемми, а вы, Эдвард, возьмите под руку леди Джулию.

Затем они все вернулись во дворец, где обнаружили лорда Эллрингтона и мистера Монморанси. Здесь я оставлю их объясняться, а тем временем своими словами расскажу всю историю, начиная с исчезновения маркиза Доуро, лорда Эллрингтона и мистера Монморанси, которое, как увидит читатель, произошло независимо от исчезновения герцога и мистера Сидни. Впрочем, события эти так важны, что негоже говорить о них в конце главы, а посему я начну следующую.

Примерно в шестистах милях от Африканского материка лежит так называемый Философский остров. Он обширен, но безлюден, покрыт вереском и лесами. Посреди него тянется гряда темных скалистых гор, известных как хребет Гордейл. Меж ними заключена просторная глубокая долина, где высится единственное на острове здание. По виду это надежно укрепленный замок с четырьмя оборонительными башнями и мощными крепостными стенами, на самом же деле — университет, где учатся молодые люди. Здесь обитали ученейшие мудрецы поколения, и сюда направлялись получать образование все знатные юноши Витрополя.

Некогда в среде наставников университета возникло тайное братство, в котором состояли многие известные лица нашего города. Говорили, что союз этот глубоко проник в тайны Природы и раскрыл множество ее неведомых секретов.

В ночь на 6 апреля 1833 года президент внезапно вызвал всех членов общества на совещание. Утверждают, что они способны перемещаться из одного места в другое с невероятной скоростью. Так или иначе, многие собратья, еще утром бывшие в Африке, в полночь стояли на берегу Философского острова. Место собрания — темный склеп, устроенный в подземелье замка, или университета, — вполне отвечало загадочности самого общества. Железные светильники, развешанные под низкими сводами, отбрасывали тусклые блики на множество фигур в масках и черных одеждах. Без единого слова, скользя во мраке подобно призракам, выстроились они в полукруг перед величественным троном, на котором восседал древний старец[26]. На вид ему можно было дать более ста лет. Высокая залысина украшала царственное чело, но длинная серебряная борода струилась до пояса. В правой руке он держал особого рода скипетр, на благородных седых кудрях блестел золотой обруч.

— Дети, — начал старец глубоким властным голосом, в то время как ученики склонились почтительно, — я призвал вас сюда в эту ночь по скорбному и печальному случаю. Вам известно, что, после долгих исследований, опасных погружений в морские пучины, поисков заключенных в земле неведомых сокровищ, ночных бдений и дневных раздумий, я наконец преуспел в составлении столь тонкого, столь очищенного, эфирного флюида, что одна капля его, растворяясь в нашей бренной плоти, проникает до самой души, освобождает ее от тяжелых частиц, возносит над мирскими заботами, наделяет способностью наслаждаться райским покоем среди земных тревог и ограждает от стрел смерти подобно алмазному щиту. Вот что я изобрел. Вам я открыл секрет, вам, мои дети, от которых не скрываю ничего для вас полезного. Я учил вас, в какое время года собирать редкие травы, чей нежный сок входит в состав небесного эликсира, при каком расположении светил произносить тайные слова, извлекающие драгоценные сокровища земли из неприступных недр, вынуждающие океан открывать свои пещеры, темнее и безмолвнее могил, куда не проникал доселе ни шепот, ни луч света. Да, вам вещал мой язык о великом и ужасном, хоть и забытом искусстве, пока наша планета не содрогнулась в просторах космоса. Я ощутил эти спазмы. Я понял, что если буду и дальше говорить, а вы слушать, то в небесных сферах случится непоправимое, и я умолк. Но поздно. Те высшие незримые существа, коим даже я, могущественнейший среди людей, обязан повиноваться, услышали мой голос. Негодование охватило их великие души. Они сошли со своих четырех тронов и поразили меня проклятием. Да, едва я собрался окропить ваши головы сей влагой жизни, сей дивной амброзией, она изменила свой вид у меня на глазах. В хрустальном сосуде, где прежде сияла прозрачная благоуханная жидкость, свернулась темная кровавая слизь, источающая адское зловоние. Я сразу понял, что и природа эликсира переменилась наряду с внешними признаками. Теперь вместо бессмертия и блаженства зелье несло ужас и мрак, неизбежную смерть, невыносимые адские мучения. Я стоял как громом пораженный, и ужас мой усугубляло осознание, что я своей рукой призвал в мир новую напасть. Я посвятил вас в тайны, которые впоследствии могут погубить вас или других. Дабы этого не произошло, я сочинил клятву, которую мало кто мог бы принять и остаться в живых. Я заставил вас присягнуть на именах и предметах невыразимых и трижды святых, что вы никогда не примените разделенное с вами роковое знание, даже если убивший с его помощью не будет подлежать земному суду. Один за другим вы повторяли клятву, и эти тяжкие своды, эти прочные плиты дрожали, словно под нами вздымало жаркие волны землетрясение. После все по очереди расписались кровью на свитке пергамента, но от вас было скрыто, что если кто-нибудь нарушит обещание, его имя мгновенно превратится в огнь пылающий: еженощно я проверял свиток, и вчера вечером внезапная вспышка на листе открыла мне, что Александр, лорд Эллрингтон, преступил клятву.

Маг замолчал. Трепет охватил испуганных учеников, однако никто не осмелился издать ни звука.

— Я вызвал духов-служителей. Я велел им доставить сюда подлого убийцу и сообщников (если они у него есть), а равно и жертву, будь они хоть на другой стороне земного шара. Что за скорбь, что за раздирающая тоска овладела мною, когда я узнал в убитом избранного, возлюбленного ученика моего, Артура, маркиза Доуро!

Он снова умолк и сделал таинственный знак скипетром. Железные двери распахнулись, и вошли шесть темных фигур с покрытыми белой простыней носилками. Затем еще две ввели закованного в цепи лорда Эллрингтона и мистера Монморанси в таких же узах. Перед троном положили носилки, за ними поставили преступников.

— Снимите покрывало, — тихо произнес маг.

И тогда явилось великолепное тело маркиза, простертое в недвижимом оцепенении смерти. Холодная бледность мрамора обволакивала его застывшие, но все еще благородные черты. Широкое чело, обрамленное роскошными густыми кудрями, сияло снежной белизной. Глаза были закрыты. Гордость и великодушие, сверкавшие некогда в них, исчезли; сомкнутые веки и длинные темные ресницы скрыли их блеск.

Лорд Эллрингтон и мистер Монморанси смотрели на труп совершенно бесчувственно. Первый хранил выражение твердости и отваги, второй — самоуверенной наглости.

— Дерзкий злодей, — начал суровый судья, обращаясь к лорду Эллрингтону, — можешь ли ты равнодушно взирать на прекрасный цветок, загубленный безвременно твоим коварством?

— Могу! — ответил Шельма. — Моя совесть одобряет сделанное; этот молодой человек был моим смертельным врагом. Природа велит уничтожать тех, кто нам ненавистен. Я повиновался ей, и вот он мертв.

— И ты внимал только губительному зову своих необузданных страстей?

— К чему мне иные советчики? Даже неразумному животному инстинкт подскажет, что оскорбившая его тварь — законная мишень для мести.

— И ты, кому вручен бесценный дар духа, уподобил себя скоту несмысленному?

— Нам непонятен лицемерный жаргон ханжей, — вмешался Монморанси, — говори прямо, старик, и мы ответим вежливо.

Маг бросил на него презрительный взгляд и продолжал, обращаясь к Шельме:

— Вижу, ты избрал достойного сообщника в дерзком преступлении, но не думай, будто наглость притупит меч правосудия. Чаша, которую испил мой Артур, вернется к тебе десятикратно горшей.

— Делай, что задумал, жалкий старикашка, — молвил тот, улыбаясь холодно. — Я изведал жизнь, и она отнюдь не ложе из роз. Боль смерти будет краткой, хоть, может, и острой, что до последующего — я не верю в иллюзию рая и жупел ада. Худшее, что мне грозит — вечный непробудный сон.

— Достойные слова, Шельма, — сказал Монморанси. — Давай сюда свою чашечку, бородач, нам пора баиньки. Мерзкий холод в этом сыром подвале!

Маг снова взмахнул рукой. Железные двери растворились, и одна из туманных фигур, уже появлявшихся ранее, внесла сосуд, наполненный чем-то, похожим на загустевшую кровь. Тень вручила сосуд господину и удалилась. Тотчас же от плит пола начали подниматься густые клубы испарений, и постепенно образовалось плотное облако, скрывшее судью, преступников и носилки.

Краткую тишину нарушил мучительный вскрик, столь громкий, что он едва не прорвал окружающую завесу. В следующее мгновение голос пробормотал:

— Это все?

— Нет, убийца, — был суровый ответ, — это лишь начало.

Вновь наступила полнейшая тишина, а за нею более громкие и продолжительные вопли. Затем вой и крики уже не прерывались. Свыше получаса тянулись жуткие терзания, пока леденящие душу свидетельства агонии не стихли до неразличимых стонов и слабых всхлипов, от которых мороз пробирал слушателей до костей.

И опять все смолкло. Облака медленно рассеялись, явив взорам мертвые тела лорда Эллрингтона и мистера Монморанси. Пытки исказили их черты и превратили в самое пугающее зрелище, какое может представить смерть. Капли холодного пота, выжатые перенесенными страданиями, проступили на посиневших лбах и увлажнили перекошенные лица. Глаза, выкатившиеся из орбит, и стиснутые кулаки словно укоряли судью, поднесшего к их губам ядовитое питье.

— Дети, — воскликнул неумолимый маг, — взирайте на жертв моего праведного гнева! Взирайте и трепещите!

Последнее было излишним. Всех охватила дрожь. Видя, что ужасный пример произвел нужное воздействие, маг позволил им удалиться. Члены общества радостно воспользовались разрешением, и через несколько минут он остался наедине с тремя трупами. В этом нежеланном обществе я вынужден покинуть его ради настоящего и посмотреть, чем был занят в это время мой герой, мистер Сидни.

Эдвард явился на место встречи с таинственным незнакомцем задолго до назначенного часа. Ночь совершенно преобразила пустынный берег, где они беседовали в прошлый раз. Тяжелые темные тучи заволокли безлунное небо. Неощутимый, чуть слышный ветер легко вздыхал над морем, которое катило длинные низкие валы, набегавшие на берег с почти музыкальным звуком. Витрополь не был виден; в той стороне ничего нельзя было различить, кроме скопища тысяч мерцающих звезд, увеличенных до размеров солнц плотной атмосферой, сквозь которую они сияли, вспыхивая и лучась, как истинные лампады небес. Далекий городской шум сливался с мерным шепотом океана. Согласную мелодию не нарушал ни один резкий или громкий звук.

В иных обстоятельствах Сидни мог бы наслаждаться ласковым монотонным напевом волн, однако сейчас его целиком занимала единственная всепоглощающая мысль — мысль, что этой ночью он получит сведения, которые позволят домогаться руки леди Джулии не без надежды на успех. Сжигаемый нетерпением, он ступал по мягкому песку, замирая и вслушиваясь, не приближаются ли шаги, и высматривая в непроницаемой тьме обещанного проводника.

Он долго ожидал хоть самого легкого шороха, хоть самой смутной тени, но тщетно.

— Этот человек обманщик, — горько сказал Сидни. — Он мне солгал. А я дурак, что пришел.

— Ты был бы последним дураком, если бы не пришел, — прозвучало за его спиной.

Юноша поспешно обернулся. Рядом с ним возвышалась чья-то фигура.

— Кто вы и что вы? — воскликнул он, слегка изумленный внезапностью появления.

— Ты не знаешь меня, Эдвард? — спросил некто.

— Не знаю, — ответил Сидни, определив по голосу, что говорит его неведомый друг. — Видите, я поспешил на встречу и надеюсь, вы вознаградите доверие, с каким я открыл вам, человеку совершенно чужому, все известное мне о моем рождении.

— Смело сказано, дружок, — отвечал незнакомец, — но я намерен еще испытать твое доверие, прежде чем утолить твое любопытство. Сейчас ты должен отправиться со мной за несколько сот миль на суденышке, которое я держу для небольших путешествий.

— Что это значит, сэр? — спросил растерянный Сидни.

— То, что я сказал, Недди[27]. Ты идешь завоевывать корону или остаешься и теряешь ее?

— Ваше предложение слишком внезапно. Надо его обдумать.

— Даю пять минут на размышление, а если откажешься — что ж, я заберу тебя силой.

При этих словах голос, произнесший их, показался Сидни очень похожим на голос маркиза Доуро. Он звучал так же гармонично, разве что более низко. Пораженный, юноша спросил:

— Я уже видел вас прежде, сэр?

— Разумеется. И месяца не прошло, как мы встречались на этом самом месте.

— Да, но еще раньше?

— Возможно.

— Возможно! Я в этом убежден. Артур, скажите правду. Это ведь с вами я говорю?

— Артур! — с оттенком веселого изумления произнес незнакомец. — Что-то слишком развязно, дружок. Ты зовешь меня по имени не иначе как в расчете на будущее возвышение.

— Вы притворяетесь удивленным, милорд, но я и раньше часто звал вас Артуром, ни в малой мере не вызывая недовольства.

— Неужели? Впервые слышу, что мы так близки. Куда девался твой рассудок, Эдвард? Пора бы призвать его назад.

— Я ошибаюсь, возможно, вы не маркиз Доуро?

— Маркиз Доуро! — Незнакомец добродушно рассмеялся. — Разумеется, я такой же маркиз Доуро, как лорд Чарлз Уэллсли. Что позволило тебе забрать подобную мысль в твою молодую глупую голову?

— Ваше произношение и манера речи так сходны, что мне подумалось: не могут два человека иметь столь одинаковый выговор.

— Хм. Тем не менее ты заблуждаешься. Ну как, идешь со мной миром, или придется тебя заставить?

— Я еще не решил.

— Тогда поторопись, пять минут истекают.

Сидни погрузился в недолгое молчание. Должен ли он отдаться руководству человека, совершенно ему неизвестного, который явно намерен главенствовать и, возможно, по причине пока неведомой, желает погубить его под личиной искренности и простодушия? Насилие, которым грозил собеседник, рассердило юношу. Он был, как я уже замечал, несколько упрям по характеру, и все, связанное с принуждением, его отвращало. Под влиянием этих мыслей он чуть не отказал наотрез, когда в прохладном дуновении морского бриза прошелестел голос, похожий на слышанный им когда-то в Оуквуд-Холле. Голос этот произнес единственное слово: «Повинуйся». Оно подействовало магически. Сидни поднял глаза и сказал без колебаний:

— Я иду с вами немедленно.

— Хорошо.

Неизвестный издал резкий короткий свист, который, прозвучав над океаном, вызвал издалека такой же ответ. Вскоре послышался всплеск весел; к берегу направлялся огонек. Свет приблизился, и показалась лодка. Она пристала к берегу. Сидни и его проводник сейчас же погрузились в нее. Короткий приказ, и суденышко устремилось вперед.

Рассвет, окутанный серой пеленой, начал восходить в облачные небеса, и новорожденный день догонял его неверными шажками. Ночные испарения понемногу рассеивались. Длинная, нестерпимо сверкающая полоса света обозначила на востоке темный силуэт гор. Она становилась все ярче, в одном месте блеснуло золотое сияние, и, наконец, большое, великолепное солнце, подобное щиту, явилось над синим простором вод.

Теперь Сидни мог рассмотреть фигуру и лицо прежде почти незримого провожатого, чем и поспешил воспользоваться. То был, как уже сказано, высокий человек лет сорока. Его внешность, вполне привлекательная, поражала скорее особым выражением, чем правильностью черт. Римский нос и блестящие темные глаза производили впечатление строгой проницательности, которая испугала бы всякого, на кого падал этот острый орлиный взгляд, если бы ее не сглаживала подкупающая мягкость не то чтобы нежной, но спокойной улыбки, игравшей на красиво очерченных губах, и невозмутимая безмятежность высокого гладкого лба. Некое противоречие между чертами лица, их внешней сдержанностью и бурной энергией могучего духа, сиявшего в глубине быстрых сверкающих глаз, накладывало странный отпечаток, некое je ne sais quoi[28] на весь облик незнакомца, непреложно свидетельствуя, что ум и гений этого человека бесконечно превышают уровень толпы посредственностей, так что случайный встречный, увидев его впервые, испытывал скорее восхищение, чем любовь, а более всего страх. Вдобавок у него было темное, смуглое лицо, блестящие каштановые волосы, уложенные с элегантной небрежностью, и статная начальственная фигура; движения отличались свободой и достоинством, присущим офицерам высокого ранга.

Сидни, поглощенный изучением своего замечательного вожатого, не замечал, что приближается другой корабль, пока их лодка не оказалась под самым его бортом. Маленькое суденышко качнулось, вырвав юношу из задумчивости.

— Эдвард, — сказал неизвестный, — ты умеешь лазить? Нам нужно взобраться на этот корабль.

Наш герой, не обделенный ловкостью, быстро поднялся по веревочной лестнице. Его друг последовал за ним с равной скоростью, и оба направились в главную каюту. Оказавшись внутри, Сидни был изумлен видом алого бархатного балдахина, осенявшего трон, на котором восседал очень древний старец с длинными белыми волосами и бородой. Благожелательность облика чудесно дополняла мудрость; кольцо света мягко лучилось вкруг его главы и озаряло все окрест. Пораженный сверхъестественным видением, Сидни пожирал старца взглядом, стоя в дверях, в то время как его спутник, шагнув вперед, грациозно опустился на одно колено и, склонив голову, произнес:

— Отец, потерянный найден. Остается лишь ввести его в наследственные права.

— Ты славно поработал, сын, — ответствовал величавый голос нашего патриарха. — Пусть юноша приблизится, дабы принять мое отеческое благословение.

— Подойди, Эдвард Сидни, и склонись перед божественным Колочуном.

Сидни еще мгновение медлил как зачарованный, затем, рванувшись вперед, простерся у подножия трона. Смешанное чувство страха и радости, ошеломляющее сознание чего-то высочайшего, пред чем он находился, вихрь гордости и восторга обрушились на него, почти лишив сознания.

— Благословляю тебя, сын мой, — начал прославленный патриарх. — Духи охраняли тебя, иначе ты давно уже сгинул бы в безысходном мраке. Теперь, слава великому Божеству Природы, вскоре ты займешь высокое положение, подобающее тебе по наследию и твоим качествам.

— Кто же, великий отец, мои родители, кому я обязан существованием?

— Не много рассветов сменится закатами, прежде чем ты это узнаешь. Ныне же будь уверен, что надежда, которую так лелеяло твое юное сердце, не увянет от хладного ветра разочарования.

Сидни еще раз пылко преклонил колени и вместе с провожатым удалился. Когда они уселись в кают-компании, тот обратился к юноше:

— Эдвард, сейчас я назову свое имя, которое ты, как ни странно, знаешь. Я не маркиз Доуро, за которого ты во время нашей встречи имел глупость меня принять. Я отец этого юного вельможи.

— Герцог Веллингтон? — вскричал Сидни, бросаясь к ногам великого человека, ибо стоило ему вспомнить свои непочтительные речи, как вся кровь бросилась в его обычно бледное лицо. — Я… я… я… конечно, должен просить у вашей светлости прощения за… за…

— За что? — сказал герцог с улыбкой. — Вижу, ты не знаешь.

— О, конечно же, за мое непростительное легкомыслие и полное невежество.

Герцог как будто не слышал его. Он не ответил, только ласково взял Сидни за руку и долгим печальным взором вглядывался в юные черты. Крупные слезы наполнили темные и в эту минуту кроткие глаза вельможи, но когда они перелились через край и потекли по щекам, он торопливо отдернул руку и, поспешно встав, покинул каюту. Что, думал юноша, пробудило в нем человеческую слабость? Должно быть, глубоко запрятанная, давняя печаль. Неужто мой отец был его родственником? Может быть, даже братом?.. Какое самомнение! Какой я тщеславный дурак, если допускаю такие мысли!

Шесть дней они благополучно плыли по бескрайнему морю, а на седьмой с южной стороны горизонта показались смутные очертания суши. Подплыв ближе, они увидели голый каменистый берег. Темные высокие скалы мрачно нависали над бурным океаном, который ревел под сводами гротов и в расселинах скал или грохотал глубоко внизу, в подводных пещерах, скрытых от смертного ока бесчисленными набегающими волнами. Стаи морских птиц с громкими криками вились вокруг, оглашая голубую стихию диким хриплым гомоном. Каменистый залив глубоко вдавался в сушу. Здесь корабль бросил якорь на ночь, а на следующее утро Колочун, герцог Веллингтон и Сидни сошли на берег втроем, не сопровождаемые кем-либо из матросов.

— Итак, — сказал герцог, в чьем обращении с Эдвардом сквозила более чем отеческая нежность, — через несколько часов, мой мальчик, ты узнаешь тайну своего рождения.

— Как я могу что-нибудь узнать в таком пустынном месте? — спросил юноша, удивленно осматривая мрачные голые холмы, окружавшие их со всех сторон.

— Не следует судить по первому взгляду, — отвечал его милость. — Обжитые и населенные страны не всегда благоприятны для романтических приключений.

— Однако, милорд, обитает ли здесь хоть кто-нибудь? Я не вижу ни людей, ни домов.

— Они есть, но немного.

После часа пути через усеянную камнями пустошь они вступили в темную широкую долину, стесненную высокими горами и увлажняемую быстрой горной рекой со стремнинами и быстринами. Шли медленно, ибо старые ноги Колочуна отказывались нести его с быстротой и гибкостью молодости. Однако, опираясь на заботливые руки своих сынов, старшего и младшего, как он ласково называл герцога и Сидни, патриарх продолжал двигаться без явных признаков усталости. Обогнув один из поворотов извилистой долины, они внезапно оказались перед огромной укрепленной постройкой, окруженной рвом и насыпью с прочими принадлежностями, обычными для такого рода сооружений, однако вместо часовых увидели множество молодых людей в студенческой одежде, гуляющих среди бастионов.

— Эта крепость очень странно размещена и не менее странно охраняется, — заметил Сидни. — Кто ее строил, милорд?

— Это не крепость, а просто колледж. Ты наверняка слышал о Философском острове?

— Не раз.

— Ты на его земле. А это университет, ректор которого — великий маг Манфред.

Пока герцог сообщал эти сведения, они дошли до подъемного моста. Часовой окликнул их со стены:

— Кто идет?

— Друзья Манфреда, — ответил Колочун, и мост немедленно опустился.

По пути через двор каждый встречный студент почтительно преклонял колени, ибо все мгновенно узнали Колочуна как по величию лица и фигуры, так и по таинственному свечению вокруг головы. Путники остановились у ворот и хотели уже постучать, когда вышел один из главных философов, простерся у ног патриарха и сказал:

— Отец, вы ищете нашего великого ректора?

— Да, сынок, где он?

— Он не входил в наши врата более недели, но все это время денно и нощно бодрствует в Роще слез.

— Какая же новая скорбь повлекла его туда? — спросил герцог.

— Глубокая и тяжкая, — странным голосом ответил философ и поспешно отвернулся.

— Мы должны искать его там, где он пребывает, — заключил патриарх.

Они склонили головы в знак повиновения, и все трое медленно вернулись в долину. Примерно через милю ущелье заметно сузилось. Темные кипарисы смыкали кроны над дорогой подобно облаку. Извилистая тропа привела путников из полумрака во тьму. Толстые черные сучья сплетались так тесно, что ни луч солнца, ни проблеск синевы не оживляли беспросветного уныния. И вот откуда-то издали донеслось невыразимо скорбное пение. Дрожащие звуки пронзали души слушателей и вызывали у них непрошеные слезы. Подойдя ближе, все трое различили низкий и страстный, но гармоничный голос, который выводил следующие слова:

Тоскливый напев прервался, и путники, выйдя из леса, вступили на поляну, заключенную в кольцо деревьев. В середине высился черный мраморный монумент, который венчала превосходно изваянная аллегорическая фигура Африки, рыдающей под пальмой. Рядом сидел старец в черных одеждах, перед ним стояла арфа, в чьих струнах еще дрожала отлетевшая мелодия.

— Манфред, — промолвил Колочун, подходя и заключая его в объятия, — что повлекло тебя в эту обитель тягостных воспоминаний?

— Новое бедствие, брат мой, и оно переполнит душу одного из предстоящих здесь скорбью горшей, чем та, память которой скрывает сия гробница.

— Что ты хочешь этим сказать, досточтимый отец? — приступая к нему, спросил герцог Веллингтон. — Твои загадочные слова повергают меня в трепет.

— Я отвечу тебе, но приготовь душу свою к страшному удару. Тот сын, в котором была твоя слава и гордость, в ком сосредоточились все твои надежды, вся твоя нежность, мертв. Хладное тело маркиза Доуро покоится в этом роскошном мавзолее.

— Отец, — торопливо прервал его герцог, — ты грезишь, ты грезишь. И неделя не прошла, как я покинул моего сына в превосходном здравии.

— Ты знаешь, брат, — обратился маг к Колочуну, — правду ли я сказал.

— Страшную правду, — прозвучало в ответ, и слеза заструилась среди морщин говорившего. Сомневаться долее было невозможно. Пепельная бледность мгновенно покрыла черты герцога, губы его задрожали и глаза вспыхнули, когда он воскликнул:

— Этот удар исходил из ада. Небеса не сокрушают так!

Я не дерзну описывать далее страдания отца, столь глубокие и мучительные, что мое перо бессильно их передать. Долгое время герцог пребывал в почти беспросветном отчаянии. Сидни, в свою очередь, страдал вряд ли менее, ибо в маркизе утратил первого и единственного друга. Душу, поглощенную горем, едва ли хоть раз посетила та забота, что привела его на Философский остров. Даже горечь разлуки с любимой отступала перед утратой товарища.

Однажды, после шести недель, проведенных в тоске и печали, когда герцог и Сидни молча скорбели в одном из помещений замка, Манфред прислал сказать, что желает немедленно видеть их у себя. Совершенно невероятное зрелище предстало им, когда они вступили в парадный зал. Колочун и маг восседали каждый на своем троне. По одну сторону от них стоял маркиз Доуро, возвращенный к жизни, блистающий обновленной пригожестью и силой, по другую — лорд Эллрингтон и Монморанси, соответственно красивый и безобразный, какими и были всегда.

Отец и сын крепко сомкнули объятия. Сильнейшее волнение не сразу позволило герцогу заговорить, но он быстро совладал с чувствами и, обернувшись к мудрецу, взглядом испросил объяснений. В немногих словах они были ему даны. Утром, как узнал герцог, двое старцев, прогуливаясь в Роще слез, были потрясены чудовищным громовым ударом, грянувшим у них над головой. Воззрев наверх, они узрели в разверстых небесах четырех Верховных Духов[29], правящих судьбами нашего мира.

— Смертные, — вскричали Верховные Духи громче грома, — мы, в своей неисповедимой милости, подвиглись к состраданию вашими непрестанными стенаниями. Хладное тело в сей могиле воздохнет вновь дыханием жизни, коль скоро вы торжественно поклянетесь, что ни он, ни кто из его родных не станет мстить губителям, ибо воля великого Брани, чтобы убийцы также ожили.

— Клянемся, — воскликнули без колебаний оба мудреца, — что и волос не падет с их пропащих голов.

Едва отзвучали эти слова, Духи исчезли под раскаты десяти тысяч громов. Сгустилась непроглядная тьма, почва под ногами заходила ходуном, словно сотрясались земные недра. Когда же вновь засиял свет, старцы увидели маркиза, стоящего у мавзолея, и выходящих из леса лорда Эллрингтона и Монморанси.

Вечером после счастливой развязки Сидни рано удалился на покой вместе с дорогим его сердцу Артуром. Недолгое время они лежали, обсуждая последние волнующие происшествия, но маркиз наконец заснул. Тщетно Эдвард пытался следовать примеру товарища. Душа его пребывала в неизъяснимо приятном волнении, никакой силой он не склонил бы себя ко сну. Юноша встал и, подойдя к окну, залюбовался безмолвным спокойствием ночи. Луна и звезды сияли в небесах, чью глубокую чистую синеву изящно подчеркивали редкие жемчужные облачка, застывшие в пронизанной светом атмосфере. Зрелище это почти успокоило биение его сердца, когда дверь комнаты мягко отворилась.

— Эдвард, — сказал герцог, ибо вошедший был именно он, — час настал. Следуй за мной.

Сидни повиновался без звука. Они оставили замок и направились в Рощу слез. Ни шорох листа, ни вздох зефира не нарушал полнейшей тишины, пока они пересекали уединенный лес. Из тени нависших ветвей Эдвард и его вожатый вышли на прогалину. Перед ними неясно высилась гробница, подобно колоссу, наполовину скрытому непроницаемой тенью, наполовину залитому потоком лунных лучей. В пьедестале, или основании, виднелось нечто вроде двери. Они вошли, затем, преодолев длинную винтовую лестницу, оказались на широкой площадке, огражденной черными мраморными перилами. Посредине помещался стол из того же камня, поддерживаемый четырьмя резными опорами. На нем покоился гроб, накрытый пурпурной бархатной мантией, расшитой золотом, с изображением короны и герба. В ногах и возглавии гроба два золотых канделябра горели изумительно чистым и ярким пламенем. Герцог взял Эдварда за руку, подвел к столу и откинул край покрывала, чтобы видно было крышку гроба.

— Здесь лежит твой отец. Читай — и узнаешь, какого древа ты отпрыск.

Сидни наклонился, дрожа от страстного нетерпения. Слезы застилали глаза, когда он разбирал начертанные знаки: «Здесь почиет Фредерик Великий[30], герцог Йоркский, король Двенадцати. Пал, сражаясь в битве у Розендейлского холма 24 мая 1810 года. Деяния его не нуждаются в эпитафиях».

— Боже! — вскричал Сидни, падая в объятия герцога.

Он пришел в себя не сразу. Едва приоткрыв глаза, он произнес:

— Я спал, или это ослепительная явь?

— Это явь. Ты более не мистер Сидни, ты принц Эдвард Йоркский.

— Ради неба, молю вашу светлость разъяснить эту поразительную, эту неправдоподобную загадку.

— Не волнуйся, Эдвард, я все объясню. Твой прославленный отец, как тебе известно, высадился на брегах Африки с небольшим, но отважным отрядом из двенадцати человек. Он был встречен яростным отпором полуварваров-туземцев, однако почти при всяком столкновении разбивал их вопреки неизмеримому численному превосходству. Продолжая триумфальное наступление, Фредерик достиг гор Джебель-Кумр[31], где обитают джинны. Здесь он встал лагерем, и здесь произошло событие, главным образом касающееся тебя. Твой отец всегда выделял меня особым предпочтением, не по моим заслугам, но исключительно от природной доброты щедрого сердца. Во дни мира он называл меня другом, во время войны — правой рукой. Однажды, когда мы располагались в Джебель-Кумр, он пригласил меня на краткую прогулку с исследовательской целью. Мы вышли одни, без сопровождающих, и много часов блуждали в пугающе диких, необитаемых местах, возможно, никогда ранее не слышавших звука человеческих шагов. Когда солнце начало снижаться, мы вступили в довольно обширную лощину. Не стану скрывать, я испытывал близкое к страху чувство, когда стоял на дне и взирал снизу вверх на отвесные склоны, обступившие нас со всех сторон; тесное ущелье, через которое мы прошли, виделось отсюда узким просветом. Скалы громоздились на скалы, вздымаясь на высоту не менее тысячи футов. Синее небо словно возлежало на их недосягаемых вершинах, как будто спустилось вниз, в их раскрытые объятия. Мы замерли без движения и благоговейно созерцали грозную картину, когда сверху из скалы, на которую мы оба опирались, донесся жалобный стон и нежный голос на испанском языке взмолился о помощи. К счастью, мы понимали этот язык.

— Кто вы и что вы? — спросил Фредерик.

— Я пленница, — ответил голос, — и если вы смертные, небом заклинаю, избавьте меня от власти злого джинна, который похитил меня из моего отечества и держит в этой темной уединенной пещере.

Мы отступили на несколько шагов от скалы и попытались разглядеть какое-либо отверстие или дыру. Ни малейшей неровности, ни трещины не различалось, однако, на гладкой стене возвышающегося над нами мощного обрыва.

— Госпожа, — вопросил я, — по какому признаку узнаем мы скалу, в которой вы заключены?

— Вы меня не видите? — молвила она. — Я гляжу на вас через широкую щель в устье пещеры, которое завалено камнем.

— Здесь колдовство, — сказал Фредерик.

Не успел он договорить, как облик скалы изменился полностью. Она стала грубой и неровной, а с одной стороны широко зияло отверстие пещеры. Его загораживал огромный камень, но, пока мы гадали, как удалить это весомое препятствие, он внезапно сам выпал наружу, словно от толчка незримой руки, и с грохотом покатился вниз. Фредерик протянул мне свой мушкет.

— Стой здесь, Артур, — сказал он, — пока я узнаю, что за сокровище прячется в этой мрачной шкатулке.

Скала не была неприступной, так что я не стал предлагать ему помощь. Вскорости он вернулся с дамой, чья красота превосходила все, виденное мною как до, так и после. Она являла образец роскошной смуглой прелести, грациозного величия, свойственного уроженкам более солнечных широт, чем те, где располагается Британия. Дама пылко выражала благодарность своему отважному освободителю, а тот, как я отметил, вполне осознавал драгоценность этих изъявлений.

— Прекрасная дама, — молвил принц, — желаете ли вы отправиться со мною в мой лагерь, или есть какая-нибудь часть Африки, куда я мог бы вас сопровождать?

— Я пойду с вами, — ответила она, — и поспешим удалиться, ибо вечер близок, а на закате джинн непременно возвращается. Если он обнаружит вас… О, я трепещу при мысли, что может воспоследовать!

Мы вернулись в лагерь незадолго до полуночи. Твой отец приказал немедленно раскинуть шатер для дамы и распорядился приставить к ней для услуг шесть африканок, плененных в последней схватке.

Несколько часов все было тихо. Солдаты, разбуженные нашим появлением, вскоре вернулись к заслуженному отдыху, и каждый погрузился в забвение сна. И вдруг ужасающий рев, подобный которому могла бы издать труба, призывающая на Страшный суд, сотряс небо и землю. Все выскочили из постелей и бросились наружу. Мы увидели парящий над нашим лагерем огромный бесформенный образ, окруженный призрачным красным свечением, изрыгающий пламя из того места, где можно было предположить рот.

— Это джинн, — в ужасе вскричала дама, тоже пробудившаяся ото сна, и лишилась чувств. Фредерик подхватил ее, вручил заботам прислужниц и приказал отнести обратно в шатер.

— Самонадеянный смертный, — вскричал джинн, — прими кару за воровство!

Едва он произнес, вернее, провыл эти слова, как могучий меч сверкнул в ясном лунном сиянии. Чудовище трижды очертило им круг над своей головой, и каждый взмах сопровождался шумом, подобным смерчу. И вот, вскинув руку, он приготовился вычеркнуть твоего отца из числа живущих. В этот леденящий душу миг послышался голос, громкий и отчетливый, но нежный и сладостный. Он говорил:

— Дахнаш, Дахнаш[32], троном Соломона повелеваю тебе исчезнуть!

Трижды прозвучало заклинание, и наконец гнусный джинн скрылся из виду. На его месте возникло видение женщины небывалой красоты и великолепия. Она устремилась вниз к земле и остановилась перед твоим отцом.

— Я Маймуна, — сказала она, — великая фея. При самой вашей высадке на берегах сего обширного материка по воле четырех наших Владык я взяла вас под свое покровительство и защиту. При моем содействии вы неизменно побеждали, вы избегли бесчисленных опасностей, подстерегающих вас на каждом шагу. Весь день я следила за вами в зачарованной Долине страхов, куда доселе не ступала нога смертного и не ступит впредь. Я расколдовала пещеру, где томилась жертва, и отвалила камень. Я помогла тебе взобраться на скалу и спуститься вместе с пленницей и ныне вручаю тебе ее, освобожденную, в супруги.

Фредерик пал ниц, но прежде, чем он смог выговорить слова благодарности, фея исчезла. Твой отец и Зораида (ибо таково было имя испанской дамы) сочетались по прошествии месяца. Ближайшие два года их жизнь являла картину полного благоденствия. Военные тревоги не смущали Зораиду страхом за безопасность мужа, так как в то время скипетр Ашанти держал миролюбивый Кашна[33], и вместо предательских набегов на наше поселение этот кроткий и добрый властелин заключил с нами союз. В то счастливое время родился ты, но вскоре после того, как ты узрел свет, Кашна умер, и отцовский трон занял воинственный Сай Ту Ту. Ни во что ставились теперь договоры самые священные, клятвы самые торжественные. Тщетно Фредерик прибегал к увещеваниям. Одно нападение следовало за другим, и в конце концов он вынужден был взяться за оружие ради самозащиты.

После многих битв, часть которых мы выиграли, часть проиграли, противник отступил в гористую и почти неприступную местность окрест Кумаси. Мы шли по пятам. Сперва враги избегали открытого сражения, но последовательная, продуманная тактика нашего вождя принудила их выбирать между битвой и голодной смертью. Они предпочли первое, и обе враждующие армии сошлись на равнине у Розендейлского холма.

Нет нужды описывать бой. О нем читал или слышал каждый ребенок. Твой отец явил такую степень неукротимой одухотворенной отваги, что в глазах моих превзошел уже все человеческое. Его белый плюмаж развевался там, где битва становилась кровавее и гуще. Собственными глазами видел я сотни ударов, рушащихся на него со стольких же сторон, но все они отвращались как бы незримой рукой. Наконец, когда он в двадцать первый раз повел в атаку последний эскадрон кавалерии, блистающий гребень его шлема внезапно скрылся в темном зловещем вихре. Я в ужасе наблюдал это затмение, затем рванулся туда. Руки мои обрели мощь великана. Каждый, кто дерзнул противостоять мне, был беспощадно изрублен в клочья. Через пять минут я стоял на коленях перед твоим умирающим отцом. Дыхание жизни быстро иссякало в его устах, но доспехи не были тронуты и легчайшим следом крови.

— Дорогой Фредерик, — сказал я, сжимая его смертно хладную руку, — куда ты ранен?

— Оружие человека не коснулось меня, — отвечал он, — и все же сердце мое изнемогает. Источники жизни во мне заморожены касанием мстительного духа.

Он умолк, однако уста его шевелились, будто он пытался говорить. Я склонился ниже. Слуха моего достигло неразборчивое бормотание; увы, лишь слова «Артур… моя жена… мое дитя!» были единственно различимы. Когда я всмотрелся снова, Фредерик был уже мертв.

Здесь герцог прервал свою речь, так сильны были чувства, пробужденные скорбным повествованием. Несколько мгновений он молчал, затем продолжил рассказ.

Следующим утром солнце встало над кровавым полем. Десять тысяч изрубленных африканцев, холодные и недвижные, лежали повсюду. Но вместо победных песен жалобный плач звучал над нашим героическим воинством. Каждый солдат, даже самый незначительный, потерял во Фредерике короля, отца, брата, задушевного друга, и как пред такой утратой могли они помнить о славе? С той минуты, как твоя нежная мать услышала эту весть, она более ни разу не улыбнулась. Немногие недели она боролась ради своего дитяти с неодолимым горем, но вотще были ее усилия. Менее чем через два месяца она воссоединилась с мужем в лучшем мире. Я взял тебя, одинокого сиротку, под свою защиту. Это позволяло мне с особого рода горестным удовольствием отыскивать в младенческом личике благородные черты покойного отца. Однако и это утешение ненадолго было мне отпущено. Однажды я оставил тебя в моей палатке, спящего в плетеной колыбели, накрытой пурпурной мантией Фредерика, под присмотром африканского мальчугана. Я отсутствовал недолго, когда некий голос прошептал мне: «Вернись, вернись». Я немедленно повиновался таинственному приказу.

Квоши ждал меня у входа в палатку, с плачем заламывая руки.

— В чем дело? — спросил я. — Что-нибудь с Эдвардом?

— Он пропал, — ответил мальчик.

— Пропал! Где и как?

И Квоши сообщил мне, что когда он сидел и стерег твой сон, огромная призрачная рука протянулась из-под полога палатки и, схватив колыбель, бесследно исчезла. Итак, последний отпрыск некогда могучего древа был погублен и уничтожен.

Покатились годы. Отважная дюжина искателей приключений выросла в великую нацию. Горделивый град вознесся на пустынных брегах Гвинеи. Тысячи кораблей бороздили воды, которые некогда в одиночку преодолел наш маленький бриг. Имя Фредерика вошло в песни и баллады, в предания и сказки, а твое мимолетное бытие затерялось среди множества иных воспоминаний.

Однажды ночью, месяца три назад, когда я читал, сидя в библиотеке, предо мной внезапно явилась прелестная женская фигура. Я тотчас узнал фею Маймуну по ее благостной неземной красоте.

— Смертный, — рекла она, складывая прозрачные крылья и подплывая ко мне, — темная река судьбы течет необратимо. Фредерик пал у проклятого града. Я не могла его спасти. Рок благоприятствовал Дахнашу, чьей рукою он сражен. Осталось дитя, и над ним простерла я охраняющую десницу. Мерзкий джинн вырвал его у меня, он и убил бы его равным образом, не противостань ему высшие судьбы. Ребенка доставили невредимым на отдаленный остров Британию. Здесь я надзирала за ним, лелеяла и берегла его. И по истечении многих лет я вернула его в отечество. Приди этой ночью на морской берег у стен дворца, и ты узришь сына своего друга.

Маймуна далее возвестила мне, что мистер Сидни, юный оратор, в действительности не кто иной, как принц Эдвард Йоркский. Сообщив эти сведения, она продолжала:

— Дахнаш все еще будет властен вредить ему, коль скоро ты и два достойнейших брата, Колочун и Манфред, не сопроводите его к отцовской усыпальнице в ночь, предшествующую годовщине битвы у Розендейлского холма. Там откройте гроб, срежьте с главы покойного прядь волос и магическими действами превратите ее в амулет. Доколе Эдвард носит сей талисман на сердце, даже тень беды не коснется его.

Едва Маймуна исчезла, я бросился на берег. Там я обрел тебя, мечущегося безутешно. Явное твое сходство с Фредериком поразило меня, ибо, хотя облик твой куда менее мужественен, он создан по тому же благородному образцу. Излишне продолжать. Дальнейшие события хорошо тебе известны.

Когда герцог договорил, в склеп вошли Манфред и Колочун, один с горящей жаровней, другой с окованной золотом книгой. Жаровню поместили в изголовье гроба; Манфред, встав перед ней, раскрыл книгу и начал читать из нее на неизвестном языке. Чуть погодя гроб дрогнул. Покров соскользнул, крышка медленно приподнялась. Взорам явилось тело, завернутое в саван, окоченелое, но отнюдь не тронутое безжалостным перстом тления. Колочун приблизился. На мраморном лбу мертвеца блестел отдельный завиток волос. Старец отрезал его ножницами и произнес одно слово, от которого крышка и покров вернулись на свои места, спрятав бледный образ смерти, затем бросил локон в огонь; яркое прозрачное пламя мгновенно взвилось до потолка. Некоторое время оно ослепительно сверкало, а вскоре, иссякнув, сникло. Среди углей виднелось теперь нечто искрящееся — маленький медальон, где крошечная прядка волос виднелась сквозь роскошный бриллиант. Колочун снял этот предмет с углей и, приблизившись к Эдварду, сказал:

— Всегда, сын мой, носи его на сердце. Он защитит тебя от множества зол.

На том все необходимые церемонии закончились, принц и герцог покинули усыпальницу. Было утро: первые лучи золотили темный верх мавзолея. Когда Эдвард вернулся в замок, он застал маркиза на ногах.

— Уж не заделались ли вы лунатиком, Нед? — весело воскликнул тот и в ответ получил развернутое изложение всего происшедшего за последние четыре часа. Отчет вызвал в душе маркиза скорее удовольствие, нежели изумление.

— Я не вижу особой странности в том, что вы мне только что поведали, — сказал он, — ибо всегда полагал, что ваши род и ранг чрезвычайно высоки.

В два дня все общество, включая лорда Эллрингтона и мистера Монморанси, покинуло Философский остров. На возвратном пути герцог был посвящен во все детали страсти принца к его племяннице. Он заверил его, что отныне отец Джулии не станет более противодействовать их союзу.

После благополучного шестидневного путешествия они достигли Витрополя в тот самый вечер, когда Джулию должны были принести в жертву. Их-то корабль она и видела, когда тосковала у окна. Войдя во дворец Ватерлоо, они узнали от служителей, что происходит в домашней часовне. Туда герцог, маркиз и принц направились тотчас же. (Колочун покинул их прежде и возвратился в Башню всех народов.) Своевременное вмешательство уберегло Джулию от неприятных последствий, которые мог бы повлечь ее решительный отказ выйти за сэра Джеймса. И когда затем дано было подробное разъяснение всех обстоятельств, маркиз Уэллсли прекратил чинить препятствия счастью своей дочери.

Как скоро возвращение всех отсутствовавших, включая нашего великого патриарха, сделалось общеизвестным, недовольство, вызвавшее в городе мятежи, немедля улеглось.

Три недели спустя леди Джулия стала принцессой Джулией. Ее царственный супруг, который теперь по праву рождения получил годовое содержание в двести тысяч фунтов от правительства, приобрел великолепную виллу в очаровательных окрестностях Витрополя. Туда счастливая чета удалилась провести медовый месяц, и там мы их оставим наслаждаться всеми благами, какие только могут предоставить богатство, красота и добродетель.

Я не вправе, однако, завершить это затянувшееся повествование, оставив читателя в неизвестности касательно судьбы отвергнутого искателя. Его светлость герцог Веллингтон, жалея бедного сэра Джеймса, употребил все свое влияние, чтобы тронуть состраданием к нему нежное сердце леди Селины Кэткарт, знаменитой светской красавицы. К этому она склонилась легко, ибо прекрасное поместье баронета и его толстый кошелек оказались более чем весомыми доводами. Они вступили в брак, после чего жили вполне долго и счастливо.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Витрополь (Verdopolis — греч. «Стеклянный город») — место действия многих юношеских произведений сестер и брата Вройте.

Здесь Бронте имеет в виду лорда Чарлза Уэллсли — еще один ее ранний псевдоним. Литературная рознь между ним и капитаном Древом проходит через все юношеское творчество Бронте.

Капитан Древ — один из ранних псевдонимов Шарлотты.

Старая итонская традиция, когда старосте («капитану») собирали деньги на обучение в Кембридже.

В творчестве детей Бронте Витрополь, который поначалу назывался Великим Стеклянным городом, стоит на берегу Гласстаунской бухты у впадения Нигера в Гвинейский залив.

В творчестве детей Бронте — эквивалент библейской Вавилонской башни.

Храбрун — один из «Дюжины», двенадцати солдатиков маленького Брэнуэлла Бронте, они же «Двенадцать молодцов».

Стихотворение написано на «языке старых молодчиков», придуманном Брэнуэллом для его двенадцати игрушечных солдатиков и отчасти имитирующем йоркширский диалект.

В сочинениях юных Бронте Букль — зловещий француз, который похищает, мучает и убивает детей.

Артур Уэллсли, маркиз Доуро — видный представитель витропольского общества.

Лорд Эллрингтон — Александр Перси, известный также под именем Александра Шельмы, заклятый враг маркиза Доуро.

Капитан Арбор — прославленный витропольский литератор. Arbor — дерево (лат.).

Колесничий Ахиллеса.

Фредерик Знатен — добрый приятель маркиза Доуро, прекрасный наездник. Он упоминается в других юношеских произведениях Бронте.

Леди Зенобия Эллрингтон — жена Александра Шельмы, лорда Эллрингтона.

Ротонда — место, где витропольские дворяне собираются и обмениваются мнениями.

Джон Бутон — выдающийся политик, от лица которого написаны многие юношеские произведения Брэнуэлла Бронте, отец упомянутого выше сержанта Бутона.

Монморанси — витропольский дворянин, злой наставник лорда Эллрингтона.

Повторяет стихотворение Байрона «Лахин-и-Гар» (в русском переводе В. Брюсова «Лакин-и-Гер») и содержанием, и размером.

Братья леди Зенобии, все щеголи.

Царствующие монархи Витрополя.

Колочун — патриарх и духовная власть Витрополя; он обитает в Башне всех народов.

Мрачун — один из первоначальной «Дюжины», герой юношеских произведений Эмили Бронте.

Бунтовщики, упомянутые в других произведениях детей Бронте.

Капитан Джон Росс — персонаж детских произведений Анны Бронте.

Волшебник Манфред, президент Философского острова и брат Колочуна.

Уменьшительное от Эдвард.

Здесь — нечто неуловимое (фр.).

Четыре Верховных Духа, или Гения, — Тали, Брами, Эми и Ани — Шарлотта, Брэнуэлл, Эмили и Энн Бронте соответственно.

Вполне вероятно, что прототипом Шарлотты был современный ей герцог Йоркский: принц Фредерик, герцог Йорка и Олбани (1763–1827), второй сын короля Георга III, главнокомандующий британской армии в неудачной Фландрской кампании 1793–1798 гг. Он памятен главным образом тем, что стал героем детского стишка:

Джебель-Кумр — арабское название описанных античными учеными Лунных гор, в которых, как полагали, находятся истоки Нила.

В «Повести о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур» из «Тысячи и одной ночи» ифрит Дахнаш и ифритка Маймуна перенесли Будур на ложе Камар-аз-Замана, чтобы сравнить их красоту. Маймуна превратилась в блоху и укусила царевича в шею, чтобы разбудить его. Тогда Дахнаш тоже превратился в блоху и укусил царевну в губу, чтобы и она проснулась и увидела принца.

В вымышленном мире Бронте Кашна Квамина был королем Ашанти. Ему наследовал сын Сай Ту Ту, продолжавший Первую ашантийскую войну до своей гибели в битве при Кумаси. (Кумаси — столица Ашанти.)