Нет никакого сомнения, что талантливый первобытный художник со знанием дела отразил характерные особенности человека и животных, стремясь выразить определенную идею. Странное соединение черт, не встречающееся в природе, безусловно рождено силой воображения и какими-то мыслями и эмоциями.

Очень показательно уже то, что перед нами образ «комплексный» и не имеющий аналогов в природе. Его создатель выразил нечто свое собственное как свободный (отчасти, конечно) творец, находящийся в некотором роде вне или даже над природой. Он словно пожелал показать, что человеку свойственны черты самых разных обитателей Земли.

«Все это вместе, – по словам американского ученого и писателя Тома Придо, – создает существо, источающее жизненную энергию, волшебный сплав звериных и человеческих сил».

Такого ли воздействия на зрителей добивался художник? Или он просто шутил, подтрунивая над каким-то охотником? Или изобразил монстра, чтобы запугать соплеменников? Или это – детская страшилка из сказки? Или – наркотическое видение, возникшее во время шаманских камланий?

Такие предположения имеют право на существование, но выглядят надуманными. Они не учитывают главное: данный художественный образ уникален по выразительности, мастерству, смысловой глубине, фантастичности. Он должен воплощать какую-то значительную, великую идею.

Есть в той же пещере еще одно изображение подобного типа – так называемая «сцена с колдуном»: бегущий и, похоже, раненый олень, молодой бизон (впрочем, похожий и на крупного козла), а за ними – бизон с рогами и хвостом, но стоящий на человеческих ногах. Смысл этой композиции неясен. Предположение, что показан колдун в маске или охотник, замаскированный под зверя, вряд ли убедительно: слишком уж велик бизон, чтобы человек смог надеть на себя часть его шкуры с головой, да еще и притвориться бизоном. То, что можно показать на рисунке, не всегда осуществимо в реальности.

Сказки о превращениях людей в животных, и наоборот, очень распространены едва ли не у всех народов Земли. Каждый из нас слышал и читал их в детстве. Животные в сказках наделяются человеческими чертами. В мифах древних народов нередко присутствуют звероподобные люди или человекоподобные звери. Поэтому не исключено, или даже вполне вероятно, что в пещере Трех Братьев запечатлен персонаж древней волшебной сказки.

Надо только иметь в виду, что понятие волшебной сказки появилось и укоренилось сравнительно недавно. В древности люди относились к волшебству с доверием. Они еще не знали четких пределов законов природы, а сновидения толковали как перемещения души в другие миры. Нередко то, что мы склонны считать волшебной сказкой, некогда было мифом – преданием, выражавшим жизненный опыт племени, его отношение к миру.

Итак, есть основания считать фантастические образы пещеры Трех Братьев мифологическими персонажами, которых обожествляли охотники. Эти персонажи показывают замечательные качества и возможности великого охотника, способного справиться с любым зверем.

Как художественное и философское обобщение такой образ был вполне оправдан и правдив. Охотники каменного века действительно справлялись с любыми животными-гигантами: мамонтом, шерстистым носорогом, диким быком, огромным пещерным медведем, львом. Конечно, в большинстве случаев охота была коллективной. В мифах присутствовали образы обобщенные, героические, обожествленные.

В мифах легендарный предок умел превращаться в зверей, птиц и других животных, приобретая их качества. В то же время он оставался человеком. Так считали охотники-туземцы Африки, Сибири, Юго-Восточной Азии, Австралии, Южной Америки. Отличия были непринципиальны. Если в Сибири преобладали легенды о человеке-олене, то в Австралии почитались люди-кенгуру, а в Африке – люди-леопарды.

Английские исследователи Б. Спенсер и Ф. Гиллен отмечали, что тотемические первопредки австралийцев мыслятся одновременно и людьми и животными (реже – растениями). В мифах этих племен, записанных немецким этнографом К. Штреловым, предполагается тождество между животными и человеком, так что можно с одинаковым основанием говорить о кенгуру-человеке и человеке-кенгуру.

Советский этнограф В. Р. Арсеньев изучал быт и нравы африканских охотников на крупных животных. Этих охотников соплеменники считают магами, колдунами («симбон»). Ученый привел слова песни охотничьего племени бамбара (республика Мали):

Охотник олицетворяет единство человека с природой, с животными. Он не только господствует над своей добычей, но и зависит от нее.

«Симбон в глазах его окружения, простых земледельцев, – пишет Арсеньев, – это получеловек-полусверхъестественное существо (аккумулятор, генератор и распорядитель магических сил природы), получеловек-полузверь». Эта характеристика удивительным образом соответствует сути изображения, оставленного древнейшими охотниками в европейской пещере. И то же можно сказать о вере в мистическую суть охоты, представителей различных племен Сибири или Австралии.

Можно согласиться с мнением Арсеньева: «У истоков религиозного сознания превалировало такое представление о мире, когда звери были равны богам, боги – людям, а люди – зверям. Человек в этот период сознавал себя равным с другими компонентами в системе Природы, и на путях ее познания и преобразования он сам создавал богов. При этом он уподоблял свою собственную природу представлению о природе вне себя».

Конечно, убеждение в своей сопричастности, своем единстве с окружающей природой определяет веру в одухотворенность окружающей природы и позволяет человеку жить в согласии с ней.

Но это лишь первый шаг. Мысль человека идет дальше. Он понимает и свое отличие от других созданий природы, свои необычайные возможности. В его сознании возникает образ великого охотника (обычно он ассоциируется с образом мистического предка). И если у одного племени им мог быть человек-бизон, у другого – человек-мамонт (есть и такое наскальное изображение), у третьего – человек-олень или человек-медведь, то у какого-то гениального мыслителя каменного века возникла мысль о слиянии подобных частных образов в единый обобщенный образ Великого Охотника. Это уже сверхчеловек и сверхзверь, а значит, великое божество охоты.

…До сих пор у целого ряда народов, главным образом африканских, сохраняется вера в местных богов или духов. Упоминать о таких божествах, считая их великими, нет никаких оснований. Тем более что пришлось бы говорить более о суевериях, чем о вере.

Образ Великого Охотника – нечто совсем другое. Он был порожден не только фантазией, но и выразил отношение человека-охотника к окружающему миру и своему месту в нем. Это – одна из тех общих идей, которая позволяет говорить о духовном единстве человечества.

Итак, едва ли не первым великим божеством у людей, занимавшихся преимущественно охотой, с древнейших времен было существо, воплощающее в себе человеческие и звериные качества. Оно символизировало единство человека с природой, а также – отчасти – господствующее положение охотника в мире животных, обладание им особой мистической силы. Можно сказать, что в этом случае человек, ясно того не сознавая, поклонялся всему человечеству и всей окружающей природе, в которой он существовал и единство с которой ощущал.

Фигурки и изображения женщин каменного века были найдены в разных районах Европы, Азии, Африки. Нередко их называют «первобытными венерами». Правда, большинство из них вряд ли с нашей точки зрения могут считаться эталоном женской красоты. У большинства этих женщин грузные фигуры, утрированные половые признаки, нередко жировые накопления на бедрах, талии, ногах. Другая особенность: почти у всех у них отсутствуют лица.

Одни фигурки женщин вырезаны из камня или кости (часто – мамонтовой), другие выполнены в виде гравюр или барельефов, третьи нарисованы. По стилю они тоже различны: от натуралистических до стилизованных, символических, полуабстрактных. Порой некоторые фигуры удивительным образом напоминают создания авангардистов XX века.

Что подвигло людей на создание этих фигур? Какими были эти люди, в каких условиях и для чего они занимались таким творчеством?

На подобные вопросы ответить нелегко. Некоторые исследователи полагают, что так проявлялись в далекой древности эстетические и эротические чувства. Подобные взгляды характерны для людей, которые озабочены именно эстетизмом и эротизмом или увлечены фрейдизмом.

Насколько известно, представители архаичной культуры не страдали подобными отклонениями. В нелегких, далеких от комфорта условиях примитивного охотничьего, а также скотоводческого и земледельческого быта основной заботой нормального человека, тем более мужчины, являлось добывание пищи и обеспечение безопасности. Если бы те, кто чрезвычайно озабочен сексуальными проблемами, вынуждены были постоянно охотиться на диких зверей, их мировосприятие изменилось бы коренным образом; в противном случае они бы погибли.

Вообще, представления о том, что «дикари» необычайно сексуальны, обладают какой-то поразительной половой потенцией и готовы беспрестанно совокупляться – не более чем дикий предрассудок. Он не подтверждается никакими наблюдениями (а изучало племена архаичной культуры очень немало исследователей).

Много ли могло быть полных, а то и чрезмерно полных женщин 10–20 тысячелетий назад, в конце ледниковой эпохи у племен, которые вели кочевой или полукочевой образ жизни? Вряд ли. Пожалуй, такое могло быть только в особых случаях: если данная группа людей, семья, род относились к процветающим и в то время, когда отношение к женщине было не только почтительным, но подчас и благоговейным.

Если бы мужчины воспринимали женщин преимущественно как объекты сексуальных вожделений, то их изображения были бы связаны с половым актом и позы были бы соответствующими. Подобные рисунки древних людей известны, но их очень мало. И не удивительно. Удовлетворение полового инстинкта – в разных формах – не являлось для «первобытного» человека чем-то неутолимо желанным и малодоступным. В архаичных обществах были свои представления о половой жизни, которую обычно не связывали с деторождением, а то и с добрачным воздержанием и сохранением верности в браке.

Сошлемся на мнение авторитетных исследователей австралийских племен Рональда и Кэтрин Берендтов: «Нигде среди аборигенов Австралии, насколько нам известно, добрачные и внебрачные взаимоотношения полов полностью не запрещаются. В ряде случаев они даже поощряются… Половые сношения воспринимаются как нормальный, естественный фактор человеческой жизни». Какого-нибудь особого сексуального интереса к представителям противоположного пола у таких народов нет именно благодаря в значительной мере естественному образу жизни. Чрезмерная озабоченность половыми проблемами характерна для так называемых цивилизованных обществ.

Кстати, те же авторы отметили, что «очень немногие аборигены в традиционных условиях полнеют», и привели примеры распада семей из-за того, что жены были слишком грузными. И хотя этнографы и археологи нередко называют стилизованные фигурки полных женщин каменного века «первобытными венерами», в действительности подобные образы ни тогда, ни теперь не могут служить эталоном женской красоты. Испокон веков для сексуальных утех мужчины предпочитают пользоваться услугами молоденьких стройных девушек.

Убедительные примеры на этот счет приводили многие специалисты-этнографы. Например, французский ученый Клод Леви-Стросс наблюдал в джунглях Бразилии жизнь племени, в котором у вождя была одна старшая супруга, которая вела домашнее хозяйство, и несколько молоденьких жен. «Естественно, – писал Леви-Стросс, – ему импонирует возможность доступа к молодым и красивым девушкам; это дает ему удовлетворение не столько физическое, сколько эмоциональное. Однако главным образом полигамный брак и его специфические атрибуты служат средством помочь вождю выполнять свои обязанности. Если бы он был один, то ему было бы трудно делать больше, чем остальным. Его второстепенные жены, освобожденные от тяжелых обязанностей своего пола, оказывают ему поддержку и утешение. Они одновременно являются вознаграждением за власть и ее инструментом».

Скорее всего, большое количество изображений женщин каменного века объясняется не сексуально-прикладной ориентацией, не является выражением половой страсти художника и его вожделений, а представляет собой памятники первобытной религии.

Вот что писал о них известный исследователь первобытного общества П. П. Ефименко: «Переданы они почти всегда нагими, с подчеркнутыми признаками пола. Особенно в них бросается в глаза желание первобытного художника передать черты зрелой женщины-матери; об этом говорят такие постоянно присущие им признаки, как объемистые груди, огромный живот и общий характер фигуры – с чрезмерно развитыми жировыми отложениями в области таза и бедер. В некоторых, правда, все же довольно редких, случаях они, несомненно, прямо изображают беременных женщин».

Он обратил внимание на то, что подобные фигурки встречаются по большей части вблизи очага. Порой у них были отбиты головы, и почти всегда отсутствовали лица. Ученый пришел к выводу, что по крайней мере в ряде случаев статуэтки были разбиты сознательно – «хотя бы для того, чтобы уничтожить «покровителей» жившей здесь общины».

Спору нет, встречаются среди памятников первобытного искусства изображения, созданные именно с любовью, желанием передать красоту и привлекательность женщин. В подобных случаях художник старался запечатлеть и черты лица женщины, а фигуру делал подчас преувеличенно вытянутой. Но это – скорее исключение, чем правило.

По мнению Н. Н. Ефименко, большинство изображений женщин каменного века представляет собой проявления матриархата и показывают родоначальниц рода или исполнительниц семейно-родовых обрядов.

Обнаружив изображение такого типа с рогом в руке, ученые предположили, что это символ благополучия, обилия. Хотя такой символ возник несравненно позже, не исключено, что рог стал служить им еще в каменном веке. Впрочем, не менее вероятно, что таким образом люди увековечили образ женщины, приготовившей магический опьяняющий или дурманящий напиток, способный переносить человека в «мир иной», мир видений, галлюцинаций.

Согласно версии советского этнографа С. А. Токарева, эти женские статуэтки изображают хозяйку очага или хранительницу огня: «следы подобного мифологического образа, предмета семейно-родового культа, сохранились у многих современных народов, особенно у народов Сибири».

У аборигенов Австралии, а также у некоторых африканских племен существуют предания о том времени, когда женщины господствовали над мужчинами (австралийцы особо чтили женщин-первопредков). Вообще, у многих народов женщина служила олицетворением плодородия и соответствующее божество было преимущественно женского рода. При этом мать-прародительница представлялась не как молодая красивая женщина, а как пожилая опытная многознающая и владеющая магическими приемами.

По словам Т. Г. Штрелова, изучавшего культуру австралийских аборигенов, «женщины-предки, почитаемые в мифах аранда (одного из племен. – Р. Б.), внушают благоговейный трепет, пользуются неограниченной свободой. Они часто более могущественны, чем мужчины».

А вот свидетельство французской исследовательницы африканских племен Д. Пом: «Парадоксальным образом африканская женщина должна перестать рожать, чтобы быть окончательно принятой семьей мужа. Сами африканцы признают, что, переступив определенный возрастной порог, женщина почти не отличается от мужчины. Не важно, является ли она женой вождя либо нет, умная женщина, семья которой преуспела, имеет право на общее уважение. Тем большее, чем многочисленнее ее живущие дети».

Наконец, сошлемся на американского ученого XIX века Л. Г. Моргана. Он привел, в частности, сведения, полученные от миссионера Артура Райта, проведшего много лет в одном из ирокезских племен: «Обычно управляли домом женщины и притом, конечно, прочно держались вместе. Запасы были общими, но горе тому злополучному мужу или любовнику, который пренебрегал своей обязанностью участвовать в добыче средств существования. Сколько бы ни имел детей или имущества в этом доме, он мог каждую минуту получить приказание свернуть свое одеяло и убираться… И если какая-нибудь тетка или бабушка не вступалась за него, он должен был возвратиться в свой клан… Женщины были большой силой в кланах, как и повсюду. Они не задумывались, когда требовали этого обстоятельства… «сбить рога» с головы вождя и сделать его опять простым воином. Точно так же назначение вождя находилось всегда в их руках».

Не станем умножать примеры. Постараемся сделать общие выводы.

По мере того как уменьшалось количество крупных животных, на которых успешно охотились первобытные люди (особенно явно такое оскудение охотничьих ресурсов проявилось в Новом Свете и Австралии, а также на территории Сахары и в Европе), все более важное значение для выживания племен приобретало собирательство, а затем примитивное земледелие и скотоводство. Появились первые достаточно долговременные поселения, и ведение домашнего хозяйства, наряду с собирательством и обработкой земли, стало, как мы теперь выражаемся, более престижным. Соответственно менялось и общее отношение к женщинам, что находило отражение в мифах и верованиях.

Пожилая, опытная, мудрая женщина, умело ведущая хозяйство, имеющая много детей и внуков, стала служить символом благополучия и процветания рода. Отсюда – и обожествление женщины-прародительницы.

Такой, по всей вероятности, была первая богиня у многих первобытных (точнее – архаичных) племен и народов. Конечно, у каждого рода и племени, а то и у каждой семьи она имела индивидуальные черты. Но сходства в этих изображениях – в самых разных регионах, при определенном уровне материальной культуры – гораздо больше, чем отличий. Поэтому этот образ с полным основанием можно считать первой Великой богиней.

Трудно восстановить первоначальный смысл мифов, в которых упоминается имя этого бога, извлечь «рациональное зерно» из более поздних наслоений, отражающих воздействие идеологических мотивов на представления о жизни природы. Ведь со временем солнечные божества стали связываться с властью фараонов. Владыка над людьми соответствовал владыке над богами. Однако при этом подразумевалось, что существует и некий более древний и великий Бог, образ которого оставался таинственным.

В мифе об истреблении людей есть один странный эпизод. Царь богов Ра состарился и был взволнован вестью, что люди замыслили против него злые дела (по-видимому, решили свергнуть его). Вместо того чтобы самому наказать их, он (из-за своего бессилья?) просит позвать богов, которые пребывали с ним в Нуне, «а также самого бога Нуна».

Когда боги прибыли к Ра, «распростерлись они перед его величеством, чтобы сказал он слова свои перед отцом старейшим, создавшим людей».

Создается впечатление, что если боги подчиняются Ра, то сам он обращается к творцу всего сущего Нуну. Правда, Нун с почтением обращается к Ра: «Сын мой Ра, бог более великий, чем создавший его и чем сотворившие его…» Но в этом усматривается более всего вежливость, благосклонность Всевышнего. Если бы Ра был действительно самым главным, то незачем ему было бы обращаться к Нуну с жалобой на людей.

Обратим внимание на то, что именем Нун в этом мифе называется первозданное состояние мира (его принято отождествлять с хаосом, хотя такое толкование может быть и не вполне точным), а также имя первоначального бога. Как это понимать?

Более всего, пожалуй, это соответствует мировоззрению пантеизма, когда Бог и природа воспринимаются как единое целое; когда природа обожествляется, а Бог предстает как Всемирный Дух и Разум. Так выражаются единство и целостность бытия, всего сущего. Вселенной.

Возможна ли какая-то иная, более правдоподобная версия? Вряд ли. Если уподоблять Нуна хаосу, то это был бы бог деструктивный, олицетворяющий беспорядок, беззаконие, безвластие, а не бог «отец богов». Для такого творения необходимы воля и разум. Сам по себе хаос бесплоден, ибо не обладает упорядоченностью.

В гелиопольском мифе о сотворении мира Владыка Вселенной, появившийся из «неоглядного Нуна», изрыгнул из себя бога воздуха Шу и богиню влаги Тефнут. Повествование ведется от имени этого Владыки (Хепри – Сущего – одного из воплощений солнечного божества Атума). Он не всемогущ; ему требуется помощь божественного отца: «И отец мой Нун произнес: «Да возрастут они!» После того существовали как единый бог в трех лицах – Я, Шу и Тефнут. От Шу и Тефнут водились другие боги и богини.

Такова одна из версий древнего мифа, в которой определенно подчеркиваются величие Нуна, его дар наделять силой, духовной мощью богов. В нем соединяются три ипостаси: творца Вселенной, отца богов, духовной силы. Но в то же время (или в той же вечности) при нем остается некая материальная реальность, не разделенная на стихии; ее, пожалуй, можно сопоставлять с первоматерией, а не с хаосом.

Был ли Нун или какой-то иной бог первоначально единым (триединым), всевышним, безвидным, всемогущим – об этом остается только догадываться. Эта версия заслуживает дальнейшей разработки. А с позиций современной науки идея о первоматерии, которая дала начало привычному нам материальному миру, созвучна концепции вакуума – особого энергоёмкого состояния пространства, из которого в определенных условиях могут возникать элементарные частицы, обладающие массой покоя и представляющие собой «микрооснову» материи. Конечно, подобные идеи не приходили в головы египетским мыслителям. И все-таки их представления о Нуне в философском смысле предваряют концепцию вакуума, порождающего материальные объекты.

Образ Космической Коровы (будем называть ее так ввиду неопределенности термина «небо») восходит к далекой древности и отражает верования скотоводов. Уже во времена первых фараонов, около 4,5–5 тысячелетий назад, этот образ воспринимался (во всяком случае учеными людьми) как аллегория, символ. Наряду с ним использовались и другие образы. Так, в Текстах пирамид встречаются фразы: «Звезда плывет по океану под телом Нут» (каким бы ни было тело Нут, но оно явно отождествляется с Космосом, а океан – возможно, с воздухом или даже сферой звезд). Об усопшем Фараоне сказано: «Он – сын великой дикой коровы. Она беременеет им и рождает его, и его помещает под ее крылом». В этом случае использован дополнительный образ крыльев коршуна, которые тоже служили символом неба.

По словам известного английского египтолога Рудольфа Антеса, «в этом контексте множественность концепций о небе принимается в высшей степени серьезно. Это вовсе не поэтическая фантазия или шутка художника». На шутку это, безусловно, не похоже, а вот поэтическая фантазия, пожалуй, в таких воззрениях присутствует.

Обратим внимание на замечательную мысль, высказанную Р. Антесом: «Нет сомнения, что в самом начале их истории, около 3000 г. до н. э., египтяне понимали, что идею неба нельзя постичь непосредственно разумом и чувственным опытом. Они сознательно пользовались символами для того, чтобы объяснить ее в категориях, понятных людям их времени. Но поскольку никакой символ не может охватить всю суть того, что он выражает, увеличение числа символов скорее способствует лучшему пониманию, чем вводит в заблуждение. Кроме того, разнообразие придавало изображению и описанию небес известную картинность и живость».

Выходит, давным-давно в Египте существовали более продуманные, философски обоснованные (с учетом человеческого незнания) представления о далеком небе, которое мы привычно называем космосом. Ведь при слове «Космос» мы подразумеваем некое безжизненное пространство с группами звездных систем, скоплениями туманностей. Специалисты упомянут еще об электромагнитных и гравитационных полях, разного рода небесных (мертвых) телах. Оккультисты вообразят «тонкие тела», некие космические привидения, а фантазеры – инопланетян…

Для древних египтян звездный небосвод выступал в образах коровы Нут, женщины Нут, океана, крыши и даже крыльев. Суть космоса остается загадочной, хотя и более или менее понятной в некоторых проявлениях. Прежде всего, это нечто божественное и живое. За видимым образом (крыша, купол) скрыто иное, во многом непостижимое. Разнообразие символов подчеркивает их условность. В то же время современное понимание космоса – предельно упрощенное, лишенное поэзии, красоты.

В египетских мифах Космическая Корова Нут по совету Нуна поднимает на себе усталого престарелого Ра в небесную высь. На большой высоте у Нут закружилась голова, а ноги ее задрожали. Тогда Ра пожелал иметь богов, чтобы поддержать ее (интересно, что он лишь высказал пожелание, а исполнил его, судя по всему, всемогущий Нун). Тогда восемь божеств встали у ног Космической Коровы, а Шу стал поддерживать ее брюхо.

В таком виде предстает перед нами Нут в одном из наиболее выразительных рисунков. У него есть свои особенности. Ра изображен не сидящим на спине Нут, а плывущим в ладье под телом Нут (ладья расположена под звездной полосой). На голове Ра – солнечный диск, хотя и он, и боги показаны в образе людей.

Между рогами коровы и перед грудью начертаны иероглифы «хех», что означает «миллионы» или «множество божеств». Можно толковать это как указание на несчетное количество звезд. Перед нами – космогоническая аллегория. Символический характер фигур подчеркивается тем, что боги не прилагают особых усилий для поддержки опор небосвода (четырёх ног Нут), а Шу лишь касанием пальцев поддерживает огромное тело Нут.

На других рисунках богиня космоса изображена женщиной, она изогнута в виде купола, имеет непомерно длинные руки и ноги (опоры) и только кончиками пальцев рук и ног касается земли (изображенной в виде мужчины). Шу, разделяющий эту пару, тоже не выглядит напряженным под тяжестью «небесного тела».

За последнее столетие стало модным подразумевать в различных аллегориях сексуальную подоснову. В легенде о человекоподобных Земле и Космосе сексуальная связь между супругами высказана определенно, однако подтекст не столь примитивен, как может показаться на первый взгляд. Вопреки реальности Земля, олицетворяемая Гебом, несравненно меньше, чем божественная Нут, а какие-либо фаллические символы отсутствуют вовсе.

Обобщая представления древних египтян о богине Нут, надо признать, что первоначальный смысл, который вкладывали в этот образ, был многоплановым, глубоким, отражавшим целый комплекс космогонических представлений. Замечательно уже то, что около пяти тысячелетий назад египтяне разделили три области, три сферы: земли, воздуха, космоса.

Нет никаких оснований полагать, что Земля в ту пору считалась небесным телом, имеющим форму шара. Мир древнего человека отражал картину, которую видит земной наблюдатель: плоскую земную поверхность, купол небес, воздушный океан, по которому плывут облака.

Самое замечательное, что воздушный океан, атмосфера, действительно отделяет нас, обитателей его дна, от космического пространства, которое во многом нам чуждо. Но в то же время наша планета родственна другим небесным телам, и в этом смысле связь Нут с Гебом вполне оправдана.

И все-таки еще более глубокий смысл заключен в образе Нут – Космической Коровы. Все прочие боги представлены в облике людей и тем самым являются причастными к земному миру (люди творят богов по своему образу и подобию). А космос – нечто более величественное, своеобразное, основополагающее. Даже божественное Солнце не является в данном случае центром мироздания или верховным управителем Вселенной: ему определено место между сферой звезд и воздушным пространством. И хотя в некоторых вариантах мифов Ра восседает на спине Нут, художник не счел нужным искажать реальную картину небес, где Солнце видится выше облаков, но является частью каких-то иных пространств, сопряженных с неведомым космосом.

И еще одно важное обстоятельство. Нут – это живое существо. Космическое пространство вместе со звездами представляет собой, по мысли древнеегипетских мудрецов, живой организм, а не ту бездушную механическую систему, образ которой предлагает нам современная наука.

Правда, цари II династии (около 2800 г. до н. э.) называли себя «Хор и Сет». Но это означало, по всей вероятности, признание равных прав и за Нижним Египтом, который в экономическом отношении опережал Верхний.

Гор выступал в двух ипостасях: как владыка небес, царь богов, бог Солнца, а также как земной царь, фараон. По мнению Р. Антеса, «Хор представляется настоящей троицей, состоящей из небесного царя, земного царя и сокола».

Правда, уже тогда было очевидно отличие небесного царя от земного, смертного владыки. Согласно Текстам пирамид, для преодоления этого противоречия была придумана такая мифологическая цепочка (нечто подобное идее круговорота жизни). После своей смерти земной Гор, по этой версии, превращался в воскресающего бога Осириса, чем обеспечивалось его бессмертие.

В одном из космогонических мифов Гор представлен сыном Осириса и Исиды, рожденных Нут и Гебом. Однако жестокий и злобный Сет убил своего брата Осириса и завладел его троном. Но когда Гор вырос и окреп, он вступил в схватку с Сетом и победил. Его провозгласили царем Египта.

Складывается впечатление, что миф рассказывает о борьбе за власть между царями Нижнего Египта (под покровительством бога Сета) и Верхнего Египта (почитавшего Гора). Поначалу первенство оставалось за вождями Нижнего Египта, которые затем потерпели поражение. Тем более что, по одной версии, Сет был не дядей, а братом Гора.

В более поздних мифах Гор изображен как светоносный бог, который вступает в схватку с силами тьмы и зла, мстит за смерть своего отца Осириса и охраняет власть фараона.

На рельефе храма Гора в городе Эдфу (Бехдет) Гор, стоящий на носу ладьи бога солнца Ра, гарпуном поражает врагов света, олицетворения сил зла – крокодилов и гиппопотамов. Порой образы Гора и Ра сливаются воедино.

Согласно одному из мифов, Исида зачала Гора от погибшего Осириса (злодейство Сета) и воспитывала сына, скрываясь в дельте Нила. Возмужав, Гор явился на совет богов и доказал, что трон Египта должен принадлежать ему.

Сет вступил в схватку с Гором и поначалу одержал верх над ним, вырвав у него глаз – чудесное Око (оно будет в других мифах фигурировать как Око Ра). Но Гор не сдался, и в дальнейшей борьбе оторвал у Сета то, что делало его мужчиной. Отобрав Око, Гор дал его проглотить Осирису, тот ожил и передал египетский трон Гору.

Когда Гор скрывался в дельте Нила, ему покровительствовали боги, а едва ли не более других – Тот, бог мудрости, письменности, счета, а также магии. Можно предположить, что Гор получил в юности хорошее образование. Став царем объединенного Египта, Гор (в своем земном воплощении) приобрел небывалую власть. Однако управление страной без организации путей сообщения и связи, а также государственного аппарата было затруднено.

«В связи с этим, – писал Р. Антес, – высшие посты в Египте занимали члены царской семьи. Так было во времена Хеопса, около 2650 г. до н. э., при его преемниках и, несомненно, в предшествующий период. Однако с началом V династии, около 2550 г. до н. э., те же посты занимали уже люди нецарского происхождения. Эта перемена показывает, что положение царя изменилось. Одновременно концепция о Хоре (Горе) как о верховном боге была заменена или, скорее, отодвинута на второй план представлением о том, что верховным богом является солнце, Рэ (Ра), и что царь – просто сын Рэ».

По мнению Антеса, такая перемена была вызвана скорее всего недовольством кликой царских родственников, управлявших страной. Помимо этого в стране происходили значительные перемены в системе хозяйства, управления и укрепления центральной власти. Стали утрачивать смысл архаичные представления о многочисленных богах, относящихся к миру животных и людей, а племенная организация общества, а с ней и племенные боги-покровители, осталась в прошлом. Дополнялись мифы; на прежние предания накладывались новые, отражающие меняющееся мировоззрение. Успехи астрономии раскрыли великое значение Солнца для жизни на Земле.

В Иуну-Солнцеграде была популярна своя версия сотворения мира, согласно которой Хепри восстал из неоглядного Нуна и не увидел поначалу места, куда можно было ступить. И тогда воздвиг он земляной холм Бен-бен. Дабы создать все сущее, Ра оплодотворил самого себя («упало семя в мой собственный рот»). После этого он «изрыгнул» бога воздуха и ветра Шу, а также богиню влаги Тефнут.

Впрочем, такова одна из многих версий сотворения мира, богов и рождения Ра. По одной из них, он появился из яйца, снесенного на первом холме птицей «великий Гоготун». По другой – Ра появился из первозданного цветка лотоса – Нефертума, аромат которого вдохнул жизнь в Ра. Эта идея возникла в середине III тысячелетия до н. э., а позже упростилась, и теперь уже молодое Солнце выходило из цветка лотоса. В наиболее древнем варианте Ра представлен золотым теленком, рожденным Космической Коровой (Нут).

Чтобы понять географический подтекст этих мифов, надо учесть, что несколько тысячелетий назад в дельте Нила преобладали воды, отдельные острова возвышались среди сплошных зарослей лотоса – розового, как восходящее Солнце.

Очень интересна и оригинальна космогоническая версия, по которой Ра появился из огненного острова, который наделил его светоносной силой, позволившей преодолеть мрак и хаос. Тем самым солнечный свет предстал символом порядка, справедливости, истины.

Этот миф удивительно созвучен научным гипотезам XX века, согласно которым синтез органических молекул, определивших появление живых организмов на Земле, происходил в процессе вулканических извержений (вулканические острова с полным основанием можно считать огненными). Еще более обоснована связь солнечной энергии со всеми проявлениями жизни на нашей планете, в биосфере.

Конечно, все это не означает, будто египетские жрецы три-четыре тысячелетия назад разрабатывали «преднаучные» концепции происхождения жизни в результате вулканических извержений. Но показателен сам факт упоминания «огненного острова». Был ли в древности действующий вулкан в дельте Нила? Или перед нами свидетельство о том, что египетские мореходы знали о существовании вулканических островов Средиземного моря? Или в далекой древности имелись прочные культурные связи между островной цивилизацией Крита и египетской?

В данном случае для нас главное – подчеркнуть, какие проблемы возникают при анализе мифов и насколько сложно они переплетаются с историей идей.

Следует еще раз напомнить, что приведенная выше генеалогия богов Великой Девятки во многом условна и отражает одно из мнений. Ведь Ра при случае могли отождествлять с разными богами, а чаще всего – с Гором (в упомянутой генеалогии – праправнуком Ра), что и вовсе кажется странным. По-видимому, египтяне относились к выяснению родовых корней тех или иных богов «легкомысленно», не видя в этом какого-то глубокого смысла. По мнению Р. Антеса, для Ра не было «естественной мифологической почвы» (в наиболее древних преданиях) и его образ пришлось приспосабливать к мифу о Горе. При этом возникало множество несоответствий, а то и нелепостей, с которыми приходилось мириться. Юный Нефертум, вдохнувший жизнь в Ра, мог отождествляться с царем Египта, а позже – с младенцем Гором, сыном Исиды.

Алогичность подобных мифов вряд ли объясняется пренебрежением египтян к правилам мышления. Скорее всего, образы богов изменялись в зависимости от тех или иных обстоятельств (например, в связи со сменой правящих династий), от тех главных целей, которые ставили перед собой авторы (или ставили перед авторами заказчики текстов, рисунков). Египтяне сознавали, что речь идет о чем-то до конца непостижимом, о догадках и фантазиях, символах и аллегориях. В таких случаях логика отступает на задний план.

Порой рассказ о деяниях Ра приобретал достаточно формальный характер: «И узнал его величество, жизнь, здоровье, сила… И сказал его величество, жизнь, здоровье, сила, тем, кто были в его свите…» (эпитеты, которых удостоен здесь Ра, обычно ставились после имени фараона в виде пожелания счастья, долголетия). А перед этим сказано: «Был же его величество, жизнь, здоровье, сила, стар; кости его стали серебром, члены его – золотом, волосы – ляпись-лазурью». Вот и выясняется, что «жизнь, здоровье, сила» – стар и слаб (он опасается злых дел со стороны людей).

В этом мифе Ра напоминает богам, что люди созданы из его слез. (Мысль не только оригинальная, но и странная; не следует ли понимать ее так, что печальная участь людей предопределена их «слёзным» происхождением?) Как люди могли восстать против верховного бога? Складывается впечатление, что в данном случае бог отождествляется с фараоном, а недовольные им люди – с населением страны.

С другой стороны, высказано мнение, что сюжет о юности и старении Ра повествует о сезонных изменениях в природе. Весной обилие влаги и ласковое Солнце способствуют росту растений. Однако летом оно становится знойным, иссушает посевы и вызывает беспокойство, отчаяние и гнев людей. В мифе в наказание людей их опаляет гневное Око Ра в образе его дочери богини Хатол-Сехмет.

Надо заметить, что Око Ра в разных мифах трактуется по-разному, вплоть до того, что у него бывает и два ока: дневное (Солнце) и ночное (Луна). Но в данном случае Око Ра олицетворяет собой, судя по всему, жгучее Солнце. Хотя при этом переставлены монетами причина и следствие: кар и сушь объясняются плохим поведением людей, проклинающих Солнце, тогда как в действительности такие проклятья должны были быть следствием засухи.

Наиболее распространенный космологический миф гласил о ежедневно повторяющемся небесном плавании солнечного Ра на божественной ладье. (Фараоны совершали подобные ритуальные плавания через Нил, как бы повторяя путь Солнца.)

Отстранившись от земных дел, Ра поведал землю во владение Гебу. Ночью, с уходом Ра в подземное царство, замещать его следовало Тоту – богу мудрости, счета и письма. (Возможно, это было связано с тем, что астрономические знания приобретались преимущественно в процессе ночных наблюдений жрецов за звездами.)

Сохраняя установленный порядок в мироздании, Ра выплывает каждое утро на небо в ладье Манджет, восседая на золотом троне. Ярко сверкает на его короне Око, освещая путь по небесному Нилу и своими острыми лучами прогоняя демонов. Завершая путешествие, Ра пересаживается в ночную ладью Месектет и отправляется в подземный мир вечного мрака. Сопровождают Ра боги, помогающие ему справляться с демонами мрака.

В подземном царстве Ра встречают души умерших, распевая в его честь гимны. Ра приветствует их и передает привет от живущих на земле, благодаря жертвоприношениям которых души почивших сохраняют силу и благополучие (очевидный намек жрецов на необходимость приносить жертвы в храмы). Здесь же предстает перед Ра бог урожая Непри, тело которого увито пшеницей (действительно, урожай во многом зависит от состояния почвы, а оно, в свою очередь, – от лучистой солнечной энергии).

Наиболее трудное испытание предстоит Ра при встрече с извечным его врагом – великим змеем Апопом. Желая погубить Ра, Апоп выпивает всю воду подземного Нила. Начинается жестокое сражение, в котором побеждают боги, возглавляемые Ра. Пронзенный копьями, Апоп извергает проглоченную воду и остается в подземелье, тогда как ладья Ра восходит над землей.

Иногда Апоп осмеливается напасть на Ра днем. Ему удается на некоторое время овладеть солнечным диском. Но это длится недолго, и Ра вновь предстает во всем блеске, низвергая Апопа в бездну. Ясно, что тут речь идет о солнечных затмениях. О том, что Солнце порой попадает в пасть небесному дракону и временно пропадает, слагали мифы многие народы планеты. Однако вряд ли просвещенные египтяне принимали всерьез подобные поэтичные легенды. Да и ночное путешествие Ра с опасными приключениями напрямую сопоставляли с действительностью разве что только дети и тёмный люд. Ведь нормальный человек прекрасно знает, что Солнце свершает свой путь с точностью необыкновенной и постоянством, которые не свойственны живым существам. Тем более что египетские жрецы научились предсказывать солнечные затмения.

Культ Ра, сопряженный с культом фараона, имел серьезное идеологическое значение, способствовал укреплению государственной власти. Существовали мифы, «объясняющие» (фантастическим образом) особенности календаря. Астрономические знания были привилегией жреческого сословия и держались в тайне от непосвященных. Конкретные астрономические сведения накапливались постепенно в результате длительных наблюдений и математических расчетов. Позже их стали сопровождать магическими обрядами. Жрецы стали выступать как хранители сокровенных тайн, от которых зависели судьбы людей. Соединение астрономии с магией привело к возникновению астрологии – мнимого искусства определять судьбы людей по звездам.

С богом Ра в истории Египта происходили существенные изменения. Когда держава была единой и мощной, его культ (в лице фараона) достигал апогея; тогда это был действительно повелитель богов, о чем повествовали мифы. Но в периоды распада единого государства образ Ра тоже дробился. Каждый местный владыка претендовал на этот образ и связывал его с каким-либо местным богом-покровителем.

Когда в эпоху Среднего царства Фараоны XII династии (около 1990–1780 гг. до н. э.) обосновались в Фаюме, солнечный бог превратился в Себек-Ра. Метаморфоза достаточно странная, если учесть, что Себек – крокодил, обожествляемый в Фаюме, но обычно выступающий в сонме демонов, врагов Ра. Еще более странно, что в то же время существовал и божественный Амон-Ра, представленный в виде Солнца и являвшийся покровителем южноегипетского города Фивы, откуда происходил царский род.

Как мы знаем, к подобным несуразицам египтяне относились философски, не придавая им большого значения. Но так было в периоды стабильности. В периоды разброда и междоусобиц, когда многие местные царьки становились воплощением Ра, образ этого бога и вовсе дробился и терял всякие связи с традиционной мифологией. Ситуация усугублялась в результате вторжений чуждых народов с их богами, которые в случае победы обретали порой большую популярность.

Так произошло в переходный период 1640–1550 г. до н. э. Воспользовавшись междоусобицами местных владык, Египет захватили гиксосы, обитатели Палестины. Вновь возродился великий Египет после их изгнания. И не случайно вскоре произошла одна из величайших религиозно-философских революций в истории человечества. После того как усилиями Тутмоса III, славной женщины-фараона Хатшепсут, Египет обрел независимость, единство и господство над соседними странами, культ многообразных, многоликих Ра, соединенных вдобавок с Амоном, вносил идеологический разброд в общество и смятение в умы людей. Назрела настоятельная необходимость упорядочить представления о боге Солнца.

Есть ли принципиальная разница между Амоном-Ра и Атоном-Ра? Ведь и тот и другой являются символами Солнца. Отличие между ними в том, что Атон не имеет человеческого облика. Это – реальный солнечный диск, материальное солнечное тело, излучающее свет и тепло – источник жизненной энергии, а не мифический «дух Солнца», к тому же очеловеченный.

О сущности Атона превосходно сказано в гимне, посвященном ему (имеется несколько вариантов перевода; здесь приведен перевод В. Потаповой):

Продолжим цитировать отрывки в переводе (с английского подстрочника) М. Э. Матье:

Автором этого прекрасного гимна считают самого Аменхотепа IV, принявшего имя Эхнатон («Угодный Атону»). Хотя возможно, что гимн сочинили по его указанию, авторство Эхнатона представляется более вероятным. Недаром сказано: «Ты в сердце моем, / Нет другого, познавшего тебя».

Гимн вполне реалистичен, даже с элементами натурализма. Он заставляет вспомнить поэму о природе Лукреция Кара и научно-философские стихотворения М. В. Ломоносова. В отличие от мифов, здесь отсутствуют мистика, фантастические образы. С научной точки зрения значение Солнца для земной жизни здесь представлено вполне корректно. В природе не признаются никакие особые духовные сущности. Такое мировоззрение приближается к атеистическому.

Произошел религиозно-философский переворот, потрясший основы духовной культуры. Это было ошеломляющее деяние. Недаром многие египтяне сочли Эхнатона безумцем.

И все-таки, как верно отметила М. Э. Матье: «Гимны Атона, которые часто считаются совершенно особым, новым явлением в египетской религиозной литературе, в действительности отнюдь не были таковыми». Некоторые литературные обороты в приведенном выше гимне почти дословно совпадают с выдержками из более раннего гимна Осирису, а также «Большого гимна Амону-Ра».

Еще предшественники Эхнатона начали проводить политику, ослабляющую духовную власть жрецов Амона-Ра. Аменхотеп III по разным поводам упоминал Атона, называя его именем свой дворец, воинские подразделения, царские ладьи. Но в то же время величайшим богом называли и Амона, и Гора, и Осириса, и Хепри, и Ра, не говоря уже о множестве местных богов-покровителей. Подобная разноголосица заставляла усомниться в самом существовании богов.

Каким бы разным не представлялось Солнце земному наблюдателю, оно остается единым и, конечно, ничем не напоминающим человека. Утверждая эту очевидную истину, Эхнатон невольно сближал свой «атонизм» с атеизмом, отрицанием всех богов как мистических сущностей, и материализмом. Однако если даже он в глубине души склонялся к таким воззрениям, выражать их явно было бы настоящим безумием, подрывом единовластия фараона как наместника, или, вернее, земное воплощение Всевышнего. Такой поступок был бы равносилен самоубийству.

Эхнатон – одна из наиболее загадочных фигур мировой истории – явился первым основателем религии нового типа, исповедующей единобожие, признающей одну высшую духовную субстанцию.

Самое удивительное, что общество (не считая чрезмерно разросшейся касты жрецов) без особых потрясений приняло нововведения Эхнатона. Более того, последовал расцвет культуры. Вот что писала об этом видный советский египтолог Матье:

«Успех проводившихся мероприятий, быстрое создание новой столицы, сложение нового религиозно-философского учения и оформление нового культа, наконец, яркий расцвет нового стиля в искусстве нельзя объяснить только личными действиями Эхнатона и раболепным следованием ему принявших его учение царедворцев. Все это не могло бы произойти в столь короткий срок, если бы для нового идеологического течения не было и соответствующей питавшей эти идеи среды».

Эхнатон приблизил к себе незнатных простых свободных граждан – немху. Например, одним из высокопоставленных царедворцев стал Маи, написавший о себе: «Я расскажу всем о благах, которые сотворил мне владыка, и вы скажете – о, как велико сотворенное этому немху! Я – немху по отцу и матери, и создал меня царь… когда я не обладал имуществом… И когда я стал господином поселения, он причислил меня к вельможам… хотя я и был на последнем месте… (раньше) я просил хлеба».

Интересное соответствие идеологическим переменам продемонстрировало искусство, чему свидетельство – реалистические изображения Эхнатона, его супруги Нефертити и двух дочерей; при этом показаны непропорциональные и даже несколько уродливые черты лица фараона (а красота Нефертити, по-видимому, вдохновляла художников и скульпторов). При Эхнатоне были созданы замечательные картины, изображающие реалистические сцены из жизни, пейзажи, проникнутые светлым чувством.

…Головокружительное возвышение Атона длилось сравнительно недолго. Силы, которые противодействовали новшествам, были слишком велики. Вообще, крупный общественный организм обладает огромной инертностью, а духовные традиции, какими бы нелепыми они ни были, никогда не исчезают бесследно. Воздвигнув в кратчайшие сроки новую столицу державы, посвященную Атону – Ахетатон, – фараон остался в этом городе в относительной изоляции. Начались волнения в подвластных Египту азиатских странах. Ослабление власти фараона его враги стали объяснять ложностью бога Атона и гневом истинных прежних богов, возглавляемых Амоном-Ра.

Еще раз подчеркнем: Эхнатон обожествил Ра не в образе человеческом, а в виде реального солнечного диска Атона, отменив всех других богов. Такой монотеизм имел материалистические черты и даже, можно сказать, научную основу (с позиций учения В. И. Вернадского о биосфере). В этом смысле культ Атона можно считать научной религией.

Эта сюжетная канва осложнена другой историей, согласно которой царская власть досталась Гору не по суду, а после поединка. Сет похитил Око Гора (символизирующее царскую власть). Вступив в схватку с Сетом, Гор отобрал у него Око и вернул Осирису, чтобы оживить его.

Были и дополнительные детали. Тело Осириса, по одной версии, было расчленено (отзвук древнейшего погребального обычая), по другой – утоплено (связь с плодоносными наводнениями Нила). Во время поединка Сет вырывает у Гора Око, а тот противнику – тестикулы. Наконец, есть вариант мифа, где действуют приспешники Сета и сыновья Гора.

Связный рассказ об Осирисе, Исиде, Сете и Горе можно изложить так.

Родился у Геба и Нут первенец на радость им и владыке Вселенной Ра, который возвестил о появлении могучего бога, владыки земли, творящего добро. Следующим ребенком был Сет, сильный и выносливый, а за ним – две сестры: Исида и Нефтида.

Став царем, Осирис вывел людей из дикости, обучив земледелию и ремеслам. Женой его стала Исида, владевшая магией. Люди прославляли своего мудрого и доброго царя. Однако был у него злобный завистник – Сет, мечтавший завладеть троном.

В то время как Осирис выступил походом в Азию, Сет приказал сделать роскошно украшенный ящик (саркофаг?). Когда, одержав победу, Осирис вернулся домой и устроил пир, туда явился Сет со своими сторонниками, принеся этот причудливо украшенный ящик. Сет объявил, что подарок достанется тому, кому он придется впору (а саркофаг был специально построен по мерке Осириса).

Когда ничего не подозревавший Осирис лег в ящик, Сет со своими приспешниками быстро захлопнули крышку, заколотив ее. Ящик бросили в воды Нила. Однако течением его в море не вынесло: куст вереска задержал у берега, обхватив ветвями. Благодаря чародейству, Исида сумела отыскать саркофаг с телом мужа, извлекла посредством магии жизненную силу из тела Осириса и таким образом зачала от него.

Исида спрятала тело Осириса в потаенном месте в дельте Нила. Однако там его обнаружил охотившийся Сет. Он разрубил тело брата на 14 частей и разбросал их по разным частям Египта. (Предполагается, что таким образом жрецы объясняли существование гробниц с телом Осириса в 14 номах страны.) Исида смогла собрать все части воедино и похоронить Осириса в Абидосе. В некоторых мифах погребальная церемония осуществлялась Анубисом.

После того как в поединке Гор отобрал у Сета Око и вернул его Осирису, последний воскрес. Он стал владыкой подземного царства, богом-хранителем умерших и их судьей, взвешивающим на весах количество добра и зла, совершенных человеком при жизни. В результате решалось, попадет ли душа на благодатные райские поля.

В связи со смертью и воскрешением Осириса в Египте происходили торжественные церемонии. Существовал погребальный обряд, в процессе которого символом возрождения умершего в царстве мертвых служили зерна, посаженные во влажную землю, заполняющую глиняную форму. Появление всходов отождествлялось с возрождением под покровительством Осириса. Празднование воскрешения Осириса происходило в последний месяц сезона разлива Нила, когда вода начинала спадать. Правда, по мнению Р. Антеса, «тождество этого Осириса – бога растительности, который умер и воскрес, с Осирисом – мифологическим персонажем было, по-видимому, только случайным». Но скорее всего, сама по себе смерть великого бога, обладающего чертами фараона, должна была вызывать вполне естественное недоумение. Почему бы тогда и другим богам не умереть, хотя бы от старости? С другой стороны, обожествляемый фараон рано или поздно умирал – и это было очевидным фактом.

Весь этот клубок противоречий можно было распутать, предложив идею воскрешения. Бог возрождается так же, как возрождается после нильских наводнений растительность. В нем сохраняется жизненная сила с тем, чтобы воскресать вновь и вновь.

Ну а как быть с земным воплощением бога – фараоном? В реальность его возрождения поверить было невозможно. Но и тут оставалась «интеллектуальная лазейка»: предположение о том, что помимо тела есть у человека еще одна сущность – душа, нечто эфемерное, покидающее тело и уходящее в мир иной. В таком случае именно там, в иномире, могла происходить встреча души человеческой с богами, а прежде всего – с Осирисом.

Подземный мир, как известно, является залогом возрождения растений (плодородный почвенный слой, содержащий влагу). Не удивительно, что и для тех людей, тела которых уходили в землю, предполагалась возможность возрождения, хотя и в ином, чем в земном мире, виде. Мысль об умирающем и воскресающем боге была настоящим открытием. Не случайно эту идею подхватили многие другие народы и она пользовалась большой популярностью в античности.

Другая, не менее привлекательная, идея: о загробном воздаянии душе человеческой за дела земные, когда происходит суд Осириса (иди другого бога) над грешной или безгрешной душой, после чего одним уготованы муки, а другим – блаженство в райских чертогах. С наибольшей силой выражена эта мысль в Откровении Иоанна Богослова (Апокалипсисе). Некоторые ученые даже высказывали предположение, будто предание о жизни, смерти и воскрешении Иисуса Христа является обновленной версией древнеегипетского мифа.

Наконец, едва ли не первыми в мире египтяне пришли к мысли о существовании бессмертной души. На многих рисунках они изображали ее обычно в виде сравнительно небольшого крылатого двойника умершего человека. И хотя, согласно мифу, душа попадала в подземные чертоги Осириса, ее крылатость, летучесть делали ее причастной к небу. Не удивительно, что позже у других народов существовало поверье, что душам праведников уготованы небесные райские кущи, а погрязшим в грехах – мрачные огненные подземелья.

Правда, в древности египтяне считали, что для загробного существования необходимы определенные обряды (доступные только фараонам и крупным вельможам), а также магические заклинания. Даже высокие идеи находились в зависимости от конкретных социальных (материальных) обстоятельств.

Из всех богов Осирис был наиболее близок и понятен египтянам. Это был человек (и бог одновременно) добродетельный, испытавший страдания и смерть (безвинно), удостоившийся воскрешения и последующей вечной жизни. Он позволял надеяться на то, что нечто подобное возможно и с людьми, которым тоже приходится страдать и умирать (не потому ли существовал миф о порождении людей слезами бога Ра?).

С незапамятных времен образ смерти внушал египтянам ужас и отвращение. Особенно остро они переживали будущее разложение тела (еще одно свидетельство их склонности к материализму). В Книге Мертвых есть «Глава о том, как не дать погибнуть телу». Начинается она так: «Слава тебе, мой божественный отец Осирис! Я пришел к тебе потому, что ты можешь набальзамировать да, набальзамировать мои члены, дабы я не погиб и не пришел к концу…» В этом случае гибель ассоциируется с разрушением тела, и нет никакого упоминания о душе. И только в последующем тексте о ней сказано, да и то вскользь, тогда как посмертное состояние тела беспокоит кандидата в мертвецы: «Ибо, когда душа уходит, человек испытывает разложение, и кости его тела гниют и становятся отвратительными, члены постепенно распадаются на куски, кости крошатся в бесформенную массу, плоть превращается в зловонную слизь, и он становится братом разложению, которое приходит к нему. И он превращается во множество червей, и он становится множеством червей, и конец приходит ему…»

Как видим, полнейший натурализм в описании уродливого лика смерти призван разжалобить Осириса, воззвать к его эстетическому чувству (что характеризует и самих египтян). Человек стремится уподобиться нетленному богу: «Слава тебе, о мой божественный отец Осирис, ты живешь со своими членами (намек на первоначальное расчленение Осириса. – Р. Б.). Ты не разлагаешься, ты не становишься червями, ты не слабеешь, ты не начинаешь разлагаться, ты не гниешь, и ты не превращаешься в червей».

Можно предположить, что некогда на египтян произвело сильное впечатление посмертное разложение человеческого тела, которое воспринималось как превращение человека в скопище червей. Чтобы воспрепятствовать этому, люди попытались избавиться от тела, расчленив и спалив его в огне. Но затем какой-то искусник изобрел метод бальзамирования (не исключено, что этого человека звали Осирисом). И в дальнейшем, производя эту процедуру, специалисты призывали себе на помощь дух Осириса, его умение.

Такая версия подтверждается отрывком из Книги Мертвых («Глава о том, как не допустить отсечения головы человека в подземном мире»): «Я – Великий, сын Великого. Я – Огонь, сын Огня, кому дана была его голова после ее отсечения. Голова Осириса не была отнята от него; да не будет голова умершего отнята от него. Я восстановил себя, я сделал себя цельным и полным, я возродил свою молодость. Я – Осирис, владыка вечности».

Более четырех тысячелетий в Египте сохранялся не только культ Осириса, но и метод мумификации тел в подражание Осирису. Так проявлялась борьба человека со смертью и тлением и надежда на жизнь после жизни.

По мнению У. Баджа, «главной причиной того, что культ Осириса продолжал существовать в Египте вопреки всему, было, вероятно, то, что он обещал своим последователям воскресение и вечную жизнь. Даже после принятия египтянами христианства они продолжали мумифицировать умерших и на протяжении долгого времени совмещали атрибуты своего Бога и «богов» с атрибутами Бога Всемогущего и Христа. По собственной воле они никогда бы не отступили от веры в то, что тело должно быть мумифицировано, хотя умершему и гарантирована вечная жизнь…»

Для христиан забота о тленном теле отступает на второй план и сохраняется лишь как память о сравнительно недолгом пребывании в этом материальном мире. Несравненно важней – забота о состоянии души, ибо на Страшном Суде спросится именно это. Господство духовного над материальным обеспечило популярность и расцвет христианской цивилизации. То же относится и к исламу. Так что усиленные заботы о сохранении мертвых тел стали выглядеть нелепым архаизмом, предрассудком.

«Причины мумификации постепенно забылись, – писал У. Бадж, – искусство умерло, погребальные обряды сократились, молитвы стали мертвой буквой, и обычай изготовления мумий вышел из употребления. Вместе с искусством мумифицирования умерли культ и вера в Осириса, который из бога мертвых стал мертвым богом. Для христиан Египта его место занял Христос… В Осирисе египетские христиане нашли прототип Христа; в изображениях и статуях Исиды, кормящей своего сына Хора, они распознавали прототип Девы Марии и ее Младенца. Нигде в мире христианство не нашло людей, чье сознание было столь хорошо подготовлено к восприятию его учения, как в Египте».

В этой связи следует упомянуть еще одного бога – Хнума, считавшегося хранителем истоков Нила и богом плодородия (бараноголовым). Считалось, что он обладает властью над человеческой судьбой, и это не удивительно, если учесть, как много значили для благополучия египтян воды Нила и его ежегодные разливы, удобряющие поля плодородным илом.

О том, что Нил и его ил – залог устойчивости жизни в нильской долине (а также, добавим, необычайной стабильности египетской цивилизации, которая не испытала катастрофического истощения почв), египтяне поняли очень давно. Об этом свидетельствует, в частности, гимн Нилу, фрагменты которого приводятся ниже:

В этом гимне Нил предстает не столько в обличии божества, сколько великим творением природы (кстати, река эта – самая протяженная в мире). За некоторыми поэтическими оборотами скрываются ссылки на природные явления. Так, выражение «если медлит он» означает задержку разлива Нила, а гнев Нила связан не с мощными его разливами, как можно было бы предположить, а напротив, с невысоким подъемом воды, что воспринималось как наказание людям.

Когда разлив Нила уподобляется восходу Солнца, река обретает сходство с животворным небесным светилом. Совершенно справедливо восхваляется «постоянство в обычаях» Нила (его разливов) и то, что благодаря этому для скота имеется обильное питание.

Особого внимания заслуживает ссылка на обилие деревьев. По всей вероятности, в те времена долина Нила не была скудна рощами, а то и лесными массивами. С развитием судоходства, а затем и монументального строительства леса в долине Нила стали исчезать, а вместе с тем началось наступление пустынь. И только регулярные разливы Нила спасли египетскую цивилизацию от поглощения Сахарой, как это было с доисторическими культурами того гигантского региона, который ныне является величайшей пустыней мира.

Слово «исида» («исет») в переводе означает «престол», «трон». По-видимому, богиня с таким именем была связана с царским достоинством, властью; причем ее власть простиралась не только на людей, но и на богов. Этим она отличалась от своей младшей сестры Нефтис (Нефтиды, Небетхет), которая была «владычицей дома», покровительницей домашнего очага, домохозяйства; в ряде мифов она выступает как жена Сета, но чаще – как помощница Исиды.

Исида владела магическим искусством, а потому ее знания и чары должны были служить надежной защитой для тех, кому она покровительствует. В почитании Исиды проявлялась растущая вера в необычайные возможности магии; ее активно насаждали жрицы и колдуньи (тем более что они могли обладать и немалыми медицинскими знаниями, приемами исцеления, которым придавался мистический характер).

В этой связи представляет интерес так называемый «Туринский папирус», которому более трех тысячелетий. В нем приведена магическая формула (заклинание) против отравления ядом змей, а Исиде приписывается могущество, дающее власть даже над самим Ра.

Вот как звучит этот миф.

«Глава о боге богов, создавшем самого себя и сотворившем небо, и землю, и ветры [дающие] жизнь и огонь, и богов, и людей, и диких зверей, и скот, и гадов, и птиц в небе, и рыб в морях; о царе людей и богов… для него сто и двадцать лет подобны одному году, имена его многочисленны и неизвестно и даже боги не знают их.

И вот жила Исида, женщина, знающая «слова власти» (магические заклинания. – Р. Б.). Сердце ее отвратилось от миллионов людей, и она предпочла миллионы богов, но больше всего ценила духов.

И стала она размышлять: «А не могу ли я, используя священное имя бога, стать хозяйкой земли и богиней, подобной Ра в небесах и на земле?» Изо дня в день выступал Ра во главе своих гребцов и восседал на престоле обоих горизонтов. И вот состарился божественный [Ра]: губы его дрожат, слюна течет из его рта на землю. Смешала Исида слюну с землей в руке своей и вылепила священного змея, подобного стреле. Она не поставила его перед собой, а положила на землю, там, где великий бог шествовал в свое двойное царство, как желало того его сердце.

И вот поднялся священный бог, и боги, следовавшие за ним, как свита следует за фараоном, шли с ним; и двинулся в путь он, как, обычно, и священный змей ужалил его. Огонь жизни погас в нем, и он, обитающий среди кедров (?), был сражен. Раскрыл священный бог свои уста, и крик его достиг небес. И спросили боги его Девятки: «Что случилось?», и воскликнули его боги: «Что это?» Но Ра не смог ответить, потому что дрожали его челюсти, трепетали все его члены: яд разлился быстро по его телу, как Нил заливает земли во время половодья.

Укрепив свое сердце, великий бог крикнул свите: «Подойдите ко мне, возникшие из моей плоти, вышедшие из меня, сообщите Хеперу (Хепри – одна из ипостасей солнечного бога, олицетворяющая его силу, движение или утреннее светило, изображавшаяся в облике скарабея, жука-навозника. – Р. Б.), что ужасное несчастье случилось со мной. Мое сердце видит то, чего не видят глаза и не может схватить рука, но я не знаю, кто мог сделать это. Никогда я не испытывал такой боли, ничто не причиняло мне таких страданий. Я – владыка и сын владыки, священная сущность, исходящая от бога. Я великий, сын великого, и мой отец создал имя мое. Я – многоименный и многоликий, и сущность моя пребывает в каждом боге. Обо мне возвестили глашатаи, мои отец и мать произнесли мое имя, но оно сокрыто в теле моем тем, кто дал мне жизнь, ибо он не желал, чтобы какой-нибудь провидец с помощью магических слов получил власть надо мною; я шел через мир, созданный мною, как вдруг меня ужалило что-то неизвестное мне. Огонь ли это? Или вода? Сердце мое в огне, плоть моя трепещет, дрожь сотрясает мои члены. Пусть приведут ко мне моих детей – богов, владеющих «словом власти» и магическими речами, чьи уста зияют, как произносить их, чья сила достигает небес».

И все дети богов пришли к нему, и каждый причитал над ним. Пришла и Исида со своими магическими словами, и в устах ее было дыхание жизни, ибо талисманы ее исцеляют боль и слова оживляют гортань умерших. И заговорила она так: «Что произошло, божественный Отец? Что случилось? Неужели змей ужалил тебя, неужели один из созданных тобой восстал против тебя. Воистину он будет повержен силой моих «слов власти» и исторгнут из числа тех, кто предстоит перед твоим солнечным взором».

Священный бог раскрыл свои уста и сказал: «Я следовал своим путем, обходя обе части своих владений, по желанию сердца, чтобы обозреть сотворенное мною, как вдруг меня ужалил змей, которого я не видел. Огонь ли это? Вода ли это? Я холоднее воды и жарче огня. Тело мое в испарине, и его сотрясает дрожь, мои глаза ослабели, я не вижу неба, и пот заливает мое лицо, как в летний зной».

Тогда Исида сказала Ра: «О божественный Отец, скажи мне свое имя, ибо тот, кто исцелен твоим именем, будет жить». И ответил Ра: «Я создал небо и земли, я поднял горы и сотворил все, что над ними, я создал воду. Я сотворил богиню Мехит (Мнехт-урт) – «северный ветер», богиня-львица. – Р. Б.) и создал «Быка своей матери» (Аписа? – Р. В.), от которого исходит наслаждение любви. Я создал небеса, и натянул оба горизонта, как занавес, и поместил там души богов. Я тот, по чьему велению разливается Нил, но имени моего не знают боги. Я создал часы дня, я сотворил дни, я утвердил годовые празднества, я творю разлив Нила. Я зажигаю огонь жизни, я приношу пищу в дома. Я – Хепри утром, Ра в полдень и Амон вечером». Но яд не выходил из тела его, а проникал все глубже, и великий бог не мог больше ходить.

И сказала Исида Ра: «В том, что ты говорил мне, не было имени твоего. О, скажи его мне, и выйдет яд, ибо живет тот, чье имя произнесено». Яд же жег, как огонь, и был жарче пламени очага, и его величество великий бог сказал: «Я разрешаю Исиде искать во мне, да перейдет мое имя от меня к ней». И великий бог скрылся от других богов, и его место в ладье Миллионов Лет пустовало. А когда пришло время появиться сердцу Ра, Исида сказала своему сыну Гору: «Бог поклялся отдать свои глаза (Солнце и Луну. – Р. Б.)!»

Так имя великого бога было отобрано у него, и Исида, владычица магических слов, сказала: «Уходи, яд, выйди из Ра. О, Око Гора, выйди из бога и засияй на его устах. Это я творю, это я заставляю упасть на землю побежденный яд, ибо имя великого бога отобрано у него. Да будет жить Ра, да погибнет яд! Да погибнет яд, да будет жить Ра!» Таковы слова Исиды, могущественной владычицы, хозяйки богов, знающей сокровенное имя Ра».

В этом отрывке соединяется сразу несколько тем и проблем. Прежде всего он призван продемонстрировать необычайную силу магии, способной воздействовать даже на великого бога. «Этот текст, – писал У. Бадж, – является заклинанием или магической формулой против укуса змей: считалось, что надпись со словами Исиды может спасти жизнь укушенному змеей, точно так же, как ее слова спасли жизнь Ра».

Кроме того, в мифе утверждается особое положение Исиды среди прочих богов. Она не только владеет магией, но и сумела хитростью выведать заветное имя Ра, а потому может подчинять его своей воле. Не исключено, что миф был сочинен жрицами Исиды для того, чтобы возвеличить свою богиню, а заодно показать мужчинам, на что способна женщина-чаровница. Характерен эпизод со слюной Ра. По древнейшим поверьям разных племен и народов, магическое воздействие на человека усиливается, если обладаешь какой-либо его частицей (обрезки ногтей, волосы, слюна).

Усматриваются в мифе и космогонические мотивы. Торжественный выход Солнца и подъем его на небосвод внезапно прерываются; божественный Ра стал быстро угасать. В этом логично предположить аллегорическое описание солнечного затмения. В других преданиях это явление объясняется тем, что на Ра набрасывается змей Апоп и заглатывает светило, хотя и не может долго удерживать его.

Происки Исиды направлены на то, чтобы узнать настоящее имя Ра. Такова была в древности вера в магию имени, слова. Вместе с египтянами ее разделяли другие народы. Так, в Библии Бог творит мир словом, а в Евангелии от Иоанна Слово обожествляется.

Странным образом бог богов оказывается не всесильным и поддается не только магии, но и тривиальному отравлению. А то, что восход Солнца уподобляется торжественному выходу фараона, придает рассказу ироничный оттенок. Вообще, текст насыщен такими реалистичными деталями, что Ра предстает действительно в образе престарелого фараона, который боится умереть от укуса змеи и готов на все, чтобы спасти свою жизнь.

Образ Исиды и в этом, и в других мифах тоже частенько напоминает обычную женщину. Так, в одном случае она плачет и горько сетует на то, что она более одинока и несчастна, чем все люди в Египте, сравнивая себя со стариком, который отказывается смотреть на прекрасных женщин и посещать их дома. Сказано это в связи с тем, что хозяйка одного из домов отказалась приютить Исиду, за что сын хозяйки был ужален скорпионом. Исида спасла его, творя заклинания: «Оживи, дитя, умри, яд! Пока Солнце живо, яд мертв».

В другом мифе Исида впадает в отчаяние при виде сына Гора, который находился на пороге смерти (тогда она скрывалась с ним от Сета). У младенца на губах была пена, тело окоченело, сердце остановилось. Исида закричала от ужаса, и к ней сбежались жители тростниковых топей (дело происходило в болотистой дельте Нила). Оказалось, что дитя был ужален скорпионом.

Исида воззвала к небесам, обратив свой голос к ладье Миллионов Лет, на которой плыл по небесам Ра. Солнце остановилось. С него спустился бог мудрости и магии Тот, который оживил Гора. Таким образом, в наиболее ранних версиях Исида еще не обладала ни магическими способностями, ни, тем более, властью над богом богов. Правда, по ее просьбе остановилась небесная ладья. Но это можно считать поэтическим образом (примерно таким, как «свет солнца померк в моих глазах», «казалось, что время остановилось»).

Как мы уже говорили, популярность магии в египетском обществе сопровождалась широким распространением культа Исиды. Почти на всех магических предметах – амулетах – ставилось ее имя. Даже на особенно чтимых амулетах, изображающих скарабея и связанных с представлениями о движении Солнца, источника жизни, в нижней части вырезался образ Исиды или ставился соответствующий иероглиф.

Амулет «Пряжка» (Исиды), который изготавливался из сердолика, красной яшмы или других материалов красного цвета или покрытых позолотой, пристегивался к шее умершего, чтобы обеспечить ему воскрешение и благополучие в мире ином. Произносимое при этом заклинание (приведенное в Книге Мертвых) гласило: «Кровь Исиды, сила Исиды и «слова власти» Исиды своим могуществом защитят это великое и божественное существо и охранят его от того, кто захочет совершить с ним то, что рождено ненавистью».

Подобных амулетов, предназначенных для разных целей, было более двух десятков. Почти все они должны были сопровождать умершего. Например, амулет «Коршун» (золотая птица с раскинутыми крыльями, держащая в когтях символ жизни – крестообразный, с кольцом вверху) призывал силу Исиды на защиту умершему и клался ему на шею в день погребения. Соответствующий текст: «Приближается Исида и парит над городом, и ищет тайное убежище Гора, когда он выходит из тростниковых топей, и она исцеляет его раненое плечо. Его взяли в ладью Вечности, и верховная власть над миром была дана ему. Он достойно воевал, и деяния его останутся в памяти, страх и благоговение будет внушать имя его. Его мать, могущественная госпожа, охраняет его, ему отдала она свою силу». По-видимому, так провожали в последний путь погибшего в битве или умершего от ран. Здесь упоминаются эпизоды воспитания Гора Исидой и ее помощи сыну во время битвы с Сетом.

Возникает вопрос: почему египтяне так щедро одаривали магическими предметами умерших? Не лучше ли было с таким же рвением позаботиться о благосостоянии и безопасности живых? Например, амулет «Папирусный скипетр», изготавливаемый из камней светло-зеленого или голубого цвета, должен был привлечь силы Исиды для возвращения умершему молодости (пожалуй, он предназначался для пожилых). Не разумнее ли было воспользоваться этой магической силой для омоложения живого человека?

Судя по всему, неглупые египтяне и, тем более, хитроумные жрецы и жрицы отдавали себе отчет в том, что магическая сила амулетов слишком часто не оправдывает ожидания живых: никого не удавалось омолодить, предохранить от болезней или несчастий, оградить от смерти. И хотя магические манипуляции совершались не только во имя умерших, но и живых, а талисманы и амулеты были в ходу, для нормального человека оставалась в силе мудрая заповедь: на Бога надейся, да сам не плошай!

По своей родословной Сет принадлежал к высшей касте богов: он был третьим ребенком (после Осириса и Исиды) у Геба и Нут. Четвертый ребенок – Нефтида – по некоторым мифам, была его женой. По праву своего рождения Сет мог претендовать на царскую власть, но только после смерти старшего брата. Жажда власти подвигла Сета на преступление – убийство Осириса. По одной из версий, жена Сета изменила ему с Осирисом и родила Анубиса (бога бальзамирования и покровителя умерших). В таком случае можно предполагать и мотив ревности Сета к Осирису.

Для такого предположения есть основания. В одной из наиболее замечательных легенд Древнего Египта – «О двух братьях» действие разворачивается и на земле, среди людей, и в мире богов. Главные герои имеют имена богов: Анупу (Анубис) и Бата – пастух, в последствии принимающий облик быка (хотя поначалу его уподобляют быку по силе и выносливости). Коварная жена Анупу после неудачной попытки соблазнить Бату клевещет на него, и старший брат в порыве ревности едва не убивает младшего брата…

Эту историю мы привели еще и потому, что на ее примере хорошо видно, как видоизменяются мифы и легенды, какими непростыми связями они могут переплетаться между собой. Тем более что существуют «типовые», так называемые бродячие сюжеты, переходящие из века в век, из страны в страну. Один из них и связан с той борьбой за трон, которая образует центральное ядро истории Сета и Осириса.

Ничего не подозревавшего Осириса Сет поймал в западню (заманил в расписной ящик). Юного сына Исиды Гора Сет попытался отравить, обернувшись змеей. Однако ребенок вырос и бросил вызов убийце отца, занимавшего египетский трон не по праву. В яростной схватке Сет сумел вырвать у Гора Око.

Тут опять требуются отступление и пояснение. В данном случае Око написано с заглавной буквы, потому что оно не просто глаз природный, но и волшебный, божественный. Нередко Оком Ра называли Солнце (а вторым Оком – Луну). Однако мистическое значение Ока Гора помогает понять амулет с таким названием. Его носили живые (но клали и мертвецам). Таким образом человек приобретал благосклонность небес и прежде всего божественного Солнца, дарующего силу, бодрость, здоровье, безопасность.

По мнению Р. Антеса, Око было тождественно змею Урею, изображение которого прикреплялось к лицевой части короны царя или на лбу к головному платку. Этот символ царской власти был магическим талисманом, охраняющим фараона и обеспечивающим спокойствие и порядок в подвластных ему землях. В таком случае тот период, во время которого Оком Гора завладел Сет, следует толковать как время хаоса и смуты в стране («смутное время»). С другой стороны, возвышение Сета можно интерпретировать и как аллегорию победоносного вторжения чужеземцев со стороны пустынь, обрамлявших плодородную долину Нила.

Однако в любом случае не приходится полностью полагаться на рациональное, предельно логичное объяснение мифологических событий. Они могли подразумевать не только земные, но и небесные явления. В некоторых случаях Оком Гора называлась Луна, а ее исчезновение с небосклона означало, что это Око похищено Сетом… А впрочем, слишком часто отдельные мифы о тех или иных богах (героях) не связаны между собой единством сюжета и действующих лиц, их помыслов и характеров. Это – не фрагменты некоего грандиозного произведения, а отдельные повествования, в которых проявляется авторская индивидуальность и отражаются – порой в причудливой поэтической или фантастической форме – текущие события тех далеких веков. Нередко исследователь, по правилам научного анализа, вводит порядок, стройность и законченность в разрозненные мифы, которые в совокупности не обладают такими качествами.

Тем не менее в тех случаях, когда речь идет о завершенном произведении, их анализ дает интересные результаты. Сошлемся на Р. Антеса. Он полагал, что многие мифы и легенды относились к разряду развлекательных сочинений. «Наиболее изощренный и пространный образец такого рода литературы, – писал он, – история борьбы Гора и Сета за право царствования в Египте. Она значительно расширяет наши знания мифологических деталей, поскольку обстоятельно излагает эпизоды, на которые в других источниках мы встречаем только намеки. Более того, она проливает свет на вопрос о том, как возникли мифологические повествования. Все действующие лица этой истории – божественные существа, как этого и следует ожидать в египетском тексте, но все они совершенно подобны людям, включая волшебницу Исиду.

Центром повествования является судебный процесс между неуклюжим, мужиковатым парнем Сетом, выступающим в качество брата Исиды, и умным ребенком Гором, которому помогает его изобретательная мать. Судебный процесс ведется, разумеется, из-за наследия Осириса – царской власти, которую Гор и Исида требуют по закону, а Сет – по праву сильного… Рассказ начинается с решения суда, и оно же в конце концов счастливо завершает историю спора коронацией Гора в качестве царя Египта. Характерная черта концовки – появление Сета, примирившегося со своей судьбой… Поскольку решение окончательное, он охотно ему подчиняется, и его назначают к Ра… чтобы Сет пребывал при нем, подобно сыну, грозным бойцом в солнечной ладье».

Показательно, что судебный процесс описывается как долгая тяжба, в которую вовлекаются многие боги. Поэтому Антес назвал этот рассказ пародией на медлительные судебные процессы и волокиту. Один из мелких божков (из числа судей) оскорбляет Ра, и тот ложится в своем шатре и дуется, капризничает, пока приход дочери Хатхор (Хатор), представшей перед ним нагой, не заставил его рассмеяться. Подобные события затягивают судебный процесс. Исида оскорбляет Сета, и он отказывается присутствовать на суде, пока там находится Исида. Разбирательство переносится на остров, куда запрещено перевозить женщин, но Исида хитростью преодолевает запрет. Решено было завершить спор поединком, для чего Сет и Гор превращаются в гиппопотамов. Исида поражает копьем Сета, но тотчас раскаивается, жалея брата, и вылечивает его. За это Гор обезглавливает мать. Сет его одолевает и вырывает Око. Исида на этот раз помогает сыну (словно он и не отрубал ей голову). Следующее соревнование – на ладьях – с помощью Исиды выигрывает Гор. Но окончательное решение зависит, как выясняется, не от всех этих испытаний, а от мнения Осириса, который свидетельствует в пользу своего сына Гора.

По мнению этнографа С. А. Токарева: «В этом мифе отражается не только известное явление природы – борьба злых сил пустыни с плодородием долины, – но и социальные мотивы: сын Осириса оспаривает его наследие у брата (семейное начало против родового)». Как видим, эти версии не столько отрицают, сколько дополняют то объяснение, которое было предложено Антесом. Ведь даже если данный миф – преимущественно литературное, а отчасти сатирическое произведение, в нем могли проявляться самые разные темы. Одна из них, наиболее древняя, связана с разделением Египта на Верхнее и Нижнее царства.

Фараоны второй династии именовались «Гор и Сет» или «Два сокола». Согласно этой версии Сет был повелителем Верхнего Египта (где преобладают пустыни), а Гор – Нижнего. В период Древнего царства Сет вовсе не был воплощением зла и коварства. Его наделяли доблестью и силой, ибо ему приписывалось спасение Ра от чудовищного змея Апопа: находясь на солнечной ладье, Сет поражал гарпуном этого врага.

Главными священными животными Сета считались осел и свинья («отвращение для богов»), а также антилопа, жираф.

При нашествии гиксосов Сет приобрел черты отрицательного персонажа, чуждого нильской долине. Его имя было связано с титулами фараонов XIX династии и означало «могучий». Постепенно Сет приобретал все более отчетливые черты злого и коварного бога. Дошло до того, что теперь его порой отождествляли с Апопом!

Подобные «перевертыши» достаточно характерны для духовной культуры. Считается, что и те животные, которые первоначально почитались как священные (отголоски тотемических верований) и мясо которых по этой причине запрещалось к употреблению, впоследствии превращались в «грязных», «нечистых», не угодных богам (возможно, в борьбе с архаичными религиозными пережитками).

Как видим, первоначально боги представлялись подобными людям, им были присущи противоречивые черты, что естественно для живых персонажей, а не символов. Со временем, однако, происходило отдаление образов богов от людей (а также, добавим, и природных стихий). Теперь боги стали жить своей особенной жизнью, а противоречивые предания о них потребовали определенной упорядоченности. В результате образ Сета, в частности, превратился в олицетворение зла, приближаясь к образу библейского Сатаны.

В этом смысле сознание людей могло отражать процесс постоянно растущего опустынивания территорий, прилегающих к долине Нила. Это продолжалось около десяти тысячелетий в связи с деятельностью человека (прежде всего – выжиганием и вырубанием растительности). Творя пустыни, человек одновременно творил и образ злого и жестокого божества, которое воплощало не столько природные, сколько человеческие черты.

Чаще всего Хатор (подобно двум другим ее образам) почиталась в виде женщины с львиной головой. Пожалуй, именно в таком виде она истребляла людей… Впрочем, об этом имеет смысл рассказать подробно.

В одном из древних мифов о состарившемся одряхлевшем Ра, против которого люди замыслили недоброе (на этот миф мы уже ссылались, говоря о Нуне и Ра), боги посоветовали своему владыке: «Да пойдет Око твое и да поразит оно для тебя замышляющих злое… и да сойдет оно в образе Хатор».

И пошла богиня, и поразила она людей в пустыне.

Сказало величество бога этого: «Иди в мире, Хатор, ибо ты сделала то [для чего я послал тебя]».

Сказала богиня эта: «Жив ты, победила я людей, и сладостно это для сердца моего».

Сказал его величество Ра: «Могуч я». И возникло имя Сехмет». Сделаем отступление. Вера в магическую силу слова в данном случае соединяется с игрой слов: «сехмет» означает «могучий». Так не только материализуется, но уже само звучание, невольный каламбур чудесным образом реализуется. И то, что сказал Ра о себе, становится качеством и именем богини: Хатор-Сехмет.

Слово сказано, и богиня, почувствовав свою необычайную силу, принялась убивать людей. Однако Ра уже удовлетворился местью, и в душе его проснулась жалость к людям. Он приказал принести ему побольше красного камня «диди» (охры?), а также приготовить побольше пива. Растертый красный камень бросили в пиво, и оно стало подобным крови.

Было приготовлено 7000 сосудов с пивом. Посмотрел на них его величество Ра и сказал: «О как прекрасны они. Я спасу ими людей».

Сказал Ра: «Отнесите их в место, где она хочет убить там людей».

Его величество царь Верхнего и Нижнего Египта Ра поднялся рано в красотах ночи, чтоб дать вылить жидкость этих сосудов.

И были полны поля влагой до четырех мер (в высоту)…

Утром пришла эта богиня и нашла все залитым. И было лицо ее радостным там. И пила она, и сладостно было это сердцу ее. И пошла она пьяная и не узнала людей.

И сказал Ра богине этой:

«Иди в мире, о богиня могучая».

Таков миф. Он наводит на размышления. В бытовом плане мы узнаём, что богиня не просто любила пиво, но и упивалась допьяна, да так, что переставала узнавать людей. Ясно, что подобные случаи происходили не только с богинями или богами, но и с людьми.

Более того, пьянство, судя по всему, не считалось чем-то постыдным. Ведь пьяные египтяне и египтянки, согласно свидетельству данного мифа (его связь с действительностью вряд ли можно отрицать), становились добрее и забывали даже о своих злых замыслах. Во всяком случае, хочется верить, что было именно так.

Есть у мифа и естественнонаучный аспект. В нем говорится – в аллегорической форме – о крупном наводнении в долине Нила. Мифы о потопах вообще очень характерны для самых разных племен и народов, обитающих в Евразии, Америке, Австралии. Наименее распространены они в Африке. В тех регионах, где наводнения были особенно сильны, например в Двуречье, возникали предания о всемирном потопе (одно из них вошло в Библию).

Основная область водного питания Нила лежит в экваториальной зоне, где распространены тропические леса, саванны и озера. Это обеспечивает реке относительную стабильность и сравнительно небольшие, верней некатастрофические, наводнения в период дождей. Как мы знаем, подобные регулярные разливы являются залогом плодородия полей. О каком же тогда потопе, особенно сильном, да еще с красной водой, может идти речь?

Об этом нетрудно догадаться. Дело в том, что южная половина Белого Нила – основного водного потока – расположена в зоне широкого распространения красноземов. Пять-шесть тысячелетий назад на месте нынешних пустынь и полупустынь этого района находились саванны, а на месте нынешних саванн – леса. Охотники, а затем скотоводы-кочевники и первые земледельцы стали активно выжигать и вырубать леса и примитивными способами обрабатывать почву. В результате началась эрозия земель. Во время сильных дождей красные почвы размывались и в огромном количестве поступали главным образом в Белый Нил от его левых притоков, большинство из которых позже превратились в сухие долины.

Это явление и наблюдали древние египтяне, сочинив по такому случаю историю с окраской пива в красный цвет и мощном наводнении. Возможно даже, что легенда возникла не сразу, а в первое время люди передавали сведения о сильных наводнениях с необычной красноватой водой. Постепенно подобные явления случались все реже и, наконец, прекратились вовсе: пустыни и полупустыни взяли свое, притоки Нила стали маловодными. Расширение опустыненных земель в Сахаре привело к тому, что в этом регионе климат стал значительно суше. Теперь уже «красные разливы» Нила остались только в преданиях.

Изменилось к тому времени и отношение к богине Хатор. Если когда-то катастрофические нильские «потопы» приносили бедствия жителям долины, то нормальные периодические наводнения оставались благом. Хатор превратилась в покровительницу деревьев (она принимала образ финиковой пальмы, сикоморы) и дарующую плодородие богиню любви, музыки и пляски, веселья (как видим, не только на Руси веселье было связано и с питием).

Важную роль играла Хатор и в царстве мертвых, встречая души умерших и одаряя их животворной влагой. Ее атрибутом был музыкальный инструмент, изображения которого из сердолика, красного камня или фаянса носили как амулет, приносящий удачу.

В конце Нового царства Хатор стали отождествлять с Исидой, а древние греки – с Афродитой.

В Книге Мертвых Тот, обращаясь к Осирису, произносит:

«Я – Тот, любимец Ра, властелин силы, доводящий до благополучного завершения то, что он делает, могущественный обладатель «слов власти», пребывающий в ладье Миллионов Лет, властелин законов, покоритель двух земель…» Нередко его называли «владыкой бедуинов», «владыкой чужеземных стран». Почему? Об этом остается только догадываться. Возможно, какие-то важные знания жители долины Нила почерпнули у обитателей окрестных земель еще в те времена, когда на месте Сахары преобладали саванны, то есть более пяти тысячелетий назад.

Священными животными Тота были павиан и ибис. На изображениях Тот нередко держал пальмовую ветвь – символ его власти над временем. Считалось, что он выделил годы, месяцы и дни, ведя им счет. Он научил отмечать дни рождения и смерти, а также вести летописи.

Очень важное место отводилось Тоту в погребальном культе. В Книге Мертвых сказано, что умерший попадает туда, где есть только «глубь неизмеримая, что темнее самой темной ночи, и люди блуждают в ней без помощи». Умерший обращается к богу Тоту с просьбой: «Пусть положение духа будет дано мне вместо воды, воздуха, удовлетворения страстных любовных желаний и да будет мне спокойствие сердца вместо лепешек и пива». Показательно, что египтяне так высоко ценили именно «спокойствие сердца», а не те материальные блага, на которые стали так падки представители современной технической цивилизации.

Умерший, после череды испытаний и магических слов, предстает перед Тотом и просит заступиться за его новопреставленную душу перед богом. «Каким пребываешь ты здесь?» – спрашивает Тот. «Я очистился от зла, защищен от гибельных дел тех, кто живет в днях своих. Я не принадлежу к ним», – отвечает умерший.

Астрономические наблюдения, чтение и письмо, арифметические вычисления, знание календарных дат – все эти премудрости египетские жрецы держали в тайне от непосвященных. Заклинания были для них порой способом воздействия на сознание (и подсознание) людей. Но не менее часто ритуалы и заклинания служили прикрытием для использования положительных знаний: медицинских, астрономических, естественнонаучных.

Тот почитался как покровитель не только жрецов и магов, но и представителей всех интеллектуальных профессий. В период упадка египетской культуры на первый план вышли оккультные «знания», связанные с магическими заклинаниями, астрологией и алхимией. В античное время функции Тота унаследовал греческий бог Гермес. А в мистическом плане соединение Гермеса с Тотом привело к образу мага и волшебника Трисмегиста («трижды величайшего»), имя которого было особенно популярно у средневековых чернокнижников, алхимиков, астрологов.

Женой Тота была богиня истины и порядка Маат.

Надо подчеркнуть, что культ Тота показывает, какое большое значение придавали египтяне духовной культуре, знаниям, интеллекту. Не в этом ли был залог великих достижений египетской культуры, проникнутой светлым мировоззрением, несмотря на культ мертвых (или – благодаря ему?).

Есть еще один аспект представлений египтян о боге мудрости. Ведь он олицетворял два очень разных вида знания: рациональное, которое можно сопоставить с наукой и техникой, и мистическое, отчасти связанное с тем, что мы называем интуицией, проявлением подсознания. В первом случае речь идет о подлинном знании, а во втором – о стремлении преодолеть незнание, в чем призвана помочь религия.

«Однако не сумма знаний определяет качество интеллекта, – справедливо отмечал Р. Антес. – Истинным критерием разума человека, очевидно, является вопрос, сознает ли он пределы своего знания. Он должен знать свое место в том, что касается рассудка, и в том, что связано с религиозным верованием. В общем, египетская история заставляет думать, что около 3000 (г.) до н. э. в Египте «магический разум» и «рациональный разум», т. е. религиозный и логический способы мышления, были более уравновешены, чем около 1000 г. до н. э. или даже в современном мире. Древнейшие египтяне пользовались разумом в самой высокой степени там, где это было нужно, и с должным уважением подходили к тому, что превышало их разумение».

Таков общий закон развития общественных систем. В период расцвета интеллектуальной жизни сохраняется гармония между рациональным знанием и мистикой, наукой и религией. Со временем рациональные знания начинают преобладать, а религия превращается в формальность, механическое исполнение ритуалов. А затем, в период кризиса и упадка, люди начинают уповать на мистику, неведомые силы, на чудо. В Египте такая смена эпох происходила несколько раз (в нашей стране – тоже).

В одном из папирусов приведены «речи умершего, когда он, правдивый голосом, выходит из Чертога богинь Маати». Вот его слова: «Слава вам, о боги, обитающие в Чертоге богинь Маати, лишенные зла в телах своих, живущие праведно и правдиво, питающиеся правдой и праведностью…

О, дозвольте мне прийти к вам, ибо я не совершил ошибок, я не грешил и не делал зла, я не лжесвидетельствовал… Я живу по правде и справедливости, и я питаюсь по правде и справедливости. Я соблюдал заповеди людей… Я был в мире с Богом, [исполняя] его волю. Я давал хлеб голодному, воду жаждущему, одежду нагому и лодку – потерпевшему кораблекрушение…» И в дальнейшем умерший не раз ссылается на Истину и Справедливость. Слово «правда» – одно из ключевых в церемонии прохождения умершего через Чертог Маати. Ему приходится отвечать на вопросы самых разных предметов: левой и правой стоек косяка, дверной петли, порога, петли засова.

Первый вопрос задают дверные засовы: «Мы не пропустим тебя, пока не назовешь наши имена». Ответ умершего: «Язык места Истины и Справедливости – ваше имя».

В гимнах Ра у солнечного бога называется надежная опора – богиня Маат. В одном из гимнов даже сказано: «Ра живет в прекрасной Маат». По-видимому, так подчеркивался тот факт, что для землян Солнце действительно является олицетворением порядка и справедливости, бесконечной щедрости ко всему живому. И не случайно фараоны, желая подчеркнуть свое сходство с богом Солнца, нередко называли себя «владыка Маат». В середине III тысячелетия до н. э. верховный судья Египта носил титул «жрец Маат».

Как богиня порядка Маат являлась олицетворением не только социальной справедливости, но и политической устойчивости в государстве (отступление фараона или вельможи от правды считалось преступлением перед богиней), а также мирового порядка, законов природы и богов. В космогоническом смысле Маат придавалось первостепенное значение: порядок противостоял хаосу.

Есть глубокий философский смысл в том, что существует единство порядка в мире природы, мире людей и в душе человеческой. Только в этом случае общество обладает стабильностью, а культура находится в расцвете.

Девятка первобогов Атума возникла из его семени и пальцев, а Девятка богов Пта – это зубы и губы в этих устах, которые произносят названия всех вещей… Девятка создала видение глаз, слух ушей, обоняние носа, дабы они передавали все это сердцу, ибо всякое знание происходит от него, язык же повторяет лишь то, что замыслено сердцем.

Создается впечатление, что данный миф объединяет две версии о сотворении мира: гелиопольскую, в которой первенствует Атум, и мемфисскую. И если Атум творит материальный мир, то Птах – духовный (сердце в те времена считалось средоточием души).

Благодаря божественному слову была создана жизненная сила богов и людей. Так дана была жизнь добродетельному и смерть преступному. Так были сотворены всякие работы, всякие искусства, согласное движение рук, ног и всех членов по приказу, задуманному сердцем и выраженному языком.

И было сказано о Птахе: «Он, сотворивший все сущее и воссоздавший богов». Так было установлено и признано, что его могущество превосходит могущества других богов.

Умиротворился Птах, создав все вещи и божественные слова. Он породил богов, создал города, основал номы, водрузил богов в их святилища, учредил их жертвоприношения, основал их храмы. И вошли по его воле боги каждый в свое тело из всех пород деревьев, камня и глины, и приняли в них свой облик.

В этом мифе Птах выступает не только творцом и демиургом, но и культурным героем. Как творец, одухотворявший все сущее, он является одновременно мужским и женским первичным океаном, отцом и матерью Атума, сердцем и языком Эннеады (девятки первобогов) и Нефертемом, который находится у носа Ра.

Здесь мы вновь сталкиваемся с очень распространенным поверьем, что в божественном слове заключена необычайная творческая сила. Создание мира представлено как творение словом. Однако в отличие от более позднего библейского варианта, в данном случае как будто не сказано о сотворении из ничего. Существование материальных объектов не интересует автора (или авторов) мифа, они могли в принципе присутствовать, но без их осмысления, без их восприятия и обозначения словом они как бы остаются в небытии: без субъекта нет объекта.

В «Меифисском теологическом трактате», как видим, рассматриваются серьезные философские проблемы. Образ Птаха олицетворяет не только душу, но и разум (с нею нераздельный?). Именно сила разума – божественного Слова – является творческой силой, благодаря которой привносятся гармония, порядок в мир природы и мир людей.

Интересно, что в гимне богу Нила Хапи Птах упоминается в связи с плодородием земли. В этом своем качестве Птах отождествлялся с другим богом – Хнумом, который тоже выступал в роли демиурга. Но если Хнум изображался бараном или человеком с бараньей головой, то Птах представал в виде мужчины в плотно облегающем его одеянии, с посохом в руке.

Птаха отождествляли со многими другими богами, женой его называли Сехмет, а то и других богинь. Но почему его изображали в странном виде путника, закрытого одеждами? Этим он отличался от всех других богов.

Ответ на вопрос может дать перевод слова «птах» – открывающий. Считалось, что он «отверзает уста» богов и открывает день при восходе Солнца. Можно предположить, что Птах олицетворял и открытие мира, познание (не потому ли он изображен как путник?). А то, что он плотно прикрыт – за исключением кистей рук и ступней – показывает, насколько плотен покров тайн, скрывающих от наших глаз истинную сущность бытия.

В таком случае Птах должен олицетворять одновременно и незнание (неведомое) и открытие. Ведь для египтян понятие тайны обычно сопутствовало представлениям о боге. Вот некоторые определения, которые они давали богу:

«Бог есть дух, скрытый дух, дух духов, великий дух египтян, божественный дух».

«Бог есть сокрытое Существо, и ни один человек не знает Его образ. Ни один человек не может искать Его облик; Он скрыт от богов и людей, и Он – тайна для своих творений».

«Ни один человек не знает, как познать Его. Имя Его остается сокровенным; имя Его – тайна для детей Его. Имена Его бесчисленны, они различны, и никто не знает число их».

«Бог есть истина; Он живет истиной, и Он питается ею. Он – царь истины. Он опирается на истину. Он создал истину, и Он вершит ее во всем мире».

«Бог есть жизнь, и лишь через Него человек живет. Бог дает жизнь человеку, и Он вдыхает дыхание жизни в ноздри его».

Если исходить из подобных текстов, то создается впечатление о вере египтян не только во множество разнообразных богов, но и в единого Бога, олицетворяющего жизнь и разум и вечно присутствующего в мире. В таком случае и Птах предстает как одно из проявлений этого Бога, одно из имен Иго, лишь частично, лишь в малой части открытого людям.

Складывается впечатление, что, возвеличивая богиню Намму, шумеры не только отдавали должное своим более древним преданиям – времен матриархата, – но и проявляли здравый смысл. Кстати, у пресмыкающихся существуют сообщества без мужских особей (так называемый партеногенез – девственное размножение).

О происхождении всего сущего шумеры предпочитали много не рассуждать, и об этом в их мифах и сказаниях говорится и очень редко, и вскользь. Намму они называли матерью, создавшей небо и землю. Возможно, она олицетворяла первозданный океан. Но не исключено, что подобный замысловатый, многоплановый образ – творение более поздних толкователей и пересказчиков мифов.

Вряд ли понятие «океан» было близко сознанию и представлениям шумеров. Скорее всего, праматерь была олицетворением жизни, а появление первой пары богов – олицетворением мужского (небо) и женского (земля) начала. Тем более что первые боги росли порознь: на горе – бог Ан, а богиня у подножья горы. Возмужав и соединившись, они породили сначала могучего Энлиля, а затем и других богов.

Не отражает ли это предание то вполне правдоподобное обстоятельство, что становление шумерской цивилизации произошло в результате объединения племен, обитавших в низменной части Двуречья, и тех, которые спустились с окрестных предгорий? Известно, что предки нередко превращались в мифологических персонажей.

Однако в одном из мифов как бы между прочим творцом всех божеств назван Ан: «На горе Небес и Земли, когда Ан сотворил Аннунаков…» Здесь уже и вовсе не упоминается женское начало. Возможно, таким образом заявил о себе укоренившийся патриархат.

В гимне, посвященном богу Энки, сказано: «Ан – отец твой, царь-владыка, семени испускатель, он, что все на земле для людей устроил». В данном случае Ан выступает творцом материального мира природы, который суждено созидать дальше богу Энки. С другой стороны, знак «ан» у шумеров обозначал общее понятие «бог». В этом смысле божественное небо могло символизировать духовное божественное начало вообще, в отличие от земного, материального.

Есть еще одно обстоятельство, которое благоприятствовало возвышению этого бога: он был верховным божеством-покровителем города Урука. А этот город Южной Месопотамии 5,5 тысячелетий назад был едва ли не самым «цивилизованным» населенным пунктом не только в Двуречье, но и во всем мире. Он был построен из кирпичей (высушенных на солнце), имел храмы, мастерские ремесленников, торговые склады, четкую социальную структуру. По-видимому, именно здесь около 3300 г. до н. э. зародилась письменность.

Естественно, первые записи носили утилитарный характер и были примитивными: на глиняные таблички заносились названия товаров и указывалось их количество, отмечались результаты торговых сделок. Это вовсе не означает, будто материальные интересы имели приоритет перед духовными. Идеи передавались из поколения в поколение устно, как драгоценности, а также выражались в форме произведений изобразительного искусства.

Судя по всему, возвышение Урука превратило Ана в общешумерского «отца богов», восседающего на небесном троне. Впрочем, особой активности он не проявлял после того, как по его воле возникали сонмы богов. В более поздних аккадских версиях несколько богов, олицетворяющих небесные светила, захотели лишить Ана его единоличной власти (своеобразная аристократическая революция на небесах). Ан проявляет бдительность и расторопность, послав семерку злых демонов против бога Луны (Нанны). Они берут в плен Нанну, которого вызволяет другой могучий бог Энки. В этом эпизоде нетрудно усмотреть аллегорическое описание лунного затмения. В то же время заговор богов может свидетельствовать о недовольстве ряда городов возвышением Урука (и соответственно его бога-покровителя).

В некоторых мифах Ан уступает свой трон старшему сыну Энлилю, богу-покровителю Ниппура. Возможно, это должно означать возвышение именно этого центра. И хотя во всех мифологиях земной владыка уподоблялся небесному, в действительности на судьбах богов отражались события, происходящие в обществе.

Шумеры отличались здравым смыслом и не имели склонности к размышлениям о том, что превышало их разумение, в частности – о первоначале мироздания. Они воспринимали природу как нечто извечно сущее, но не освещенное светом разума, не осмысленное человеком. «По шумерским представлениям, – писал советский мифолог В. А. Якобсон, – то, что «не имеет имени» не существует. «Назвать по имени», «дать имя» – значит вызвать к жизни». В общем, это примерно то же, что означало «творение словом», которое в Библии трактуется как создание из ничего, а в более ранних мифологиях – из хаоса или, как у шумеров, из неназванного, не осмысленного, не выраженного словом.

В одном из древнейших шумерских текстов сказано: и «Ан господином был. Ан сиял – Ки (земля. – Р. Б.) темна была, на подземный мир не смотрела…

Ан и Ки вместе были,

В браке не состояли.

Месяц не сиял – тьма все объяла…»

Получается, что пребывала во тьме земля, еще не имевшая богов и людей, а значит, не осмысленная никем. Впрочем, это объяснение не более чем догадка.

В более позднем аккадском тексте, который использовали как заклинание от зубной боли, все начинается от самого сотворения мира, которое описывается так:

Здесь уже намечен эволюционный ряд, последовательность творений. В принципе она отвечает принятым ныне космогоническим представлениям, если под небом подразумевать Космос, а Ану считать неведомыми космическими силами. Хотя о Космосе (Вселенной) шумерские мифы умалчивают, выделяя только «ан-ки» (небо-земля), которые вначале были нераздельны.

Надо заметить, что такое разделение, а то и противопоставление (отличаются – как небо и земля!) сохраняется у разных народов сотни и тысячи лет. А у шумеров, как мы знаем, на небесах находился всевышний – Ан.

Только в сравнительно поздних мифах Ан проявляет некоторую активность. В аккадском предании о мудреце, жреце и колдуне Адапе, бог неба Ану был обеспокоен долгим отсутствием Южного ветра. Ему доложили, что крылья ветру сломаны из-за магического заклинания Адапы, у которого Южный Ветер потопил лодку, не дав наловить рыбы для святилища бога Эа. Разгневанный Ану приказывает привести к нему Адапу и поначалу желает дать ему пищу и воду смерти. Эа предусмотрительно советует Адапе не притрагиваться к еде и питью, которые предложит Ану, Адапа так и делает, не зная, что Ану сменил гнев на милость и решил угостить мудреца пищей и водой жизни, благодаря которой человечество обретет бессмертие. Отказавшись от такого дара, Адапа лишил людей бессмертия.

Как видим, со временем образ бога неба не обрел каких-либо сверхобычных качеств, оставшись подобием человека. О его отношениях с женой, богиней земли Ки, или деятельности как демиурга ничего, в сущности, не известно. Шумеры видели купол неба над головой и огромную низменность, на которой они трудились, предпочитая размышлять о предметах и явлениях реальных, а не умозрительных.

Обращает на себя внимание настойчивое повторение мысли, что невозможно увидеть Энлиля ни людям, ни богам, невозможно постичь его суть и догадаться о его замыслах. Так проявляется представление людей о том, что существует нечто высшее, не доступное человеческому разумению. То, что ты не в силах понять и от чего ты зависишь, внушает благоговение и страх, а также желание умилостивить это нечто.

Образ подобного существа остается тайной. Поэтому ограниченному воображению приходится прибегать к привычным обликам: людей, животных, растений, а также фантастическим сочетаниям их отдельных фрагментов. Кроме того, используются также образы величественных природных объектов и земных стихий.

Каким образом проявляет могущественный бог свою силу, как реализует свои замыслы? Словом!

Божественное Слово, как следует из текста, отличается от слова человеческого. Это – особенная сущность, проявление воли высших сил. Божественное Слово воплощается в залог порядка в мироздании, а также движения облаков, выпадения дождя, произрастания плодов… На современном научном языке это – упорядоченная энергия, а точнее – информация, присутствующая повсюду как одна из основ бытия.

В некоторых мифах, однако, Энлиль предстает не как божество космическое, а в виде знатного человека, которому ничто человеческое не чуждо. Правда, в последующем действие переносится в миры иные, божественные. Создается впечатление, что в подобных случаях произошло слияние преданий об обожествленных предках и космогонических мифов.

В сказании об Энлиле и Нинлиль будущий великий бог живет – отроком – в городе Ниппуре (сначала возносится хвала именно прекрасному и благообильному городу). Здесь же живет и юная Нинлиль. (Сходство имен свидетельствует, пожалуй, о том, что в более древнем космогоническом мифе это были парные божества, возникшие изначально от брака Ан и Ки; но теперь уже главенствует в обществе не семья, а община, и потому в начале сказания не семейные узы, а город Ниппур называется «связью земли и неба».)

Мать Нинлиль дает совет дочери не купаться в реке, чтобы не лишиться невинности:

Судя по всему, в городе хорошо знали нрав похотливого Энлиля, который в данном отрывке восхваляется как повелитель и даже «Отец», словно уже забыта прежняя характеристика его: «Энлиль юный – отрок града». В мифах, однако, на подобные хронологические или логические неувязки обычно не обращается внимания; этим мифы напоминают сновидения.

Случилось то, чего так опасалась умудренная опытом мать Нинлиль. Правда, при первой встрече юная дева отвергает предложение Энлиля сблизиться, ссылаясь на свою невинность. Разочарованный Энлиль обращается за помощью к своему советчику Нуску (между прочим, в приведенном выше гимне утверждалось, что всемогущий бог – сам себе господин и советчик). Солнечный бог Нуску советует использовать с целью похищения девушки ладью. По-видимому, прогулка по реке на ладье привлекала юных горожанок.

Заманив Нинлиль в ладью, Энлиль овладевает ею. Но тем самым он нарушает строгий запрет на подобные блудодеяния. (Нетрудно догадаться, что сказание призвано было устрашить и остеречь мужчин, хитростью или силой лишающих девиц невинности: даже могучему богу это не прощается!) Тем более что Нинлиль – дочь знатных родителей: мать ее Нунбаршегуну – жена бога Хайя (или, по другой версии, Урумаша). Боги приговаривают сексуального преступника к изгнанию из города-государства, что приравнивается к переходу в подземный мир. И хотя мифологическое время и пространство не соответствуют реальным, в этом случае усматривается уподобление изгнания из общины переходу в мир мрака и ужаса (действительно, любой общинник был своего рода клеточкой сверхорганизма).

И тут неожиданно за Энлиля вступается Нинлиль, полюбившая его, а еще и беременная его ребенком. Она следует за ним в подземный мир, обрекая на безрадостное существование и свое неродившееся еще дитя. Но Энлиль находит выход: он решил произвести на свет других детей, которые могли бы заменить его первенца. Он приказывает Нинлиль исполнять в подземном мире желания каждого, кто встретится на пути. И отправляется в изгнание первым.

В подземном мире предстал перед ней привратник и потребовал отдаться ему. Несмотря на то что в ее чреве рос сын Наннара, она вынуждена была исполнить просьбу привратника и зачала от него бога Месламтеа. Но тут выяснилось, что привратником обернулся Энлиль, а значит, она не совершила греха. То же повторилось и с хозяином реки, и с лодочником, перевозившим умерших. Таким образом три младших сына Энлиля могли теперь остаться в подземном мире, в обмен на свободу отца, матери и старшего сына Наннара (или Нанна, Суэн – имена бога Луны).

Из подземного мира поднялся Наннар к оловянному своду небес к деду своему Ану, но только не на седьмое, а на шестое небо. Он отправился в путь по небесным лугам, за ним последовали созвездия, подобно пасущимся быкам. Его сыном стал бог Солнца – Уту. С той поры первую половину суток мир находится под покровительством лунного бога Наннара, а вторую половину – его сиятельного сына Уту. (Кстати сказать, с той шумерской поры вошло в правило начинать сутки с полуночи, а не с восхода Солнца.)

Таким образом искупив свою вину (точнее сказать, откупившись, – что было, как видим, в шумерских традициях), Энлиль смог вернуться в свой родной город. Семь величайших богов, вершители судеб Вселенной, осудившие его, снова признали его своим владыкой. Он воздвиг в Ниппуре дворец из лазурита, откуда стал управлять подвластными ему землями. Главным помощником и советником Энлиля стал его мудрый брат Энки.

За всем этим переплетением земных и космических, реалистичных и фантастических событий усматривается еще одна ипостась Энлиля – как бога умирающей и воскрешающей природы. Он, как зерно, уходит в землю, чтобы после чудесных превращений выйти вновь на свет зеленым ростком. Об этом свидетельствует и финал гимна Энлилю:

В другом сказании – о женитьбе Энлиля – история соблазнения Нинлиль, которая поначалу носит девичье имя Суд, выглядит более благопристойно. Он видит, проходя в городе Эреше (где и была создана эта легенда), прекрасную Суд, стоящую в воротах. Полагая, что это гетера, он заговаривает с ней, обещая щедро наградить или даже сделать своей наложницей. В ответ она произносит что-то вроде «Да за кого вы меня принимаете?!» и предлагает сделать предложение по всем правилам. Энлиль так и поступает, согласно обычаю, посылая сватов и богатейшие дары в дом невесты. За свадьбой следует брачная ночь, и Суд приобщается к славным богам; ей определено покровительствовать роженицам, а также плодородию полей.

«В этих рассказах, – комментирует текст В. К. Афанасьева, – сталкиваются и противопоставляются друг другу не только и не столько стадиальные бытийные формы развития общества, сколько эзотерический и экзотерический мифологические пласты». Но складывается впечатление, что мифологи вообще склонны углубляться в подтексты древних преданий, подчас не придавая должного значения самому тексту и его более или менее очевидному смыслу.

Спору нет, нередко в мифах скрыты потаенные, поистине эзотерические глубины. Но кто поручится, что их не домысливают современные исследователи, склонные к избыточным усложнениям и не учитывающие близость людей далекой древности к природе (при настоятельной потребности постичь ее закономерности) и кровную связь с общественной – прежде всего семейной, родовой, общинной – жизнью.

Вот и в истории сватовства Энлиля проще всего предположить установление родственных отношений между правителями двух городов, чем обеспечивается объединение, союз двух общин, хотя присутствует и тема зарождения новой жизни. Кстати сказать, обряд совокупления, в котором участвовали цари или жрецы, у многих земледельческих племен и народов считался залогом будущего урожая.

С именем Энлиля у шумеров было связано представление о силе, воле, могуществе, жизненной энергии, но не о великом разуме. В трудных ситуациях Энлиль нередко обращается за советом к младшему брату Энки. В круге природных стихий Энлиль олицетворял ветер, который с одинаковой легкостью мог принести дождевые тучи, орошающие поля, знойный воздух пустынь и сокрушительный ураган.

В Аккаде Энлиль удостоился эпитета Бел (семитское – «владыка», «господин»). В Ассирии его отождествляли со своим верховным божеством Ашшуром, а в Вавилоне – с Мардуком. Со временем слово «энлиль» стало нарицательным, подразумевающим господство.

Выступая в образе человека, гражданина определенного города, Энлиль в одном случае не имеет абсолютной власти и вынужден подчиниться суровому приговору высшего совета, состоящего из пятидесяти старейшин (в мифе – «старших богов»). Но в другой, по-видимому, более поздней, версии он уже справедливый и единовластный правитель, объединяющий города. В надписи правителя Лагаша Энметены (около 2350 г. до н. э.) сказано:

Выходит, что Энлиль (или именем его – властелин Лагаша) решал спорные земельные вопросы, возникавшие между городами Гирсу (Нгирсу) и Умма, покровителями которых были боги Нингирсу и Шара. А в более поздней надписи правителя Гудеи Энлиль выступает повелителем природной стихии – паводка на реке Тигр:

Вне зависимости от главного содержания данной пространной надписи, в этом отрывке определенно сказано о том, насколько благосостояние жителей городов-государств Двуречья зависело от изменений русла реки Тигр, а значит, и от состояния связанных с этим руслом каналов и паводков.

Судя по всему, многовековое хозяйничание людей в долине Тигра и Евфрата привело к тому, что русла рек, а также проток стали своевольно блуждать по равнине. Это явление было связано с эрозией земель, выносом большого количества ила, глины, песка. Высокие темные паводковые воды искрятся, как можно предположить, от обилия выносимой с песком слюды. Не зная закономерностей блужданий речного русла (а они действительно очень сложны и трудно предсказуемы), не догадываясь, что это явление связано с преобразующей деятельностью людей, автор надписи уповает на милость бога.

В отличие от египтян жители Двуречья не возвеличивали бога Солнца: он был даже не сыном, а внуком Энлиля. Почему так произошло?

Регулярное механическое движение светила по небосводу плохо вяжется с образом живого своевольного божества, волю и замыслы которого невозможно предугадать. А земледелие и скотоводство в этом регионе, орошение полей и водоснабжение городов и поселков, возможности навигации во многом зависят от изменения русел рек и речных проток, от характера наводнений, движения воздушных масс, приносящих то дожди, то засухи или пыльные бури. Разливы рек могли быть катастрофическими, сметающими все на своем пути – настоящими потопами. Но столь же губительной бывала другая крайность – небольшой подъем воды в реках, лишающий почву естественного удобрения (ила) и влаги (из-за понижения уровня грунтовых вод).

Вновь подчеркнем: люди склонны поклоняться тому, что им неизвестно, что превышает возможности их разума и от чего может зависеть их судьба. Вот почему прихотливые перемещения воздушных масс и непредсказуемые речные наводнения в глазах шумеров являлись проявлениями нрава величайшего (или одного из величайших) бога – Энлиля. Тем более что наблюдения за движением Солнца, Луны и некоторых планет позволили шумерам заложить основы астрономических знаний, составить календарь.

…Земные стихии с полным основанием вслед за Федором Тютчевым можно называть демонами глухонемыми. Примерно так относились к ним и наши далекие предки, представители древнейших цивилизаций. Но эти демоны или божества, как полагали люди, обладали волей, разумом и своим языком, который недоступен непосвященным.

Шли века, и постепенно накапливались и осмысливались сведения о жизни земной природы, о стихийных явлениях. Натуралисты постигли в общих чертах «азбуку природы», выяснили целый ряд закономерностей, которым подчиняется земной мир. Но до сих пор многое остается непонятного и непредсказуемого. Тем более что слишком часто мы сами своими действиями вызываем буйство, гнев земных стихий.

Очень характерный штрих: если Энлиль выступает как могучий и непредсказуемый в своих действиях, то замыслы Энки можно постичь:

Следовательно, Энки олицетворяет упорядоченные, предсказуемые природные явления, которые человек не только способен понять – хотя бы частично, – но и использовать по своему разумению.

В письме-молитве шумерского писца это подразумевается:

Здесь упоминается Энгура (или Абзу) – подземный океан пресной воды, чертог бога Энки. Правда, не совсем ясно, как понимали шумеры эти подземные воды: то ли они пронизывали землю, то ли она покоилась на них. Эти животворные воды шумеры четко отделяли от горько-соленых морских вод.

Интересно, что просящий обращается не к верховному «богу богов» Энлилю и не к старейшине Ану, а к рассудительному и доброжелательному Энки. По-видимому, от Энлиля трудно было ожидать сочувствия по складу его характера, а от Ана – из-за его отстраненности от земных дел.

В одном из сказаний утверждается, что благодаря Энки на земле возникли разные языки. Вспоминается библейская легенда о вавилонском столпотворении, когда люди вознамерились достичь небес и Бог вынужден был разъединить их усилия, наделив разными языками, в результате чего возникло полное взаимонепонимание. Однако шумерский вариант имеет свои особенности. Он возвращает слушателя (читателя) к архаичным мифическим временам:

Короче говоря, в райские времена «Вся Вселенная, весь смиренный народ / Восхваляли Энлиля на одном языке».

По какой-то причине (в тексте не названной), произошло нечто такое, что нарушило эту идиллию:

Почему же произошло разделение языков? Почему от почитания единого бога люди перешли к многобожию? Библейский вариант объяснения тут явно не подходит. Вспыльчивый Энлиль не возражал против культа только его одного. Напротив, разноголосицу установил мудрый Энки, опекавший людей, обучавший их и обеспечивающий изобилие.

Самое простое объяснение (не следует избегать простоты: в поисках подтекстов можно не понять смысл текста) представляется таким. Обратим внимание на упоминание Эредуга (Эреду). Этот город находился на правом берегу Евфрата примерно в ста километрах южнее Лагаша, расположенного на левобережье Тигра. Богом-покровителем Лагаша был Энлиль, а Эредуга – Энки. Не исключено даже, что эти имена носили наиболее древние легендарные правители этих городов-общин; ведь обожествление знаменитых предков – явление обычное, и позже мы еще раз убедимся в этом на примере Гильгамеша.

Так или иначе, но значительная разобщенность Лагаша и Эредуга, разделенных прежде всего мощными водными артериями, должна была содействовать формированию двух наречий единого шумерского языка (если таковой существовал). Тем более что составлять эти общины могли разные племена. И когда были установлены тесные экономические (торговые) отношения между этими общинами, последовало и смешение языков, а также возникла необходимость установить иерархию богов-покровителей.

Возможна еще одна версия легенды о смешении языков. Дело в том, что в одном из наиболее содержательных, хотя и не во всем понятном, мифе, посвященном Энки, этот бог совершает путешествие по Персидскому заливу в дальние страны: Маган, Дильмун и Мелухху (предполагается, что это соответственно – Сомали, остров Бахрейн, Индия). Как путешественник и, по-видимому, купец Энки должен был знать разные языки, познакомиться с бытом и нравами разных народов. На его соплеменников, привыкших к своему ограниченному миру, подобные знания могли произвести сильнейшее впечатление. Географические открытия, сведения о других народах и странах приобрели фантастическую форму легенды. Кстати сказать, в Средневековье сведения о дальних странах, наносимые на географические карты, назывались легендой.

Упомянутый нами миф о путешествии Энки заслуживает более подробного изложения. Для этой цели мы воспользуемся пересказом мифа, сделанным американским ученым С. Н. Крамером. После своего морского путешествия Энки посылает в Ниппур ладьи с богатыми дарами для Энлиля. Ануннаки воздают почести Энки, «особенно в его качестве бога, который составляет «Ме» – божественные законы, управляющие Вселенной», – пишет Крамер.

Позже Энки занимается предначертанием судеб и установлением порядка в разных странах и прежде всего в Шумере, обеспечивая колодцы пресной водой, делая реки полноводными, а почвы плодородными. Обеспечивает плодородие он с помощью сексуальных обрядов, испусканием семени в лоно юных жриц. Он «называет по имени», то есть вызывает к жизни, болота и тростниковые заросли, наделяя их рыбой, а также дождь животворный.

Затем он переходит к удовлетворению культурных нужд людей, предоставляя им плуг, ярмо, борону; благословляет пахотные земли, злаки и полезные плоды; заботится о мотыге и форме для производства кирпичей; закладывает фундаменты, воздвигает дома; строит загоны и стойла, заботится о скоте и его наилучших качествах; устанавливает межевые камни и проводит границы общинных владений; обучает женщин прядению и ткачеству, изготовлению одежды. Для надзора за всеми этими делами он назначает конкретных богов.

На примере шумеров видно, что чем больше становилось городов-государств, чем разнообразнее была деятельность людей, тем больше появлялось богов-покровителей, и отдельных городов, и различных занятий, и конкретных природных объектов и явлений.

Особая и поныне не решенная окончательно проблема местоположения страны Дильмун. Шумеры ее называли страной пресветлой и непорочной. Это навело исследователей на мысль, что речь идет о мифической стране предков, аналоге земного рая. Однако в отличие от библейского рая, Дильмун – в особенности в мифе об Энки – наделен реалистическими чертами: богиня-покровительница Дильмуна (по-видимому, центра этого города-государства) сетует, что здесь нет воды в каналах, вода в колодцах горькая, а зерна на полях не всходят. Это никак не вяжется с представлением о райских кущах.

Согласно другой версии, Дильмун – это район Западной Индии. Привлекательность такой идеи в том, что в долине Инда существовала в те далекие времена развитая цивилизация, которая имела торговые и культурные связи с Шумером. Однако эта страна слишком далека от Двуречья, к тому же нет оснований называть ее островным государством.

Наиболее достоверной считается третья версия, отождествляющая Дильмун с островом Бахрейн. Здесь действительно со временем в результате вырубки лесов и осушения болот могли возникнуть те явления, о которых сказано в мифе.

Возможен еще один вариант: в устье Тигра и Евфрата, при их впадении в Персидский залив, существовал остров, который служил «Домом прибрежным, пристанью всей страны», как говорится в мифе. Там же сказано: «Дильмун есть страна, страна пресветлая. В Шумере пресветлом…», «Меж грандов пресветлых… Дильмун есть страна». Вроде бы не было никаких оснований считать очень далекий остров Бахрейн пристанью Шумера, а его столицу причислять к шумерским городам. В противном случае Персидский залив четыре-пять тысячелетий назад был бы прекрасно освоен шумерскими мореходами, служил бы надежной транспортной магистралью, что представляется сомнительным.

Если Дильмун был островом, примыкающим к Двуречью, то он мог или погрузиться ниже уровня моря, или оставаться и ныне островом, но без следов древних сооружений. Ведь этот регион сравнительно быстро опускается. Например, в Уре, где проводились раскопки, культурный слой превысил 20 метров. Ниже по течению погружение могло быть более значительным. Так что археологам здесь следует искать следы Дильмуна на глубине 15–25 метров. Речные наносы могли совершенно скрыть видимые с поверхности следы человеческой деятельности. Возможно, археологам еще посчастливится докопаться до города Дильмун.

В том же мифе об Энки есть эпизод, заставляющий вспомнить библейское предание. Благодаря плодотворной силе Энки, которая проявляется как сексуальная активность, рождаются на свет восемь прекрасных трав, которые Энки тут же съедает. Разгневанная жена его Нинхурсаг, знающая тайны трав и зелий, прокляла мужа и удалилась. Он захворал, и ануннаки горевали, глядя на его мучения и медленное умирание, но не имея возможности ему помочь. Выручила лиса – хитрейшее из животных. Энлиль обещал ее наградить, если удастся вернуть Нинхурсаг. «И вот лиса почистила шкурку, / Хвост, волоски свои распушила, / Румяна на лицо наложила…» (так в тексте), нашла богиню, которая успела уже успокоиться, и привела ее к Энки. Он стал называть пораженные места и органы, а она их исцеляла. Дошла очередь до его больного ребра. И тогда для его выздоровления была рождена «Нинти – владычица жизни-ребра». (Согласно библии Ева появляется из ребра Адама; возможно, это – отголосок эпизода исцеления Энки.)

Наконец, надо упомянуть шумерский миф о сотворении мира. В нем Энки выступает как бог-творец. Следовательно, шумеры придавали особое значение разуму как силе творящей, определяющей появление порядка из хаоса, «дающей имена» богам, предметам, явлениям. Устав от забот творения, Энки удалился на покой:

Однако еще не было на земле людей, а потому ануннаки вынуждены были трудиться. У них произошло социальное разделение: старшие верховодили, а младшие таскали тяжелые корзины, рыли каналы, насыпали дамбы. «Боги страдали тяжко, на жизнь свою роптали». С горькими воплями они обратились к Намму-праматери, умоляя разбудить Энки, дабы он создал нечто, заменяющее богов в их трудах.

Материалом для этого творения избрал он глину. (Как видим, и тут прямые аналогии с библейским преданием о сотворении человека.) На созданных существ, на род человеческий с той поры было возложено бремя труда, от которого освободились боги. На радостях боги устроили пир, зажарив жертвенного козленка… Дальнейшие события мы изложим в статье, посвященной богине Намму.

В отличие от значительно более поздней библейской версии шумерский миф представляет труд не как проклятье, наложенное Богом за ослушание (вспомним, кстати, как был проклят Энки, нарушивший запрет и съевший недозволенные травы, плоды). Напротив, труд – необходимость, занятие божеское, хотя людям суждено трудиться и за себя, и за своих богов. Мысль вполне обоснованная, разумная, предполагающая принесение в жертву богам – и на благо служителям культа – плоды своей работы.

В общем, и в данном случае Энки предстает как демиург, олицетворяющий Творящий Разум.

Хотелось бы особо отметить его роль как бога-хранителя подземных пресных вод. Шумеры первыми осознали, насколько велико значение подземных вод для человека. В этом открытии помогла им природа Двуречья. Людям приходилось регулировать не только поверхностные, но и грунтовые воды. Для земледелия одинаково губительно и слишком высокое, вызывающее засоление, и слишком низкое, вызывающее иссушение почв, стояние уровня подземных вод.

К несчастью своему, обитатели Двуречья, сами того не понимая, разгневали бога Энки, вызвав истощение пресных водоносных горизонтов. Но повинны в этом были прежде всего племена, обитавшие по окраинам долины, вырубавшие и выжигавшие лесные массивы, осушавшие болота. В результате со временем стал уменьшаться подземный сток и соответственно возрастать поверхностный. Уменьшение питания водоносных горизонтов привело к падению их уровня, иссушению почв, образованию пустынь. А усиление поверхностного стока вызвало другую беду – мощнейшие наводнения…

Впрочем, о наводнениях в Двуречье мы поговорим в связи с обожествленным героем Гильгамешем.

Не исключено, что весь сюжет о сотворении Умуля-младенца не без юмора повествует о том, как возник извечно существующий способ размножения людей. Здесь же присутствует и элемент загадки, сюжетной интриги: что за существо вышло из рук Энки? Нинмах, не сумевшая разгадать дальновидный замысел бога, пришла от этого в неистовство.

В отличие от последующей вавилонской трансформации мифа о творении одной пары людей, шумерский вариант выглядит более реалистичным (если вообще допустимо говорить о реалистичности подобных сказаний). Здесь усматривается попытка объяснить, каким образом боги, не придерживаясь «божественных форм», создавали людей с теми или иными врожденными недостатками.

Образы пьяных богов, сотворяющих нечто несуразное, не только отражают человеческие слабости, но и позволяют бренному человеку утешаться тем, что и боги причастны к этому пороку, а потому мироздание вовсе не идеально, не подчиняется одному только великому Разуму и порой демонстрирует несуразности, нелепости.

Но вот еще один подтекст. В этом мифе высказана своего рода гипотеза о зависимости врожденных уродств от употребления хмельных напитков (а также, по-видимому, наркотических, которые употреблялись во время храмовых ритуалов).

Такое предположение может показаться чересчур современным, актуальным для нашего, а не того далекого времени. Однако факт остается фактом: шумеры явно показали связь врожденных уродств с пьянством тех, кто «создает» детей (вряд ли случайно в этом процессе участвует женское и мужское божество).

Нет сомнения, что шумерский миф о сотворении рода человеческого мудр. Но самое удивительное, что со временем, через несколько столетий, стало забываться наиболее интересное и содержательное, о чем повествовал миф, а в памяти людей сохранялись только наиболее фантастичные фрагменты, порой граничащие с бессмыслицею.

В Уруке, где Инанна была богиней-покровительницей, ее считали дочерью Ана; в Уре – дочерью бога Луны Нанны и сестрой солнечного бога Уту. Тем не менее в мифах и легендах она предстает почти исключительно земной богиней, а то и властительницей города Урука. Показательно, что у Инанны, подобно типичной женщине, сочетаются противоречивые черты: она богиня плодородия, любви и войны. Более того, судя по одному из популярных шумерских мифов, она порой способна обхитрить самого мудрейшего из богов – Энки.

Она собралась направиться в город Эредуг, к богу Энки (покровителю города), «дабы жречеству верховному благо сотворить», как она поясняет. Она еще только двинулась в путь —

Казалось бы, с таким богом, поистине Всемирным Разумом, хранителем Сутей и Судеб, знающим все наперед, – с ним невозможно, бессмысленно вступать в интеллектуальное соревнование. Боги-мужчины на это не решались, а Нинмах осрамилась, пытаясь обхитрить Энки. И все-таки это не остановило Инанну.

Энки устроил торжественную встречу богине, а затем – пир:

Тут-то и проявилась предусмотрительность Инанны. Она сумела очаровать подвыпившего и раздобревшего Энки. Он расщедрился до того, что передал ей священные «Ме» (Сути и Судьбы). Энки перечисляет их:

Трудно сказать, какая суть у всех этих Сутей. Ведь среди них есть и такие, которых вряд ли стоит добиваться. Если «рук трудом утомление» можно понимать и как трудолюбие, то зачем приобретать вместе с праведностью – неправедность, лживость, мятежность земель (неподчинение властям?), бегство поспешное, ссоры зачинание? Или речь идет о том, чтобы не только владеть, но и управлять теми или иными явлениями?

Важно прежде всего учесть сам факт переноса священных «Ме» из одного города в другой. Это можно понять как переход верховной власти, различных достоинств, роли экономического и культурного центра из города Эредуг в Урук. Правда, окончание мифа полностью не сохранилось, а потому непонятно, сумел ли протрезвевший Энки вернуть себе то, что было предназначено решением богов.

Вполне возможно, что был достигнут какой-то компромисс между Инанной и Энки. Однако в любом случае очень знаменательно, что именно богиня, без помощи, например, верховных богов Ана и Энлиля, сумела одержать верх над воплощением проницательности и мудрости. В житейском плане мораль ясна: женщина способна воспользоваться мужскими слабостями для достижения своих целей. Но ради такого поучения неразумных слушателей (ибо разумные и без того это знают) вряд ли стоило переносить действие на верхнюю ступень иерархии богов: достаточно было бы рассказать анекдот из жизни людей или низших божеств.

Учтем и то, что в мифе, как часто бывает, действие разворачивается и на небесах, и на земле. Инанна отплывает сначала на ладье небесной, о чем и доложил двуликий Исимуду, советчик Энки, своему господину.

Автор поэмы так настойчиво повторяет, что Энки наконец-то протрезвел, как будто стремится отвратить своих слушателей, а прежде всего государственных владык от пьянства (выходит, порок этот был достаточно распространен). Хватился Энки своих атрибутов власти: первосвященства, венца, царского престола, скипетра – а их нет! Отдал он своей дочери даже:

В общем, перечень длинный и достаточно интересный. Среди прочего упомянуты: Бури-потопы, Соитие, Целование, Беготня суетливая, Злоязычие, Голосов благозвучие. Энки, лишившись всех этих «Ме», пришел в ужас и негодование, выместив их на лягушке. Послал он вслед богине своего советчика и злых демонов, чудовищ Бездны, но все оказалось напрасно: Инанна ссылалась на то, что получила подарок, скрепленный честным нерушимым словом Энки.

«Жилых мест ладья небес достигла», – повествует предание. Доставила Инанна все «Ме» (Сути-Судьбы) в Урук при всеобщем ликовании горожан. Вновь следует перечисление этих невольных подарков Энки, теперь уже от имени жителей Урука. Странно звучат восторженные восклицания по поводу привезенных Опускания в мир подземный, Бурь-потопов, Злоязычия, Беготни суетливой, Неправедности. Тут-то чему радоваться? Непонятно.

Можно предположить, что речь идет не о самих явлениях, которые и без того присутствуют в каждом обществе, присущи природе и человеку, а о понимании их сути, умении управлять ими или предсказывать их. В таком случае Инанна овладела всеми премудростями Энки. Не таков ли подтекст этой истории? Мудрая женщина не только выведала у всезнающего бога секреты различных ремесел, занятий, эмоций, религиозных обрядов, природных явлений, но сумела сохранить их, способствуя процветанию своего родного города.

Как бы не завершался текст в шумерском оригинале, мы и без того знаем, что информацией (а в данном случае «Ме», Сути-Судьбы, по-видимому, сопоставимы с ней) можно поделиться, не потеряв ее. Она передается и осваивается другими людьми. Ее хранитель теряет только право и возможность единоличного пользования. В приведенном мифе со всей очевидностью признается равноправие женщины – в интеллектуальном плане – с мужчиной, и даже некоторое ее преимущество по части хитроумия, способности использовать мужские слабости в своих целях.

Но Инанне этого достижения показалось мало. Она решилась на отчаянное деяние – сойти в царство мертвых и затем вернуться на землю. А прологом к этой истории можно считать сказания о сватовстве к ней Думузи, их любви и женитьбы.

Бог Солнца Уту советует своей сестре Инанне выйти замуж за пастуха, но ей приглянулся землепашец Энкимду. Изложение переходит в излюбленный и виртуозно освоенный шумерами жанр диалога, на этот раз – между землепашцем и пастухом Думузи. Один восхваляет преимущества земледелия, а другой – скотоводства. Этот древний спор-соперничество, как гласит библейское предание, завершился тем, что земледелец Каин убил брата своего пастуха Авеля.

В шумерской версии подобного конфликта есть драматичное место: Думузи пасет своих овец на поле, где травы густы благодаря каналам и канавам, проделанным Энкимду. К нему подходит земледелец и указывает на это обстоятельство, но тут же добавляет: «О чем нам с тобою спорить?» Они становятся друзьями, Инанна выбирает Думузи, а Энкимду приносит на свадьбу щедрые дары.

Надо добавить, что действие мифа происходит одновременно и в реальной земной обстановке, и в божественных чертогах; оно и конкретное, и в то же время абстрактно-обобщенное. Не исключено, что в древности люди конкретные образы использовали для описания земных явлений, а обобщенные – божественных, характерных вообще для данного вида деятельности, природного явления или человеческого типа (архетипа).

По какой-то причине Инанна решила отправиться к сестре своей Эрешкигаль, владычице подземного папства мертвых. Она предусмотрительно наказала своему советнику Ниншубуру (возможно, это была женщина или гермафродит либо евнух) молиться за ее возвращенье, призывая ей на помощь Энлиля и Энки. И вот предстала Инанна перед вратами «Страны без возврата». На вопрос привратника ответила, что пришла на похороны мужа Эрешкигаль. Возмутилась владычица подземного мира: никому из живых не позволялось выходить отсюда обратно на землю. Было у нее семь тайных сил, с помощью которых она надеялась преодолеть могущество Эрешкигаль (любопытная деталь: среди ее одеяний и украшений, амулетов, символизирующих эти силы, есть сетка, прикрывающая груди, называемая «Ко мне, мужчина, ко мне»).

Привратник, по непреложным законам подземного мира, открывая один за другим семь засовов, каждый раз снимает с Инанны ее амулеты, и она предстает перед сестрой обнаженная и беззащитная, как любой смертный. (Нет ли в этой процедуре подтекста философского: что бы ты ни накопил в этом мире, какими бы достоинствами и возможностями ни обладал, на тот свет придется уходить безвозвратно и, в сущности, таким, каким был явлен на свет.)

Богиня смерти и семь ее ужасных судей бросили на прибывшую свои смертоносные взгляды:

Через три дня и три ночи верный Ниншубур зарыдал, расцарапал лицо, изранил тело, надел рубище и обратился за помощью к Энлилю, богу богов, но тот не отозвался на его мольбы. Слишком многого возжелала Инанна – Великих Недр, законы которых вековечны. То же ответил и могучий бог Луны Нанна. Только Энки отозвался на слезную просьбу Ниншубура. Он слепил из глины два существа, передал им «пищу жизни» и «воду жизни», научил, как вести себя в подземном царстве. По-видимому, он заколдовал Эрешкигаль, и она стала мучиться как при родах. Посланцы Энки помогли ей, говоря: «От моей утробы – к твоей утробе!», «От моего лика – к твоему лику!» В награду они взяли труп Инанны. Один осыпал ее «травой жизни», другой окропил «водой жизни», и богиня ожила, встала, направилась вон из подземного царства мертвых.

В воротах схватили ее ануннаки-судьи: ведь невозможно живому покинуть «Страну без возврата». Лишь одна есть возможность: оставить кого-то здесь взамен себя. Инанна обещает выполнить это правило. Так она поднялась на землю, но не одна, а в сопровождении толпы беспощадных демонов, которые должны убедиться, что она выполнит свое обещание.

Встретился им Ниншубур, и демоны уже собрались взять его, но Инанна не позволила: ведь советник спас ей жизнь. В другом городе встретился им воинственный бог Шара, но и его Инанна пожалела: ведь он любил ее и горевал о ней… Третьего бога встретили, но и он, как оказалось, оплакивал смерть Инанны и был поэтому оставлен в живых.

Наконец, пришли они во дворец Инанны, а там на царском троне в одежде власти сидит Думузи! Разгневалась богиня и указала на него демонам: «Его хватайте, его!» Воздел Думузи руки и воззвал к солнечному богу Уту с мольбой о спасении. Уту превратил его в ящерицу, и демоны преисподней долго рыскали по земле, пока не отыскали его. Уту превратил Думузи в змею, но ужасные демоны снова нашли его. Уту превратил его в сокола, и Думузи полетел к своей сестре – богине песни и винограда Гештинанне. Она спрятала его в священном загоне. Ворвались к ней демоны преисподней, стали мучить, пытать, требуя выдать брата, но не смогли сломить волю любящей сестры. И все-таки нашли они юношу в священном загоне, свалили на землю, стали кромсать ножами. Сестра бросилась к ним, готовая пойти на муки ради брата.

И тогда решила Инанна так: пусть полгода в заложниках будет Думузи, а вторую половину – сестра его Гештинанна.

В другом варианте этого мифа Думузи, полный мрачных предчувствий, плача, бродит по равнине. Ночью он видит сон, предвещающий беду, как растолковывает ему Гештинанна. Она говорит, что приближаются ужасные демоны Подземного царства. Думузи скрывается, а демоны набрасываются на его сестру, требуя открыть его убежище. Она не выдает брата. Но он сам возвращается и отдается во власть демонам, возможно, желая спасти Гештинанну. Его уносят демоны в царство мертвых. (В одной версии этого варианта мифа, Думузи выдает его друг; мораль: родственные узы надежней дружеских отношений.)

Надо иметь в виду, что тексты мифа складывались из разных фрагментов, порой разрозненных. Судя по тому, что известно несколько поэтических плачей по Думузи, его воспринимали чаще всего как жертву страстной, своевольной и коварной Иннанны. Сюжет о нем, восседающем на троне и не опечаленном смертью жены, возможно, придуман для того, чтобы оправдать богиню, предавшую своего мужа.

Этот миф принято толковать как аллегорию умирания и возрождения природы, ее жизненных сил, олицетворенных в образе Инанны. Один из комментаторов предположил, что возвращение через полгода Думузи «знаменовало возрождение природы после зимней спячки». Словно речь идет о средней полосе России, а не о знойном побережье Персидского залива. Зимы как таковой, со спячкой растений, здесь не бывает. Но временами действительно природа ненадолго замирает (не случайно же Инанна пробыла мертвой только три дня или чуть больше).

Очень характерно, что шумеры сочувствовали Думузи. Это наводит на мысль, что в мифе отражены какие-то бытовые коллизии, быть может, церемониал, связанный с принесением в жертву юноши при погребении через три дня после смерти верховной жрицы. Или действительно муж царицы пожелал во время ее тяжелой болезни править, и затем был убит.

Так или иначе, противоречивый образ Инанны не позволяет считать ее некой условной символической фигурой. В космогоническом плане она соединена с планетой Венерой. В таком случае Думузи может быть связан с какой-то звездой или созвездием, которые бывают видны в Двуречье только полгода, а другую половину проводят в подземном мире.

В аккадской мифологии Инанна превратилась в Иштар, у западных семитов – в Астарту, по-прежнему оставаясь богиней любви и распрей, плодородия и войны. Согласно вавилонской версии, Иштар была любящей сестрой и женой Думузи, который погиб в расцвете сил (в одном из шумерских плачей по Думузи Инанна тоже рыдает по нему: «Мой юный избранник, как тростник, жестокой рукой из города вырван»). И отправилась она в подземный мир, чтобы вызволить оттуда своего супруга. Но Эрешкигаль в гневе наслала на нее болезни. Осталась Иштар в царстве мертвых, а на земле замерла жизнь, звери перестали размножаться, мужчины не подходили к женщинам. Только вмешательство бога Энки помогло урезонить Эрешкигаль. Иштар выздоровела, окропила Думузи водой жизни, и они вернулись на землю, где вновь зацвели растения, а животные и люди обрели любовную страсть.

Этот сюжет переходил из века в век, от народа к народу. В античное время его по-своему пересказали греки в мифе о любви Афродиты к Адонису.

В аккадском эпосе Иштар предлагает герою Гильгамешу разделить с ней супружеское ложе, обещая богато одарить его. Он готов и сам предоставить ей подарки, но категорически отвергает женитьбу, перечисляя ее недостатки:

Он перечисляет ее любовников, и в числе них – садовника Ишшулану. В шумерском сказании усталую Инанну, заснувшую возле сада, обесчестил его хозяин Шуккалитуда. Утром она пришла в себя, стала искать наглеца и в гневе наслала на Шумер бедствия. Однако Гильгамеш, называя садовника именем Ишшулану, утверждает, что он отверг любовные домогательства Иштар (Инанны), за что она превратила его в паука.

Разъяренная отказом Гильгамеша, Иштар упросила бога Ана создать небесного быка и направить его в Урук. Этот бык осушил Евфрат, разрушил землю (прорезал промоину?), но Гильгамеш убил его. Униженная Иштар, созвав «жриц-блудниц и девок», оплакивает гибель быка, а точнее, отрезанный Гильгамешем его «корень». Из этого следует, что Иштар была, пожалуй, верховной жрицей, покровительницей храмовых блудниц, и участвовала в сексуальных ритуалах, призванных обеспечить плодородие растений и животных, любовную страсть и плодовитость племени.

Однако в молодости Гильгамеш отличался буйным нравом и распутным поведением. От его безобразий возмутились горожане и обратились с мольбой за помощью к богам. Богиня Аруру слепила из глины дикого волосатого великана Энкиду, охотника, жившего вместе со зверями и подобного им. Вот с кем надлежало помериться силами Гильгамешу. И тогда молодой царь Урука придумал коварный план. Он подослал к Энкиду храмовую красавицу-блудницу Шамхат. Увидев ее прелести, дикий человек воспылал к ней любовью и шесть дней, семь ночей наслаждался ее ласками. Но когда он вернулся к зверям, они разбежались. Мышцы его ослабели, но зато стал он умней. Вернувшись к блуднице, он сел у ее ног и, глядя ей в лицо, стал слушать рассказ о великолепном городе Уруке и его царе…

В этом эпизоде заключена глубокая и нетривиальная мысль: дикое существо обрело человеческие черты благодаря любви и пробуждению чувства прекрасного. Утратив часть своей физической силы, дикарь взамен обзавелся умом, и в этом ему помогла женщина. Вот смысл сюжета об Энкиду и Шамхат, которая полюбила его, сказав: «Ты красив, Энкиду, ты богу подобен».

В дальнейшем Гильгамеш и Энкиду становятся близкими друзьями, вместе совершая подвиги. Они убили великана Хуваву – духа-хранителя кедровой рощи. По нашим понятиям, поступок был преступный, браконьерский, связанный с уничтожением заповедного кедровника.

Гильгамеш – представитель городской цивилизации. Ему чужды проявления «дикой» первозданной природы, будь то растения, животные или человек. Если он и совершает дальнее путешествие – к горам Ливана, то для того, чтобы добыть кедр. После того как Гильгамеш отверг предложение Иштар взять ее в жены, она направила на Урук божественного быка, подобного смерчу. Гильгамеш убил его. Иштар уговорила Ану (Ана) приговорить героя к смерти. За Гильгамеша заступился Эллиль (Энлиль) и предложил вместо него покарать Энкиду. Так и произошло: тяжело заболел Энкиду, и отошла душа его в царство мертвых. В неутешном горе отправился Гильгамеш в странствия, надеясь найти бессмертие. Он бродит по свету, попадает в подземное царство, где находится сад самоцветов (превосходный художественный образ и мудрая мысль).

Гильгамешу удается встретиться с единственным человеком, который обрел бессмертие (возможно, благодаря своей праведной жизни) и пережил всемирный потоп. Этот человек – Утнапиштим – поведал Гильгамешу события тех далеких дней.

На совете богов было решено истребить род человеческий, всемирным потопом очистить землю. Однако Эллиль пожалел Утнапиштима и через «заговорившие» стенки хижины передал ему:

Как видим, завет обрести бессмертие был прост: «Богатства презри, спасай свою душу!» И не мольбами к богам спасать, а трудом и разумом. В отличие от легендарного библейского Ноя, Утнапиштим соорудил ковчег вполне реалистичных размеров и поместил туда свой род, зверей и скот, мастеров. Утром хлынул ливень, ночью шел дождь. Утнапиштим вошел на корабль и засмолил его двери.

Библейский вариант сказания о потопе, сформировавшийся на тысячелетие позже, выглядит несравненно фантастичней вавилонского и безусловно заимствован. На этом примере можно еще раз убедиться, что со временем некоторые предания старины обретают черты волшебной сказки, утрачивая свои связи с действительностью. Кстати, спасшийся от потопа Утнапиштим пристает, в отличие от Ноя, не к высокой горе Арарат, а к холму Ницир, высота которого 330 м над уровнем моря…

Однако вавилонская версия всемирного потопа оказалась не самой древней. Археологи обнаружили глиняные таблички, датируемые приблизительно началом III тысячелетия до н. э., времен I шумерской династии. На них был записан рассказ о царе Зиусудре, верховном жреце бога Энки, предупредившего Зиусудру о грядущем потопе. Затем «все бури с небывалой силой разбушевались одновременно», и потоп продолжался семь дней.

Идея всемирного потопа оказалась чрезвычайно привлекательной не только для служителей культа (да устрашатся люди гнева богов!), но и для философов и натуралистов. Конечно, находясь в здравом уме, невозможно поверить, что с небес хлынуло столько воды, затопившей всю сушу до самых высоких гор. В Библии высочайшей вершиной назван Арарат, и это показывает масштабы географических познаний творцов данного варианта легенды. Натурфилософы попытались обосновать компромиссный вариант: мол, потопы были неоднократно и распространялись на более или менее ограниченных территориях.

Легенду о всемирном потопе можно считать «преднаучной гипотезой», призванной объяснить образование обширных равнин и находки в горах окаменелых раковин морских беспозвоночных. А что касается конкретного великого потопа в Двуречье, то и эта проблема давно интересует ученых. В конце XIX века замечательный австрийский геолог Э. Зюсс предположил, что мощный тропический циклон около пяти тысячелетий назад вызвал наводнение, затопившее практически все Двуречье. Через полвека во время раскопок города Ура английский археолог Л. Вулли обнаружил мощный слой речных наносов, перекрывающий следы древнейшей культуры этого региона, и предположил, что это и есть отложения шумерского потопа. Однако позже выяснилось, что подобные следы катастрофических наводнений встречаются и в других местах региона, но в слоях более молодого возраста.

Так или иначе, а необычайно сильный потоп действительно был, и какой-то предусмотрительный шумер вполне мог подготовиться к нему, построив ковчег. В Библии потоп – наказание грешным людям. И самое удивительное, что в таком мнении есть немалая доля правды.

Крупные, но не столь уж грандиозные наводнения постоянно происходят в Двуречье, и это – нормальное природное явление. Но с той поры, когда люди нанесли заметный урон природе в водосборе, по окраинам этой великой долины, истребили леса, распахали значительные территории, поверхностный сток резко усилился, и наводнения стали особенно сильными. Мудрый Зиусудра обратил на это внимание и стал готовиться к потопу. После того как прошли сильные дожди в верховьях Тигра и Евфрата, сильный и постоянный южный ветер вызвал нагонные волны со стороны Персидского залива и дополнительные осадки. Речное наводнение было усугублено морским, а потому корабль Утнапиштима-Зиусудры прибило к холму, который находится выше по течению Евфрата, чем город Шуриппак, откуда началось плавание. Практически вся равнина оказалась затопленной, и для уцелевших ее жителей это было равносильно всемирному потопу.

С именем Гильгамеша связана история нисхождения Энкиду в подземный мир (еще одна версия смерти Энкиду). Здесь обращают на себя внимание две темы.

Начинается история с того, что у Гильгамеша появляется чудесный барабан с волшебными палочками. (При этом упоминается Лилит-дева, привлекательная демоница, обольщающая мужчин – еще одно проявление женского начала.) Как только Гильгамеш начинал выбивать барабанную дробь, ему беспрекословно подчинялись юноши и девушки. Невольно вспоминается сказка о крысолове и волшебной дудочке. В шумерско-вавилонской легенде людей завораживает не мелодия, а барабанный ритм. Такой эффект правдоподобен. В далекой древности главным образом именно ритм оказывал сильнейшее эмоциональное воздействие на людей, вызывая массовые психозы. (В современной поп-культуре усматривается возврат к архаичной музыке, где господствуют ритмы, а не мелодии.)

Магическая власть Гильгамеша над молодежью встревожила и возмутила жителей. От их проклятий барабан с волшебными палочками провалился в подземный мир, к самым его вратам. Не сумел достать Гильгамеш барабан с палочками и зарыдал от горя. Верный друг Энкиду вызвался достать их. Он спускается в подземный мир, но при этом не соблюдает правила пребывания там и обнаруживает свое присутствие. Его схватывают подземные демоны. Гильгамеш обращается к богам с просьбой освободить Энкиду. Солнце-Уту открыл отверстие в этот мир, и оттуда вылетела душа Энкиду. «Какие законы подземного мира?» – спросил Гильгамеш. «Если скажу о них, ты зарыдаешь», – ответил Энкиду. «Пускай!»

Царство смерти оказывается беспощадным к человеку: тело его поедают черви, оно превращается в прах. Души человеческие посмертно обретают разную судьбу. Лучше всего тем, у кого осталось на земле много детей (сыновей), которые их поминают, а также храбрецам, павшим в бою. Бедствуют и горюют те, кого никто не поминает добром, не приносит во имя них жертвы богам.

Такова древнейшая версия о посмертном воздаянии душам человеческим за их дела земные. Но более интересны с философской и обыденной точек зрения поучение Утнапиштима, утешающего Гильгамеша, озабоченного поисками секрета бессмертия. Замечательна мысль, высказанная Утнапиштимом: «Плоть богов и людей в твоем теле таится». Иначе говоря, в человеке присутствует не только земное, но и небесное, искра божия. А дальше мудрец напоминает о бренности бытия:

Судьба человека определяется богами; только они решают, когда прервется нить жизни: «Смерти дня они ведать не дали».

Утнапиштим, сжалившись над Гильгамешем, по просьбе своей жены, сообщает ему тайну: как достать со дна океана цветок вечной молодости. Герой ныряет в океанскую пучину и срывает колючий цветок. Но, возвращаясь домой, он во время купания теряет заветный цветок (его уносит змея, которая с той поры, меняя кожу, возвращает себе молодость). Погоревав, Гильгамеш добирается до родного Урука. И тут, видя высокие стены, которые сам возвел, Гильгамеш успокаивается и радуется…

Как тут не вспомнить финал «Фауста» Гёте!

В наши дни есть смысл вернуться к удивительной догадке древних: для создания живых организмов необходимо, как минимум, соединение коллоидных частиц с жидкой средой при участии какого-то организующего начала при постоянном притоке энергии. Так может происходить, например, при выносе тончайших глинистых частиц (опять все та же «первоматерия» – глина!) пресными подземными или поверхностными водами в океан (моря). И если жизнь действительно некогда возникла на Земле, то этот процесс мог скорее проходить по мифологическому «сценарию» аккадской поэмы, чем по научным гипотезам, популярным в XX веке.

Итак, в слиянии двух первичных океанов стали появляться более определенно сформировавшиеся божества-стихии: Лахму и Лахаму. От них появились бог Аншар и богиня Кишар, а от них – Ану (Ан), Энлиль и Эйя (Эа, Хайа, Энки). Все эти боги были молоды, шумны, деятельны. Они старались навести в мире порядок и сильно досаждали престарелым первобожествам. Апсу решил убить своих неугомонных отпрысков с помощью верного Мумму. Мудрый Эйя разгадал этот замысел. Он заколдовал Мумму, взяв себе его силу разума, ауру, «лучи сияния». С помощью магических заклинаний он усыпил, а затем убил Апсу. Части тела Апсу Эйя использовал для того, чтобы возвести на них свое жилище. Здесь-то и родился «ребенок-солнце», будущий великий Мардук.

На стражу своих владений Эйя призвал огнедышащего бога Аншара, имевшего четыре глаза и четыре уха. (Правда, в мифах Двуречья судьба Аншара не так проста. По мере усиления влияния в регионе Ассирии, возвышался и его главный бог Ашшур (Аншар), который и стал главным героем – вместо Мардука – ассирийской версии поэмы.)

Итак, вавилонский миф превозносит Мардука, и поэтому великие первые боги становятся или его предками, или хранителями. Его мать Дамгальнуна (Дамкина) обретает черты богини Нинхурсаг. В сказочно короткий срок Мардук становится самым смелым и могучим из всех богов.

Тем временем Тиамат, разгневанная убийством мужа, решила отомстить богам (по другой версии, ее возмутил порядок, устанавливаемый в мире и сводящий на нет ее власть). Она создала одиннадцать чудищ: драконов, скорпионо-людей, человеко-псов и человеко-рыб с ядом вместо крови. Во главе их она поставила Кингу – самого свирепого и беспощадного из своих слуг. На грудь ему она возложила скрижали судьбы Вселенной, провозгласив его своим супругом.

Испугались боги, затрепетали, собрались на совет, чтобы обсудить пути к спасенью, но никто из них не рискнул выступить против Кингу с его войском. И тогда выступил младший из них – Мардук. Он сказал, что готов сразиться с врагами, но в случае победы боги должны признать его своим господином.

Слова его вызвали замешательство среди богов. Многих они возмутили, иных озадачили. Как может юный Мардук справиться с чудовищным воинством? Как смеет он требовать власти над старшими богами?!

Семь величайших богов уединились, чтобы обсудить предложение Мардука. Утомившись от споров, они устроили пир. Вино и пиво усладили их сердца, успокоили души. Мардук удивил их, показав свое могущество: по его слову пропадали и появлялись звезды (не много ли было выпито хмельных напитков?). И тогда боги решили вручить Мардуку символы власти, признать его царем. Он не стал медлить: взял булаву и лук с колчаном. С помощью Ану сплел огромную сеть, раздуваемую четырьмя ветрами. Его сопровождали семь бурь, а впереди его сверкали молнии. Кингу и его воинство в ужасе разбежались. Сама Тиамат встала против него. Она разинула свою пасть, но он вогнал туда буйный ветер, от которого у нее перехватило дыхание, пронзил ее тело стрелой, рассек мечом, вырезав сердце. Из верхней половины ее тела он создал небесный свод, закрывающий верхние воды. В нем он устроил ворота с запорами, поставив стражу, которой запрещено было без разрешения Мардука отпирать ворота, давая возможность небесным водам изливаться на землю.

Из другой половины тела Тиамат создал Мардук землю, имеющую вид полукруглой чаши, и прикрыл ею нижние воды. В небесных чертогах поселил он бога Ану, а земные воды отдал во владение отцу своему Эйя; Энлиль стал повелевать воздухом и ветрами. Начертал Мардук на небе созвездия. Ночь он отдал во владение богу Луны Сину, одарив его светлой короной, а день – Шамашу, богу Солнца, лучи которого поражают демонов и устрашают злодеев. Всех богов поделил он на триста небесных и триста земных и подземных, определив каждому то, за что он ответственнен.

Учредив порядок в мироздании, Мардук мог бы спокойно существовать в своем небесном дворце, если бы не ропот богов, которым пришлось нести бремя забот и хлопот. Решил тогда Мардук сотворить существ, которые могли бы позаботиться о богах. Из крови Кингу и глины, взятой у Эйя, вылепил он первых людей. Они были похожи на богов, но не обладали их силой и бессмертием. Людям повелел Мардук служить богам, которые с той поры живут беззаботно.

Правда, в конце II тысячелетия до н. э. стал популярным миф о том, что абсолютное господство Мардука огорчало семерку высших богов, и они подговорили бога войны и эпидемий Эрру (Ирру) отобрать у Мардука часть власти. Решил Эрра уничтожить одно из лучших творений Мардука – людей, которые не поклоняются Эрру. Тогда коварный бог уговорил царя богов отрешиться на некоторое время от земных дел для того, чтобы спуститься в подземный мир и там с помощью бога огня Гирры очистить свои регалии высшей власти, которые потускнели якобы от времени.

Мардук поверил Эрру и покинул землю, оставив свой трон Эрру, который пообещал не чинить никаких злодеяний. Но как только Эрра обрел власть, он тотчас наслал на людей все беды – чуму, распри, войны, разруху. Начались страдания, гибель людей во всей Вавилонии и даже в столице, покровителем которой являлся Мардук. И если бы не возвращение Мардука, не осталось бы на земле людей.

В этой истории сделана попытка отделить зло и насилие от верховного бога, представить его благодетелем людей, не имеющим никакого отношения к тем бедствиям, злодеяниям несправедливостям, которые творятся на земле, а всю ответственность возложить на «нехорошего» бога. Такова одна из первых версий существования в мире добра и зла, носителями которых выступают антиподы – бог и дьявол.

Другая идея истории Мардука и Эрры – историософская: периоды процветания и могущества государства сменяются краткими (сравнительно) периодами бедствий, упадка. Такова реальная закономерность, которую можно наблюдать на примере всех цивилизаций и государств. Хотя, конечно, объяснение этому явлению не столь наивно-простейшее, как сказочно представлено в мифе.

Еще более запутано все, что связано с Адити. Она парадоксальным образом названа и матерью Дакши. Как может он, один из Адитьев, быть для них, а значит, и самому себе дедушкой? То ли это демонстративный отказ от логики и здравого смысла, то ли аллегория, то ли соединение двух разных идей без соответствующего согласования, то ли попытка осовременить древнее предание.

Последняя версия правдоподобна, ибо в более позднем мифе Дакша назван седьмым сыном Брахмы, который родился из большого пальца правой ноги бога-творца (из пальца левой ноги возникла жена Дакши). Чтобы оправдать такую родословную, пришлось сделать Адити дочерью Дакши. Тем более что для мифа вовсе не обязательна логическая стройность и обоснованность.

А может быть, автор гимна хотел показать взаимосвязь и взаимозависимость возникновения из мирового пространства и Адити и Дакши. То есть первичная безграничность и неопределенность обрела некоторые способности, а они, в свою очередь, придали ей определенность… Не исключено, что Адити первоначально отождествлялась с прародительницей, которая дала начало пространству мира и земли, материальным сущностям, в отличие от последующего рождения богов. Затем боги совместными усилиями стали творить порядок из первозданного хаоса:

Эта часть гимна «Ригведы» тоже содержит немало загадок. Семь Адитьев – это Митра, Арьяман, Бхага, Варуна, Дакша, Анша, Индра. Причем в другом гимне сыновей всего шесть (Индра отсутствует), а в более поздних текстах у нее уже 12 сыновей, которые выступают как солнечные боги и соотносятся с двенадцатью месяцами. Правда, восьмого ее ребенка – Мартанду – принято считать олицетворением Солнца, а его рождения и умирания – с заходом и восходом светила.

К каким богам вознеслась Адити – непонятно, ведь они возникли после нее. Такое впечатление, что речь идет о существах идеальных, тогда как Мартанду – реальное небесное тело. Хочется согласиться с мнением В. Н. Топорова: «Правдоподобно предположение о том, что имя Адити заменяет утраченное имя персонажа более древнего мифа». Этим можно объяснить путаную и противоречивую ее генеалогию. Не исключено, что в ней отразился образ прародительницы, культ которой существовал в долине Инда задолго до составления Вед.

Последняя часть требует пояснений и осмысления. По-видимому, автор текста увлекся поэтической аналогией (речь течет, как вода; речь касается всего и охватывает все, как вода). Текучесть речи, словесных образов он сопоставил и с текучестью воды, и с изменчивостью, текучестью Вселенной. В более позднем сочинении («Чхандогья-упанишада) есть эпизод, позволяющий уточнить значение речи. Отдельные составляющие души, праны – зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, речь, мышление – заспорили о том, какая из них лучше, важней. Чтобы разрешить спор, они обратились к Праджапати. Он предложил критерий: та часть лучше, после ухода которой тело приобретает наихудший вид. Первой ушла речь, затем поочередно зрение, слух. Самым необходимым оказалось дыхание (то есть – жизнь), а следующей по важности – мысль.

Впрочем, и в «Шатапатха-брахмане» есть прямое утверждение о том, что мысль следует считать творящим началом и первоосновой бытия: «Ибо мысль как бы не есть ни сущая, ни не-сущая. Она, мысль, будучи созданной, пожелала стать явной, более ясно выраженной, с более четким обликом… Эта мысль создала речь». Затем следует целая цепочка подобных зависимостей (речь создала дыхание, дыхание – зрение и т. д.), завершаясь восхвалением знания, благодаря которому осмысляются все эти связи. Возможно, это следует понимать как сотворение мира благодаря знанию; сотворение – как постижение, а верней – постижение мира как его творение.

Есть еще одна история о споре мысли и речи:

«Мысль сказала: «Я лучше тебя. Ведь не говоришь ты того, что не достигнуто мною. Так как ты подражаешь мне, следуешь мне, я лучше тебя!»

Затем речь сказала: «Я лучше тебя. Ведь то, что знаешь ты, делаю я известным, делаю я понятным».

Обе они пошли к Праджапати за решением. Он, Праджапати, вслед за мыслью сказал: «Поистине мысль лучше тебя. Поистине ты подражаешь мысли, следуешь ей. Поистине худший подражает лучшему, следует ему».

В этой притче Праджапати выступает как высшая мудрость, а слово – как творение мысли, ибо иначе оно превращается в бессмыслицу. Поучение Праджапати обращено, конечно, к слушателю (читателю), оно призывает подражать лучшему и думать, прежде чем говорить. Ведь даже сам Праджапати «вслед за мыслью сказал», то есть сначала подумав.

Но есть ли мысль в таком случае первооснова всего? И как она может быть первоосновой, если появилась у Праджапати, который, следовательно, был прежде ее? На этот вопрос помогает ответить первая часть приведенного ранее текста из «Шатапатха-брахмана» («Этот пуруша Праджапати…»). Там сказано, что все вначале было не-сущим; не то, чтобы вообще ничего не было, но отсутствовали существа, все находилось в состоянии раздробленности, хаоса. Затем возникло дыхание, которое олицетворяет бог Индра, который есть Индха, что означает Воспламеняющий (автор использует игру слов и созвучий, что вообще характерно для мифов). «Поистине он Индха. Его называют Индрой тайно, ибо боги любят неявное». От этого жара возникло семь разных пуруш (в данном контексте, по-видимому, так называются духовные сущности или стихии). «Они сделали из этих семерых пуруш одного-единственного пурушу».

Вот этот «комплексный» пуруша и стал Праджапати. Выходит, последовательность творений выглядит таким образом: из неорганизованного вещества (будем говорить современным языком) возникли сгустки плазмы, излучающей жар, сформировались живые организмы; они имели разнообразные качества (упомянуто – семь), которые воплотились в одно живое существо – первочеловека – пурушу Праджапати. Под ним можно подразумевать и некую вселенскую творческую силу, обладающую, подобно человеку, разумом и другими свойствами.

К сожалению, данную версию приходится считать проблематичной: у автора текста могли быть какие-то свои мысли, скрытые от нас или облеченные в мистический туман. Тем более что в дальнейшем излагается более или менее фантастический сюжет: Праджапати создал воды (сопряженные каким-то образом с его речью); войдя в них и пожелав родиться из вод, он коснулся возникшего здесь, зародыш которого был создан как начало этой вселенной; затем из слезы возник конь (игра словами: «ашру» – слеза и «ашва» – конь), сок на скорлупе стал козой, а скорлупа – землей; Праджапати размял ее и бросил в воды, после чего появилась черепаха; приложив усилия, напрягая волю, создал он пену, а затем «он создал глину, высохший ил, солончаковую почву, песчаную почву, кремень, скалы, руду, золото, травы, деревья. Этим покрыл он эту землю».

Как видим, такой вариант творения выглядит надуманным и не имеющим сколько-нибудь надежного философского, а тем более научного обоснования. Здесь использованы поэтические ассоциации, словесная эквилибристика.

В другом космогоническом мифе рассказывается о первоначальных водах, сплошном море. Но они обладали разумом (размышляли), волей и творческой энергией (предавались тапасу). Так возникло золотое яйцо. Из него со временем возник человек. Это был Праджапати. «Он пробил это золотое яйцо. Не было тогда никакой опоры. И плавало это золотое яйцо, пока длилось время одного года, пока она несла его».

Если отрешиться от фантастических деталей, то тут усматривается древнейшее высказывание, ставшее главным афоризмом эмбриологии: все живое – из яйца.

«Через год он пожелал говорить. Он сказал: «Блух» – и возникла эта земля. Он сказал: «Бхувах» – и возникло это воздушное пространство. Он сказал: «Свар» – и возникло это небо. Поэтому ровно через год ребенок испытывает желание говорить, ибо через год пожелал говорить Праджапати».

Из этого отрывка определенно следует, что творение словом есть одновременно познание. Поведение Праджапати сопоставляется с поведением ребенка: первый человек примерно так, как ребенок, познавал мир, давая названия разным его частям. То, что тут не подразумевается волшебное творение словом из ничего, подчеркивает следующий текст: «Он, Праджапати, впервые заговорив, поистине произносил лишь односложные и двусложные [слова]. Поэтому ребенок, впервые заговорив, произносит лишь односложные и двусложные [слова].

В дальнейшем он из самого себя создает богов, достигнув неба, после долгих странствий: «Они, эти божества, были поистине созданы из Праджапати: Агни, Индра, Сома, Параметшхи, потомок Праджапати. Они родились, имеющими тысячелетнюю жизнь. Подобно тому как взирают на [противоположный] берег реки, они взирали на [противоположный] берег своей жизни».

Если предположить, что Праджапати представляет собой некоего первочеловека, то получается, будто он сотворил богов, а не они – его. Это ли имел в виду автор? Не исключено. Но утверждать что-то иное затруднительно. Хотя в целом ряде гимнов он представлен первобогом. Например, в «Упанишадах»: «Потомки Праджапати делились на богов и асуров. Боги были моложе, асуры – старше. Они состязались из-за этих миров».

В подобных случаях Праджапати становится родоначальником и светлых сил (богов) и темных злобных демонов (асуров). Хотя и в этом случае остается место для двойного толкования, ибо асурами нередко назывались сторонники материалистических и атеистических учений или вообще иноверцы (асуры – означает «небоги»). В одной из «Упанишад» сказано:

«Троякое потомство Праджапати – боги, люди и асуры – жили у своего отца Праджапати, изучая Веды». В таком случае боги выступают как носители добра и могущества, асуры – низменных сил и побуждений, а люди – соединением черт и тех и других. Впрочем, эта притча, пожалуй, начинается как волшебная сказка (жили-были…). Поучительно продолжение. Каждый из этих трех типов существ обращается с просьбой разъяснить главный смысл Вед. Он каждому отвечает одно и то же: «Да». И каждый понимает его по-своему. Боги полагают, что он имеет в виду «дамьята» (сдерживай себя), люди – «датта» (дарите добро), асуры – «даядхвам» (будьте милосердны).

Завершается эпизод моралью, обращенной, конечно, не к богам или асурам, а к слушателям: необходимо каждому соблюдать все три завета: сдерживать себя, дарить добро (делать дары), быть милосердным. В дальнейшем вновь говорится о воде как первооснове всего сущего и о рождении богов:

«Вначале это было водами. Эти воды создали истину, истина – это Брахман. Брахман [создал] Праджапати, Праджапати – богов». Теперь уже Вселенский Разум (Брахман) творит Праджапати (первочеловека?), а он, в свою очередь – богов. Вряд ли из этого следует сделать вывод, будто таким образом в Древней Индии хотели доказать «надуманность» богов, являющихся лишь игрой ума и воображения. Скорее всего, речь идет о постижении божественного начала мироздания.

В одном из мифов, похожем на волшебную сказку, Праджапати – в образе человека – воспылал страстью к собственной дочери Ушас. Спасаясь от него, она обернулась ланью, но он превратился в оленя. Увидев это, грозный бог Рудра пришел в ярость и собрался поразить Праджапати молнией, и тот откупился, передав Рудре власть над зверями.

Эта история напоминает сказания народов примитивной культуры, не изживших шаманизм и поклонение тотемам-животным; она призвана утвердить недопустимость инцеста. В этом случае Праджапати определенно связан с образом первопредка. Но по мере изменения первобытно-общинных отношений, внесения в мифы философских идей и установления иерархии богов, образ Праджапати утрачивал определенность и связи с далеким прошлым.

Так после образа великой матери перед нами возникает – хотя и достаточно призрачно – образ великого охотника-скотовода, божественного предка. Но все это – скорее пережитки, уходящие в прошлое, меняющие свой облик. Ведь боги умирают не так, как люди, а в некоторых своих ипостасях они поистине бессмертны.

Пуруша, надо подчеркнуть, не столько материален, сколько (на три четверти!) духовен. Поэтому, как сказано: «Боги, совершая жертвоприношение, приносили пурушу в жертву. Но ему это не наносило вреда, ибо: «Весна была его жертвенным маслом, лето – жертвенными дровами, осень – [самой] жертвой». Его обратили в самые разнообразные живые существа. Из него, принесенного в жертву, возникли гимны и песни, стихи и заклинания…

Дальше идет фрагмент, оправдывающий сложившуюся кастовую систему изначальным строением мироздания:

Таково установление, данное свыше, таково положение в обществе жрецов, воинов, свободных работников и слуг, рабов – самого низкого сословия. Автор счел эту концепцию настолько важной, что лишь после нее заговорил о строении мироздания и даже о богах. Выходит, социальное значение данного произведения, подобно многим другим гимнам и мифам, для автора имело особенно важное значение.

Об этой закономерности приходится помнить при осмыслении преданий о богах. Мы склонны преувеличивать стремление древних авторов постигать природу и обдумывать общие философские проблемы. Все-таки представители древних цивилизаций вольно или невольно концентрировали свое внимание на своем ближнем окружении, на социальной среде, отношениях между людьми. Некоторые мыслители, конечно, всерьез и основательно размышляли о начале всех начал, строении Вселенной, происхождении людей. Но и в этих случаях любой мудрец оставался представителем, частичкой своего общества и окультуренной (техногенной) среды обитания.

Итак, после описания социальной структуры общества следует в гимне космологическая часть, в которой проявляется не столько знание природы, сколько поэтическое воображение автора:

Если вспомнить гимн «Ригведы» о происхождении богов, где упоминается Адити, то нетрудно заметить, что там дана иная версия творения. В приведенном нами еще раньше космогоническом гимне «Ригведы» тоже изложена совершенно другая версия, не похожая на эти две. Только с большой натяжкой можно отождествить Пурушу с Единым («Без дуновения само собой дышало Единое, И ничего, кроме него, не было… От великого тапаса зародилось Единое…»). В гимне Пуруше нет вовсе упоминания о неведомом. Напротив, подробно описано жертвоприношение первых богов, совершаемое на основе все того же Пуруши или его отпрысков:

Садхьи – низший класс богов. Выходит, и тут – кастовое разделение. Но проглядывает и явный намек на то, что самое важное деяние – совершение жертвоприношения, выполнение священных ритуалов под пение гимнов. Тем самым автор – жрец – лишний раз превозносит свою касту, стоящую в иерархии сразу за низшими богами. Пуруша превращается в символическую фигуру.

Если в «Ригведе» Пуруша представлен как нечто определенное и понятное, то в «Атхарваведе» («Веде заклинаний») дается своеобразный скептический анализ этого гимна и самой идеи вселенского человека, человекомира. Вопросы следуют один за другим:

«Кто создал пятки Пуруши? Кто – мясо? Кто – лодыжки? Кто красивые пальцы? Кто – отверстия? Кто – части тела, [что] посредине? Кто – опору?

Сколько богов? Кто из них сотворил грудь и спину Пуруши? Кто [соединил] грудь и тело? Кто [создал] локти? Кто – плечи? Кто – ребра?..»

После перечисления материальных частей следует переход к духовным качествам, чувствам:

«Приятное и неприятное, сон, страх, утомление, радость и блаженство – откуда это у сильного Пуруши?

Страдания, нужда, гибель, незнание – откуда они у Пуруши? Успех, благо, удача, богатство, знание – откуда?

Кто дал ему облик? Кто – рост, имя, движение?..»

Возникают все новые и новые вопросы. Среди них: Откуда смерть? Откуда бессмертие? Кто предопределил его жизнь? Чем очертил он небо? Кто вложил в него мысль? Ответ на подобные вопросы один: будучи брахманом и став знатоком вед, можно постичь все это.

Однако в дальнейшем оказывается, что и этого еще недостаточно. Начинается серия новых многочисленных вопросов: В каком его члене находится земля? В каком его члене содержится пространство? В каком его члене находится небо? Куда стремится пылающий огонь? Куда – дующий ветер? В чем все живое познает миры? Где сущее и не-сущее?

Ответ вновь дается в неопределенной форме: «Те, кто знает в Пуруше Брахму, знают [и] высшее божество. И тот, кто знает высшее божество, и тот, кто знает Праджапати, знают высшего Брахму…» Создается впечатление, что тут уместно выражение – «А бог его знает!» Во всяком случае вопросы, связанные с бытием Пуруши, порождают сомнение в том, что все они могут иметь определенный ответ. Впору спросить: а откуда известно о Пуруше? Кто его видел? Кто рассказал о нем людям? В конце этого гимна-заклинания дается ссылка на Индру, но и она мало что объясняет.

В космогоническом аспекте Пуруша, представленный как вселенский человек, человекомир, заставляет вспомнить идею, высказанную в античной Греции: человек – микрокосм, малое подобие космоса. В Индии обрела популярность по сути та же идея: космос – мегачеловек, огромнейшее подобие человека. Иначе говоря, во Вселенной изначально присутствуют жизнь и разум, наряду с материей, движением, пространством, временем, энергией, вечностью.

Впрочем, в Индии одновременно высказывались, как мы уже убедились, самые различные представления о происхождении и структуре мира, включая ссылки на Неведомое или неопределенное. Этим мыслители древности существенно отличались от создателей современных научных космогоний, склонных к выработке «единственно верного» учения (не проявляется ли таким образом единообразие, а другими словами, стадность мышления?).

В Упанишадах образ Пуруши приобретает поистине вселенские масштабы и необычайное величие. Если Атман, индивидуальная душа, конкретное сознание, отождествляется с Брахманом, всеобщей душой, Вселенским Разумом, то Пуруша все более напоминает Единство, предстает как Всеединство:

«Этот жародышащий, бессмертный Пуруша, состоящий из тела, – он поистине есть этот тман. Он бессмертен, он – Брахман, он – все это». В другом тексте: «Поистине у этого Пуруши два места пребывания: в этом и в том мире. Имеется третье соединяющее место: во сне».

Правда, и тут древние мыслители избегли единомыслия. В одной из версий мир вначале был одним Атманом, и он стал создавать своими волей и разумом миры, а затем и «охранителей миров», для чего извлек из вод Пурушу и придал ему облик. Не исключено, что в этом случае автор имел в виду индивидуальное разумное начало, познающее мир – через Пурушу – и воссоединяющееся со вселенским разумом Брахмана.

В «Катха-упанишаде» шаг за шагом приводит к этой мысли:

В Мундака-упанишаде сказано:

«Как текущие реки исчезают в море, теряя имя и облик, так знающий [мудрец], отрешенный от имени и облика, приходит к божественному Пуруше, что выше высокого».

Там же, но в другом гимне, высказана идея вечных круговоротов (одна из гениальных идей Вед – на все времена), которые при постоянном движении сохраняют цельность и единство: «Вот истина:

Как равные друг другу искры тысячами возникают из пылающего огня, так, дорогой мой, разные творения возникают из непреходящего и вновь возвращаются в него.

Пуруша божественен и бестелесен, он снаружи и внутри, нерожден, без дыхания и без мысли, чистый и выше, чем высшее непреходящее.

Из него возникают дыхание, мысль и все чувства, пространство, воздух, свет, вода и земля – носитель всего…

От него рождаются многоразличные боги, небожители, люди, скот, птицы, вдыхание и выдыхание, рис и ячмень, тапас, вера истина, воздержанность и закон…

От него [рождаются] все моря и горы, из него текут многоразличные реки; [от него рождаются] и все растения и их сок, коими вместе с первоначалами (первоэлементами. – Р. Б.) поддерживается внутренний атман.

Пуруша есть все это, деяние, тапас, Брахман, он выше смерти. Он, знающий то, что скрыто в тайнике сердца, разрубает узел незнания в этом мире, дорогой мой!»

Как видим, Пуруша соединяет в себе и материальные, и духовные субстанции, реальность и мнимость, знание и незнание. Несмотря на то что в Упанишадах из всех богов первенство отдается обычно Брахману (в христианстве ему соответствует, по-видимому, Дух Святой), что естественно для системы брахманизма и для касты брахманов, образ Пуруши не тускнеет в этом сиянии:

«Я знаю великого Пурушу, цвета солнца, по ту сторону тьмы. Лишь зная его, минуют смерть. Туда нет другого пути.

Нет ничего выше его, нет ничего меньше его, нет ничего больше его. Он один стоит, как дерево, на небе. Весь этот мир заполнен Пурушей…

Этот Пуруша есть поистине великий властитель, зачинатель сущего. Его приобретение незапятнано. Он – владыка, свет, непреходящее.

Внутренний атман есть пуруша величиной с перст, он всегда пребывает в сердце людей. Он создан сердцем, разумом, мыслью. Те, кто знает это, становятся бессмертными…

Пуруша поистине есть весь этот мир, есть прошлое и будущее. Он есть владыка и бессмертного и растущего благодаря пище…

Он – озаренный свойствами всех чувств, лишенный всех чувств. Он господин и владыка всего, он великое убежище для всего…

Без рук и ног, он быстр и цепок, он видит без глаз, слышит без ушей, он знает то, что должно знать, но его никто не знает. Его называют первым Пурушей, великим…»

Таков облик Пуруши, лишенного облика, соединяющего в себе все мыслимые и немыслимые облики, соединяющего ничтожное с величайшим, мгновение с вечностью, изменения с неподвижностью, живое с неживым, людей и богов, смертное с бессмертным.

Существует несколько толкований того, что в Древней Индии подразумевали под этим именем. Каждое из них обладает своей долей истины, ибо Пуруша поистине тысячелик. Но в конце концов мыслители прошлого пришли к идее, созвучной той, которая стала одной из центральных в русской философии второй половины XIX – начала XX века – о Всеединстве. Действительно, рассуждения и споры о первенстве духа или материи снимаются, если признать основой бытия Всеединство.

Индра – бог битв и побед – земных и небесных (хотя порой он терпит поражения, но временные). В космическом плане решающим его сражением является схватка с Вритрой («Преградой») – демоном, олицетворяющим косное и хаотичное начало, препятствующим жизни, движению рек. Для того чтобы бороться с ним и его побеждать, явлен на свет Индра.

Прежде чем выйти на бой с Вритрой, Индра поставил перед богами условие: признать его царем. Они согласились. Бог-ремесленник Тваштар выковал для него «громовое копье» (или секиру) Ваджару. Индра осушил три огромных кубка сомы, от чего у него добавилось роста и силы. Пожалуй, прибавилось у него решимости и храбрости: ведь сома – хмельной напиток. Вполне возможно, что его употребляли арии, идя в бой.

Вритра – могучий гигантский змей – горный демон, скрывающийся в ущельях, подобно клубам тумана, имеющий крепости, вооруженный молниями, способный вызвать бурю, град, задерживать течение вод, останавливать рост растений. Несмотря ни на что, Индра одолел врага, обрушив на него ваджру и переломив хребет и распоров брюхо. От удара раскололись скалы. (Нет ли тут сходства с сильным землетрясением. Тем более что битва, как сказано, сопровождалась дрожанием земли.)

Как видим, Индра совмещал в себе бога стихий и воителя, вполне напоминавшего земного царя, князя, подвиги которого в памяти предков стали легендарными, фантастическими. По мнению некоторых исследователей, Индра был сначала верховным обожествленным предком одного из арийских племен – тритсу, а затем вошел в число верховных божеств объединенных племен. В подтверждение этого С. А. Токарев привел несколько текстов из гимнов «Ригведы». «В один день все их твердыни Индра разрушил силой – семь крепостей. Он наделил Тритсу имуществом предводителя ану (враждебных племен. – С. Т.)». «Эти Тритсу, подкрепленные Индрой, устремились вниз, как выпушенные потоки…» «Ямуна и Тритсу поддержали Индру».

По-видимому, племена под предводительством Индры (или почитавшие его как бога) разгромили укрепленные поселения воинственных горных племен. Память об этом событии, расцвеченная народной фантазией, осталась в веках.

В мифе об Индре и Вритре, как писал индолог У. Борман Браун, «из распоротого брюха Вритры вышли космические Воды божественной матери, давно жаждавшие освободиться от заточения. Теперь они вырвались на волю, как стадо мычаших коров, и устремились через простертое тело бывшего своего господина и притеснителя Вритры к Индре, чтобы провозгласить его новым своим владыкой. И что удивительно: Воды были беременны и плодом в их утробе было Солнце.

Теперь под рукой было все необходимое для сотворения вселенной: земля, небо и воздушное пространство – три сферы, на которые делился мир человека ведической эпохи, влага Вод, свет и жар Солнца». Да, перед нами еще одна космогоническая фантазия. Интересно отметить, что эпизод с бурными водами, хлынувшими из поверженного тела демона (при разрушении скал), наводит на мысль о катастрофических водно-селевых потоках, которые происходят в горах и предгорьях после сильных ливней или мощных землетрясений.

Небольшое отступление. Существует целое направление толкователей мифов, которые исходят из фрейдистских представлений (он и сам, как известно, издал соответствующую работу – «Тотем и табу»). Такая позиция, сводящая все на свете главным образом к сексуальным символам и подтекстам, привлекательна тем, что не требует обширных и разнообразных знаний, напряжения ума. Все упрощается до предела: меч или копье (или та же ваджара) превращаются в фаллический символ (да и змея, при желании, тоже), удар, рассекающий скальд – в намек на совокупление, и так далее. Возможны достаточно изощрённые догадки и выдумки.

Конечно, в ряде случаев подобный подход оправдан. Но чаще всего – в виде исключения, а не правила. Дело в том, что в древности к сексуальным проблемам относились не так, как во времена З. Фрейда или в наши дни. Невротиков и сексуальных маньяков, а также импотентов тогда было значительно меньше, а отношения между полами вовсе не считались приоритетными, преобладающими над остальными жизненными проблемами. Выражали свои чувства и желания люди достаточно просто и ясно, без замысловатых подтекстов и ущемленных подсознательных потребностей. Фрейдизм был основан на наблюдениях за горожанами, мещанами, буржуа, имеющими психические отклонения, страдающими неврозами и навязчивыми идеями. Подобных субъектов в древности было ничтожно мало (если они вообще были), и никакого значения в жизни общества они не имели. А в мифах о пустяках речь не идет. Они выражают коллективные переживания отдельных племен и народов и, добавим, массовое сознание и коллективное подсознание, но не эмоции отдельных сексуально озабоченных индивидуумов.

Серьезные мифологи склонны выделять в приведенном выше мифе об Индре и Вритре две темы: историческую и космогоническую (мы еще можем добавить натуралистическую, связанную с описанием землетрясений и селей). Победа динамичного, активного, жизнеутверждающего начала над косным, инертным, пассивным – это и есть победа Индры над Вритрой. Только после этого в мире устанавливается порядок, и Солнце встает над водами и землей.

Однако со временем Индра начинает изображаться почти исключительно в образе мужественного мужчины, обладающего замечательными достоинствами, но и не лишенного недостатков. Его родственные связи с другими богами весьма путаны и противоречивы. В «Махабхарате» он представлен царем – великолепным и могущественным, но далеко не всесильным, который подчас может уступать в мудрости некоторым людям. На этот раз в поединке с Вритрой он терпит поражение: гигантский змей проглатывает его, и только помощь Вишну спасает Индру.

Многочисленные воинские и любовные похождения Индры, порой напоминающие сюжеты волшебных сказок, помогают понять представления о мире и человеке, смысле и содержании жизни, которые вырабатывались в касте кшатриев – воинов и правителей. Ведь именно они считали Индру своим главным богом-покровителем. То, что божественный напиток сома упоминается чаще всего в связи с именем Индры, тоже проще всего объясняется тем, что воины перед битвой «для храбрости» употребляли сому. Напрашивается предположение: культ Индры становился в обществе особенно популярным в периоды войн (особенно – победоносных) и вообще возвышения каты кшатриев.

Считалось, что при разделе мира Индре был определен Восток – благодатный край, охраняемый священным белым слоном. В другой версии, царство Индры находится на небесах, это – Сварга («Небо»), райская обитель богов и героев. Столица ее – Амаравати («Обитель бессмертных»), где возвышается великолепный дворец Индры. В нем бессмертные наслаждаются музыкой и танцами; в парке растут деревья, исполняющие желания, и среди них волшебное дерево с золотой корой, источающее необыкновенные ароматы, которые вызывают состояние блаженства. В свои небесные чертоги Индра приглашает порой смертных героев; сюда попадают души отважных воинов, павших на поле битвы, оставаясь до тех пор, пока не суждено будет им вновь возродиться на земле, воплотившись в новых героев.

Может показаться странным, что в небесных райских чертогах, в потустороннем краю блаженства и безмятежности правит доблестный воин, олицетворение действий, мужской силы, активности, постоянной готовности к битвам. По-видимому, для воинственных ариев имела огромное значение вера в «жизнь после жизни», бессмертие души и награду в мире ином за геройскую смерть. Такая вера помогала преодолевать страх смерти или даже искать гибели славной, геройской, дабы очутиться в царстве райских наслаждений. Покровитель воинов Индра был своеобразным гарантом пребывания – пусть лаже временного – павших в сражении героев в небесных его чертогах.

Особый интерес представляет связь имени Индры с сомой. Эта тема заслуживает отдельного обсуждения.

Тут тоже бог напитка и бог огня выступают вместе, а с ними связано жертвоприношение, и не простое, а исполняющее все желания. Правда, на этот счет есть иное толкование. По мнению датского ученого конца XIX в. Э. Леманна: «В выжимании сомы заключалась, очевидно, своего рода природная символика, которой свойственна была некоторая чудотворная сила: подобно тому как живая жидкость струится через сито из овечьих волос, так и дождь льется из облаков; вообще сома и дождь часто отождествляются…

Еще чаще Сома связывается с Агни или приравнивается к нему. Дождь и огонь, по понятию Вед, сливаются в одно целое, так как они сопровождают друг друга. Огонь производит дождь (молния); дождь, в свою очередь, создает огонь, так как он, производя рост деревьев, влагает в них огонь; сома, – так говорится, – это огонь в жидком состоянии… Орел, несущий Сому с небес и его проливающий, есть сам Агни, который довольно часто изображается в виде птицы; причиной истечения амброзиальной жидкости, Сомы, или дождя считается нисходящий огонь или молниеносный луч».

Сравнение сомы с амброзией в данном случае подразумевает необычайное действие, вознесение к небесам, в призрачный мир богов. Э. Леманн не учел, что это не могло быть чем-то просто очень вкусным, сладким (зачем бы тогда принимать такое средство перед битвой и связывать его с Индрой?!). А у хмельного напитка было вообще другое название: сура. Так что наиболее правдоподобно, что божественной Сомой называли наркотик, секрет приготовления которого знали только посвященные, жрецы.

У Сомы, который упоминается в Ведах, множество самых разнообразных свойств и достоинств, вплоть до того, что его называют владыкой мира, богом богов, носителем жизненной силы. Называют его и «всевозбуждающим», «всезнающим», «небесным», что тоже вполне отвечает тем чувствам, которые возбуждает наркотик (недаром наркоманы говорят о «полете»).

Надо иметь в виду, что наркотики, различные психотропные средства применялись в религиозных ритуалах и шаманских камланиях во всех концах земли, у многих племен и народов. В этом отношении Сома – не исключение, а общее правило, поистине могущественный бог (у ариев Персии его называли хаомой и посвящали ему восторженные строки). Вспомним и о викингах, которые перед боями тоже приводили себя в возбужденное состояние с помощью наркотических средств, к числу которых относятся, конечно, и алкогольные напитки.

Сома – дурманящий напиток богов, браминов и воинов, тот самый божественный Сома, которому в Древней Индии приносили жертвы, в честь которого слагали гимны, оказывал немалое воздействие не только на отдельных людей, но и на всю цивилизацию. К употреблению наркотика начинали привыкать многие жрецы (по-видимому, воины принимали его не столь часто). А эта каста была носителем знаний, мудрости, традиций.

Когда историки рассуждают о причинах падения цивилизаций, то упускают из вида не только факторы взаимодействия общества с окружающей природной средой, но и подрыв духовных основ общества, общественного сознания. Распространение наркомании в прошлые века могло быть особенно губительным потому, что люди не сознавали ее пагубность, а количество населения было сравнительно невелико. Интеллектуальную и духовную функции исполняли главным образом (а в Индии почти исключительно) представители духовенства. Их деградация неминуемо приводила к разрушению общественных связей. Общественное сознание становилось затуманенным, необычайную популярность обретали суеверия и предрассудки, нелепые фантазии, «оккультные науки».

Поклонение Соме – олицетворенному наркотику – должно было губительно сказаться на состоянии древнеиндийского общества. В военное время Сома одухотворял бойцов, вдохновлял на героические деяния, вселял надежду на райское блаженство после героической смерти. Но в мирное время опьяненные сомой служители культа и властители постепенно деградировали, и это должно было вызывать острые кризисы цивилизации, ее застой и упадок.

Такая удивительная стабильность образа бога объясняется его ясной принадлежностью к данному явлению (объекту) природы, сопровождающему жизнь человеческую со времен не только доисторических, но и более древних, когда еще только формировался облик людей современного вида, как предполагается, в связи с широким использованием огня и приготовлением обработанной на костре пиши.

У арийских племен огонь сопровождал человека от рождения, когда на домашнем алтаре приносили жертвы богам, при посвящении, свадьбе, самых разнообразных ритуалах; на смертном одре, где сжигалось тело, освобождая нетленную душу, и после смерти, на поминках. Существовал особый обряд добывания священного огня. Согласно Ригведе, огонь-Агни «породила счастливая древесина для трения»; «знаток [всех] существ вложен между двух кусков дерева для трения»; «добывайте трением, о мужи, провидца недвуличного»: если они добывают [его] трением руками, он ярко зажигается среди кусков дерева, алый, как скаковой конь».

Безусловно, способ добывания огня трением – очень древний – должен был выглядеть как волшебство, священнодействие. Но здесь еще есть уподобление огня правде («провидцу недвуличному»). В Ведах о священном огне (отождествленном, между прочим, с дыханием) сказано: «Поистине служение этому огню – правда. Тот, кто говорит правду, подобен тому, кто изливает топленое масло на зажженный жертвенный огонь. Так воспламеняет он этот огонь. Жар его все усиливается. С каждым днем он [говорящий правду] становится более сильным».

«Поистине Агни есть речь», – сказано там же. Но кроме дыхания и речи его соединяют с зарождением жизни. Когда из вселенских вод возникло мировое яйцо, «Зародыш внутри был создан в виде Агри [Начала]. Он есть Агри, ибо он был создан как начало этой вселенной. Поистине он – Агри, и называют его Агни тайно. Ибо боги любят неявное».

Здесь мы вновь сталкиваемся с игрой слов, когда созвучие предполагает сходство смысла. Так через структуру языка человек стремится понять то, что, возможно, было вложено предками в те или иные слова. Метод, конечно, замечательный, но требующий большой осмотрительности (как видим, к Ведам восходит зарождение такой области знаний, как палеолингвистика). В космогоническом аспекте соединение Агри с Агни означает, что огонь был у истоков жизни. Более того, он остается основой жизни и познания. В «Шатопатха-брахмане» приведены такие рассуждения:

«Дхира, сын Шатапарни, приблизился к Махашале, сыну Джабалы. Его спросил он: «Что познав, приблизился ты ко мне?» – «Огонь познал я». – «Какой огонь познал ты?» – «Речь». – «Каким становится тот, кто познал этот огонь?» – «Способным говорить становится тот, – ответил он, – речь не покидает его».

Далее выясняется, что огонь претворяется в зрение, мысль, слух, дыхание. Дхира говорит: «Поистине дыхание есть этот огонь. Поистине, когда человек засыпает, в дыхание входит речь, в дыхание – зрение, в дыхание – мысль, в дыхание – слух. Когда он просыпается, они вновь рождаются из дыхания…»

Наконец, Агни называется и поглотителем пищи. Когда Индра предложил совершить жертвоприношение в честь своих братьев Агни и Сомы, они согласились олицетворять этот ритуал: «Один из них стал поглотителем пищи, другой – пищей. Поистине Агни стал поглотителем пищи, Сома – пищей».

Если сопоставить все то, что было сказано в приведенных выше текстах о свойствах и назначении огня-Агни, он предстает – помимо всего прочего – как символ жизненной энергии, процесса горения внутри живого организма, догадка замечательная! Ведь процесс жизнедеятельности в науке принято сопоставлять с медленным горением, для поддержания которого служит дыхание (потребление кислорода) и питание (использование «горючего»).

Конечно, древнеиндийские мудрецы не размышляли о химических основах жизнедеятельности. Однако суть проявления жизни как одного из воплощений огненосной и светоносной стихии они постигли верно. Ведь то, что мы называем калорийностью пищи, есть и ее «агнийность» (в смысле энергоемкости, которую усваивает человеческий организм). Но не будем забывать, что Агни был для древних индийцев не только воплощением огня, но и мифологической фигурой. У ритуального костра они взывали к нему как посреднику между людьми и богами: «О Агни, только та жертва и тот обряд, которые ты охватываешь со всех сторон, идут к богам».

Согласно преданию, Агни появился на свет сам по себе (по другим версиям – из вод, на небе или от соединения матери-земли с отцом-небом, что можно толковать как вертикальный разряд молнии). Боги пожелали, чтобы он стал приносить для них жертвенные дары. Он испугался, что с угасанием жертвенного огня зачахнет и он, а потому решил укрыться в безбрежных водах. На земле воцарился мрак, которым воспользовались демоны, чтобы установить свое господство.

Пришлось богам отправиться на поиски Агни. Им помогла рыба, для которой был нестерпим жар Агни. Она открыла богам его убежище. Разгневанный Агни проклял рыбу, и с тех пор не способны рыбы кричать от боли, вовсе лишены речи и не выносят не только огня, но даже света и тепла.

Есть ли в этом мифе потаенный глубокий смысл? Вряд ли. Далеко не всегда люди рассказывали только мудрые притчи или поэтически украшенные философские идеи. Нередко в памяти народа сохранялись занятные, а то и пикантные истории, бесхитростные волшебные сказки.

Но для людей, конечно же, главными были не фантасмагории или поэтические образы, которые навевает трепетный и могучий, изменчивый и в то же время постоянный огонь костра. Бог Агни был прежде всего воплощением света и тепла, который разгоняет вкрадчивых демонов ночи, поднимается в небо, унося с собой молитвы и гимны; Агни, сплачивающий семью вокруг домашнего очага.

Может показаться странным, что в древности у людей огонь не ассоциировался с грозной и губительной силой, враждебной человеку и всему живому. «Для большинства гимнов характерно, – писал В. Н. Топоров, – что Агни горит, сияет, освещает, обладает всеми силами, заполняет воздушное пространство, открывает двери тьмы, укрепляет небо и землю, охраняет их, восходит на небо, рождает оба мира, живет в воде; знает все пути, все мудрости, все миры, все людские тайны; наблюдает за всем на свете, правит законом; приводит богов на жертвоприношение. Агни дружествен к людям, к долгу, соединяет супругов, приносит богатство, поощряет певцов, поражает врагов, тьму… Из его эпитетов особенно известны: Джатаведас – «знаток всех существ» (или «знающий о предшествующих рождениях»), Танунапат – «сын самого себя», Вайщванара – «принадлежащий всем людям»…»

Почему в этом длинном перечне отсутствуют «отрицательные» черты? Разве не было тогда сильных лесных и степных пожаров? Разве огонь не пожирал жилища? Вероятно, причины бытовых пожаров люди по справедливости связывали не столько со стихией огня, сколько с «человеческим фактором». С действующими вулканами, огнедышащими горами, арии встречались редко, а лесные и степные пожары тоже были делом рук самих людей (как тогда, так и ныне). Вот почему Агни считался богом света, добра, истины.

Не следует думать, будто Варуну действительно считали повелителем Вселенной и богом богов. Высокие «звания» обычно использовались при обращении к тому богу, от которого в данный момент ожидали благ. От Варуны ожидали много хорошего, ибо в его распоряжении были земные и небесные воды, а также ночное небо. Для земледельцев распределение вод на земле, в облаках и почве, позволяющее из года в год собирать урожаи – результат мудрого замысла вселенского Разума (Пуруши): «Мыслью его (т. е. Пуруши) были созданы волы и Варуна. Воды принесли ему веру и добрые деяния. А Варуна защитил его потомков своей дхармой (т. е. законом). Так воды и Варуна служат своей прародительнице – мысли. Там, где веды и Варуна, там и мир того, кто знает эту силу мысли, и пока не погибнет мир вод и Варуны, не погибнет и его мир».

В гимне подчеркивается значение мирового порядка. Варуна властвует над водами, подчиняясь его закону, а не собственным прихотям. Об этом говорится настойчиво. По-видимому, автор понимает, знает на собственном опыте, что не всегда небесная вода проливается в нужное для земледельца время. Значит, не всегда Варуна управляет своим хозяйством так, чтобы принести пользу людям. Требуется напоминать ему снова и снова о разумном устройстве мироздания, которое требуется поддерживать.

Возможно, еще до создания Вед Варуна был небесным богом, управлявшим движением светил и определившим и исполнявшим законы мироздания (у древних греков таким богом был Уран; созвучие имен позволяет предполагать их генетическую связь – как двух отражений некогда единого верховного божества индоевропейцев). Бог Варуна считался повелителем западных вод и земель (слово «варуни» означает запад), а его роскошный дворец находился на дне океана. По мнению Н. Р. Гусевой, есть основания сопоставлять Варуну со славянским богом неба, атмосферных вод и огня – Перуном.

Владыкой ночи Варуна был признан, по-видимому, потому, что на западе солнце заходит, уступая место тьме. Но в то же время тысячами глаз своих помощников наблюдает Варуна за всем, происходящим на земле: «Кто идет, или стоит, кто тайно крадется, кто ищет себе убежище, или спешит от него, о чем говорят двое, сидя вместе, – то знает владыка Варуна, присутствующий в качестве третьего. И если б я перешел за пределы неба, то все же я не ушел бы от царя Варуны; с небес спешат сюда его соглядатаи, обозревающие мир тысячью глаз».

Одна из важных задач Варуны – следить за сохранением мирового порядка и сохранением людьми моральных заповедей. Наиболее тяжкий грех – клятвопреступление. Там, где преступник ухитряется уйти от суда людей, вмешивается Варуна. Он карает грешника, насылая на него болезни, несчастья и преждевременную смерть.

Неотвратимость наказания не только за явные, но и за тайные, скрытые от других людей прегрешения в последующие века легла в основу концепции кармы, судьбы, неизбежного возмездия за неправедную жизнь и воздаяния за праведную; и если она не проявится в этой жизни, то скажется при дальнейших перевоплощениях души. Правда, у Варуны как божества древнего сохраняются чисто человеческие черты: он волен наказать и помиловать, проявить благосклонность, наставлять человека на путь истинный.

«Хорошей чертой Варуны, – писал Э. Леманн, – служит то, что при обращении к нему молитва играет наибольшую роль и несколько сдвигает на задний план вечную куплю-продажу жертвы… В этих песнях, особенно в тех из них, которые приписываются певцу Васиште, слышится искренняя, прочувствованная молитва». И не удивительно: всеведение Варуны вынуждает к искренности при обращении к нему.

Впрочем, с укреплением государственных структур и усложнением общественной жизни образ Варуны стал постепенно тускнеть. Ему начали приписывать фривольное поведение; влюбившись в прекрасную дочь бога Луны (Сомы), он ее похитил, несмотря на то что она была отдана в жены одному мудрецу. С помощью заклинаний мудрец наслал великую сушь, от которой стал мелеть даже океан. Испуганный Варуна вернул ему его жену.

Подобные истории показывают, что в обществе произошли существенные изменения и к исполнению нравственного закона стали относиться с некоторой иронией. Нужны были новые идеи, требовались новые божественные установления для поддержания общественного порядка, основа которого находится в душах людей, а не в каких-либо учреждениях и законодательных актах.

О древности почитания Рудры свидетельствует то, что он был охотником и покровителем охоты, владыкой лекарственных трав, который не только может поранить, но и вылечить раны. Он считался, кроме того, богом гор и лесов. По-видимому, он был связан с горным делом или считался покровителем рудокопов, причем очень древних, относящихся к временам индоевропейского единства.

По мнению Н. Р. Гусевой, ему может соответствовать древнеславянский Род, которого Б. А. Рыбаков охарактеризовал так: «В представлении земледельца это был грозный и капризный бог Неба, владевший тучами, дождем, молнией, бог, от которого зависела вся жизнь на земле». Как отметила Н. Р. Гусева: «Эта характеристика, полностью совпадает с той, которую дают веды и книги-брахманы богу Рудре. Значение имени Рудры по санскритским словарям буквально воспроизводит вышеприведенные слова Б. А. Рыбакова: грозный, могучий, рычащий, бог гроз, благостный, достойный прославления. Имя Рода и Рудры разъясняется и как красный, сияющий, сверкающий. Значение «красный» возводится в санскрите к древнему корню… «рудх», который означал «быть красным, бурым». С этим древнейшим значением можно сопоставить слова «родрый», «рудый», «рдяный», обозначающие красный цвет, и древнерусское слово «руда», употребляющееся в значении крови».

Придется еще раз вспомнить, что то же слово означает и полезное ископаемое. А добывали в те времена полезные ископаемые только в горах, если не считать бурых болотных руд, добываемых в лесных болотах. В таком случае делается понятной связь Рудры с горами и лесами, а также типологическая параллель, отмеченная В. Н. Топововым: Рудла и крот – Аполлон и мыши.

Возможно, соединение Рудры и смерти объясняется тем, что слово «руд» переводится как «рыдать». В одном из гимнов Вед сказано: когда чувства и душа «покидают это умирающее тело, они заставляют рыдать [близких]. Они заставляют рыдать, потому они Рудры». Вновь сказывается игра слов, созвучий. Так или иначе, но его называли «мужеубийцей», может быть, в связи с кровавыми жертвоприношениями. Хотя считалось, что смерть он способен насылать самыми разными способами, и не только на людей, но и на домашний скот.

Его владения, жилье, согласно поверьям, находились на севере, который индийцы считали краем суровым, опасным, плохим. Это наводит на мысль, что арийские племена, обосновавшиеся в Индии, пришли из каких-то северных краев, сохранив в памяти поколений туманные образы тех мест, где жилось им несладко или, во всяком случае, не так, как на благодатном юге.

Где могла находиться эта северная прародина племен, почитавших издревне Рудру? Очень возможно, что где-то в районе реки Неман, где ученые отмечают скопление гидронимов (а названия рек обычно сохраняются с древнейших времен), которые относятся к индоевропейским. Отметим, что приток Немана – Рось и там же есть гидронимы Руда, Рудка, Ржавец. Вдобавок на этих же территориях пять – семь тысячелетий назад производились активные горные работы: добывали кремень…

Впрочем, предположение об этой прародине требует более убедительных обоснований.

С Рудрой связаны представления о жизненной и сексуальной силе. Возносили к нему молитву: «Да создаст он благо нашему скакуну, здоровье барану и орлу, мужчинам и женщинам, быку». Преимущественно в этом своем качестве он постепенно превратился в бога Шиву, утратив свои грозные и страшные качества. Возможно, в мифе о Дакше, не пригласившем на пир богов Рудру, отражается уход Рудры в прошлое, забвение его имени, что вызывало возмущение некоторых жрецов, поэтов. Но что тут поделаешь: боги смертны. Как сказано в одной из «Упанишад»: «Боги умирают везде и всюду». Ведь их опора, место их пребывания – сердца и разум людей.

Подобно Рудре, Шива обитает на севере, но не в далеких краях, а в Гималаях. Он следит за соблюдением законов, искореняет пороки, его именуют также «Владыкой танца» (Натараджей). Когда на него напал демон Муйалака (Апасмары), Шива большим пальцем ноги переломил ему хребет и, стоя на нем, исполнил космический танец, показывающий периоды разрушения и воссоздания мира. «Символические жесты его ног и четырех рук в этом танце, – писал Норман Браун, – как изображают их индийские скульпторы, представляют различные стадии регулярно повторяющегося цикла. Композиция в целом воплощает один из гениальнейших замыслов в мировой пластике. Шива также животворящий принцип Вселенной, представляемый в виде гигантского фаллоса».

Несмотря на это и на картины его счастливой супружеской жизни, Шива порой представлен в виде аскета-йога, который медитирует в безлюдных местах, на горной вершине, среди полусожженных после кремации человеческих останков, где бродят ведьмы, демоны и шакалы.

В «Хвалебной песне величию Шивы» сказано:

На путях медитации и высшего познания Шива подчас употребляет наркотический препарат из конопли. Но, несмотря на его связь со смертью, он олицетворяет постоянное возрождение жизни и обновление мироздания. Кстати сказать, идея четырех циклов развития поистине гениальна. Сложные развивающиеся системы, говоря обобщенно, проходят стадии зарождения, развития, расцвета, стабильности (подобное относительное совершенство есть залог неизбежного кризиса, так как окружающая среда изменяется, да и любая замкнутая система обречена на деградацию). Таким образом, являясь богом созидания и развития, Шива предстает и разрушителем тоже.

«Секты странствующих аскетов, или садху, посвятивших себя служению Шиве, – по свидетельству Нормана Брауна, – бродят по всей Индии, осуществляя практику «тапаса», т. е. подвижничества, которое один выдающийся санскритолог характеризовал обычно как… «подвижничество-трюкачество»… Одеты они в лохмотья, часто не имеют на себе ничего, кроме набедренной повязки минимальных размеров; их тела вымазаны пеплом, длинные волосы лежат на голове свалявшимися завитками, в проколотых ушах висят большие серьги. Они странствуют, держа в руке посох или трезубец, являющийся эмблемой и оружием Шивы; они торгуют амулетами, уверяют, что могут творить чудеса; иногда сопровождают их женщины-подвижницы столь же неопрятной наружности. Как ни прискорбно, но репутация у этих подвижников весьма скверная. Они, как правило, невежественны, медитацией занимаются редко, экономически совершенно непроизводительны; им вменяется в вину немало мошенничеств и преступлений. Памятники индийской литературы почти за два тысячелетия только подтверждают эту их характеристику».

Безусловно, среди подобного сброда встречаются и настоящие аскеты-йоги. Однако отличить настоящего подвижника от шарлатана не так-то просто, а ссылки на имя Шивы, мудреные заклинания и различные манипуляции могут производить на обычных обывателей немалое впечатление. Но кто может поручиться, что перед вами не настоящий маг, способный навести на вас порчу? На всякий случай средний индиец относится ко всем служителям Шивы с опаской и почтением, чем и пользуются проходимцы.

Сыном Шивы считают воинственного бога Сканда (впрочем, его отцом называют и Агни). Другой его сын – слоноподобный Ганеша, считающийся богом мудрости и устранителем препятствий (слону эти качества действительно подходят). Отождествление в некоторых мифах «шивалингама» (фаллического амулета) с огненным столпом от земли до неба можно толковать как образно-поэтическое описание извержения вулкана.

Необходимо пояснение. В огромном количестве религиозных текстов, которые записывались в течение примерно двух тысячелетий, отсутствует единство толкования тех или иных проблем, понятий, деяний богов. В сравнительно поздние времена делались попытки увязать некоторые сюжеты, относящиеся к богам, и тогда возникали волшебные сказки и легенды с самыми причудливыми превращениями и приключениями. Это относится, в частности, к Шиве и его супруге. Порой рассказываемая история выглядит как не вполне приличный анекдот.

Например: поспорили Брахма и Вишну, кто из них родился первым. Чтобы открыть истину, перед ними возник Шива в виде огненного столпа необычайной прямизны (намек на фаллос, или, по-местному, лингам). Брахма, обернувшись гусем, полетел вверх, но за тысячу лет не смог достичь вершины столпа. Вишну, став кабаном, тысячу лет рыл клыками землю, но так и не докопался до корня столпа. Пришлось им признать Шиву величайшим из богов. Вот и дочь Дакши, Сати, вопреки воле отца вышла замуж за Шиву, бросив свой обручальный венок на огненный столп. Позже она ради чести мужа пожертвовала собой. Но душа ее воплотилась в Парвати, богиню гор, в образе которой Шива вновь обрел вечную супругу…

В этой истории (в действительности она гораздо сложней, причудливей) подчеркнута сексуальная мощь Шивы, его привлекательность для девушек и значительно большая древность, чем упомянутых Брахмы и Вишны. Нет сомнения, что Рудра-Шива почитался в долине Инда очень давно, если ему соответствует образ бога, изображенный на тамошних печатях. То же можно сказать и о жене Шивы. Возможно даже, что ее история восходит к эпохе неолита – как образ великой матери. При раскопках поселений Хараппы и Мохенджо-Даро было найдено множество глиняных фигурок женщин. По-видимому, они были объектами поклонения.

Напрашивается предположение: не было ли изначально у этой великой богини множества имен в связи с тем, что поклонялись ей разные местные племена. К тому же ее должны были включить в свой пантеон и пришлые племена ариев. А ее двойственный характер можно объяснить не только тем, что она – женщина, и ничто женское ей не чуждо. К ней обращались с различными просьбами – не только о милости, но и о каре.

«Культ Великой богини-матери, матери-земли, – писал Норман Браун, – широко распространен до настоящего времени в неарийских кругах населения Индии. Для каждой южноиндийской деревни характерен специфический набор так называемых «амма» или «матерей», культ которых составляет основу религиозной практики сельской общины… Жрецы этих богинь, в отличие от жрецов, отправляющих в больших храмах культ Парвати в других ее аспектах, не являются брахманами, но принадлежат к низшим кастам, что указывает на доарийский или, во всяком случае, неарийский характер культа этих богинь. Популярен культ богини-матери и на севере…

У Парвати есть ее устрашающая ипостась: Амбика, сотворенная из наиболее могущественных свойств всех богов; ею был уничтожен неуязвимый до той поры демон-буйвол Махитасура. Другой облик Парвати – Чамунда, истребившая демонов Шумбху и Нишумбху. Еще одна ее форма – Кали, по случаю истребления ею демонов плясавшая на радостях до тех пор, пока не затряслась земля и боги в страхе за себя не выдвинули своим заступником Шиву. Он лег под ноги Кали, и она продолжала свой танец на его теле, пока не замерла, ужаснувшись содеянному».

Как нетрудно заметить, в последнем эпизоде высказана в поэтической форме причина землетрясения, безумная пляска матери-земли. Характерная деталь: не сразу этот танец устрашил богов. И при землетрясениях бывают предварительные слабые удары-предвестники.

В качестве Шакти супруга Шивы является олицетворением женского начала. В средневековой оде «Четок красоты» сказано: «Лишь пребывая в единении с Шакти являет Шива свое могущество как властелин; без нее у него не достанет сил даже на то, чтобы пошевелиться». Так богиня предстает олицетворением жизненной и даже божественной энергии, животворящей силы любви и таинственной темной силы страсти.

«С почитанием разных форм Шакти, – пишет Н. Р. Гусева, – у неарийского населения было связано также и исполнение ритуальных танцев, что сохраняется и в современном индуизме, особенно в культе богине Дурги. В дни осеннего праздника… перед ее изображением танцуют мужчины, держа в руках чаши с наркотическими курениями и доводя себя в этих танцах до экстатического состояния, а порой и до потери чувств. Эти танцы отражают в пережиточной форме древние обряды принесения в жертву богине мужчин как оплодотворителей ее чрева».

Культ Шакти-Кали-Дурги издавна связан был с кровавыми жертвами и эротическими ритуалами. Приверженцы одной из сект – тхуги (душители) – умерщвляли случайных путников, принося их в жертву смертельно-страстной богине. Почитатели Шакти верят в существование в человеке особой духовной силы – кундали. Она первоначально находится в мистическом центре, круге (чакре) у основания позвоночника, в нижней части тела. С помощью йогической техники (а также путем истощения плоти либо целомудрием, либо половыми излишествами) можно побудить эту силу подниматься все выше и выше к пяти другим чакрам. В конце концов, достигнув совершенства, человек поднимает кундали над шестой чакрой – в сферу высшего знания и блаженства. Как бы мы ни относились к индуизму, следует признать психологически верной идею перемещения «центра удовольствий», средоточения жизненных интересов из области низменных инстинктов, которые объединяют нас с животными, в сферу высоких духовных интересов и потребностей, которые открывают человеку божественные радости. Но для этого необходимо постоянно прилагать немалые усилия: только переходы на низшие ступени, деградация, даются без труда…

То, что Шакти нередко изображается черной (Кали – черная), а ее мудрый сын Ганеша слоноголовым, свидетельствует о далекой древности происхождения этих божеств. А то, что со временем все меньше поклонялись Парвати-Уме-Гаури (соответственно: Горянке-Светлой-Сияющей), а все больше – Дурге-Чандика-Бхайрави (Недоступной-Жестокой-Страшной), навевает нерадостные мысли о путях развития цивилизации.

Совмещение идеи ада и рая с верой в перевоплощение привело к компромиссному варианту: пребывание души в этих мирах не вечно. Когда ей суждено вновь воплотиться на земле, она возвращается. Правда, для предателя, злодея, нечистого духом это перевоплощение не сулит ничего хорошего, и ему придется еще помучиться в новой жизни, прежде чем искупить все грехи. Наивысшее счастье – уйти в небытие, в вечный сон без сновидений, на вечный покой.

Однако подобные представления сложились далеко не сразу, уже после того, как были созданы Веды, где Яма сравнивается со сном. Например, в одном диалоге на слова – «Поистине я почитаю спящего Пурушу, скитающегося во сне», следует ответ: «Поистине я почитаю его как владыку Яма». В другом месте сказано так: «Величие в Солнце, пища в Луне, истина в молчании, звук в громе, Индра Вайкунтха в ветре, полнота в пространстве, неодолимость в огне, дар в водах – все это в отношении божеств. Теперь в отношении атмана: подобие в отражении, дворник в тени, жизнь в отзвуке, смерть в звуке, Яма во сне…» Как будто выходит, что Яма относится не к богам, а к миру духов.

В «Катха-упанишадах» Яма выступает как мудрец, стремящийся раскрыть живущему смысл жизни, который заключается прежде всего в осмыслении бренности этой жизни, неизбежности смерти и последующего перевоплощения души, находящейся в вечном круговороте бытия. Люди склонны стремиться к удовольствиям, тогда как мудрый выбирает благо, предпочитая его удовольствию:

Истину не может постичь «Тот, кто лишен спокойствия и сосредоточенности, / Тот, кто не отказался от недостойного повеления, / Тот, чья мысль неспокойна». «Но тот, кто живет разумно, / С мыслями, кто никогда не запятнан, / Тот достигнет того места, / Откуда не поддаются вновь».

Так Яма со временем превратился в бога мудрости и справедливости, нравственности (Драхму). Смерть – как наивысший судия и неизбежный.

В индийской мифологии Вишну занимает одно из ведущих мест, составляя с Брахмой и Шивой божественную триаду – Тримурти. В современном индуизме секты делятся на две главные группы: поклонников Шивы и Вишну, потому что образ Брахмы слишком абстрактен и всеобъемлющ. Шива и его жена Кали не лишены жестокости или даже злобы. Вишну со своей женой Лакшми – олицетворение всеобщей любви и радости жизни.

В Ведах он упоминается обычно вместе с другими богами – без определенной четкой связи с природными стихиями или человеческими качествами. Здесь он выступает как божество космогоническое, связанное со светоносным началом. В гимнах прославляются три великих шага Вишну, которые принято трактовать как три главные точки в движении Солнца по небосводу: восход-зенит-закат.

Особенность Вишну в том, что он не просто упоминается под разными именами, но постоянно перевоплощается, принимая самые разнообразные облики (из них нами названы выше только два наиболее популярных: Рама и Кришна). Подобные воплощения в смертных существ требует от него нисхождения с небесных высот и поэтому называется аватарами («нисхождениями). В «Катха-упанишадах» высказана мысль, что душа человеческая в своем стремлении к истине и благу может достичь наивысшего блаженства:

Тот, чей разум – возничий,Кто обуздывает мысль,Тот достигает конца пути,Высшего обиталища Вишну.

О том, как менялось со временем отношение верующих к Вишну, можно судить по некоторым гимнам, в которых он поначалу выступает как младший помощник Индры, выжимающий для него сому и участвующий в сражении с демоном Вритрой. Здесь Вишну называется Упиндрой («Младшим Индрой»), тогда как в более поздних гимнах его имя звучит иначе: Атиндра («Возвышенней Индры», более великий, чем Индра). Теперь уже не только люди, но и боги обращаются к Вишну за помощью в трудную минуту. Он обретает черты Спасителя.

Возможно, в этой связи три великих шага Вишну стали толковать как переход от сферы земной к воздушной, а затем и к небесной. Таков был путь Вишну к вершине величия. Таков же путь человека, устремленного к духовным богатствам. Природное, божественное и человеческое выступают в единстве. Такое триединство – характерная черта индийской мифологии и философии.

Способность Вишну к аватарам и перевоплощениям, когда он может одновременно принимать тысячи обликов, делает его универсальным божеством. Мудрый учитель, например Будда, становится одним из воплощений Вишну. Наиболее популярны и чтимы десять аватар:

Матсья (рыба), спасшая Ману от всемирного потопа.

Курма (черепаха), на которой боги и асуры после всемирного потопа устанавливают гору Манадру и, обмотав ее змеем Васуки, начинают вращать все быстрей и быстрей, взбивая (пахтая) океан, и таким образом добывать из него Луну, напиток бессмертия (амриту) и многое другое.

Васаха («вепрь»), в образе которого Вишну убил демона Хираньякшу и поднял землю из пучины.

Нарасинха («человек-лев»), разорвавший на куски злого демона, захватившего власть на земле и на небесах.

Вамана («карлик»). Таким Вишну предстал перед аскетом и магом Бали, подчинившим себе весь мир. Карлик попросил у Бали столько пространства, сколько он, Вамана, отмерит тремя шагами. Вали согласился (на всякого мудреца довольно простоты!), и великий карлик двумя шагами отмерил землю и небо. Отказавшись от последнего шага, он оставил подземный мир Бали.

Парашурама («Рама с топором») – сын брахмана, которым стал Вишну, дабы истребить множество кшатриев, представителей касты воинов, ради возвышения брахманов.

Рама («Смуглый») – прекрасный принц и храбрый воин, мудрый правитель – идеал аристократа-кшатрия. Ему посвящена эпическая поэма «Рамаяма» («Сказание о Раме»). Он одерживает верх над многоглавым демоном-драконом Раваной («Ревущим»), победившим Индру и заставившим богов работать на себя: Агни стал поваром, Варуна – водоносом, бог ветра Ваю – уборщиком. На острове Ланки он основал царство демонов. (Неясно, что олицетворяют его головы: то ли местные воинственные племена, с которыми бились арии, то ли природные стихии.) Рама отсекал ему головы, но они отрастали вновь. Удалось поразить демона стрелой Брахмы. Жизнь Рамы полна приключений, ему довелось испытать изгнание, у него Равана похищает Ситу. Раме помогает волшебник, царь обезьян Хануман. Вернувшейся Сите приходится показывать свою чистоту, проходя тяжкие испытания (в конце концов ее приняла мать-земля). Царствовал Рама десять тысячелетий, и это был поистине золотой век на земле.

Кришна («Темный», «Черный») восьмая аватара Вишну, считающаяся его наиболее полным воплощением. Культ его особенно популярен в Индии; поэтому Кришну нередко почитают как Вишну, а восьмой его аватарой называют Баларму, старшего брата. История Кришны полна сказочных эпизодов. Ему с младенческих лет пришлось бороться против козней нечестивого и злобного царя Кинсы. Так, послал Кинса к младенцу Кришне демоницу Путану, разнаряженную и с грудью, намазанной ядом. Она стала кормить младенца грудью, но Кришна высосал у нее жизнь, а сам уцелел. Юный Кришна был милым пастушком, привлекавшим к себе многих пастушек. Но когда на него Кинса насылал страшных демонов, Кришна одолевал их. Своих приятелей-пастушков Кришна убеждал не поклоняться Индре. Узнав об этом, Индра обрушил на землю потоки воды. Тогда Кришна поднял гору и держал ее на одном пальце, укрывая пастухов и скот от дождя. Индра признал его превосходство и прекратил потоп. Звуками своей волшебной флейты Кришна зачаровывал людей и животных. Когда на эти звуки сбежались тысячи пастушек, он танцевал с каждой из них, многократно размножил свой облик. Всех любимей для него стала прекрасная Радха; им покровительствовал сам бог любви Кама. В конце концов Кришна победил нечестивого царя Кинсу, а завершив земные дела, воссоединился с божественной сущностью Вишну. В эпической поэме «Махабхарата» Кришна изображен главным образом как воин, искусный стратег, мудрый советник Арджуны, главнокомандующий добродетельных Пандавов, сражающихся против злокозненных, но родственных им Кауравов. В этой связи Кришна, приняв вид возничего, наставляет Арджуну, чему посвящена знаменитая философско-религиозная поэма «Бхагават-Гита». Арджуна сомневается, что надо идти в бой против родных. Кришна убеждает его, что долг выше родства, что надо идти в бой во имя добра. Можно лишить жизни тело, но бессмертна душа, и личная душа соединена с мировой. Жизнь обретает смысл лишь в познании Бога, а к нему три пути: честное исполнение долга, искреннее познание истины, возвышенная любовь. И на любом пути самое главное – иметь чистое, верное, простое и любящее сердце. Таким образом Кришна стал олицетворением детской непосредственности, юношеского жизнелюбия, мудрости и любви.

Будда («Просветленный», «Пробужденный») – девятая аватара Вишну. Как религиозное учение буддизм имеет свои характерные черты, но в данном случае выступает как одно из проявлений (воплощений) индуизма.

Калки («Белый конь») – ипостась будущего возвращения Вишну на грешную землю, верхом на белом коне, с мечом справедливости в руке, истребляя злодеев и нечестивцев. Ему суждено очистить землю от недостойных людей, восстановить мир и порядок, подготовить возрождение жизни для обновленного человечества.

Отведена Вишну и космогоническая роль. В конце каждого мирового цикла, после буйства стихий и всеразрушающей пляски Шивы Вишну вбирает в себя Вселенную и погружается в сон. Он лежит на змее Шеше, покоясь на водах Мирового океана. Пробуждаясь, он замышляет новое творение, из пупа его вырастает лотос, а из него возникает драхма, которым осуществляет акт творения. При таких вселенских масштабах Вишну, тем не менее, для своих перемещений использует царя птиц Гаруду…

Подобные несоответствия, очевидные гиперболы и поэтические иносказания могут смущать мыслителей, которые стараются раскрыть их глубокий философский смысл. Однако некоторые толкователи аватар Вишну отмечают их достаточно точное соответствие эволюционным ступеням развития животных и людей. За последние полмиллиарда лет после рыб появились земноводные, затем пресмыкающиеся (в том числе черепахи), а затем млекопитающие (вепрь относится к ним). Следующий этап – приматы, из которых горилла или вымершие гигантопитеки могли бы считаться подобием человека-льва. Первые люди были невелики ростом (австралопитеки и др.). Те из них, кто был смышленей и научился изготовлять хорошие каменные орудия (каменные топоры), добились поистине глобального господства…

Некоторые из приведенных аналогий могут представляться натянутыми или даже сомнительными, но в целом действительно выстраивается достаточно определенная картина, более или менее соответствующая современным научным данным. Возможно, она сложилась у индийских мудрецов путем умозрений, заключений и наблюдений за особенностями животных и людей. Тем самым ничуть не умаляются достижения науки: ведь они основаны на доказательствах, постоянно развиваются и уточняются, а то и осмысливаются заново, тогда как аватары Вишну – это религиозно-философские умозрения. В социальном аспекте образ Парашурамы («Рамы с топором») призван был доказать преимущества касты брахманов над кшатриями и появился, по-видимому, в тот период, когда брахманы стали утрачивать свой абсолютный авторитет. В свою очередь, Рама олицетворяет значение в обществе касты воинов-кшатриев, которые сражаются с многочисленными враждебными племенами (многоглавый демон). Наконец, Кришна – представитель «черного» коренного населения, отчасти даже народный герой, тогда как Будда – историческое лицо, мудрец, основатель религиозно-философского учения.

Будду нельзя причислить к великим богам уже потому, что это был исторически засвидетельствованный, хотя во многом и легендарный человек, живший в VI–V века до н. э. Он исходил из того, что жизнь человеческая – череда страданий, а радости – убоги и эфемерны. Причины страданий – чрезмерная привязанность к жизни, поиски неуловимого счастья. В череде превращений душа не знает ни покоя, ни постоянной радости, ни утешения. Только отрешение от жажды жизни и наслаждений дарует истинное благо – переход в последнее высшее состояние – нирвану (для внешнего наблюдателя – смерть, для того, кто ее испытал – вечное блаженство небытия).

Широкая популярность образа Будды и его учения, как видим, не вызвала ревности или неприязни у приверженцев индуизма. Они поступили просто и мудро, включив его в свой пантеон как одну из аватар Вишну. Правда, учение Будды не предполагает поклонения богам; они вообще превращаются в мифические фигуры, едва ли не мнимые. Это резко противоречит воззрениям индуистов, которые верят в активных богов. Но они смогли преодолеть и это противоречие, высказав идею, что через Будду Вишна испытывает крепость веры в себя и своих богов, а тех, кто такое испытание не выдержит, ожидает кара в этом или в том мире.

Итак, в религиозных воззрениях индуистов обрел наивысшую популярность как воплощение мировой души, творческого начала – Рама, а также как воплощение лучших человеческих чувств, прежде всего любви, жизненной энергии, мудрости – Кришна.

Одна из легенд о происхождении Лакшми особенно привлекательна и заставляет вспомнить появление Афродиты из пены морской. Во время взбивания (пахтания) вод океана богами и демонами, добывавшими напиток бессмертия амриту, возникла – пожалуй, случайно, именно как проявление счастливого случая – прекрасная Лакшми. Она плавала по океанским водам на цветке лотоса.

Верность Вишну она сохраняет во всех его аватарах: становится супругой Парашурамы – Дхарани, женой Рамы – Ситой, Кришны – Рукмини, или его возлюбленной – Радхи. Ее другие имена: Камала («Лотосная»), Лола («Изменчивая»), Локамата («Мать мира»), Индира («Прекрасная», «Могущественная»).

Лакшми во многом олицетворяет женское начало. Недаром ее ребенок – бог любви Кама. Впрочем, его родословная достаточно темна, и его порой называют саморожденным, вышедшим из сердца Брахмана. Когда Кама рискнул нарушить медитацию Шивы, желая пробудить в нем любовную страсть к Парвати, разгневанный Шива испепелил его своим третьим глазом, но потом возродил его.

В некоторых обрядах Лакшми предстает как покровительница домашнего очага, семейного благополучия. По свидетельству Н. Р. Гусевой, на посвященных Лакшми празднествах «изображению богини или символу ее присутствия – маленькой глиняной (или гипсовой) ярко раскрашенной модели дома, называемой «домиком Лакшми», подносят молоко, в которое опущены металлические деньги, а также что-нибудь, сделанное из золота. Этим призывают внимание богини к просьбам послать богатство».

В космогонической своей ипостаси Лакшми тоже в некотором роде является залогом всемирного благополучия. На рисунках она покорно сидит у ног Вишну, который покоится на божественном змее Шеше, символе бесконечности.

В плане философском постоянные – вслед за Вишну – превращения Лакшми показывают изменчивость мира, основание и опора для которой – вечность и постоянные круговороты (их символизируют кольца змеи). Но все это не имело бы никакого смысла, если бы во Вселенной не присутствовали гармония, красота, любовь, счастье.

В некоторых мифах Лакшми выступает как Сарасвати, супруга великого Брахмы. И для такого сопоставления есть достаточно веские основания.

Впрочем, столь определенный и возвышенный образ богини сложился не сразу. Сначала она была связана с великой рекой. Если учесть, что в Западной Индии, куда пришли арийские племена, лишь одна крупная река берет начало с высочайших гор (Гималаев), впадая в Индийский океан (точней, в Аравийское море), то естественно Сарасвати отождествить с Индом. Ее супругом в Ведах назван Сарасват, который сравнивается с оплодотворяющим дождем, или Индра, которого она исцеляет. Судя по всему, такие представления имеют древнее происхождение, относятся к доисторическим, т. е. дописьменным, временам. Не исключено, что тогда женщины играли значительную роль в обществе, смягчая суровые нравы ариев, приобщая их к искусству пения и танца, начертания «магических знаков» (букв, слов).

Как супруга Брахмы она именуется Брахми, а ее космическая роль – устанавливать гармонию, осуществлять красоту в мире, который после завершения очередного космогонического периода творит Брахма.

Сарасвати изображают и с двумя, и с четырьмя руками. В последнем случае она в одной руке держит книгу. Это означает, что любое прекрасное стихотворение или подлинное открытие, приближающее людей к истине, было известно ей изначально и она ниспослала вдохновение творцу-человеку (так же, как вдохновляет она творца-Брахму).

В другой ее руке – венок из роз, символ красоты. В третьей – четки – знак благочестия и напоминание о вечном круговороте всех творений. Наконец, она может держать крюк, которым погоняют слонов, ибо она своими знаниями и искусством участвует в управлении миром.

Как мы отметили раньше, образы двух богинь – Лакшми и Сарасвати – во многом подобны, и в некоторых мифах они замещают одна другую. А сходство их образов проще всего объяснить тем, что они призваны показать все лучшее, связанное в мире людей с женщиной.

Возможно, люди просто не желают досаждать своими молениями столь далекому от житейских забот божеству. Или ему отводят преимущественно космологическую функцию, и к мелким земным делам он непричастен (ему даже не отведена определенная стихия). Или скорее всего он слишком абстрактен, чтобы иметь широкую популярность, а идеи, которые с ним связаны, относятся более к философии, чем к религии.

Наконец, следует иметь в виду, что Брахма – наиболее сокровенный бог, в чем-то подобный Святому Духу в христианской религии. Он не только творит мир, но и присутствует всюду. Но таким он стал не сразу. В Ведах его не называют богом-творцом, в отличие от Праджапати. По-видимому, в древности Брахма как покровитель высшей и самой замкнутой касты брахманов имел отношение к тайным ритуалам, а потому был чужд представителям других каст. В «Атхарваведе» сказано:

«Те, кто знают в Пуруше Брахму, знают [и] высшее божество. И тот, кто знает высшее божество, и тот, кто знает Праджапати, знают высшего Брахму, потому они и знают скамбху» (опору). И еще: «В чем боги, знающие Брахму, почитают [этого] высшего Брахму? Кто сможет воочию узреть этих [богов], тот сможет быть знающим брахманом».

В «Айтрея-брахмане» есть любопытная молитва-заклинание: «Об умирании вокруг Брахмана». Она начинается бесхитростно: «…Кто познал умирание вокруг Брахмана, вокруг того умирают ненавидящие его родичи, его враги». Судя по всему, чтение этого текста при соблюдении определенных ритуалов призвано было избавить молящего от врагов; Брахман тут предстает как опора мироздания в его постоянных изменениях, как залог бессмертия:

«Поистине тот, кто веет здесь – это Брахман. Вокруг него умирают эти пять божеств: молния, дождь, Луна, Солнце, огонь.

Поистине молния, просверкав, входит в дождь, скрывается, и люди перестают ее видеть.

Если кто-либо умирает, он скрывается, и люди перестают его видеть.

Когда умирает молния, должно говорить: «Да умрет мой враг, да скроется он, пусть люди не видят его…»

Из огня возникает Солнце. Когда видят его, должно говорить: «Да будет Солнце, да не будет врага у меня, да уйдет он с этой [земли] в тот мир…»

В «Шатопатха-брахме» не раз говорится: «Брахман – опора Вселенной», но все-таки творцом мира назван Праджапати. И первым его творением стал именно Брахман:

«Поистине Брахманом был вначале этот [мир]. Он создал из себя богов. Создав богов, он дал им подняться в миры: в этот мир – огню, в воздушное пространство – ветру, в небо – Солнцу… Поистине смертными были боги вначале. Когда же они достигли этих [миров] благодаря Брахману, они стали бессмертными».

Учтем, что космологические идеи в Ведах и индуизме разнообразны и противоречивы. Рождение Брахмы, богов мира представлены: 1) как некий единичный акт, 2) как вечно повторяющиеся циклы, 3) как неведомое в принципе, о сути которого можно бесконечно спорить, так и не постигнув истины.

В предании о космическом яйце, из которого рождается мир, показательно начало: «Солнце – это Брахман». С появлением Солнца «возникли шум и грохот, все существа и все желания. Для тех, кто, зная это, почитает Солнце, как Брахмана, дойдет приятный шум, осчастливив их…»

Чтобы понять это странное заключение, надо иметь в виду, что ранее было сказано: речь, дыхание, зрение и слух – части Брахмана. «Тот, кто знает это, светит и горит честью, славой, брахманическим блеском». Но еще раньше говорилось, что пространство и мысль надо почитать, как Брахмана, что мысль – это Брахман. Однако и это еще не все. В предыдущей главе утверждалось: «Поистине этот мир есть Брахман». Он объемлет все сущее, а значит, и каждого из нас. И в то же время он есть наше представление о нем, он пребывает в нас: «Из мысли состоящий, чье тело – дыхание, чей облик – свет, чей замысел – истина, чей атман – пространство; все свершающий, все знающий…

– этот мой атман в моем сердце меньше, чем зернышко риса… Этот мой атман в моем сердце больше, чем земля… больше чем все эти миры.

Все свершающий, все желающий, все обоняющий, все вкушающий, объемлющий этот мир, без речи, без забот – это мой атман в моем сердце, это – Брахман. В него войду я, уйдя из этого мира».

Вот замечательная мысль, которая в более привычной для нас форме, как поэтическая метафора, прозвучала еще раньше: «То сияние, что светится над этим небом, над всеми и над всем в этом высшем из миров, это поистине то же сияние, что и внутри человека». (Вспомним: «Солнце – это Брахман».)

В мировоззрении авторов «Упанишад» понятие Брахман является центральным. Его можно отождествить с космическим порядком, абсолютом, душой мира. А в каждом живом существе, мыслящем создании присутствует Атман. Это довольно сложная философская категория, которую можно назвать индивидуальной душой, самосознанием, личным восприятием мира. И этот Атман есть в то же время Брахман! Такова одна из важнейших формулировок индийской религиозной философии.

Выдающийся физик XX века Эрвин Шредингер писал: «Начиная с древних великих Упанишад представление о том, что Атман = Брахман (то есть личная индивидуальная душа равна вездесущей, всепостигающей, вечной душе)… считалось квинтэссенцией глубочайшего прозрения того, что происходит в мире». Он обосновал свое утверждение примером из области физики и биологии. Для нашей цели следует подчеркнуть, что идея единства Брахмана и Атмана наводит на целый ряд мыслей. Прежде всего она выражает единство материи и сознания, мира и человека, мысли и природы, индивидуального и всеобщего.

Исходя из этого, легче осмысливать миры мифологий. Ведь наше собственное сознание, осмысливая жизнь природы, людей и богов, исполняет роль творца. Наш творящий Атман уподобляется творцу-Брахману. (Такое двуединство в Древней Греции формулировали просто: человек – микрокосм.)

Выходит, царство Брахмана и вне человека, и в нем самом. Но от этого не следует преисполняться вселенской гордости. Таково потенциальное состояние, а дальнейшее зависит от самого человека: «Если сердце смертного избавлено от всех желаний, он становится бессмертным, он достигает здесь Брахмана».

Это высказывание не учитывает одно важное обстоятельство, которое неоднократно подчеркивается в Упанишадах: в человеке не должно угасать стремление к познанию: «Мир ведом разумом, разум – опора, разумение – Брахман». Или еще:

Речь идет, конечно, не о методах, способах познания (скажем, о науке), а о его сущности и основе: очищении своей души от всяческой скверны, от лицемерия, корыстолюбия, властолюбия, тщеславия. Только тогда очищается душа, испытывая радость познания: «Как зеркало, очищенное от пыли, сияет ярко, так и телесное [существо], узрев истинную [природу] атмана, становится единым, достигает цели и избавляется от печали.

Когда истинная природа [собственного] атмана становится светочем, видят, сосредоточиваясь, истинную [природу] Брахмана; познавая бога, не родившегося, постоянного, очистившегося от всех свойств, избавляются от всех пут».

Мудрецы, составлявшие «Упанишады», предостерегли от удовлетворенности знаниями: «Если ты полагаешь: «Я хорошо знаю облик Брахмана», то ты, право, знаешь его мало». В другой главе любознательная Гарги непременно желает узнать о начале всех начал, постоянно спрашивая учителя: «Во что же вплетены звездные миры?» – «В миры богов, Гарги». – «Во что же вплетены миры богов?» – «В миры Индры, Гарги». – «Во что же вплетены миры Индры?» – «В миры Праджапати, Гарги». – «Во что же вплетены миры Праджапати?» – «В миры Брахмана, Гарги». – «Во что же вплетены миры Брахмана?» Он сказал: «Не спрашивай слишком много, Гарги, иначе лишишься ты головы [ума]…»

Это не просто запрет спрашивать или рассуждать – есть предел, за который не дано перейти разуму человека. Хотя никому не ведома и та грань, за которой относительное незнание переходит в абсолютное Неведомое.

У Брахмы, всемогущего бога-творца, есть одно качество, которое делает тщетными все попытки людей обратиться к нему с молениями, жалобами, просьбами: устав от акта творения, он пребывает во сне, не принимая участия в суете бытия. Так продолжается вплоть до того, как по окончании очередного космического цикла Шива не уничтожит этот мир. Тогда и настанет черед Брахме явить всю свою силу, все умение, весь разум.

Удивительна длительность этого космического цикла: 4,32 миллиарда лет. По странному совпадению, примерно такая цифра получена учеными, исследующими возраст Земли, Луны, метеоритов! Цифра эта (4–5 миллиардолетий) показывает не абсолютный возраст этих небесных тел, а тот срок, который прошел с момента последнего геологического или космического катаклизма.

Такое поистине чудесное совпадение религиозно-философских и научных данных вызывает некоторую оторопь. Остается считать это случайным. Хотя нельзя отказать индийским мудрецам в проницательности не только в духовной, но и в материальной сфере. В «Майтри-упанишаде» очень верно отмечены признаки бренности нашего мира: «Ведь происходит… высыхание морей, разрушение гор, склонение Полярной звезды, опускание земли…»

Все это – совершенно реальные явления, о которых люди стали догадываться сравнительно недавно. Каких-то 150–200 лет назад ученые были уверены – почти все! – что возраст Земли не более ста тысячелетий.

Как видим, исповедовавшие формулу «Атман-Брахман» действительно умели проникать мыслью в потаенные области знания не только о мире или человеке вообще, но и о конкретных, в данном случае геологических, явлениях. Однако подобные открытия-откровения наводили мудреца на печальные мысли:

«Какие наслаждения от [исполнения] желаний могут быть, господин, в этом зловонном бренном теле, в этом скоплении костей, кожи, мышц, костного мозга… Какое наслаждение от [исполнения] желаний могут быть в этом теле, пораженном страстями, гневом, алчностью, заблуждением, страхом, отчаянием, завистью, разлукой с желанным и навязыванием нежеланного, голодом, жаждой, старостью, смертью, болезнью, печалью и прочим?

…Какие же наслаждения от [исполнения] желаний могут быть в этом круговороте жизни? Ведь и тот, кто насыщается этим, вынужден возвращаться, как мы его видим, вновь и вновь. Человек обращается к Брахме: «Спаси же меня! В этом круговороте жизни я подобен лягушке в высохшем колодце. Ты, господин наш, наш путь [к спасению]…»

Можно не сомневаться, что Брахма ему не ответит: ведь он пребывает в космическом сне. Впрочем, есть еще Атман – царство божие в собственной душе, и оно созвучно Брахману. К тому же истекает срок, отведенный нашему космическому циклу, и всеразрушающий Шива стоит у порога…

Что представляет собой Ахура Мазда? В сборнике молитв-гимнов «Яшт» перечисляются его качества: Вопросимый, Мощный, Истина, Всеблагое, Разум, Ученье, Святость, Сильнейший, Беззлобный, Всевидящий, Целитель, Создатель, Покровитель, Хранитель, Всезнающий, Всеправедный, Всеблагодатный, Безобманный, Сокрушитель, Истинный, Умнейший… И это еще далеко не все. А что самое главное?

В этом гимне около двадцати раз повторяется: «Истина – лучшее благо». И в другом гимне встречается та же фраза. Нет сомнения, что таково убеждение Заратуштры. Истина сопоставляется с солнечным светом:

Ахура Мазда и в этом случае не сопоставляется с материальными предметами; восход Солнца – природное явление, но свет при этом становится не материальным качеством, а идеальным, подобно истине. Творение мироздания в этой религиозной системе тоже представлено как результат концентрации мысли и воли.

Помимо верховного божества, выступающего в трех ипостасях: Мысль-Слово-Дело (не к такому ли триединству должен стремиться любой благородный, честный человек?), в пантеоне есть Амеша Спента (Амшаспанд) – «Бессмертные Святые». Однако они представляют собой скорее качества и достоинства Ахура Мазды, чем нечто от него принципиально отделенное. Вот они: Спента-Майнью (Дух Святости), Хшатра Вайрья (Высшая Власть; имеется в виду царство Божие), Армайти (Благочестие), Аурват или Хаурватат (Целостность), Амертат (Бессмертие). Еще два Амеша Спента относятся непосредственно и бесспорно к качествам Ахуры Мазды: Воху Мана (Благая Мысль) и Аша Вахишта (Истина). Но разве могут быть вне его Дух Святости, Целостность, Бессмертие?

Возможно, в далекой древности это были божества более традиционного типа, связанные с материальными объектами. Как отголоски этого времени в зороастризме сохранились представления об Амеша Спента, которые олицетворяют: землю (Армайти), огонь (Аша Вахишта), металлы (Хшатра Вайрья), воду (Аурват); покровителями растений и животных были Амертат и Воху Мана соответственно. Для Заратуштры было важно подчеркнуть, что речь должна идти не просто о неких подобиях людей или животных, а о мире ином, духовном. Тем более что как богиня вод – конкретных, земных и небесных – пророком названа Ардви (Ардви-Сура Анахита, то есть Ардви Могучая Беспорочная). Ей посвящен в Авесте специальный гимн, который начинается так:

Трудно сказать, насколько продуманы были пророком взаимосвязи материальных и духовных субстанций, но их резкое различие он понимал. «Весь мир рассматривался, – пишет исследователь и переводчик Авесты И. С. Брагинский, – как раздвоенный, разделенный на две сферы: одну – земную, реальную, телесную, другую – потустороннюю, воображаемую, духовную. Такое раздвоение мира пронизывает многие гаты. «О помощи прошу и о поддержке в обоих мирах – телесном и духовном», – часто повторяется в них этот призыв Заратуштры».

Ахура Мазда выступает как единый (Целостность – одно из его главных качеств), могущественный и всеблагой повелитель и в материальном, и в идеальном мире. Однако он не наделен всемогуществом. У него есть грозный, свирепый, коварный, злокозненный противник – Анхра-Манью, которому служат демоны-дэвы и поклоняются те из людей, кто привержен лжи, подлости, злу. Сам человек делает выбор, сам ответственен за свой выбор в этой жизни и потусторонней. А потому Заратуштра не уговаривает поклоняться Ахура Мазде, а ограничивается постановкой вопросов:

По мнению М. Дрездена: «Ответ на эти явно риторические вопросы очевиден: Ахура Мазда является автором всех этих свершений, именно с ним связано происхождение и устройство мира». Но такова лишь часть правды. Страстная мольба Заратуштры свидетельствует прежде всего о его стремлении к истине, жажде познания подлинного, а не мнимого. Здесь звучит и признание своего незнания. И не на все вопросы можно ответить примитивно-бездумно: так бог создал Ахура Мазда. Но как же понимать сотворение света и тьмы? Неужели всемогущий Творец сознательно устроил мир таким, чтобы в нем присутствовали свет и тьма, добро и зло?! Тогда его противник превращается в нечто искусственное, игрушечное, созданное для забавы, как бы на потеху верховному божеству (и на горе людям!).

Нет, на многие из задаваемых вопросов у Заратуштры определенного ответа нет. Он – искатель истины!

Подчеркнем еще раз: Заратуштра в этом гимне задает вопросы, а не дает ответы. И обращены вопросы не только к Ахуре, но и к слушателям, и далеко не все вопросы имеют однозначный ответ. Просто ли объяснить: «Как будут заложены основы наилучшей жизни?»

И все-таки учение Зороастра исходит из главенства, господства в мире сил Добра, Света. (С грубо-физических позиций это совершенно верно: тьма есть отсутствие света, а не какая-то материальная субстанция, ему противодействующая.) В мифологической древности был светлый и безгрешный мир Ахура Мазды, затем последовал космический период борьбы добра и зла, но в конце концов суждено победить добру, и Бог устроит суд над всеми душами.

Несмотря на столь реалистичный разговор, для изгнания злокозненных демонов-дэвов Заратуштра использует оружие духовное – слово. Можно предположить, что Анхра-Манью гнездится и укореняется в душе человеческой, а не где-то вне ее. От этой нечисти можно избавиться благодаря напряжению воли, мысли, благодаря добрым словам и делам. Конечно, Заратуштра имеет в виду прежде всего молитву. Кроме того, использует он и дурманный напиток хаому (обожествленный, но тем не менее наркотический напиток).

Не всегда ясно, как соотносятся Анхра-Манью и его свита с природными объектами. В наиболее древних текстах об этом практически ничего не сказано. Возможно, сам Заратуштра предпочитал размышлять прежде всего о духовных явлениях, душе человеческой и общественной жизни.

В сравнительно позднем разделе Авесты, условно называемом «Географической поэмой», рассказывается о сотворении (и строении) земного пространства, различных стран. Таких стран шестнадцать, но об их соответствии с какими-то реальными государствами или местностями остается только догадываться. У каждой из этих стран есть нечто прекрасное, наилучшее, сотворенное Ахура Маздой, но имеется и дурное, «многопагубное». Не всегда достаточно точно указано, в чем же заключается недоброе начало этих стран. Где-то – шатание умов, где-то – злые правители или колдуны, избыток жары или холода.

Одним из худших зол, созданных Анхра-Манью, называется зима. Упоминается, между прочим, и зима, длящаяся более полугода. Следовательно, географические познания составителей текста были достаточно широки. И если это не память арийских племен о своей европейской прародине, то результат общения с народами, проживающими в северных районах Европы.

Кстати сказать, привычный нам, русским, образ Змея-Горыныча сопоставим с одним из творений Анхра-Манью – трехглавым драконом Ажи-Дахака. В отличие от русских сказок этот дракон у Заратуштры не имел конкретного материального воплощения. А в более позднее время склонность людей к зримым, а не только к мнимым образам привела к тому, что под Дахакой стали подразумевать одного из «нечестивых» царей.

Является ли в Авесте зло – Анхра-Манью – столь же могучим, как добро – Ахура Мазда? Безусловно, нет. Ведь сам пророк Заратуштра выступает против зла и лжи, вовсе не стараясь соблюдать нейтралитет. Он безоговорочно сделал свой выбор. Он не старается – по крайней мере явно – склонить слушателя к такому же решению. Свобода воли, свобода выбора!

И все-таки он весьма недвусмысленно «намекает» на то, что почитателей Анхра-Манью и в этом, а главное, и в том мире ожидает расплата за грехи. После третьего дня душа его ощущает страшнейшее зловоние с северной стороны (где находится обиталище Анхра-Манью). «И потом дева, на девиц вовсе не похожая, идет ей [душе] навстречу. Говорит душа грешника скверной деве: «Ты кто, сквернее и отвратительнее которой я на свете никогда не видал скверной девы?»

И ему в ответ говорит эта скверная дева: «Я не дева, я – злые твои дела, о грешник зломыслящий, злоговорящий, злодействующий и зловерный… На! Я – твои злые мысли, злые речи и злые дела… И, бывшая без чести, я через тебя еще больше опозорена…»

Первый шаг сделала душа грешника и стала на Душмат [злые мысли]; второй шаг сделала душа грешника и стала на Дужухт [злые речи]; третий шаг сделала душа грешника и стала на Дужварешт [злые дела]; четвертый шаг сделала душа грешника в беспредельный мрак».

Для грешника оказывается ужасным этот переход «из телесного мира в духовный мир, из тленного мира в нетленный мир», проделавшего «гибельный путь: рознь тела и души». Теперь он (или она) обречен принимать «вонючий яд» и вечно страдать. Вот что уготовано, если верить пророку Заратуштре, тому, кто жизнь свою провел во лжи, злословии, злодействах, отдаваясь во власть Анхра-Манью.

Один эпизод легенды некоторые мистически настроенные люди склонны считать сообщением о последнем ледниковом периоде.

Ахура Мазда говорит Йиме: «О Йима прекрасный, сын Вивахванта (как видим, здесь Йима вовсе не первочеловек. – Р. Б.), на этот плотский злой мир придут зимы, а от них сильный смертельный холод. На этот плотский злой мир придут зимы, и сначала тучи снега выпадут снегом на высочайших горах…

Перед зимой будут расти травы этой страны, потом из-за таяния снегов потекут воды…»

Выходит, что после таяния великих ледников начнется настоящий потоп. Но все это не может иметь отношение к последнему оледенению уже потому, что оно завершилось примерно 10 тысячелетий назад. Интересно другое. Бог советует Йиме во избежание гибели от морозов и потопа соорудить общинное глиняное городище, где могли бы перезимовать люди и скот.

Этот эпизод призван сохранить в памяти потомков переход от кочевых временных жилищ к постоянным поселениям из необожженой глины. Остатки подобных сооружений можно и сейчас видеть в междуречье Сырдарьи и Амударьи. Более того, такое же круглое глиняное строение (следы его) сравнительно недавно было открыто и раскопано в Южном Приуралье. Предполагается, что ему не меньше трех-четырех тысячелетий. Не здесь ли впервые стали сооружать городища такого типа племена Ариев, перемещавшиеся на юг и юго-восток?

Конечно, миф остается мифом, и немало в нем фантастических деталей. Кстати, в свое городище Йима не пустил людей с физическими или моральными пороками, даже с крупными родимыми пятнами, которые он считал отметинами Анхра-Манью. Подобная селекция – давний предвестник идей евгеники, улучшения рода человеческого, ставших популярными в начале XX века и вдохновившими нацистов на нечеловеческие зверства во имя нее.

Истоки образа Йимы восходят, по-видимому, к верованиям тех племен древних ариев, которые считали первой парой людей на земле Яму и Ями, близнецов-супругов, – по звучанию имен мало отличавшихся от Йимы и его сестры Йимак. Поначалу его считали бессмертным богом. Заратуштра определил ему роль первого пророка, не более, сделав одним из династии правителей (вполне возможно, что у Йимы был какой-то прототип). Но и как пророк Йима отличался тем, что он действовал в материальном мире, выполняя деловые советы Ахура Мазды. А Заратуштра определил себе первенство – среди смертных людей – в мире духовном. Он получает от Бога наставления высокие, нравственные, идеологические.

Вряд ли случайно в повествовании об Йиме Ахура Мазда не раз называется «творцом плотского мира», в котором на земле властвует среди людей Йима. А в завершение мифа задается вопрос: кто во владениях Йимы утверждал и распространял веру маздаясиинскую, был верховным наставником? Бог отвечает: Заратуштра. И далее следует молитва Заратуштры, которая начинается так: «Истина – лучшее благо».

Согласно Авесте, а также Ригведе, хаома имеет желто-золотистый цвет и растет преимущественно в горах. Употребление хаомы, как утверждали многие тексты, вызывает прилив сил, обострение разума, укрепляет здоровье, способствует долголетию. Эти качества отличали его от других хмельных напитков (пиво, вино), притупляющих разум, пробуждающих гнев и неистовство.

Так ли это было в действительности? Возможно. Некоторые наркотические препараты возбуждают деятельность нервной системы, что создает иллюзию увеличения умственной и физической силы; галлюцинации словно переносят человека в иномир со своими особенностями пространства и времени. Однако наркотическая зависимость сравнительно быстро приводит к разрушению психики, ослаблению рассудка и в конце концов к деградации личности.

Не это ли имел в виду Заратуштра, когда по поводу употребления хаомы восклицал: «Когда опрокинут эту мочу – это хмельное питье, которым жрецы наносят вред?» По его словам, при помощи мерзости хмельного питья [хаомы] нечестивые жрецы намеренно морочат, одурманивают людей.

Но вот отрывок из Авесты: «Около утреннего времени Хаома подошел к Заратуштре, снаряжавшему огонь [жертвенный] и певшему гимны. Его спросил Заратуштра: «Кто ты, о муж, которого я увидел как самого прекрасного во всем телесном мире, по твоей наружности блестящей, бессмертной?»

И ответствовал ему Хаома праведный, устраняющий смерть: «Я есмь, Заратуштра, Хаома праведный, устраняющий смерть. Собирай меня, Спитами, выжимай меня в снедь…»

Далее следует их диалог, из которого выясняется, что Йима и некоторые другие знаменитые герои, в частности победитель диакона Дахака, богатырь Трайтаона, использовали Хаому, и у них рождались сыновья-герои.

«Тогда молвил Заратуштра: «Поклонение Хаоме! добр Хаома, хорошо сотворен Хаома, правильно сотворен Хаома, добр, раздаватель, целитель, красив, добродетелен, победоносен, златоцветен, со свежими ветвями, что [его] вкушал лучший, и для души припас в дорогу [в тот мир]».

С этих слов начинается прославление Хаомы, дарующего человеку всевозможные духовные и телесные достоинства. Оказывается, Хаома способствует рождению блестящих детей и праведного потомства, предоставляет супругов старым девам, доставляет много наслаждения. Но в то же время призывается Хаома для того, чтобы покарать злодеев, ненавистников, преступников, безбожников, блудниц: «На все, что служит к уничтожению тела праведника, Хаома желтый, направляй оружие».

Как объяснить решительное противоречие в отношении Заратуштры к Хаоме: резкое отрицание, вплоть до проклятий, и восторженное восхваление: «Я славлю облако и дождь, которые дают расти твоему телу на вершинах гор, я славлю высокие горы, где ты вырос, о Хаома!»

Учтем, что осуждение Хаомы относится к текстам более ранним (времен Заратуштры), а ее прославление – к более поздним, возможно, даже не принадлежащим ему. Хотя не исключено, что в определенные моменты, приняв хаому, испытывая его наркотическое воздействие, пророк слагал гимны в его честь. А позже, попадая под власть наркотика, переживая телесные и духовные мучения, проклинал его.

Возможно и другое: хаома из напитка ритуального, принимаемого только в определенные праздники, начал превращаться в более или менее постоянно употребляемый наркотик в среде жрецов и вельмож, правителей. Заратуштра обратил на это внимание и осознал тот вред, какой грозит обществу. Его предупреждения могли возыметь действие на некоторое время, а затем вновь наступила пора распространения наркомании. Тогда и стали популярны гимны, прославляющие Хаому.

Этот миф, как всякий другой, оперирует человекоподобными образами. По всей вероятности, жрецы привнесли в него мысль о великом благе и действенной силе жертвоприношений. Народная фантазия украсила его живописными деталями и острой сюжетной коллизией. Однако у него есть глубокая философская основа. Он повествует о Вечности, которая существовала изначально и содержала – в материальном воплощении – изначальную двойственность, мужское и женское начало, без разделения добра и зла, без всего разнообразия известного нам материального мира.

В средневековом сочинении «Бундахише» («Первотворение»), в котором пересказаны, как считается, утраченные космологические взгляды, содержавшиеся в соответствующем разделе Авесты, есть гимн Вечности, где сказано: Зерван – могущественнее обоих творений – Добра и Зла. Все, что происходит в этом мире, уже предопределено Зерваном, и судьба каждого человека в его ведении.

Эти идеи стали основой манихейства, считающего равнозначными, равновеликими силами Добро и Зло. Более того, убеждаясь на горьком жизненном опыте в торжестве зла, нередко побеждающего добро, лжи, которая привлекает многих больше, чем правда, некоторые зерванисты утверждали, что в мире правит Ахриман, а Ормузду суждено вечно бороться с ним, так и не одерживая окончательной победы.

Интересней другое. Обратим внимание на выделение Вечности и Временности, то есть существования череды событий, которая служит материальным воплощением течения времени. Эту идею можно толковать как существование изначальной неопределенности, отсутствие следов каких-либо объектов и явлений. В таком случае о начале творения говорить не имеет смысла. Можно судить только о том периоде, когда в мире уже оформились и стали действовать две первичные силы.

Если обратиться к современным взглядам на структуру Вселенной, то появление материальных носителей «положительной» и «отрицательной» первоосновы мира сопоставимо с возникновением из космического вакуума частиц и античастиц. Но для такого «саморождения» (в физике этот процесс называется фоторождением) требуется «сгущение» энергии вакуума в отдельных «узлах»…

Не станем вдаваться в детали (тем более что теория фоторождения Вселенной еще не создана, заявлена лишь гипотеза). Самое замечательное, что в дальнейшем должно было происходить формирование структур, в которых центральное место занимают частицы, тогда как античастицы остаются в скрытом состоянии (типа волновых пакетов). То есть в нашем мире действительно преобладает что-то одно: материя, включающая в себя антиматерию, или, наоборот, в зависимости от того, что мы называем материей (положительной, говоря условно) и антиматерией (отрицательной).

Повторяю, такова гипотеза, которая упомянута, еще и потому, что она предложена мной (ее пытался разрабатывать, между прочим, А. Д. Сахаров, так и не сумевший преодолеть некоторые трудности на этом пути, как оказалось, вполне преодолимые). Очень показательно, что истоки этой идеи – в ее наиболее общем философском контексте – уходят в далекое прошлое. Ведь мысли об изначальном «безвременьи», а точнее – Вечности (или Неведомом), были высказаны, как мы знаем, и в космогоническом гимне Ригведы.

Что в мире преобладает – Добро или Зло, или же они находятся в динамическом равновесии и постоянном единоборстве, каждому дано решать по-своему. Однако нельзя не отметить, что учение о предопределенности всех мировых событий, утверждаемое зерванизмом, находится в непримиримом противоречии с представлениями Заратуштры о свободном выборе человека между Добром и Злом, о свободе воли. Но в любом случае все наши деяния, весь материальный мир, все быстротекущее время находятся в беспредельности Вечности – Зерване.

Восходу Солнца предшествует свет, от которого вспыхивают облака и белоснежные вершины гор. Постижению истины, достижению высшего блаженства предшествует духовная чистота, стремление к правде и справедливости, иначе говоря – служение Митре. «У некоторых иранских народов, – писал И. С. Брагинский, – почитание Митре полностью ассоциировалось с культом Солнца, и слова «Михр», «Мира» (восходящие к древнеиранскому имени Митры) стали означать просто «солнце». Поклонение Митре распространилось и за пределы иранского мира, послужило основой таинственных культов религии римских легионеров – митраизма, разнесенного ими по всей Западной Европе и соперничавшего с ранним христианством».

В сравнительно поздних произведениях искусства Митру изображали в виде юноши-воина, убивающего быка. Это ритуальное убийство обеспечивало победу добра и справедливости над темными враждебными силами. Во времена Древнего Рима культ Митры сопровождался мистериями, от участников которых требовалось пройти ряд испытаний голодом, жаждой, болью, холодом (в пещерных святилищах). Днем рождения Митры считалось 25 декабря, когда начинает прибывать световой день (считается, что в соответствии с этим праздником был принят и день рождения Иисуса Христа). А римские легионеры чтили в образе Митры прежде всего, по-видимому, верность долгу, присяге. Эта вера помогала им держать строгую воинскую дисциплину, действовать в сражениях согласованно, что и определяло во многом их победы, тем более что Митра, по преданию, встречал душу погибшего в царстве мертвых и вершил над ней правый суд.

До появления учения Заратуштры Митру чтили высоко, ему определяли земные владения и посредничество между людьми и божествами. «Один из наиболее интересных эпитетов Митры, – писал В. Н. Топоров, – «выпрямитель линий (границ)» не только намекает на возможную примиряющую роль Митры при спорах о границах, но в конечном счете – позволяет, очевидно, восстановить для него более древнюю функцию царя-жреца, принимающего участие в ритуальных изменениях, которые подтверждают следование универсальному закону, правде. Существенна посредническая роль Митры, функция различения добра и зла, правды и лжи. В этом смысле Митра – божество, определяющее некую морально-нравственную границу». И хотя Запатуштра, исповедовавший культ единого главнейшего Бога, отвел Митре сравнительно скромное место в своем пантеоне, в последующем культ Митры возродился во всем блеске. Все-таки правда, честь, справедливость – это те опоры, на которых держится общество.

По словам Л. С. Васильева, «данные многочисленных иньских гадательных надписей свидетельствуют о том, что именно Шан-ди был главной и последней инстанцией в миге сверхъестественных сил, что от его милости, от его решения в конечном счете зависело поведение всех остальных духов. Ему, Шан-ди, повиновались духи ветра и дождя, облаков и грома… Победа над врагом, успешная борьба с несчастьями и болезнями, удачная охота и даже благополучное разрешение от бремени супруги вана – все это тоже было в компетенции Шанди. Словом, Шан-ди считался главным верховным божеством, которому на небе так же беспрекословно должны были подчиняться все остальные духи, как на земле все люди подчинялись воле иньского правителя-вана».

Надо только уточнить, что в отличие от своевольного божества иудеев, или злокозненных дэвов иранцев, или бога-разрушителя Шивы, Шан-ди олицетворял в первую очередь мировой порядок, высшие законы мироздания и общества.

О том, как судьбы богов связаны с изменением социально-политической ситуации, можно судить и на примере Шан-ди. Когда иньцев завоевали чжоусцы, то этого бога соединили с подобным ему Тянь-ди. Сложился культ Неба (Тянь), обезличенный, не имеющий, можно сказать, корней в верованиях того или иного племени. Культ Неба стал монополией императоров, которые – и только они – приносили ему жертвы, исполняли высшие законы.

Это возлагало на императоров не только почетные священные обязанности, но и огромную ответственность. Оставаясь владыками Поднебесной империи, они одновременно находились во власти более высокой и могущественной силы – неба, космоса, мирового порядка. И если император провинился перед небом, если в его правлении происходят бедствия, страдает народ (пусть даже от природных стихий), если он принимает несправедливые решения, лжет, совершает злодеяния, его можно свергнуть. Как учил последователь Конфуция Мэн-цзы, это было бы свержением или убийством негодяя и злодея, а не правителя.

Соединение в верованиях китайцев культа небесного порядка и божественных предков способствовало сохранению традиций и стремлению в первую очередь сохранять и поддерживать сложившуюся структуру общества, осторожно относиться к нововведениям и реформам.

Подобное сопоставление имеет глубокий философский смысл. Область жизни (биосфера) предстает как сверхорганизм, живое существо, а не механическая система, какой она нередко выглядит в научных моделях. Занятно, что люди, по этой мифологической версии, произошли из паразитов, которые находились на теле великого Паньгу.

Если отвлечься от наших притязаний на звания царя зверей и покорителей природы, то надо признать, что мнение древних китайцев не только самокритично, но и справедливо. В отличие от всех других обитателей планеты, люди с помощью техники поистине паразитируют на биосфере, главным образом разрушая и загрязняя ее (менее десятой доли расходуемых человеком материалов и энергии идет на созидание, к тому же преимущественно технических систем).

В Средние века образ Паньгу оказался чересчур приземленным и связанным с активной технической деятельностью (что в те времена и совершали люди): его изображали с топором и зубилом в руках, словно этими инструментами он и отделил небеса от земли. Иногда его рисовали с Луной в одной руке и Солнцем в другой – как творца мироздания.

Перевод имени этого «космического человека» не совсем ясен. Наиболее вероятно, что оно означает «свернувшаяся [в кольцо] древность». В общем, это справедливо: ведь то, что предстает перед нами – свернувшееся прошлое, лишь частично открытое нашему разуму.

Выходит, что знатные – это «штучный товар», а обычные люди – продукт «массового производства». Хотя неясно, почему внешне все так похожи, а бедные порой богатеют, тогда как богатые и знатные могут стать бедняками. Миф укореняет мысль о «естественности» кастовой структуры общества. Вновь, как мы уже нередко замечали, предание идеологично, имеет социальный подтекст. А космологическая идея осталась нераскрытой. Кто и как сотворил мир? Китайцы вроде бы предпочитали не задумываться всерьез на этот счет. В поэме «Тянь вэнь» («Вопросы Неба»), IV век до н. э., автор предлагает читателю самостоятельно мыслить, искать ответы: «Зачем И стрелами сбивал солнце? Где было, чтобы в лесах из камня какой-нибудь зверь умел говорить? Где было, чтобы безрогий дракон гулял, посадив на себя медведя?» Среди подобных загадок есть и такая: «Нюйва имеет тело – кто же слепил и скроил его?»

Таков извечный вопрос всех мифов о творении, включая библейский или самые современные космогонические научные теории (точнее – научные мифы): кто создал Творца? Что было до того, как появился мир? А может быть, нелепа уже сама постановка вопроса, как рассуждения о говорящих животных или медведе, катающемся на драконе?

Китайцы предпочли видеть Нюйву не творцом мира, а его благоустроительницей, а потому изображали ее с измерительным угольником в руке или, как олицетворение женского начала Инь, с диском Луны в руках. В этом случае ее братом и супругом называется первопредок-бог Фуси («Ловец жертвенных животных»), изображаемый с циркулем в одной руке и солнечным диском в другой – символом мужского начала ян. Оба эти божества считались покровителями бракосочетаний, а Нюйва могла избавить женщину от бесплодия.

Сам по себе дуализм инь и ян как двух противоположных начал – идея великая, предваряющая представления о положительных и отрицательных зарядах, частицах и античастицах, вакууме и антивакууме. Но в случае с Нюйвой, сотворившей род человеческий, неясно, оставалась ли она при этом все той же темной земной Инь, а потому и создала людей как существ земных, исполненных темными страстями? Или все-таки приложил свою руку в делах творения и светоносный Фуси?

Как многие мифологические персонажи Китая, это божество имеет несколько разных обличий, подчас не связанных между собой, во всяком случае явно. Даже имя его толкуют по-разному: «Желтый государь» или «Блестящий государь». Первое, пожалуй, больше отвечает действительности, потому что Хуан-ди связывали с магическими силами земли. Как известно, в Китае широко распространены палево-желтые лёссовые породы, в которых издавна и поныне устраивают местные жители подземные жилища и даже храмы (кстати, знаменитые киевские пещеры тоже пробиты в лёссах).

В некоторых случаях Хуан-ди считают реальным историческим лицом, правившим якобы в середине III тысячелетия до н. э. Но продолжительность его правления называют явно мифической: 100 или даже 300 лет. Ему приписывают изобретение топора, ступки, лука и стрел, платья и туфель (все это очень сомнительно). Считалось, что он научил людей устраивать глубокие колодцы, отливать колокола и треножники, мастерить телеги и лодки (последнее тоже сомнительно). Говорили, будто он сделал волшебный барабан из шкуры дракона-громовника.

Его почитали как мудрого и деятельного политика, при котором осваивались предгорья, прокладывались дороги. Имея много жен, он стал отцом 25 мальчиков, 14 из которых основали новые княжеские роды. В знак его благополучного правления в стране появились единорог и феникс. В конце жизни он собрал медь на горе, отлил ритуальный треножник. К нему прилетел дракон, Хуан-ди, ухватил его за ус, оседлал и вознесся в небо, удостоившись бессмертия.

По другой версии, он погребен на горе Цяошань в провинции Шэньси, или, другой вариант, там покоится его одежда, а тело и душа пребывают на небесах. Вся история с полетом на драконе может быть отголоском предания о том, что первопредок рода Чэнь был зачат от удара молнии и являлся драконоподобным божеством грома и грозы. Создается впечатление, что в древности при каком-то правителе (Хуан-ди?) был создан огромный барабан, звук от которого напоминал громыхание грома. Возможно, ударяя в него, заклинатели пытались отвести грозу и град. Для этого же стреляли в небо с облаком-драконом из луков (согласно легенде, когда Хуан-ди улетал на драконе, его сторонники стреляли в чудовище из луков, чтобы заставить его опуститься). Подобные ритуалы, призванные устранить опасность града или шквала, смерча, практиковались у разных народов.

Нетрудно усмотреть в преданиях о Хуан-ди причудливую смесь более или менее реальных эпизодов, весьма сомнительных и откровенно фантастичных. Последние и делают его мифологическим героем. Его рождение представлено чудесным и невероятным: он сразу же начал говорить, имел солнечный рог, лик дракона, четыре глаза (или даже четыре лица). Последнее обстоятельство подчеркивало его нахождение в центре мира или Поднебесной, а значит, превращало в верховное божество.

Ему легенда приписывала огромный рост и необычайно умелое владение копьем и щитом. Зная о своем могуществе, он потребовал дань с правителей всех четырех сторон света. Трое из них безоговорочно подчинились более сильному владыке. Осмелился перечить лишь Янь-ди, правитель Юга и божество солнца, которого называют родным или сводным братом Хуан-ди.

Янь-ди – фигура интересная. В переводе его имя означает «повелитель пламени». В некоторых мифах ему приписывалась роль первого земледельца: при нем якобы появилась красная птица с девятью колосками злаков в клюве, которая роняла их на землю. Янь-ди подбирал зерна и сажал в землю; тот, кто вкушал выросшие злаки, становился бессмертным.

В свою очередь, у Янь-ди был своеобразный двойник – «божественный земледелец» Шэнь-нун, с которым тоже связывали начало земледелия, а также мудрое правление. При нем с неба дождем посыпалось просо, и он первым стал пахать и сеять. В отличие от него, Янь-ди, связанный с огнем, являлся олицетворением подсечно-огневого земледелия.

Итак, Янь-ди осмелился не подчиниться повелению Хуанди, отказавшись платить ему дань. В ответ Хуан-ди собрал тигров, барсов, медведей и выступил против брата. (Обратим внимание на эту деталь: звери, естественно, являются «противниками» подсечно-огневого земледелия, ибо страдают и гибнут от него; такой «экологический мотив» усматривается в данном мифе.) Произошла кровопролитная битва, в которой Янь-ди потерпел поражение (нет ли тут намека на отказ от подсечно-огневого земледелия?).

Не исключено, что в подобных мифах отражаются главным образом предания о борьбе за власть правителей или кланов древности. Однако в любом случае перед нами – образы мифологических героев, которые вобрали в себя несколько разновозрастных пластов старинных преданий: о легендарных правителях, культурных героях, связанных главным образом с земледелием, а также о приходных явлениях. При этом поэтические обороты, например, громоподобный барабанный бой, облако-дракон, обретали черты реальности.

Ответ на вопрос может подсказать следующее высказывание Б. Л. Рифтина: «Особенно велика роль Луна в древних космогонических представлениях. На одном бронзовом блюде эпохи Инь изображены два дракона: на дне – безногий, покрытый чешуйками, каждая из которых имеет рисунок спирали-молнии, а по краям – дракон с лапами, а также птица и рыба. Возможно, что во втором случае Лун олицетворяет землю (птица – небо и рыба – водную стихию)».

В поздних мифах дракон, как известно, утратил всякую связь с землей и превратился в летучее, а то и огнедышащее или извергающее молнии существо. Но то, что он поначалу считался наземным животным – очень показательно. Правда, на территории Китая настоящие гигантские драконы – динозавры – водились давным-давно, более 70 миллионов лет назад.

Некоторые фантасты полагают, что какие-то представители звероящеров могли сохраниться до эпохи людей – антропогенового периода. Но всерьез подобные версии принимать нельзя. Хотя определенный резон в «гипотезе динозавров» все-таки есть. Дело в том, что в пустыне Гоби и некоторых других районах Китая были обнаружены динозавры. Но, конечно, ископаемые. Нет ничего невероятного в том, что три-четыре тысячелетия назад ископаемые остатки этих животных, а также их яиц находили люди. Тогда-то и могли возникнуть предположения о существовании таких чудовищ в сравнительно недавнем прошлом. Возможен и другой вариант. Как известно, на индонезийском острове Комодо до сих пор обитают так называемые драконы – гигантские рептилии, порой превышающие 3 метра в длину. Они могли еще сравнительно недавно встречаться и на юге Китая. Во всяком случае слухи о них несомненно распространялись достаточно широко.

Наконец, не исключено, что образы ископаемых и ныне живущих рептилий слились воедино. Во всяком случае, по свидетельству специалистов, в надписях на гадательных костях XIV века до н. э. иероглиф «Лун» (пиктограмма, изображающая животное с вытянутым телом и головой, увенчанной рогами) связан с названиями прототибетских племен цян. Не подтверждает ли это нашу версию о давних находках китайцами ископаемых остатков динозавров?

Так или иначе, а образ дракона в Китае оказался овеянным величием, романтикой. Предания рассказывают о рождении героев после встречи их матерей с драконами; иногда дракону достаточно было бросить взгляд на женщину или пролететь над ее домом, чтобы на свет появился герой.

Согласно некоторым легендам, при дворах некоторых правителей жили драконы, которых кормили как домашних животных. Это действительно могло быть в южных районах Китая, если там обитали или туда привозились крупные ящеры. А вот легенды о том, что драконы живут в горах и стерегут там клады, скрываются в колодцах или впадают под землей в зимнюю спячку, – такие сказания более всего напоминают фантастическую обработку реальных находок скелетов динозавров в земле.

В сказании о царе речных драконов Лун-ване и обожествленном предке Фуси люди выступают как расхитители природных богатств, которые дракон старается сохранить. Когда Фуси научился ловить рыбу руками, люди последовали его примеру. Обеспокоенный уменьшением рыбы в реке, Лун-ван потребовал прекратить лов. Хитроумный Фуси заключил с драконом договор, по которому люди обязались никогда не ловить рыбу руками. Но Фуси обманул дракона: по примеру паука от сплел сеть, с помощью которой смог вылавливать много рыбы, не хватая ее руками. Дракон был возмущен, однако остался верен договору и не покарал людей.

Но если небесные и водяные драконы считались добродушными созданиями, то земные, напротив – подчас коварными и свирепыми. В Средние века бытовало мнение, что дракон – прародитель зверей, птиц, пресмыкающихся, от которого пошли «пернатые, покрытые шерстью, чешуйчатые и панцирные». Это – замечательная догадка: ведь прежде млекопитающих и птиц на Земле господствовали рептилии.

Возможно, что в этой истории есть доля правды, ибо дальнейшее поведение героя вполне реалистично и прозаично: он стал продавцом соевого сыра и таким образом сумел даже немножко разбогатеть. Впрочем, второе могло случиться после того, как он, поступив на службу правителю, был ему беззаветно предан.

По-видимому, эпизодами биографии Гуань Юя объясняется то, что своим покровителем считали Гуань-ди не только военные, но и торговцы соевым сыром и даже коммерсанты, богачи (или для них было важно иметь надежного охранника?). Буддийские монахи тоже чтили его прежде всего как защитника монастырей.

Почитание Гуань-ди превратилось в настоящий культ личности, при котором реальный Гуань Юй стал мифологическим героем, а его достоинства и деяния превозносились поистине до небес. Императоры жаловали ему почетные титулы – как вечно живому. В конце XVI века при династии Мин ему был присвоен титул «ди» – государь.

В середине XIX века Гуань-ди получил титул «шэн» («совершенномудрый») после того, как он будто бы появился в небе и помог правительственным войскам победить тайпинов – восставших крестьян, попытавшихся создать народное государство. Хотя в действительности правителям династии Цин в данном случае помогали англичане, американцы и французы. Впрочем, еще через полвека участники антиимпериалистического восстания 1900 года тоже молились Гуань-ди.

Нет сомнения, что культ верного слуги и доблестного воина укореняли и распространяли прежде всего государи, кровно заинтересованные в такого рода пропаганде. Ему было посвящено почти тысячи больших и малых храмов, рассыпанных по всему Китаю. Его чтили представители разных религиозных направлений. Буддисты утверждали, что он был обращен в их веру. А даосы сложили легенду о том, что Гуань-ди победил в бою мятежника-чудище Чию, которого в Древнем Китае чтили как свирепого бога войны, зверочеловека с головой барса и когтями тигра, владевшего всеми видами оружия. По другой версии, у чудища были копыта и рога быка, тело человека, четыре глаза и шесть рук. Считалось, что он восстал против легендарного правителя Хуан-ди.

По сути дела, в аллегории о победе верноподданного Гуаньди над мятежным Чию была своя правда: со временем, при значительном укреплении власти императора, в народе стали преобладать верноподданнические настроения (противоположные были опасны и искоренялись жестоко). Этому способствовало и то, что Гуань-ди был примером верности долгу, а потому считался покровителем торговцев. Пользовался он популярностью и как один из богов богатства. Для конфуцианцев он стал покровителем ученых и литераторов, потому что, согласно преданию, его настольной книгой было сочинение Конфуция «Вёсны и Осени».

На примере Гуань-ди особенно ясно видно, как происходит мифологизация исторической личности. Вовсе не обязательно предполагать, что тут играют важную роль какие-то мистические силы, сложные философские соображения. Слишком часто объяснение лежит в плоскости реальных интересов отдельных социальных групп, общественных организаций, государственных структур.

Многое зависело и от текущей политической ситуации. Империя Хань после периода расцвета, когда она охватывала пятую часть всего населения Земли, стала расшатываться и клониться к упадку. В III веке н. э. ее постоянно сотрясали восстания и социально-экономические кризисы. Остро стоял вопрос об укреплении царской власти, создании общенациональных кумиров-государственников. Одному из них суждено было стать Гуань Юю, превратившемуся в мифологического героя Гуань-ди.

В качестве и военного и гражданского бога богатства почитался Чжао Гунмин (у него было и несколько других имен), которому приносились жертвы на алтаре, стоящем на северной террасе. В некоторых местностях он пользовался большим почетом. Его называли главнокомандующим.

Главным гражданским богом богатства был Бигань. И у него имелся реальный прообраз: честный и благородный мудрец, который пытался наставить на путь истинный жестокого самодура-правителя, принадлежавшего к династии Инь. Несмотря на угрозу смертной казни, Бигань продолжал отстаивать свои убеждения. И тогда взбешенный правитель воскликнул: «Я слышал, что сердце мудреца имеет семь отверстий. Хочу убедиться в твоей мудрости!» По его приказу Биганю рассекли грудь и вынули сердце. С той поры этого советника-мученика стали почитать за верность долгу и стойкость в убеждениях.

Каким образом Бигань превратился в бога богатства, сказать трудно. Он был очень популярен в народе. По-видимому, его именем клялись при торговых сделках. Отсюда, возможно, и родилось поверье, что дух этого человека помогает сохранять и преумножать честно нажитое добро.

У Цай-шэня предполагалась (не всегда) супруга Цай-му («Матушка богатства») и свита, в которой важную роль играл бог монет Лю Хай. С этим персонажем тоже связано немало легенд, хотя в их основе – реальное историческое лицо, крупный чиновник. Как можно догадаться, он сам не разбогател, а вел очень скромный, достойный образ жизни (по одной версии – стал отшельником). Согласно легенде, он чудесным образом избавился от жадности: опустил пояс с привязанной на конце золотой монетой в колодец, где обитала жаба-жадность, дух стяжательства. Жаба схватила ртом монету, и Лю Хай таким образом вытащил из колодца жабу, которая не могла из жадности разжать рот. Иногда бога монет изображали стоящим на жабе.

Образы богов богатств ассоциировались в народе с драконами, состоящими из монет или изрыгающими монеты; с конем, приносящим сокровища; с чудесным деревом, на котором растут монеты: надо лишь его потрясти, чтобы монеты посыпались, как осенние листья.

В свиту бога монет Лю Хая входили два брата-божества Хэ-Хэ, олицетворяющих согласие и соединение. В одних случаях они держали и потряхивали «монетное дерево», в других – держали поднос с драгоценностями или даже целый таз сокровищ. Их постоянные атрибуты – лотос и ларец.

О происхождении культа Хэ-Хэ в преданиях излагались две версии. Согласно одной, эти братья от разных отцов вели успешные торговые операции и разбогатели. Один из них присвоил весь накопленный капитал. С той поры они стали враждовать и судиться. Так продолжалось до седьмого их перерождения (до седьмого потомства?), когда благодаря божественному покровительству они не пришли к единству и согласию.

По другой версии, в VII веке родители послали одного из своих сыновей навестить брата, который служил в столице далеко – более чем за две тысячи километров – от родных мест. Он вернулся домой через сутки, успев побывать у брата. (Не могло ли случиться так, что через день после его отбытия его брат вернулся домой?)

Как видно на примере богов богатства, китайцам был свойственен крайний рационализм и реализм. Они предпочитали молить о богатстве не призрачную птицу счастья или своенравную богиню судьбы, а духов предков, которые обрели славу и богатство, предполагая, что, следуя таким конкретным примерам, можно стать богатым. Однако, несмотря на многочисленных богов богатства, среди населения Китая лишь ничтожно малая доля имела возможность разбогатеть. Наиболее надежным был расчет не на слепую удачу, а на родственные связи и приближенность к правящему клану.

Итак, мифологические братья-солнца, принимавшие облик птиц, жили в царстве Сихэ у реки Благостной на гигантском дереве фусан. Надоело им соблюдать установленный порядок, и однажды высыпали они все на небо. То, что для них было веселой игрой, для людей обернулось ужасной бедой. На земле началась великая засуха, жара опалила поля, наступил голод. Люди обратились за помощью к колдунье Нюйчоу. Она уселась на холме и стала произносить заклинания, но схватилась руками за голову и упала на землю, поверженная и убитая сиянием десяти солнц. Горели леса, и звери бежали оттуда. Вскипали реки, и водные чудовища ползли на сушу, набрасываясь на людей. Мольбы людей дошли, наконец, до Ди-цзюня, и он отправил на землю божественного стрелка И, у которого левая рука была длиннее правой, что позволяло ему лучше всех справляться с луком. С ним спустилась с небес и его жена Чанъэ. Оба они стали смертными.

Первым же выстрелом И поразил одно солнце. Оно лопнуло и упало на землю, рассыпая искры. Одно за другим лопались солнца, пронзенные стрелами, которых у И было ровно десять. Не было у него ни одного промаха. Люди ликовали, избавляясь от нестерпимого губительного зноя. Но мудрейший правитель Яо, сын Ди Ку (Ди-цзюня), имевший по три зрачка в глазах и постигший ход небесных светил, только он понял, какая опасность грозит миру: стрелок в охотничьем азарте поразит все солнца, и наступит вечная ночь. Подошел Яо незаметно к стрелку и вынул у него из колчана одну стрелу.

На небе осталось лишь одно солнце, и оно металось в испуге, пытаясь спастись от последнего выстрела. Потянулся И за последней десятой стрелой, но ее в колчане не оказалось. Так уцелело Солнце, которое с той поры остерегалось своевольничать.

А стрелок И совершил еще немало подвигов. Он убил чудовищного красного быка-людоеда яюя, имевшего копыта лошади, голову дракона и лицо человека. На юге страны свирепствовал зверочеловек Цзочи («Буравящий клык»), вспарывавший всех своим огромным клыком. Зная о необычайной меткости стрелка И, Цзочи прикрылся большим щитом, но стрела пронзила насквозь щит и убила чудовище. На севере страны у реки Сюшуй встретил он девятиголового змея, изрыгавшего огонь и воду из своих пастей. Ровно семь стрел потребовалось И, чтобы сразить все головы змея. Затем подстрелил он птицу Дафэн («Тайфун»), вызывающую ураган взмахами своих крыльев, тело которой не могла пронзить стрела. Но сметливый И привязал к стреле прочную шелковую нить. Попав стрелой в грудь птицы, он за нить притянул ее к земле и здесь разрубил мечом. На озере Дунтниху он стрелами и мечом убил гигантского удава-людоеда.

Сразился И с огромным, как буйвол, и свирепым, как тигр, кабаном, обитавшим в Тутовом лесу. Его шкуру не могли пробить стрелы, но И нашел выход: прострелил ему ноги, после чего заколол мечом и принес в жертву Владыке Небес. Однако Ди-цзюнь не принял его жертвы, потому что был разгневан на стрелка за то, что тот убил так много его сыновей-солнц. Дя-цзюнь запретил И с его супругой возвращаться на небо, сделав их навсегда смертными.

Стрелок не стал умолять Верховного Владыку о милости. Но жена стрелка была в отчаянии. Она потребовала от И, чтобы он достал элексир бессмертия. Отправился И в страну, где правила Си-ванму («Владычица Запада»), которая могла насылать болезни, стихийные бедствия и смерть, но и владела снадобьем бессмертия (по одной из версий, его толкли в ступах зайцы). В ее владениях у горы Куньлунь, как сообщает «Каталог гор и морей», Нефритовый ключ орошает Дерево Бессмертия, расцветающее раз в пять лет пятью цветами. Там же начинается и река Бессмертия. Но, судя по всему, для обретения бессмертия нужен был особый элексир, а не только плоды этого дерева или вода этого ручья.

Немало препятствий пришлось преодолеть И, прежде чем он достиг дворца Си-ванму. Она благосклонно приняла знаменитого героя и велела принести ему элексир бессмертия в тыкве-горлянке. Два человека, выпив его, обретали бессмертие на земле, а один, выпив все, становился бессмертным божеством. Хотел И разделить это зелье со своей женой. Но, когда он уснул, она опорожнила тыкву и вознеслась на небо. Там она попала на Луну, но в виде жабы, которую можно разглядеть с земли.

Загрустил стрелок И, стал грубым и раздражительным. Только одного своего слугу Фэнмэна он удостоил дружбой и стал обучать стрельбе из лука. Когда научился Фэнмэн стрелять почти как учитель, захотелось ему прослыть самым искусным стрелком на свете. Решил он погубить учителя. Однажды он отправился с И на тренировку, взяв больше стрел, чем учитель. Фэнмэн стал посылать в небо стрелу за стрелой, а И, стреляя вдогонку, сбивал их. Когда у И кончились стрелы, Фэнмэн прицелился учителю прямо в лицо и пустил стрелу. Она застряла во рту И, и тот упал. Подошел к нему коварный ученик и затрясся от ужаса: учитель лежал и смеялся, а выплюнув стрелу, сказал: «Вот почему я не научил тебя ловить стрелу зубами».

Попросил Фэнмэн у И прощения, но злобу в душе затаил. Подговорив слуг и сделав дубину из персикового дерева, которое поражает нечистую силу, он вместе с ними напал на своего учителя и убил его. Так бесславно погиб великий герой. Но память о нем сохранилась, и его стали почитать люди как бессмертного бога, спасающего от засух, наводнений и прочих бедствий.

Верховный Владыка, узнав о похищении, разгневался (как посмел Гунь ради людей посягнуть на то, что принадлежит богам!) и приказал казнить Гуня. Его умертвили на далекой северной горе Юйшань.

Тело Гуня окаменело на холоде и лежало, не подвергаясь тлению, три года. Затем оно треснуло, и из него вышел Юй. Он продолжил дело отца, имея сначала облик дракона. Верховный Владыка предоставил ему волшебную землю и могучего дракона для того, чтобы прокладывать русла каналов, а также гигантскую черепаху, тащившую на панцире волшебную землю.

Юй развернул поистине титаническую работу, пересекая страну из края в край, осматривая речные долины от истоков рек до устьев. Согласно преданиям, Юй разделил Китай на девять уездов, проложил девять основных дорог, оградил дамбами девять озер, измерил девять горных вершин. Тут заметна тяга к магии чисел, а не к исторической правде. Чтобы подчеркнуть инженерные познания Юя, его изображали с угольником и циркулем по правую руку и отвесом и мерной веревкой – по левую.

Трудился Юй не покладая рук, при необходимости уничтожая нечистую силу, скрывавшуюся в болотах, зарослях, водоемах (великанов, драконов, чудовищ). Порой ему приходилось принимать облик могучих животных, чтобы справиться с тяжелыми земляными работами.

Однажды в пещере он встретил горного духа со змеиным телом, который вручил ему нефритовую пластинку для измерения неба и земли, составления карт. О подвигах Юя «Каталог гор и морей» сообщает так: «Слуга Гунгуна (Бога Разливов) зовется Сянлю. [У него] девять голов, змеиное туловище, свернутое в клубок. Кормится он в девяти землях. Где он плевал и испражнялся, образовались родники и озера. [Смрад от него] был нестерпим. Никакие животные не могли [там] жить. Юй, запрудив воды потопа, убил Сянлю. Его кровь издавала такое зловоние, что в тех местах не могли расти злаки. Земля так увлажнилась [кровью], что жить было невыносимо. Юй возвел насыпь [высотою] три жэня».

В общем, об организации поверхностного стока (дело обстояло именно так: производилась осушительно-обводнительная мелиорация природных вод) в «Каталоге…» сказано следующее: «Юй и Гунь первыми устроили землю и учредили Девять областей… Воды потопа разлились до небес. Гунь не дождался приказа Предка и похитил саморастущую землю, чтобы преградить [путь] водам потопа. Приказал тогда Предок Заклинающему огонь казнить Гуня… Гунь воскрес и родил Юя. Повелел тогда Предок Юю закончить устроение земли, чтобы учредить Девять областей».

Проводя все время в трудах, Юй не успел обзавестись семьей. И вот однажды он встретил белую лисицу с девятью хвостами (все та же магическая цифра!). Это было предзнаменование счастливой женитьбы и высокого поста. Тут же он встретил девушку, которую взял в жены. Она стала сопровождать его в странствиях. Как-то раз он прорывал туннель в горах, обернувшись медведем. Жена, не зная этого, пришла к нему, но, увидев страшного зверя, бросилась наутек. Он, забыв о своем облике, побежал за ней. От страха она окаменела. Юй в отчаянии закричал так, что камень, которым стала жена, треснул, а осколок обернулся мальчиком. Ему дали имя Ци («Осколочек»).

Вся история Юя, его отца и сына – серия мифов. Они свидетельствуют о том, что в древности в Китае происходило много крупных наводнений-потопов. И это, по-видимому, сущая правда, как то, что люди боролись с этими бедствиями, которые были вызваны деятельностью самих же людей, уничтоживших лесные массивы и распахавших почвы в долинах крупных рек.

Заново, согласно правилам, совершив обряд, бог и богиня стали производить на свет острова – прежде всего Японские – и самых разнообразных божеств: земли и воды, ветра и туманов, гор и ущелий. Но, когда пришла пора появиться на свет богу огня, произошла катастрофа: Идзанами была так обожжена, что вскоре скончалась в страданиях. Идзанаки мечом отсек голову огненному сыну, из крови которого, так же как из слез его отца, появились новые боги.

Отправившись за супругой в подземное царство, Идзанаки достиг замка, где она скрывалась. На его просьбу вернуться в верхний мир, она ответила, что уже вкусила пищи мертвых и ей нет пути назад.

Однако Идзанаки смело ворвался в ее замок и при свете факела увидел, что его супруга превратилась в полусгнивший труп, в котором копошатся черви. Она позвала его к себе, но Идзанаки в ужасе бросился вон.

Разгневанная Идзанами послала ему вдогонку толпу злобных духов-ведьм. Когда они стали его настигать, он сбросил свой головной убор, который превратился в виноград. Ведьмы начали пожирать его, но затем снова бросились вдогонку за беглецом из царства мертвых. Тогда он выхватил из волос гребень и бросил назад. Тотчас перед ведьмами как частокол возникли заросли бамбука. В конце концов Идзанаки выбрался в верхний мир (после дополнительных испытаний), загородив вход в него огромным камнем.

Идзанами поклялась убивать ежедневно тысячу живых существ. В ответ Идзанаки пообещал, что ежедневно на свет будет появляться полторы тысячи существ, на этом отношения между супругами были окончательно разорваны. (Нельзя не отметить, что таким образом задолго до Мальтуса была высказана мысль о том, что в природе рождаемость превышает смертность, что приводит – до определенного момента – к увеличению числа тех или иных обитателей планеты.)

После пребывания в царстве мертвых, где стала править Идзанами, ее брат-супруг совершил очистительный обряд, во время которого появилось множество богов. Последними были три могущественных бога: после смывания левого глаза Идзанаки – богиня Солнца Аматэрасу, правого глаза – бог Луны Цукуёми (ему было определено царство ночи, и в японской мифологии он занимает скромное место). От воды, омывавшей нос Идзанаки, появился бог ветра и водных просторов Сусаноо.

Некоторые исследователи обращают внимание на то, что в японском мифе, в отличие от европейских, острый конфликт между двумя богами не приводит к трагическим последствиям или вечной вражде, а завершается компромиссом.

Аматэрасу вступает в брак со своим младшим братом, богом бури, ветра и воды Сусаноо. Совершается довольно странный обряд: Аматэрасу разгрызает его меч с десятью рукоятями, из кусочков которого появляются богини, а Сусаноо разжевывает ее чудесное ожерелье, производя на свет богов.

Однако эта божественная идиллия длится недолго. Сусаноо, обиженный более высоким положением сестры-супруги, глубоко оскорбляет ее. Он совершает действия, считавшиеся в Древней Японии тяжкими грехами: затаптывает межи на рисовых полях, засыпает оросительные каналы, оскверняет испражнениями праздничные покои, бросает шкуру, содранную с живой лошади в помещение, где богиня вместе с небесными ткачихами изготавливает ритуальную одежду.

Судя по безобразиям Сусаноо, Аматерасу покровительствовала земледелию и храмовым праздникам. Оскорбленная, она удаляется в пещеру, и верхний мир погружается во тьму (в этом эпизоде усматривается намек на солнечное затмение; хотя при нем, конечно же, наступают легкие сумерки, а вовсе не кромешная тьма).

Чтобы выманить ее из укрытия, небесный кузнец Амацумара вместе с богиней Исикоридомэ («Литейщицей») изготавливают священное зеркало; на ветви мирового дерева вешают чудесное ожерелье из резных яшм. Приносят петухов, возвещающих о том, что началось утро, а богиня Амэ-но удзуме, распустив завязки своей одежды, начинает отплясывать на перевернутом чане танец, как одержимая, вызывая хохот богов.

Заинтригованная смехом, Аматэрасу выглядывает из пещеры, и ее вытягивает на небосвод самый сильный из богов.

И в этом случае конфликт между богиней Солнца и богом бури завершается в конце концов компромиссом, а не чьей-то победой или вечной враждой.

Согласно одной версии, Аматэрасу вручила своему сыну Ниниге рисовый колос со священного поля богов, для того чтобы передать этот дар на землю людям. По другой версии, Ниниги получает от матери священное зеркало, чудесные резные бусы и меч, который ей подарил Сусаноо. Эти предметы стали атрибутами императорской власти.

По указанию бога возводится ограда, в ней восемь ворот, а у каждого из них ставится бочка спирта. Теперь ловушка готова. Явившийся за девушкой змей проникает в ограду, просовывает головы в ворота и радостно лакает из бочек. Мертвецки пьяный, он засыпает. Сусаноо легко разрубает змея на куски (река Хии обагряется кровью), а в хвосте чудовища обнаруживает чудесный булатный меч, который в качестве подарка и в знак примирения посылает богине Аматэрасу (этот или, скажем так, подобный меч является атрибутом японских императоров).

Женившись на спасенной девушке, бог строит брачные покои и слагает первую песню из пяти строк (танака). Среди его ближайших потомков – бог О-кунинуси («Земное божество»; в провинции Идзумо его почитают как главное божество). Он добр и справедлив, но завистливые старшие братья убивают его то раскаленным камнем, то в расщепленном дереве. Однако боги вновь и вновь возвращают его к жизни (еще один вариант мифа о погибающем и воскресающем боге). Повстречав дочь своего отца, Сусаноо обменивается с ней пылкими взглядами, после чего они желают вступить в брак. (Хотя О-кунинуси потомок этого бога в шестом поколении, а она – во втором, это обстоятельство в мифическом времени не имеет значения.) После ряда тяжелых испытаний О-кунинуси добивается желаемого, основывает правящую династию и становится культурным героем, обучая людей обустраивать окружающий мир и свой быт. Несмотря на успешное правление, по велению богов его сменяет потомок Аматэрасу Ниниги – основатель новой императорской династии.

Возможно, истории о земных деяниях Сусаноо и его потомков образуют сравнительно поздний мифологический цикл, а поначалу это был бог бури, ветра и водной стихии. Противоречивые его черты (то – губитель полей, ирригационных сооружений, осквернитель храмов, то – культурный герой) объясняются скорее всего тем, что ветер и вода хотя и приносят порой несчастья, но от них в конечном счете зависит плодородие полей. Не случайно в некоторых мифах Сусаноо выступает как божество плодородия.

По мнению исследователей, в образе Сусаноо объединяются, по-видимому, черты разных богов. И это не удивительно: в Японии сохраняется как поклонение объектам и явлениям природы, так и культ предков, и прежде всего относящихся к правящим или правившим династиям, а вдобавок еще и преклонение перед культурными героями. Все это помогает людям использовать дремлющие в природе силы плодородия и в то же время сохранять поэтическое отношение к окружающему миру.

Бог-Солнце по одной из частиц сына воскресил его, назвав Вичамой. Младенец вырос и стал могучим юношей, с которым не мог бы справиться и сам Пачакамак. Однажды, когда Вичама ушел бродить по свету, Пачакамак убил его мать, а сам взял в жены Пачамаму («Мать-Землю»). Она стала прародительницей рода человеческого.

Индийцы почитали Пачамаму не только как прародительницу, но и как божество Земли. Ее каменные символы-идолы стояли на границах полей. Во время пахоты в честь ее совершались возлияния кукурузным пивом (чичей), а идолы посыпались кукурузной мукой, считая это залогом хорошего урожая. Следовательно, Пачамама была еще и богиней плодородия.

В результате распространения и укрепления империи инков культ Пачакамака стал отождествляться с культом единого бога-творца и прародителя людей Виракочи. Его еще называли более пространно: Илья-Кон-Тикси-Виракоча, соединив в этом имени Солнце, вулканический огонь, воду и землю.

Вероятно, культ Виракочи был поначалу распространен в регионе, включающем крупное озеро Титикака, ибо этот бог, согласно мифу, создал в этом озере Солнце, Луну и звезды. (Показательно, что само озеро и окружающее пространство существовали, следовательно, изначально; да и небесные тела могли появиться в озере лишь как отражения реальности.)

Один из вариантов космогонического мифа повествует о том, что Виракоча сначала сделал из камня человеческие фигуры, а затем по этим образцам – и живых людей. Заселив землю людьми, он уплыл на запад.

По другой версии, людей создал Пачакамак. Но когда вернулся из странствий Вичама, то он в отместку за смерть матери с помощью Солнца превратил этих первых людей в камни. Чтобы земля не оставалась безлюдной, Солнце послало на нее золотое, серебряное и медное яйца, из которых «вылупились» разные племена людей. (Судя по всему, такое изначальное разделение людей на касты соответствовало структуре первого классового общества, империи инков.)

Виракоча вполне мог быть реальным человеком, древним вождем, которого стали почитать как божественного предка. Не исключено, что он был искусным мореплавателем. То, что он отплыл на запад, стало одним из оснований гипотезы Тура Хейердала, знаменитого норвежского путешественника, о заселении островов Тихого океана выходцами из Южной Америки. Для демонстрации того, что такое переселение возможно, он с пятью спутниками предпринял плавание от берегов Перу на плоту Кон-Тики на запад. За четыре месяца плот вынесло к островам Туамоту. Хотя такой путь в 8 тысяч километров есть смысл проделывать, уже заранее зная о существовании юго-восточного пассата и направление океанических течений.

В дальнейшем образ бога еще более усложнился, так как его имя принял один из наиболее почитаемых верховных жрецов могущественного племени тольтеков (было это, предположительно, в IX в.). Считается, что жрец Кецалькоатль был незаурядным мыслителем и постарался создать более или менее завершенную религиозную систему. Самое замечательное, что в этом случае проявилась закономерность, характерная для эволюции религиозных воззрений разных народов: переход от многобожия к признанию единого всевышнего Бога. Более того, от реальных жертв, в том числе человеческих, предполагалось перейти к жертвам символическим.

В древнем тольтекском гимне говорилось:

Это уже был переход от бездумной веры, основанной только на традициях и суевериях, к философии религии. Принимая имя бога, верховный жрец становился его воплощением на земле, представителем абсолютной власти. Пользуясь этим, он отменил ритуальные человеческие жертвоприношения.

В период правления этого верховного духовного и светского владыки тольтеки процветали, богатства их приумножались, росли их города, храмы. Согласно легенде, так продолжалось до тех пор, пока жрец Кецалькоатль не стал старым и немощным. К нему явились колдуны, требуя возродить ритуальные жертвы людей. Он отказался. Тогда колдуны обратили свои злые чары на его подданных. Тольтеки начали болеть и умирать. А верховному жрецу они дали выпить дурманящее зелье, от которого он стал совершать глупые и грешные поступки.

Через какое-то время, протрезвев, жрец в глубокой печали отправился на восток, дошел до моря и… По одной версии, он отправился навстречу Солнцу, по другой – бросился в огромный костер и вознесся на небо. Однако в народе сохранилась вера в то, что он остается живым и еще вернется, чтобы принести добро, процветание и справедливость.

Когда с востока в страну ацтеков приплыли суда конкистадоров, то жители, сохранившие древнюю веру, сочли это возвращением Кецалькоатля. Но, по страшной иронии судьбы, империю ацтеков ждало разорение и разрушение, а ее жителям довелось испытать болезни, массовые убийства, вымирание, упадок культуры.

Легенды об уходе жреца Кецалькоатля создавались через немалый срок после его правления, так что в них он представлен как культурный герой, научивший тольтеков разнообразным ремеслам и искусствам, ведению сельского хозяйства. Страна при нем процветала, и продукты питания покупались за бесценок. По-видимому, существовала своеобразная династия верховных жрецов, называвших себя именем бога Кецалькоатля. Можно предположить, что тогда пленных не убивали, а превращали в рабов и использовали на общественных работах. Это содействовало процветанию общества и установлению более гуманных нравов. Интенсификация сельского хозяйства позволила получать хорошие урожаи, чему способствовал разработанный жрецами агрономический календарь.

Что произошло далее? Несмотря на все это, на рационально организованное сельское хозяйство со своеобразной системой мелиорации, империя майя-тольтеков пришла в упадок еще до вторжения конкистадоров, которые лишь резко ускорили ее гибель. Почему же началось вымирание населения, а культура пришла в упадок?

Судя по всему, причины были экологические, демографические и духовно-нравственные. Процветание способствовало ускоренному росту населения, особенно в городах. Однако плодородие земельных угодий уменьшалось (удобрения не применялись, рациональный севооборот тоже). Скученность населения вызывала волны эпидемий, а в отдельные неурожайные годы, при недостатке или избытке дождей, население испытывало голод, а также недостаток животного белка.

Тут-то и вспомнили жрецы-ретрограды (а такие люди есть везде и всегда) о ритуальных человеческих жертвоприношениях, а также о наркотических препаратах, которые прежде использовались при богослужениях. Так осуществился возврат к прежним воззрениям. Наиболее просвещенные жрецы – последователи реформатора Кецалькоатля – были изгнаны. Начался общий упадок нравственности и культуры.

Изгнание или убийство просвещенных жрецов вызвало дополнительный фактор деградации – утрату знаний, которые передавались в этой касте из поколения в поколение. Широкое использование наркотических препаратов и вовсе дезорганизовало экономику страны, в основе которой было строгое соблюдение агрономических мероприятий в связи с календарными датами и периодическими природными явлениями. Однако падение интеллектуального потенциала общества вызвало дезорганизацию сельского хозяйства. Неурожаи стали хроническими, начались междоусобицы, а население стало быстро деградировать и вымирать.

Когда конкистадоры, уже после разгрома империи инков, открыли полуостров Юкатан, они увидели только руины былых величественных пирамид, полуразрушенные храмы, окровавленные жертвенники, на которых убивали людей, и полудикие племена, не брезговавшие каннибализмом.

В данном тексте говорится о девяти небесах, но чаще всего их насчитывали тринадцать. Согласно верованиям ацтеков, на тринадцатом небе находится владыка мира Ометекутли. Однако в этих более поздних представлениях философские идеи жреца Кецалькоатля выхолощены и упрощены. У ацтеков главным воплощением Ометекутли был Тонакасиуатли («Владыка нашего существования»), имевший жену Тонакасиуатль, которые являлись и творцами мира, и первопредками людей.

Надо заметить, что до нас дошли только сравнительно поздние предания, в которых верховный жрец Кецалькоатль предстает мифическим персонажем, а на его представления о мире и человеке накладываются более поздние взгляды, нередко опровергающие его идеи. Восстановить истину в таких условиях чрезвычайно трудно, и это – дело специалистов.

Во второй период на земле появились чудовищные создания, которые вместо приветствия говорили: «Не падай, ибо тот, кто падает, падает навсегда». Но в конце этого века небесные чудища обрушились на земных, и все они погибли. Существа третьего века были уничтожены огненным дождем. Их сменили обезьянолюди, но и их мир был уничтожен – на этот раз шквальным ветром, бурей.

В дальнейшем четыре Тескатлипоки решили заключить мир между собой и совместными усилиями создали новую землю, новое небо, новых существ. Но не было еще ни света, ни тепла. Пылал божественный очаг, и кому-то из братьев следовало броситься в него, вспыхнуть и вознестись на небо в виде Солнца.

Первым попытался вознестись черный Тескатлипока, самый дерзкий. Он четыре раза пытался броситься в огонь, но всякий раз отступал с испугом. А скромный Шипе-Тотек – красный Тескатлипока – без колебаний прыгнул в пламя и вознесся на небо в виде Солнца. После него набрался храбрости и черный брат, но было уже поздно, и он обратился в Луну, которой дано светить лишь ночью.

Благодаря мудрости Кецалькоатля, который сошел в мир мертвых и собрал кости мужчины и женщины, а затем окропил их своей жертвенной кровью, появились первые люди. Он же, обернувшись черным муравьем, достал зерно кукурузы, благодаря которой люди могли питаться, расти и набираться сил.

Наряду с такими обобщающими мифами, существовали другие, посвященные каждому из Тескатлипоков. Об одном из них – Кецалькоатле – мы уже говорили. Другой, Шипе-тотек, был связан с весенним обновлением природы, праздником урожая и дурманящим напитком октли. На торжествах жрецы облачались в кожи, содранные с принесенных в жертву людей. Этого бога считали покровителем золотых дел мастеров.

Третий брат – Уицилопочтли – был олицетворением голубого ясного неба, порой выступая и как солнечное божество. Но его имя указывает на более древнее тотемическое происхождение: в переводе – Колибри-левша. Он был верховным богом некоторых племен, мифическим предком-покровителем (об этом свидетельствует и его имя-прозвище: ведь левши бывают у людей, а не у птиц).

В честь этого бога дважды в год ацтеки устраивали празднества, на которых приносили человеческие жертвы и после религиозных церемоний съедали огромное изображение Уицилопочтли, изготовленное из теста с мёдом (совершались и ритуальные обряды людоедства).

Черный Тескатлипока был богом ночи, звездного неба, севера, а также покровителем разбойников, воинов, жрецов. По сути своей он оставался двойственным, приносящим как горе, так и благо, своевольным («тот, кто распоряжается по своему усмотрению»), деятельным.

Предполагается, что первоначально он был божеством подземной стихии, вулканов и землетрясений, а также вулканического стекла (обсидиана), из которого изготавливались орудия труда и, главное, ритуальные ножи для заклания жертв, разрезания груди, после чего жрец, вынимая кровоточащее, пульсирующее сердце, подносил его к своим губам и показывал Солнцу. Такие жертвоприношения совершались ежегодно. Олицетворением бога становился наиболее совершенный, красивый юноша, который в течение года считался божеством, а все его пожелания исполнялись.

Особое почтение, которое оказывали наиболее гневливому и жестокому из четырех божественных братьев, проще всего объяснить обычным для многих племен опасением, что он-то и способен причинить много зла. Поэтому его следует ублажать, умилостивить, расположить в свою пользу.

Подчеркнем, что олицетворение Тескатлипоков в виде четырех «первоэлементов», стихий – земли, воды, воздуха и огня – соответствует представлениям древних греков, индийцев и средневековых мыслителей Европы о структуре мироздания.

Со временем Ицамна утрачивал архаичные черты, приобретал новые качества. Это было связано в значительной степени с переходом к новым типам производящего хозяйства, классовой организации общества. Теперь он стал «заведовать» земными стихиями: вулканическими извержениями и землетрясениями, дождями и росами, солнечным теплом, произрастанием растительности.

В некоторой степени Ицамна стал абстрактным божеством, олицетворяя собой полезные или вредные дожди, почвенное плодородие, сотворение мира и даже изобретение письменности, основание жречества. Он считался покровителем ряда городов-государств майя.

В общем, это был добрый бог, но временами его характер портился или он гневался на людей, и тогда опрокидывал кувшины, приносящие бедствия (его символом нередко был кувшин). Возможно, в глубокой древности он был божественным змеем, тотемным животным. С той поры сохранился один из его атрибутов – змееподобный посох, усеянный зубами, превратившийся в символ молнии. В его небесные владения попадали души убитых молнией, а также утопленники, прокаженные и подагрики (считалось, что он ответственен за эти болезни). Попавшим к нему в Тлалокан можно было позавидовать: их ожидало изобилие пищи и цветов.

Возможно, одной из главных резиденций этого бога считалась гора близ города Теночтитлана, носившая его имя. Там была воздвигнута большая статуя Тлалока с углублением в голове, куда в процессе ритуальных церемоний складывали семена всех съедобных растений.

Так изменения природной среды содействовали появлению и сохранению очень странного культа Тласольтеотль.

Экстремальные условия, во время которых приходилось уповать на милость этой богини, породили и ее суровый культ с человеческими жертвоприношениями. На празднестве в ее честь убивали девушку, из ее кожи изготавливали накидку, которую набрасывал на себя жрец, олицетворявший с этого момента богиню. Затем следовало ее символическое соединение с Уицилопочтли (Колибри-левшой), одним из четырех Тескатлипоков, который в этом ритуале выступал олицетворением Солнца. В результате праздновалось рождение бога молодого маиса (ритуал магии плодородия).

В годы засухи, чтобы вызвать животворный дождь, приносили в жертву богине мужчину. Его привязывали к столбу и метали в него дротики. Брызги и струйки крови символизировали дождь (симпатическая магия).

Вновь и вновь мы убеждаемся, что история богов неразрывно связана с изменениями в природе, обществе, типах хозяйства. Духовный и материальный мир людей всегда находится в единстве (чаще, к сожалению, дисгармоничном) с окружающей природной средой.

В большинстве случаев этот всевышний, сотворивший мир, не удостаивается культа, молений, восхвалений. Считается, что он слишком велик и далек от насущных нужд людей. Разумнее обращаться с просьбами к более близким и активным божествам.

Чаще всего об этом великом боге предпочитают не рассуждать, «мудрствуя лукаво», ибо речь идет о том, что несравненно превышает способности человека. Иногда даже его не считают творцом, потому что о начале мироздания нельзя сказать ничего определенного.

Если и существовал создатель мира, то он давным-давно удалился от всяких дел и не участвует в управлении землей и небом. Правда, в одном случае бог Са выступает и как творец, и как повелитель подземного мира (тоже своеобразная форма ухода от дел текущих).

Еще одна особенность высшего бога: неопределенность пола или двуполость, как у Нана-Булуку (эве, фон). И в этом тоже усматривается немалая мудрость, ибо откуда бы знать людям половую принадлежность верховного существа, тем более что оно – как первое и наивысшее – должно совмещать в себе самые разнообразные признаки.

В общем, великий бог далек, вездесущ или скрытен, вершит лишь немногими всемирными делами, которые не под силу понять человеку. Возможно, он милостив и добр, но до людей ему нет дела. А вот дьявольские духи злы, а потому их-то и следует умилостивлять.

Подобные представления о боге настолько глубоки, что советский ученый-африканист В. Б. Иорданский высказал мнение, будто исследователи «превратили крестьянина-африканца в изощренного философа – роль, которая тому совершенно чужда». Но почему же – чужда? Ведь подлинный мыслитель вовсе не обязательно должен получить высшее, а то и первичное школьное образование. А представления о богах людей далекого прошлого, которые умели размышлять самостоятельно, были близки к правде природы – и внешней (мироздания, земного окружающего мира), и внутренней природе человека. Кстати, и сам Иорданский в своей интересной книге «Хаос и гармония» раскрыл глубокие философские подтексты верований африканцев.

Надо признать, что представления большинства африканских племен о Всевышнем исполнены глубокого смысла и в то же время – простоты, естественности. Возможно, что это относится вообще к воззрениям на богов людей примитивной культуры, сознание которых не искажено теми идеями, которые привносятся в результате формирования классового общества, основанного на принципах господства-подчинения и стремлении отдельных групп к неограниченной власти.

Как олицетворение природной стихии Энгаи выступал под разными расцветками. В виде Нарока (Черного) он олицетворял добро и ассоциировался с ясным небом, дальними раскатами грома и небольшими благодатными дождями. А Энгаи-Наньокье (Красный) был гневным и опасным, приносил с собой страшную грозу с молнией и громом. Порой они представлялись двумя братьями. Согласно другим версиям братьев три или даже четыре, из которых добрым всегда является черный, грозным – красный (кроме них – белый и серый).

У племени ашанти (Гана) как бог-творец почитался Ньяме. Одним из его символов был трудолюбивый паук. Завершив свои земные дела, он удалился на небо. Его супруга Асаое Афуа осталась богиней земли и плодородия. Ньяме послал своего сына Тано (Тандо) на землю для того, чтобы вершить дела людей. Бога Тано связывали с рекой Агьентоа и считали покровителем племени. Ему молились перед военными походами. Однако, после того как англичане покорили ашанти, престиж этого бога упал.

У племени шона, живущего в междуречье Лимпопо и Замбези, деятельный бог Мвари является одновременно и громовиком и первопредком. Он может милостиво даровать дождь или покарать жестокой засухой. В то же время с его именем связывают и различные проделки, имеющие целью поучать людей.

Согласно представлениям племени фон, творец мира Маву-Лиза, существо неопределенного облика, двуполое, породило несколько богов, которые стали повелевать природными стихиями, но главными из них были первенцы-близнецы Да Зоджи и Ньохве Анану (ставшая его женой). Именно им было предоставлено право повелевать всеми земными делами, населить землю людьми и управлять ими.

В то же время существует грозный бог-громовержец Хевиозо, от расположения которого во многом зависит благосостояние людей: он посылает жару и сушь, ливень и бурю, но также дарует дождь, обеспечивая плодородие полей. Ему помогают его дети.

У племени шиллук верховное небесное божество Джуок, создавшее небо и землю, а из глины – людей, стал повелителем духов и дождя (в виде небесного быка). Однако его «представителем» на земле считался божественный предок, культурный герой Ньиканг.

В общем, деятельный бог может принимать различные формы, хотя чаще всего он фигурирует в образе громовника и человека, первопредка, продолжающего влиять на земные дела. И тот, и другой образы вполне оправданы. В первом случае речь идет о явлении, от которого зависит благополучие племени, но на которое человек не способен оказать влияние.

Почитание первопредка – характерная черта первобытных религий. Оно сопряжено с уважением к традициям и способствует стабильности общества (хотя и тормозит его технический и социальный прогресс). В этом смысле предки действительно остаются среди живущих и оказывают влияние на них.

О том, что такое мнение не соответствует действительности, свидетельствует, в частности, существование в мифах и сказках едва ли не всех племен обожествленного образа насмешника, плута, озорника, который потешается над обычаями и традициями, высмеивает глупых.

«Среди обитателей африканского пантеона, – писал В. Б. Иорданский, – есть один, занимающий особое положение в окружении демиурга. Это плутоватое божество, проделки которого сеют смуту среди людей, – вечный нарушитель гармонии, которую общество стремится сохранить в отношениях с мифическим миром, в отношениях между людьми. Оно – создатель беспорядка в мире, к упорядочению которого направлены все усилия общественного сознания».

Хотелось бы только уточнить. Говоря об «окружении демиурга», исследователь преувеличил степень организованности пантеона африканских богов. Тем более, слишком часто демиург отрешается от земных дел. Например, в сказке племени эве вознесение демиурга Маву на небеса объясняется так. Некогда небо было очень низким, и одна женщина, мешая большой ложкой кашу, постоянно задевала за него. Рассердившись, она плеснула горячей кашей в небо и попала в лицо Маву. Тогда он, не стерпев оскорбления, решил навсегда покинуть мир людей, поднялся высоко-высоко и небо вознес за собой.

В этой истории очевидна ирония по отношению к верховному божеству. Женщине оказалось по силам отправить его высоко в небо. Кстати, расплескавшейся кашей вполне мог служить Млечный Путь.

Сказка племени ламба раскрывает секрет власти колдунов и вождей. Хитрый заяц тайно посадил на большое дерево своего брата, а сам предложил зверям спросить того, кто царствует в небе, кому быть вождем на земле. Слон, лев, носорог поочередно вопрошали небеса – без ответа. А на вопрос зайца раздалось свыше: «Тебе, почтенный заяц, быть вождем на земле!» Так и стал заяц вождем.

Как видим, еще в древности «дикие племена» ясно понимали суть «демократических выборов». Здесь звучит насмешка не только над доверчивым звериным народом, но и над верховным божеством, роль которого может исполнять заяц, взобравшийся на дерево.

Коренным африканцам, как, впрочем, всем людям, близким к природе, был присущ здравый смысл в полной мере и, вдобавок, с элементами скептицизма и иронии. По свидетельству французского африканиста Б. Оля, некоторые мифы утверждают, «что мир – это несовершенное и даже неудавшееся творение; его создала некая неясная воля, своенравный гений, которому захотелось преодолеть свою скуку или, если хотите, монотонность хаотической инерции, и он просто позволил себе немного позабавиться, не заботясь о последствиях».

Как видим, в подобных случаях элементы озорства, игры, непродуманного развлечения предполагаются в самом творце мироздания. Но чаще всего в народных сказаниях присутствует персонаж, который, по словам советской африканистки Е. С. Котляр, «олицетворяет стихию юмора, находчивости, неистощимой изобретательности; он одурачивает всех, кто попадается на его пути, на хитрость отвечает еще более изощренной хитростью».

Так, в сказке племени ашанти животные заспорили, кто из них самый старший и заслуживает наибольшего поклонения. Они придумывали небылицы о своем происхождении (при этом подчеркивались характерные черты каждого зверя). Последним говорил паук Ананси: «Когда я родился, еще ничего не было. Мне даже негде было похоронить своего умершего отца. Пришлось его похоронить в своей голове». Всем пришлось согласиться, что он самый старший.

Легенда эта остроумна и в то же время исполнена здорового скептицизма в отношении любых версий о происхождении мира, которые неизбежно умозрительны (о чем следовало бы помнить и современным космологам).

В мифах бушменов главный персонаж – кузнечик-богомол Цгаан, или Цагн, Цгааген. Он поистине многолик: демиург, прародитель, бывший тотем, но еще и плут и озорник. Его семья состоит из животных разных видов (вне генетических аксиом), и некогда все они были людьми. А сами бушмены ранее были антилопами, а всемогущий Цгаанг превратил их в людей.

У ашанти сходный персонаж мифов – паук Ананси, с которым связывают сотворение мира. И эта способность людей увидеть в малом великое, в пауке или кузнечике – творца мироздания есть проявление того философского мировоззрения, в котором отказывают племенам примитивной культуры некоторые образованные исследователи.

Мифы племени шона превозносят Мвари как верховного бога и первопредка, а также подателя дождя. Но и он не гнушается озорных проделок. Когда один человек отказался дать Мвари одеяло, тот сказал, что не уйдет из хижины. Тогда глупый человек сжег свою хижину, чтобы избавиться от гостя, но услышал его голос с дерева. Человек срубил дерево, но голос Мвари раздался из хозяйского быка. Человек убил быка и стал жарить мясо, но тут шкура, мясо и кости быка вознеслись на небо и голос Мвари произнес смеясь: «Я получил больше, чем одеяло».

…Озорное божество, порой вносящее хаос даже в среду богов, нарушающее законы природы и установления людей, обладающее не только умом, но и остроумием, находчивостью, а то и проявляющее плутовство, издевку, скептицизм – разве это не обязательная часть нашего человеческого мира? Без него жизнь, наверное, была бы более упорядочена и строга, но и скучна до невозможности.

Местопребывание Илу указано в мифе неопределенно: на горе «у устья Реки, у истоков Океанов обоих». При всей абстрактности такой мифической географии, она предельно приземлена и отражает те ограниченные знания об окружающем мире, где всего лишь два океана, которые были известны жителям Угарита и финикийцам. Последние действительно бывали не только в районах Средиземного моря и Персидского залива, но и выходили в Атлантический и Индийский океаны, хотя, конечно же, не имели ясного представления о них и плавали лишь вдоль побережий.

Таким образом, можно сказать, что Илу находился в центре мироздания, известного жителям Угарита. Кроме того, этот высший бог считался владыкой времени, «царем годов». Символом его является священный бык как олицетворение мощи и плодородия, плодовитости.

Принято считать, что этот бог представлен могучим старцем с седой бородой, давно отошедшим от мирских дел и мало вмешивающимся в установленный мировой порядок. Однако, как и все боги, он для верующих не оставался постоянным на все века. Как отметил А. И. Немировский, образ Илу, созданный мифами, сформировавшимися в начале II тысячелетия до н. э., не всегда соответствует представлениям о нем верующих, живших во время записи мифов. Так, в одном из гимнов в честь Илу он предстает в образе могучего воина:

Жена (по другой версии, дочь) Илу – Асират была владычицей моря и звалась Великая Асират Морская, олицетворяя морскую стихию и покровительствуя рыбакам. Она выступала и как прародительница богов и людей, хотя некоторые божества и не считались ее потомками, например высокочтимый Балу.

С позиций единства земной природы связь гор и вообще суши с морями и океанами представляется совершенно естественной и плодотворной, что вполне оправдывает супружескую связь Илу и Асират. Но для народа, жившего на побережье, единение и взаимодействие суши и моря были привычны не столько в глобальном, сколько в локальном аспекте.

Самое удивительное, что имя этого давно почившего (вместе с почитавшими его людьми) бога продолжает звучать и в наши дни и перейдет в будущее. Дело в том, что оно присутствует как окончание в таких именах, как Миха-ил, Гаври-ил, Дани-ил, Саму-ил, Рафа-ил. Они вошли в Тору и Библию, распространившись не только в иудейском, но и в христианском мире.

Есть мнение, что в Угарите почитался таинственный «Бог отцовский», имя которого или забылось, или сохранялось в строжайшей тайне. Возможно, он был первоначальным богом-Творцом, отцом Илу. Вопрос остается неясным.

Некоторая неопределенность и, можно сказать, всеохватность Илу, его положение над людьми и богами способствовали тому, что со временем он все более отстранялся от других божеств, деяния которых были подобны человеческим, возвышаясь над ними как Бог богов или просто Бог. В Ветхом Завете это уже один и единственный Бог – Элохим.

Однако ни в Угарите, ни в Финикии так и не осуществился переход к единобожию. «Боги Угарита, – подчеркивает А. И. Немировский, – мыслятся в образах людей, но неизмеримо более могущественных и бессмертных. Они пируют, любят, ненавидят, видят сны, постоянно воюют друг с другом, проявляют коварство и жестокость». В этом отношении Илу отличается тем, что он не столь деятелен, находясь, как говорится, «над схваткой», а потому он менее очеловечен и в наибольшей степени абстрактен.

Серьезный конфликт произошел между Балу и Иамму, богом рек и морей. К последнему верховный бог Илу испытывал приязнь, а потому приказал покровителю ремесла Котару-ва-Хасису возвести для своего любимца дворец. Возгордившийся Иамму потребовал, чтобы ему сдался и подчинился Балу. Это требование поддержал сам Илу!

Но гордый и могучий Балу восстал против такого решения (не означает ли это, что в Угарите на смену старшему поколению богов – или прежней царствующей династии – пришли новые боги и те, кто им поклонялись). Вооружившись дубиной, он выступил против Иамму, но был повержен.

Однако искусный Кстару-ва-Хасису пришел на помощь Силачу Балу, оказавшемуся слабее противника, изготовив две палицы, которые сами колотили врага. С их помощью, точнее, благодаря их самостоятельным ударам, Иамму был повержен. Так Балу победил (можно сказать, благодаря автоматическому оружию, а не личным качествам) и был провозглашен царем.

Но этого ему было мало. Нужен был и дворец, достойный царя. Построить его Балу то ли не умел, то ли не имел права. Такие дворцы имели дети Илу и Асират (представители царствующей династии богов). Не рассчитывая на снисхождение Илу, от которого зависело разрешение на возведение дворца, Балу обратился за помощью к сестре и жене Анат, богине любви, войны и охоты. Ей пришлось отвлечься от своего занятия (она помогала угаритам сражаться против людей востока, разила врагов и прикрепляла отрубленные руки к своему поясу, а головы закидывала за спину). Анат явилась к Илу и, угрожая расправой, заставила старого бога согласиться на постройку дворца Балу…

Всю эту историю не следует толковать как расцвеченный фантазией рассказ о соперничестве двух родов, претендующих на власть и богатство. Как сказано далее, имея дворец, Балу может установить определенное время дождей и разливов рек; он возвысит свой голос в облаках, будет обладать всей полнотой власти. А дворец его будет из кедра и лазурита, серебра и золота. Такое жилище выстроил искусный Котару-ва-Хасису. Надежный и красивый дворец символизирует упорядоченность владений Балу, четкий распорядок, которому должны подчиняться сезоны дождей, что чрезвычайно важно для земледелия.

Однако есть еще один могущественный бог – Муту (Мот), владыка подземного мира, царства мертвых. Он посылает Балу приказание явиться на его пир. Напуганный Балу приходит к богу смерти… О дальнейших событиях сведений нет. Возможно, свидание со смертью (здесь это бог-мужчина) может ожидать даже бога. На время смерти Балу землю поражает засуха. По настоянию жены Илу назначает преемником Балу своего сына Астара, но тот не способен властвовать над стихией.

Вновь на первый план выходит прекрасная и смертоносная Анат. Она вступает в бой с Муту и побеждает его (любовь побеждает смерть!). Воскресший Балу опять воцаряется на троне. Но и смерть бессмертна: на седьмой год вновь является Муту и вступает в бой с Балу. На земле снова наступает засуха. Но богиня Солнца Шапаш не позволяет смерти одержать окончательную победу. (В мифе, пожалуй, отражается наступление засушливых периодов приблизительно каждые семь лет.)

…Исследователи полагают, что «Владыка Скачущий на облаке» (Баал-Зебул) позднее был низведен до «Владыки Мух» (Баал-Зебуба), а в Библии представлен повелителем демонов Вельзевулом. Таковы были последствия борьбы с многобожием. Хотя, как известно, Иисус Христос говорил, что изгоняет бесов силою Вельзевула.

Странным образом в ней соседствуют жестокость и чуткость к поэзии. Когда Балу требуется ее помощь, он посылает к ней гонцов с просьбой явиться в его горную обитель, где она сможет услышать «слово дерева и шепот камня, звук, идущий к земле с неба и от бездны – к звездам». При встрече они умылись росой небес, умастились маслом земли, сели пировать, и только после этого галантный (или осмотрительный) Балу попросил ее получить у Илу разрешение на строительство дворца.

Когда Анат явилась с этой просьбой перед лицом всевышнего бога, он ответил ей отказом. Она вспылила и крикнула ему, что набросится на него и зальет кровью его голову и седую бороду. Илу испугался (или притворился напуганным) и уступил своей дочери (о том, кто ее мать, сведений нет). Эта странная сцена показывает, что в Угарите женщины пользовались немалыми правами, а конфликты поколений бывали нередко.

Помимо Анат в Угарите была еще одна богиня любви, красоты, плодородия – Астарта, олицетворение планеты Венера (она соответствует ассиро-вавилонской Иштар). В ней воплотился другой лик любви: не бурная страсть, доходящая до исступления, как у Анат, а чувство ровное, спокойное, хотя и сильное, способствующее семейной жизни и продолжению рода. Нередко Анат и Астарта воспринимались как единое божество.

Есть предположение, что в предании о поедании Крона своих детей сохранились сведения о жертвоприношениях, возможно, сопровождавшихся ритуальным людоедством. Согласно философской версии, Крон – это олицетворенное время (Хронос), которое осуществляет круговорот жизни и смерти, рождений и гибели.

После победы над отцом, три брата разделили власть: Зевс стал владыкой неба, Посейдон – моря-океана, Аид (Гадес) – подземного царства мертвых. Последний порой именовался Плутоном (Богачом), потому что в его владениях поистине изобилие душ (мертвых) и богатств (потаенных). Однако его никак не назовешь счастливым, ибо даже свою жену он вынужден был похитить (Персефону, дочь Зевса и Деметры), а потомства у него быть не может. Так как не было культа Аида, нередко Зевса называли Хтонием (Подземным), считая его властителем не только жизни, но и смерти. Но в его образе все-таки преобладало животворное начало.

Поселился Зевс на горе Олимп, но не мог предаваться олимпийскому спокойствию: как видим, власть даже среди богов добывалась силой и злодейством. Вот и Зевс мог быть свергнутым. Он женился на дочери Океана Метиде («метис» – мысль), но вынужден был проглотить ее (опять – живоглотство!), потому что узнал, что она может родить сына более могучего, чем отец, и дочь – мудрейшую из богов. И хотя от сына он таким путем избавился, мудрая Афина все-таки родилась из его головы.

Второй супругой Зевса стала богиня справедливости Фемида (в Риме это две богини: Эквитас – справедливости и Юстиция – правосудия), и с этих пор в управлении мира утвердились порядок, законность. Третья и главная жена Зевса – Гера, старшая дочь Кроноса и Реи. У любвеобильного Зевса было множество детей не только от богинь, но и от земных женщин. От океаниды Эвриномы у него родился бог рек Асопа и обаятельные жизнерадостные хариты (в Риме – грации). Богиня памяти Мнемосина родила Зевсу девять муз. В эллинистическую эпоху они стали покровительницами искусств и наук: Клио – истории, Урания – астрономии, Полигимния – религиозных гимнов, Каллиопа – эпической поэзии, знаний, Мельпомена – трагедии, Эрато – лирической поэзии, Эвтерпа – лирической песни, Терпсихора – танца, Талия – комедии.

Так мир, который творил Зевс, постепенно превращался в царство закона, порядка, наук, искусств. Впрочем, в этом мире далеко не все прекрасно и упорядочено. Сам Зевс своими поступками, неуемным темпераментом и плодовитостью вносил в него немало беспорядка, возбуждал конфликты (прежде всего – семейные, вызванные ревностью Геры).

Греков, судя по всему, не очень беспокоили любовные похождения Зевса. Его восхваляли как гаранта всеобщего порядка. Вот как обращался к нему Гомер:

В Древнем Риме Юпитер, аналогично греческому Зевсу, был отцом богов и людей, всесильным владыкой. Он стал верховным богом Римской империи, символом государственной власти. Падение Римской империи стало и ниспровержением Юпитера.

Мать-Земля (Гея) представлялась древним грекам единственно надежной опорой в Мироздании, порождающем жизнь во всех проявлениях и в то же время хранящей извечную мудрость природы. Она давала верные советы Рее, Зевсу.

Гея считалась прародительницей всех богов, гигантов, титанов. Согласно Гесиоду, от брака с первозданным Тартаром (владыкой нижней бездны) она родила чудовищного Тифона, человека-дракона, а также, по одному из мифов, женщину-змею Ехидну. Вообще среди порождений Геи много чудовищ, которых можно считать олицетворенными земными стихиями. Несмотря на это Гея входила в число наиболее чтимых божеств, ибо вне ее не мыслились жизни ни людей, ни богов.

Наиболее интересна для нас идея связи Геи-Земли с велениями судьбы, а также представление о ней как хранительнице древнейшей мудрости. То, что в мифах было заявлено давным-давно, в науке стало осознаваться лишь в последние столетия, когда выяснилось, что горные породы, минералы, ископаемые остатки хранят колоссальное количество информации о прошлом нашей планеты.

Геологические науки в значительной степени являются историческими; они восстанавливают историю жизни на нашей планете. Кстати, на ней рождались удивительные существа, порой чудовищные «драконы» (динозавры, например). Можно предположить, что это имели в виду мыслители далекой древности, придумывая различных необыкновенных тварей.

Земная природа – главная учительница человечества. До сих пор эта идея не вошла еще в сознание современных людей, упоенных своим техническим могуществом. Им кажется, будто человек постигает природу «из себя» благодаря лишь собственным интеллектуальным способностям. Однако приходится задумываться и о том, откуда у людей эти способности? И после размышлений неизбежно приходишь к выводу: они порождены в конечном счете земной природой, областью жизни (биосферой). Она же является и нашей мудрой «подсказчицей». Только надо понимать ее язык, сознавать ее советы.

От того, сможет ли человечество воспользоваться мудростью Геи для изменения своих взаимоотношений с окружающей природой, заходящих в безнадежный тупик, зависит будущее культуры и рода человеческого.

Ситуация с Посейдоном осложнена тем, что у древних греков было по меньшей мере три морских божества: Понт, порожденный Геей (возможно, древнейший повелитель морей), его сын Нерей, а также титан Океан, сын Урана и Геи. В борьбе олимпийских богов с титанами Океан встал на сторону Зевса. Однако более древней была, судя по всему, связь Океана с природными водами. Согласно представлениям древних о строении мироздания, сушу омывает, подобно могучей реке, всемирный Океан, куда приходят и откуда берут начало все реки, ручьи, моря, родники.

Таким образом Океан остался особой природной стихией, природным телом, тогда как Посейдон стал «человекоподобным» богом, как и другие олимпийцы. Подобно морской стихии, Посейдон обладает вспыльчивым характером, буйным нравом, стремится захватить и части суши. Он даже участвует в мятеже против господства Зевса и частенько враждует с Афиной, претендуя на ее земли. В этой вражде богов можно усмотреть символическое отражение войн между островитянами, покровителем которых считался Посейдон, и жителями полуострова Пелопоннес, считавшими своей покровительницей Афину. При этом нередко мореплаватели были самыми настоящими пиратами (что, естественно, не делало чести их покровителю).

Согласно преданию, заявляя о своих притязаниях на материковую Грецию, Посейдон ударил трезубцем по афинскому Акрополю. От его удара забил родник с морской водой. (Этот эпизод можно расшифровать так: во время землетрясения действительно по трещинам могла выйти на поверхность подземная солоноватая вода.) Афина ответила мудро: она посадила возле этого источника маслину, утвердив этим свою власть над сушей. Взбешенный Посейдон захотел сразиться с ней, но Зевс повелел решить спор миром: решением богов. Все боги встали на сторону Посейдона, а богини, которых оказалось на одну больше, чем богов, поддержали Афину, решив спор в ее пользу.

Посейдон хвалился тем, что создал коня, изобрел уздечку и учредил скачки. Действительно, он считался покровителем конных состязаний. Правда, скаковые кони появились в Греции сравнительно поздно; они были доставлены сюда из Малой Азии или из Закавказья. Но так как доставили их на материк и прилегающие острова на судах, то в этом, можно считать, и проявилось участие Посейдона. Кстати, на одной из картин Ивана Айвазовского изображен выезд Посейдона на конях-волах с белопенными гривами.

В Риме Нептун поначалу был богом земных вод. Со временем в связи с развитием мореплавания он превратился в аналога Посейдона, обрел и его трезубец, и его власть над морями-океанами. Когда Рим стал великой морской державой, образ славного Нептуна оставил в тени Посейдона.

Увидев Геру, Зевс был покорен ее красотой и возвел ее на олимпийский трон. Она стала третьей и последней законной супругой верховного бога. Но если она умела улаживать чужие семейные неурядицы, то со своими собственными справиться не могла. Ее гордый нрав возмущали постоянные измены супруга. Не имея возможности воздействовать на него, она мстила его любовницам и детям. Например, она задумала погубить ребенка Геракла, сына Зевса и смертной женщины Алкмены, напустив на него двух змей (чудо-младенец их задушил).

Для некоторых героев Гера является покровительницей. Так она помогает предводителю аргонавтов Ясону. В Троянской войне она выступает на стороне ахейцев. Впрочем, выбор ее продиктован ревностью: троянец Парис в споре трех богинь – Геры, Афины и Афродиты – отдал предпочтение последней как самой прекрасной.

Гера отличается злопамятством, а также хитроумием. Ей удается обмануть самого Зевса. Для того чтобы ахейцы победили троянцев, которым симпатизировал Зевс, она с помощью волшебного пояса Афродиты обольстила и усыпила его. По мнению А. А. Тахо-Годи: «Эта знаменитая любовная сцена Геры и Зевса на одной из вершин Иды (Гаргар) среди благоухающих цветов и трав есть несомненный аналог древнего крито-микенского «священного брака» Геры и Зевса, который торжественно справлялся в городах Греции, напоминая о величии матриархального женского божества».

Трудно сказать, был ли культ Геры проявлением былого матриархата, однако он очень ясно показывал положение женщины в греческом обществе. Не претендуя на верховную политическую или военную власть, греческая женщина играла важную роль в семье, а также в общественной жизни, обладая немалой свободой. Между прочим, в отместку Зевсу Гера без его участия родила Гефеста (в мифе зачатие произошло чудесным образом).

В Риме аналогом Геры была Юнона, которая сначала считалась покровительницей каждой женщины: если у каждого мужчины был свой личный Гений, то у каждой женщины – своя Юнона. В Римской империи Юнона стала царицей богов.

На примере истории Гефеста убеждаешься, насколько далеки от природы греческие мифы о жизни и деянии богов, относящиеся к классическому периоду (Гесиод, Гомер, Аполлодор). Если бог может свалиться с неба, да еще повредить себе ноги, то это уже какой-то странный бог, да и небеса с землей тоже вызывают удивление. Кстати, Олимп не очень высокая гора, на нее нетрудно взобраться. Так что древние греки – точнее, поэты – своеобразно совмещали земной реальный мир с мифическим, божественным.

Если Гефест в младенчестве учился кузнечному ремеслу, то кто его обучил? Если он божество огнедышащих гор, то разве они не существовали еще до его рождения? Если – по Аполлодору – Гефест охромел после того, как его сбросил Зевс, то это событие произошло сравнительно поздно, после Троянской войны, а до этого, следовательно, Гефест не был хромым?

Над подобными вопросами творцы мифов даже не задумывались. В этом отношении мифы напоминают сновидения: они не критичны. Или как грубовато, но точно говаривали на Руси: не любо – не слушай, а врать не мешай. Более странно другое: почему-то древнегреческая мифология всегда пользовалась популярностью, даже тогда, когда от той цивилизации, которой она соответствовала, остались только руины и отдельные памятники культуры.

Создается впечатление, что в образе Гефеста слились – последовательно – три (по меньшей мере) ипостаси: божество огнедышащих гор, покровитель кузнечного ремесла (как наследник подземной «кузницы богов») и хитроумный мастер-ремесленник, умеющий изготавливать причудливые замки, украшения, капканы, а также оружие. Поэтому его в некоторых мифах соединяют брачными узами с богиней мудрости Афиной. Он же – вслед за Прометеем – становится культурным героем. Как сказано в одном из древнегреческих гимнов:

Согласно мифу, он создал себе механических помощниц, а потому может считаться провозвестником робототехники и вообще современного технического века (хитроумная техника взяла на себя человеческие заботы). Стала ли жизнь человеческая от этого счастливей? Вряд ли.

Еще более двадцати восьми веков назад Гесиод с тревогой писал о том, что после золотого, серебряного, медного и бронзового веков настал железный:

Создав себе огромное количество механических металлических помощников, человек, сам того не сознавая, стал постепенно превращаться в их слугу, в зависимое от них существо. Ныне на технику люди тратят в десятки раз больше материалов, энергии, знаний, чем на удовлетворение своих непосредственных нужд. Мастерство хитроумного Гефеста оказалось роковым даром, серьезным испытанием для людей: на что они потратят свое уменье? Они в конечном счете использовали его для «покорения» природы, изъятия у нее максимума естественных богатств для удовлетворения своих постоянно растущих материальных потребностей (хотя пользуется ими главным образом ничтожная часть человечества).

Однако о Гефесте и его даре люди давно забыли. Наиболее часто поминают его римского аналога – Вулкана, который стал именем нарицательным, обозначая огнедышащие, грязевые горы и сопки, а теперь еще и созданные напорными подземными водами, вырвавшимися на поверхность (гидровулканы). Обширная область наук о Земле называется вулканологией. Благодаря космическим исследованиям выяснилось, что вулканы существуют не только на Земле, но и на некоторых других планетах, а крупнейшие из них – Олимпия (21 км) и Арсия (27 км) – находятся на Марсе. Владения Гефеста-Вулкана оказались даже в космическом пространстве.

(Отметим, что пророчество, тем самым, не сбылось, а значит, предсказаниям судьбы не следует слепо верить; нежелательные события, даже если они на первый взгляд предопределены, можно отвратить; хотя способ Зевса в данном случае вряд ли может служить примером.)

«Метида» переводится как «Размышление». Не удивительно, что у Зевса, ее поглотившего (предавшегося размышлениям?), страшно разболелась голова. Не выдержав мучений, он попросил Гефеста рассечь ему голову топором. Гефест произвел эту достаточно грубую «черепно-мозговую» операцию. А из головы Зевса вышла в полном военном облачении величественная и ясноглазая Афина. Напомним, что операции по трепанации черепа проводились задолго до железного века, каменными орудиями, и это не мифический, а археологический факт.)

По мудрости Афина превосходит Зевса, уступая ему в силе. Этот образ демонстрирует, подобно образу Геры, высокое уважение к женщине не только прекрасной, но и мудрой. При этом она не хитроумна, подобно Одиссею, не изобретательна, как Гефест, а именно умна в высоком смысле; в поздней античности ее считали олицетворением Мирового Разума.

«На древнее зооморфическое прошлое богини, – писал А. Ф. Лосев, – указывают ее атрибуты – змея и сова. Гомер называет Афину «совоокой», орфический гимн – «пестровидной змеей»… В храме Афины в Афинах, по сообщению Геродота, обитала огромная змея – страж акрополя, посвященная богине».

Предполагается, что Афина была древним божеством и, возможно, почиталась на Крите. Со временем ее стали чествовать как покровительницу городов и городских укреплений. Другое ее имя – Паллада («Потрясательница копья»), а еще одно – Полиада («Защитница полиса»). Всего у нее было около полусотни эпитетов. Одно из них – «горгоноубийца» (на ее щите – изображение убитой Персеем с ее помощью горгоны Медузы). По одной из версий, Палладой ее прозвали после того, как она в сражении с гигантами убила одного из них – Палланта – и, содрав с него кожу, оделась в нее. (Странный и страшноватый обычай; можно вспомнить, что жрецы в Древней Мексике тоже практиковали подобный ритуал; это свидетельствует, конечно, не о культурных связях двух цивилизаций, а о сходстве духовного мира и склонностей людей.)

Афину чтили, помимо всего прочего, как покровительницу многих ремесел, искусств, знаний. Она благоволила и помогала многим прославленным мифическим героям: Гераклу, Одиссею, Ахиллу, Персею, аргонавтам.

В Риме богиню мудрости и покровительницу искусств и ремесел звали Минервой. Ее чтили очень высоко, а во времена Римской империи считали богиней победы.

Гермес необычайно таланлив. Он помог богиням судьбы составить алфавит, изобрел музыку, астрономию, музыкальные инструменты, а также искусство гимнастики и кулачного боя.

На закате античности, когда расцвели суеверия, пользовались популярностью астрология и оккультные (тайные) науки, возник образ Гермеса Трисмегиста («Триждывеликого»); именем его совершали тайные обряды, вызывали духов, по-видимому, в связи с близостью Гермеса к «иномиру» мертвых, а также в память о его магических способностях.

В конце Средневековья (в эпоху Возрождения) вновь обрели популярность оккультные науки и образ Гермеса Трисмегиста; он вдохновлял алхимиков, мечтавших сотворить философский камень и синтезировать драгоценные металлы.

В Древнем Риме аналог Гермеса – Меркурий был богом торговли и прибыли; он считался сыном бога неба. Показательно, что с давних пор покровителем торговли в Европе считался бог, не отличавшийся честностью и правдивостью, а накопление богатства находилось в ведении посредника между миром живых и миром мертвых.

Хотя она вышла на сушу, по мифам, на островах Кифера и Кипр, образ ее заимствован, как считают специалисты, у ближневосточных племен (финикийская Астарта и более древние богини: египетская Исида и ассирийская Иштар). Однако подобные заимствования мало что объясняют по сути дела. Ведь и прекрасную Европу Зевс вывез из Малой Азии, но это еще не означает, будто европейская культура заимствована оттуда. С развитием цивилизации греки стали преклоняться перед женской красотой и боготворить любовь; это и было той «пеной», из которой возник образ прекрасной любвеобильной богини.

2,6 тысячелетия назад греческий лирик Мимнерм (родившийся, кстати сказать, в Малой Азии) писал:

А через пятьсот лет, уже в Риме, поэт-философ Тит Лукреций Кар свою поэму «О природе вещей» начал с прославления Венеры (Афродиты), ибо любовь вдохновляет людей:

Считается, что в ее власти усмирять диких зверей и что она всегда окружена цветами, словно весной. Она игрива, кокетлива, легкомысленна. Муж ее, самый уродливый из богов, зато искусный мастер Гефест, постоянно занят в своей кузнице. Это позволяет Афродите одарить своей любовью некоторых богов и людей. Она обладала волшебным поясом, который делал каждого влюбленным в его хозяйку.

Наиболее долгая связь была у нее со вспыльчивым, буйным, драчливым и нередко пьяным богом войны Аресом. Они встречались так долго, что у них было трое детей.

Гефест, узнав об изменах жены, смастерил тонкую и прочную металлическую сеть, которую незаметно прикрепил к подножью кровати, опустив с потолка. После этого он, простившись с женой, отбыл на остров Лемнос в свою кузницу. Афродита, призвав Ареса, возлегла с ним на ложе любви. Предаваясь страсти, они поздно заметили, что попали в прочную сеть Гефеста. Так они и лежали обнаженные, когда изобретательный муж вернулся, взяв в свидетели своего супружеского бесчестия богов. Они вынуждены были – не без интереса к прелестям Афродиты – констатировать прелюбодеяние. Аполлон подтолкнул Гермеса и заметил с усмешкой: «Мне кажется, ты бы и сам не прочь оказаться на месте Ареса». Гермес не возражал, и оба рассмеялись.

Однако дело приняло нешуточный оборот. Гефест потребовал от приемного отца Афродиты, Зевса, возврата всех богатых свадебных даров. Однако Зевс рассердился и заявил, что Гефест сглупил, выставив напоказ неверность жены. И хотя семейный конфликт был улажен, у Афродиты появились новые страстные поклонники: Гермес и Посейдон. От первого у нее родился Гермафродит, в которого влюбилась нимфа Салмакида и, не добившись взаимности, упросила богов слить ее с прекрасным юношей; так появилось первое двуполое существо. От Посейдона же у Афродиты, по некоторым сведениям, было двое детей.

Вот слова А. А. Тахо-Годи: «Богиня сохраняет милый нрав даже в самые неприятные минуты, например, когда она застигнута мужем и другими богами на любовном свидании с Аресом. Кокетство не покидает Афродиту и тогда, когда, раненная Диомедом, она плачет, уткнувшись в колени своей милой матери Дионы. Поистине, как говорит Гера, богиня Афродита покоряет людей и богов силой любви и влекущей прелестью».

Любовные приключения Афродиты многочисленны, и детей у нее немало. Возможно, многие из них были «присочинены» сравнительно поздно, для того чтобы умалить авторитет этой богини. Дело в том, что ее почитали прежде всего на островах и в Малой Азии; не случайно в Троянской войне она вместе с Аполлоном, Аресом, Артемидой выступает против ахейцев на стороне троянцев.

Есть предположение, что сеть, в которую она угодила с Аресом, была в более древних мифах ее атрибутом как богини, связанной с морем. Ее позор, в таком случае, был своеобразной местью греков, снижением величия ее образа. Как отметил А. Ф. Лосев, Афродита считалась даже богиней гетер, сама именовалась гетерой и блудницей. Столь унизительное положение великий философ Платон определил «Афродите Пандемос» (Всенародной), доступной каждому, отличая «Афродиту Уранию» (Небесную), доступную немногим; именно она возвышает душу влюбленных, вдохновляет поэтов и мыслителей.

В римской мифологии Венера была сначала богиней садов и плодов. В связи с почитанием героя Энея, сына Анхиса и Афродиты, качества последней перешли к Венере. Ее культ достиг апогея около двух тысячелетий назад, когда ее считали богиней удачи и победы такие знаменитые римляне, как Сулла, Помпеи и Цезарь. С распространением в Римской империи восточных культов, Венеру стали отождествлять с богинями Исидой, Астартой. Мифологический круг замкнулся.

Несмотря на изумительное искусство Ареса в военном деле, его дважды побеждала в поединках Афина Паллада (на чьей стороне справедливость, тот обладает дополнительной силой). И если фракийцы, как всякие варвары, не прочь были воевать по разным поводам, а чаще – ради захвата добычи, то афиняне избегали по мере возможности войн, что и отражал нрав Афины Паллады. Вот что писал об Аресе английский литератор и мифолог Роберт Грейвс: «Арес не всегда одерживал верх… Однажды гигантские сыновья Алоея (внуки Посейдона. – Р. Б.) полонили его и целых тринадцать месяцев держали в бронзовом сосуде, откуда его полумертвого вызволил Гермес. В другом случае Геракл заставил его в страхе бежать на Олимп… Его призвали в суд в качестве ответчика: боги обвинили его в преднамеренном убийстве сына Посейдона Галлирофия. Арес просил оправдать его на том основании, что спасал свою дочь. Поскольку кроме Ареса свидетелей происшедшего не оказалось, суд оправдал его. Это было первое решение суда, вынесенное по делу об убийстве, а холм, на котором слушалось дело, стал известен под названием Ареопаг, которое сохранилось за ним и по сей день».

За страсть к войнам Аресу довелось и пострадать. Во время Троянской войны бесстрашный Диомед осмелился противостоять Афродите и ранил ее, а когда на него набросился сам Арес, Диомед сумел нанести рану самому богу войны, отчего тот завопил так, как будто десять тысяч воинов разом вскричали в гневе и ярости. Арес обратился за помощью к Зевсу, но он не захотел прийти ему на помощь.

Правда, у этого поражения Ареса есть веское основание: удар копьем, который нанес ему Диомед, направляла сама Афина Паллада.

Его характеристики, можно сказать, не внушают почтения: «беснующийся», «огромный», «быстрый», «вредоносный», «сильный», «вероломный», «запятнанный кровью», «губитель людей», «разрушитель городов». Если бы он не был сыном Зевса, то провалиться бы ему в Тартар. Впрочем, по некоторым источникам, Гера породила его без участия мужа.

По одной из версий, от его любовной связи с Афродитой родился Эрот (Эрос), божество любви. Но это выглядит нелепым (ведь вымысел может быть и лепым, милым и оправданным, и совершенно нелепым): любовь, безусловно, должна была появиться на свет в начале времен, а не в пору олимпийских богов. Более разумным представляется набор других детей Ареса и Афродиты: Деймос («Страх»), Фобос («Ужас»), Гармония. По-видимому, сыновья пошли в отца, а дочь – в мать.

По мнению советского ученого Д. С. Раевского, образ Ареса как бога войны мог иметь скифское происхождение: Геродот писал о «скифском Аресе», символом которого был меч.

Римский аналог Ареса – Марс – был поначалу богом урожая, полей и лесов, весны (имя его носит месяц март). Его считали отцом Ромула и Рема, основателей города Рима. По мере роста военного могущества Римской империи, захватывающей все больше стран и подчиняющей своей власти все новые народы, Марс превращался в сурового бога войны, спутником которого был Павор («Ужас»).

Надо иметь в виду, что Римская империя вела преимущественно войны захватнические, а потому и Марс как их покровитель был очень кстати. Таким образом он со временем превратился в символ войны. «Красную планету» нарекли Марсом, правда, два его спутника получили греческие имена – Фобос и Деймос. Так как еще одной «спутницы» у этой планеты не оказалось, то Гармония осталась вне этой троицы.

Однако следует заметить, что и в мифологии образ Аполлона вовсе не так светел и прекрасен, как принято считать. Одно из признанных олицетворений красоты – Аполлон Бельведерский – изображает юношу с луком в руках, смотрящего вслед выпущенной смертоносной стреле. Статуя Праксителя изображает Аполлона Савроктона, убивающего ящерицу. А на картине Рубенса Аполлон сдирает кожу с несчастного Марсия!

Аполлона по справедливости изображают то в лавровом венке и с кифарой (лирой) в руках, то с луком и стрелами. В нем соединились образы природных явлений (лучи Солнца, которые несут свет и тепло, пробуждают и поддерживают жизнь, но также способны иссушить почву и растения, вызвать пожары) с чертами, присущими людям. Более того, судя по его имени, которое по происхождению не является греческим, он соединил в себе какие-то архаические, «доантичные» черты, отражая переходный период от примитивной цивилизации к более высокой, изощренной прежде всего в искусствах.

Не случайно, по-видимому, местом рождения Аполлона греки считают остров Делос, расположенный между полуостровами Пелопоннес и Малая Азия. Не исключена связь образа Аполлона с древней цивилизацией острова Крит, тем более что этот бог был сыном Зевса (пришедшего с Крита) и богини Лето. По словам греческого автора II века до н. э. Аполлодора:

«Богиню Лето, сошедшуюся с Зевсом, Гера преследовала по всей земле, пока та, придя на остров Делос, не родила вначале Артемиду, а с помощью Артемиды она затем родила Аполлона.

Артемида, занявшись охотой, оставалась девой, Аполлон же, научившись искусству прорицания у Пана, сына Зевса и Рибрис, прибыл в Дельфы, где тогда давала предсказания богиня Фемида. Так как охранявший вход в прорицалище дракон Пифон не давал ему проникнуть к расщелине, он убил его и овладел оракулом. Некоторое время спустя он убил и Тития, который был сыном Зевса и дочери Олхомена Элары. Последнюю Зевс, после того как сошелся с ней, скрыл под землей, опасаясь Геры, а выношенного ею в чреве огромного сына Тития вывел из-под земли на свет. Титий же, прибыв в Пифо и увидев богиню Лето, охваченный страстью, стал тянуть ее к себе. Богиня позвала на помощь детей, и те расстреляли его из лука…

Аполлон убил и Марсия, сына Олимпа. Марсий, найдя свирель, которую бросила Афина вследствие того, что игра на ней искажала ее лицо, отважился состязаться с Аполлоном в мусическом искусстве. После того как они договорились, что победитель сможет сделать с побежденным все, что захочет, началось состязание. Аполлон стал играть на перевернутой кифаре, после чего потребовал, чтобы Марсий сделал то же. Когда же тот не смог этого сделать, Аполлон, признанный победителем, подвесил Марсия на высокой сосне и убил, содрав с него кожу».

Убийство Аполлоном Пифона логично толковать как победу солнечного света над темными силами, архаичными поверьями и колдовскими обрядами. Тем более что Аполлон, согласно мифу, основал на месте древнего прорицалища храм – Дельфийский – и учредил Пифейские игры, уступавшие по размаху только Олимпийским.

Аполлон Пифий (такое было дано ему прозвище) почитался как оракул и покровитель предсказателей, вследствие чего он имел многочисленные святилища в Греции и Малой Азии. Можно предположить, что Аполлон Пифий олицетворял переход от пророчеств шаманского типа, основанных на измененном состоянии сознания, на трансе или наркотическом опьянении, к продуманным предсказаниям, основанным главным образом на знании и интуиции.

Труднее понять, чем вызвано столь варварское, неоправданно жестокое отношение Аполлона к Марсию: состязание в музицировании оборачивается истязанием!

Осмыслить это помогает отчасти другой миф, согласно которому Аполлон одержал победу прежде всего потому, что он не только играл на музыкальном струнном инструменте, но и пел при этом. Он добавил к мелодии слова, определенный смысл, в отличие от лишь эмоционального исполнения Марсия.

Учтем и то, что Марсий принадлежал к сонму архаичных богов (смерть его оплакивали нимфы, сатиры, силены и наяды). По мнению А. Ф. Лосева: «В мифе о состязании Аполлона и Марсия отразился начальный этап борьбы божественных антагонистов Аполлона и Диониса». Тем более что Дионис являлся прежде всего богом плодородия растительности и виноделия, был покровителем земледельцев, тогда как Аполлон выступал как покровитель родовой аристократии.

Таким образом, победа Аполлона в социальном плане демонстрирует силу окрепшей аристократии, установившей свою власть над земледельцами; в общем, горожане возобладали над сельскими кителями, крестьянами. В искусстве это отразилось как вытеснение изначального народного (этнографического) «любительского» искусства более сложными и четко организованными видами «профессионального» пения, музицирования, стихосложения.

Аполлон Мусагет назывался так, ибо покровительствовал музам, которые, в свою очередь, олицетворяли обособившиеся области духовной деятельности. Вот как охарактеризовал их римский поэт Магний Авзоний (IV в.):

Несколько странно, что покровитель муз, божество гармонии был в то же время охранником посевов и стад. Возможно, и в этом проявились его архаичные черты, отражающие те времена, когда представители воинской знати, а не сами пастухи и земледельцы, стали охранять определенные территории от нападения врагов. Правда, младенец Гермес исхитрился украсть его собственное стадо, но Аполлону в конце концов удалось вернуть угнанных коров.

Как писала А. А. Тахо-Годи: «Мощная Фигура светлого солнечного бога, стреловержца, карающего чудовищ, Мусагета («Водителя Муз»), вдохновенного певца, мудрого прорицателя и врачевателя, покровителя пастухов, строителя городов и основателя законодательств, никак не могла окончательно вытеснить оборотня-волка, истребителя пастушечьих стад, фитоморфного демона, мрачного убийцу людей, насылателя смертельных болезней, разрушителя городов».

Выходит, этому богу не чуждо ничто человеческое. Справедливости ради надо сказать, что его злодеяния не беспричинны. Так, он насылает мор на войска, осадившие Трою, потому что покровительствует ее защитникам (так проявляется его негреческое происхождение). В этом случае его стрелы девять дней поражают лагерь ахейцев, неся чуму.

Наиболее страшное деяние Аполлона – убийство (вместе со своей сестрой Артемидой) всех детей Ниобы: семь юношей и семь девушек (в мифах число их колеблется от шести до десяти). Но и в этом случае он вступился за честь своей матери, над которой насмехалась Ниоба.

Судя по всему, богиня Лето и Ниоба, подобно Аполлону, негреческого происхождения. На Крите был город, названный именем Лето, а в Ликии (Малая Азия) – посвященный ей храм. Она почиталась как олицетворение нежной, безропотной матери, которую прославили ее двое божественных детей – сын и дочь. В отличие от нее Ниоба была многодетной, однако ее сыновья и дочери ничем не прославились. Соперничество между ними носит, можно сказать, социально-философский характер – что предпочтительней и достойней: иметь много детей заурядных или немного – выдающихся.

Аполлон способен не только насылать болезни, но и излечивать людей. Его сын Асклепий, которого обучал в детстве мудрый кентавр Хирон, стал богом врачевания. Об этом сообщает Аполлодор, невольно показывая Асклепия как искусного земного врача, который, «накопив в этом занятии большой опыт… не только спасал от смерти, но и воскрешал уже умерших». Для этого он использовал полученную от Афины кровь Горгоны.

«Зевс испугался, – продолжает Аполлодор, – как бы люди не стали спасать друг друга, позаимствовав у этого врачевателя его искусство, и поразил его своим перуном. Разгневанный этим Аполлон перебил всех киклопов, выковавших Зевсу перун. За это Зевс намеревался ввергнуть его в Тартар, но, уступая просьбам богини Лето, приказал Аполлону прослужить год у смертного человека». Пришлось проштрафившемуся богу испытать на себе все тяготы человеческой жизни, став пастухом.

Это была не единственная распря между Зевсом и Аполлоном. Последний принимал участие в заговоре на Олимпе, вместе с Посейдоном пытаясь низвергнуть отца с трона. За это Зевс повелел им служить в человеческом облике у троянского царя. Существует предание о соперничестве Аполлона с Зевсом: сын решил победить отца в искусстве, в котором не имел себе равных. Он пустил стрелу, однако Зевс быстрей ее пронесся на то же расстояние. Мораль сей притчи: не тягайся с сильнейшим.

Важен сам факт претензий Аполлона. Значит, не все спокойно на Олимпе, и боги не пребывают в вечном блаженстве. Одни из них становятся могущественней, власть других слабеет. «Следует вспомнить при этом, – писала Тахо-Годи, – ряд пророчеств Геи о наступлении конца Зевсова могущества. Да и вообще регулярная смена поколений богов неизбежна, иначе остановится мифологическая история, отражающая реальные социально-исторические сдвиги родового общества».

Впрочем, мифологическая история богов Древней Греции и Рима действительно остановилась. Изменения общественного бытия и сознания привели к полной замене религиозных представлений: настала эпоха христианства. Но боги Греции и Рима не ушли в небытие. И причиной тому было прежде всего, можно сказать, искусство Аполлона.

Дело в том, что в одном Аполлон безусловно превзошел Зевса – в стремлении к прекрасному и светлому во всем – в науках, философии, искусствах. Культура Древней Греции, пронизанная религиозными идеями и образами, легла в основу европейской культуры вообще.

В результате боги античности, лишившись своей религиозной сути, стали служить людям в качестве художественных образов. Греческое искусство, по словам Гегеля, «впервые после тысячелетий брожения духа обрело красоту внешнего облика и светлую жизнерадостную ясность содержания, сразившие временную гармонию человека с природой и его политическим миром».

Многие исследователи склонны считать отрицательные черты Аполлона наследием архаичных времен, в частности матриархата. «На стадии олимпийской или героической мифологии, – писал А. Ф. Лосев, – в этом мрачном божестве, с его властью над жизнью и смертью, выделяется определенное устойчивое начало, из которого вырастает сильная гармоническая личность великого бога эпохи патриархата. Он помогает людям, учит их мудрости и искусствам, строит им города, охраняет от врагов…»

Правда, следовало бы учесть, что строительным делом его вынуждает заняться Зевс в наказание, а учит он своих сыновей Асклепия и Орфея. И его легендарные атрибуты – лира и лавровый венок, ставшие символами высших достижений в лирике (лира) и в соревнованиях, в творчестве – связаны с эпизодами, которые вряд ли украшают и возвышают образ Аполлона. Соревнование в музицировании – со зверским убийством Марсия. А любовь Аполлона к лавру вызвана его страстью к прекрасной нимфе Дафне. Пораженный стрелой бога любви Эрота, Аполлон захотел овладеть Дафной, которая пыталась убежать от него (кстати сказать, его отвергла и прорицательница Кассандра, а были неверны Коронида, мать Асклепия, и Марпесса). Когда она поняла, что ей не удастся ускользнуть от его объятий, она превратилась в лавровое дерево, из ветвей которого и свил Аполлон венок.

Надо заметить, что и в любви к Дафне и страсти к прекрасному юноше Гиакинфу (Гиацинту) Аполлон не вполне честными способами постарался избавиться от соперников. Таким образом из века в век переходили мифы не только о прекрасных, но и о жестоких или коварных деяниях Аполлона. Если бы его отрицательные качества были «пережитками старины», то вряд ли о них стали бы вспоминать представители более молодых поколений сказителей, поэтов, писателей.

Учтем и то, что в давние времена многие из тех, что мы считаем страшными преступлениями, не считались таковыми. И то, что за оскорбление матери Аполлона несчастная Ниоба заплатила жизнями своих детей, могло не вызывать возмущения представителей эллинской цивилизации. Но самое главное, что образ Аполлона с его противоречивыми чертами получается очень жизненным, и не столько божественным, сколько человеческим; не схемой, идеей, олицетворением определенных стихий или человеческих качеств, социальных функций, а живой, страстной личностью.

В другой раз гнев ее обрушился на царя города Калидона (в Южной Этолии) Ойнея, который считался основателем виноделия. Собрав обильный урожай, Синей принес жертвы богам, забыв возблагодарить Артемиду. Оскорбленная, она наслала на Калидон свирепого гигантского вепря, который опустошал поля и сады, убивал людей, скот. Земля оставалась незасеянной. «Тогда Ойней, – сообщает Аполлодор, – пригласил принять участие в охоте на вепря всех самых отважных воителей Эллады, оповестив при этом, что тот, кто убьет вепря, получит в качестве трофея его шкуру». Аполлодор перечислил всех – более двадцати – участников Калидонской охоты. Среди них была одна женщина: Аталанта из Аркадии.

Некоторые охотники стали говорить, что непристойно им выходить против вепря вместе с ней. Но руководитель охоты сын Ойнея Мелеагр, неравнодушный к Аталанте, настоял на том, чтобы она пошла вместе со всеми. Когда обложили вепря, тот растерзал двух охотников. Вдобавок один из них, промахнувшись, поразил дротиком другого.

Аталанта первой ранила вепря, поразив его стрелой в спину. Добил зверя Мелеагр. Ему преподнесли шкуру, а он передал ее Аталанте. Сыновья царя Тестия, участвовавшие в охоте, отобрали у нее шкуру, за что были убиты Мелеагром (говорили, что его истинным отцом был сам бог войны Арес). Однако убитые приходились братьями Алтее, матери Мелеагра, и она путем колдовства способствовала гибели своего сына, а затем наложила на себя руки… Короче говоря, Артемида сумела отомстить Ойнею и его семье и за непринесенную жертву, и за Калидонскую охоту.

Артемида убила великана Ориона, которого его отец Посейдон одарил способностью ходить по морю (не был ли этот Орион моряком?). В него влюбилась богиня утренней зари Эос и перенесла его на остров Делос. «Орион же, как говорят некоторые, – пишет Аполлодор, – погиб, когда приглашал Артемиду состязаться с ним в метании диска, но, по сведениям других, Орион был застрелен Артемидой из лука, когда пытался совершить насилие над Опидой, одной из дев, прибывших от гиперборейцев».

В общем, подобно своему брату, Артемида сурова, порой жестока, но справедлива (по крайней мере, так считали эллины). По словам А. А. Тахо-Годи: «Артемида – враг любого нарушения прав и устоев олимпийцев. Благодаря ее хитрости погибли братья-великаны Алоады, пытавшиеся нарушить мировой порядок. Дерзкий и необузданный Титий был убит стрелами Артемиды и Аполлона».

Однако с давних пор с Артемидой связан прежде всего образ юной богини охоты, владычицы лесов и гор. Вот что говорит о ней Гомер:

Странным образом в этой богине соединяются черты целомудрия, любви к детенышам и детям, к материнству, с жестокостью, страстью к охоте и даже убийству детей, причем только для того, чтобы наказать их мать.

Из всего этого можно заключить, что Артемида олицетворяет главным образом дикую природу, совершенно равнодушную к гибели отдельных существ. Она сохраняет черты богини древнейшей, доантичной, и возможно даже – двух или трех богинь. Полагают, что на Крите она была владычицей зверей. В Аттике жрицы Артемиды для ритуальных танцев надевали медвежьи шкуры и назывались медведицами. А в Малой Азии ее чтили как богиню плодородия и материнства: на знаменитой скульптуре в Эфесском храме она показана многогрудой.

В римской мифологии Артемиде соответствует Диана-охотница. Она получила название Тривия («Тридорожная»), чем подчеркивалось, что она является путеводительницей на небе, на земле и под землей; ее изображение помещали на перекрестках.

В провинциях Рима именем Дианы назывались местные богини – хозяйки лесов, покровительницы материнства, хранительницы плодородия растительного и животного мира, а также лунное божество.

Согласно древнейшей мифологии Крита, Дионис выступает как Загрей («Великий Охотник») – сын Зевса и богини Персефоны, которая была дочерью Зевса и богини Деметры, супругой Аида. Впрочем, в древнейших мифах Зевс нередко считается владыкой подземного царства мертвых. С Персефоной он соединяется в образе змея.

Ревнивая Гера послала титанов, чтобы убить Диониса Загрея. Он питался скрыться или напугать титанов, принимая облик зверей, но в конце концов они его растерзали. Куски его тела они сварили. Из его крови, пролитой на землю, выросло гранатовое дерево. Однако супруга Кроноса и бабка Диониса Рея соединила куски его тела и вдохнула в них жизнь…

По-видимому, этот эпизод свидетельствует о некогда совершавшихся человеческих жертвоприношениях. Кроме того он, является одним из вариантов распространенных у разных народов мифов об умирающем и воскресающем боге, который символизирует вечный круговорот жизни и смерти, постоянное возрождение плодородных сил земной природы.

А вот что рассказал о происхождении Диониса Аполлодор:

«Влюбившись в Семелу, Зевс тайно от Геры разделил с ней ложе. Когда Зевс пообещал ей, что сделает все, о чем только она его ни попросит, Семела, введенная в обман Герой, попросила прийти к ней в том же самом виде, в каком он пришел свататься к Гере. Не имея возможности уже отказать Семеле, Зевс пришел в ее брачный чертог на колеснице с молниями и громами и метнул перун. Семела, от страха упав замертво, родила шестимесячное дитя, а Зевс извлек дитя из огня и зашил его в свое бедро… В положенное время Зевс родил Диониса, распустив швы на своем бедре, и отдал дитя Гермесу. Последний отнес ребенка к Ино и Афаманту, попросив их, чтобы они воспитали дитя, как девочку».

Но Гера не оставила свои козни, поразив супругов, воспитывавших Диониса, безумием. Зевс превратил Диониса в козленка и отнес его к нимфам в Нисе (Малая Азия). В этих краях юный Дионис нашел виноградную лозу. Однако Гера и его лишила рассудка, и он стал бродить по землям Египта и Сирии, побывал в Индии. Оттуда он вернулся в Фивы (Нижний Египет). На своем пути он вызывал у женщин приступы вакхического неистовства, порой переходящего в безумие. Это наводит на мысль, что Дионис приносил с собой не только виноградную лозу, но и обучал виноделию, после чего начинались пьяные вакханалии. Почему среди женщин? По-видимому, именно они в ту пору занимались изготовлением крепких напитков.

Сохранилась легенда о пребывании Диониса в плену у тирренских пиратов. «Желая переправиться с острова Икарии на остров Наксос, – сообщает Алоллодор, – Дионис нанял триеру, принадлежавшую тирренским пиратам. Они приняли его на борт, но проплыли мимо Наксоса и взяли курс на Азию, желая продать его там в рабство. Но Дионис превратил мачты и весла в змей, наполнив корабль ветвями плюща (или виноградными лозами) и пением флейт. Пираты, охваченные безумием, попрыгали в море и превратились в дельфинов. Так люди признали в Дионисе бога и стали его почитать. Дионис же направился в Аид и вывел оттуда свою мать… Вместе с ней он поднялся на небо».

Случай с пиратами показывает, что уже в ту пору морские разбойники злоупотребляли хмельными напитками и могли опьянеть до того, что им стали мерещиться змеи, цепкие ветви плюща и звуки флейт.

Во время своих странствий Дионис в безумии совершил немало злодеяний (по-видимому, находясь в пьяном состоянии), но бабка Рея подвергла его очищению от всех убийств. Однако и после этого он продолжал устраивать вакханалии, во время которых женщины, впадая в экстаз, иногда совершали даже убийства. Тех, кто отказывался участвовать в этих оргиях, он карал безумием.

Некоторые цари пытались препятствовать победоносному шествию Диониса с его вечно пьяной свитой. Но в конце концов им приходилось признавать свое поражение и восславлять Диониса как бога.

«Основным ключом к мистической истории Диониса, – по мнению английского исследователя и писателя Роберта Грейвса, – является распространение культа лозы в Европе, Азии и Северной Африке. Вино было изобретено не греками: похоже, оно первоначально ввозилось в сосудах из Крита. Дикий виноград рос вдоль южного побережья Черного моря, откуда он, как культурное растение, постепенно достиг горы Ниса в Лидии и тем же путем, через Палестину, – Крита. В Индию он пришел через Персию в эпоху бронзы и по «янтарному пути» достиг Британских островов. Винные оргии в Малой Азии и Палестине – праздник кущей первоначально был не чем иным, как вакханалией, – характеризовались теми же экстатическими танцами, что и пивные оргии во Фракии и Фригии. Триумф Диониса заключался в том, что вино повсеместно вытеснило другие, опьяняющие напитки…»

Создается впечатление, что авторы мифов описывают не столько пьяные оргии, сколько наркотические галлюцинации. Но вино их вызвать не может, тем более – в массовом масштабе. Напрашиваются три объяснения: либо авторы преданий впадали в чрезмерное преувеличение, либо в вино добавлялось какое-то наркотическое зелье (что более вероятно), либо в те далекие века люди были чрезмерно восприимчивы к алкоголю. Учтем, что наркотические препараты, напитки были известны в Персии, Индии (хаома, сома) и других восточных странах.

«Вобрав в себя оргиазм природы, – писала А. А. Тахо-Годи, – Дионис дает возможность человеку, ограниченному установлениями традициями, законами, выразить кроющийся в каждом избыток сил, приобщиться к бесконечной божественной стихии, почувствовать неизмеримость свободы от любых уз, ощутить собственную мощь».

Такой панегирик дионисийским оргиям не совсем оправдан. Ведь пьянство и наркомания тоже вызывают у человека ощущение избытка сил, освобождения от любых уз. В этом трудно усмотреть приобщение к божественной стихии, скорее – к демонической, сугубо эмоциональной, истеричной, необузданной стихии, приобщающей человека скорее к зверям, чем к богам. Впрочем, если считать Диониса великим богом (а он вошел в дюжину олимпийских богов), то и божественные влияния могут быть не только иррациональными, но и просто граничить с безумием.

«В шествии Дионисия, – по словам А. Ф. Лосева, – носившем экстатический характер, участвовали вакханки, сатиры, менады… с тирсами (жезлами), увитыми плющом. Опоясанные змеями, они все сокрушали на своем пути, охваченные священным безумием. С воплями «Вакх», «Эвое» они славили Диониса-Бромия («бурного», «шумного»), били в тимпаны, упиваясь кровью растерзанных диких зверей, высекая из земли своими тирсами мед и молоко, вырывая с корнем деревья и увлекая за собой толпы женщин и мужчин».

Как видим, все это мало напоминает восхождение к божественным вершинам духа. Это более похоже на нисхождение к первобытному состоянию, пробуждение разнузданных низменных инстинктов и подавление разума. Но и в этом, конечно же, проявляется естественная природа человека. Опьяняющий Дионис раскрывал и проявлял то, что в обыденной жизни люди сдерживают под влиянием культуры и правил поведения.

В Риме Диониса называли Вакхом, или Бахусом. И когда Пушкин в «Вакхической песне» воздавал должное вину и юным девам, он выступал как приверженец Диониса (между прочим, одним из символов этого бога был фаллос). Но следом поэт восклицает: «Да здравствуют музы, да здравствует разум», восхищаясь «солнцем бессмертным ума»; а это уже восхваление Аполлона Феба, светлого начала в человеке.

Судя по облику Пана и его древности как мифологического героя более логичной представляется версия о том, что матерью Пана была божественная коза Амалфея, вскормившая своим молоком ребенка-Зевса, который скрывался на Крите. В таком случае Пан оказывается столь же древним божеством, что и сам Зевс. Это же утверждает еще одна версия происхождения Пана: как сына Крона и Реи.

Согласно более позднему мифу, Пан родился козлоногим, мохнатым, с козлиной бородой и рогами. Мать пришла в ужас от его облика и убежала от младенца. Однако счастливый отец – Гермес – взял младенца и отнес его на Олимп, где младенец позабавил богов… Впрочем, все это выглядит фантастичным даже для мифа, ибо по всем признакам Пан значительно древнее, чем большинство олимпийцев.

Сам по себе Пан добродушен и ленив, не прочь при случае соблазнить нимф и похвалялся, что сочетался со всеми менадами из свиты Диониса, которые в опьянении и экстазе не обращали внимания на его облик, а может быть, даже козлоподобный Пан представлялся им прекрасным Аполлоном.

Однажды он попытался овладеть целомудренной нимфой Сирингой (имя ее переводится как «Свирель»). Но она предпочла превратиться в тростинку. Пан вырезал из тростинок первую в мире свирель (позже по ее образцу Гермес смастерил свирель, выдав ее за собственное изобретение и продав Аполлону).

Кормилица муз Эвфема родила ему сына Кротоса, превратившегося в созвездие Стрельца. От нимфы Эхо была у него дочь Иинга, обернувшаяся птицей вертишейкой (как известно, эта нимфа из-за неразделенной любви к Нарциссу превратилась в эхо).

Самое любимое время Пана – послеобеденное, когда он предается отдыху. Если его потревожить в это время, он может испустить дикий крик из глубины пещеры или грота, наводящий на животных и людей ужас (так и называют: панический страх, паника). Любимым местом его пребывания считалась Аркадия, где он опекал стада и пасеки, помогал охотникам выслеживать добычу. Правда, если они возвращались с охоты ни с чем, то могли в сердцах отхлестать изображение Пана (очевидный отголосок первобытной веры в охотничью магию и идолов).

Пан осмелился вступить в музыкальное соревнование с Аполлоном. Слушатели отдали предпочтение кифаристу Аполлону, и лишь царь Мидас, судивший поединок, провозгласил победителем Пана, за что обиженный Мусагет наградил его ослиными умами.

Как сообщил Плутарх, кормчий Тамус, плывший в Италию мимо острова Паксы, услышал глас свыше: «Тамус, великий Пан умер!»

Это выражение стало крылатым, и смерть великого бога Пана стали толковать как закат античной цивилизации. Плутарх, который был жрецом в Дельфах во второй половине I века н. э., понял это выражение так. Однако в действительности культ этого бога в те времена вовсе не исчез, а просуществовал еще несколько столетий.

Данное обстоятельство делает правдоподобным предположение Р. Грейвса (если это его догадка), что провозглашено было нечто иное: «Таммуз всевеликий [пан-мегас] умер!»

Действительно, Таммуз у многих народов Ближнего Востока, в Аккадии почитался как умирающий и воскресающий бог плодородия. Поэтому вполне могли с острова раздаваться голоса хора или голос жреца, возвещающие об очередной смерти Таммуза. В противном случае сообщение Плутарха следует считать легендой с философским или, если угодно, экологическим подтекстом – мол, погибла дикая природа, преобразованная людьми.

«Раннее христианство, – по свидетельству А. Ф. Лосева, – причислило Пана к бесовскому миру, именуя его «бесом полуденным», соблазняющим и пугающим людей. В римской мифологии Пану соответствуют Фавн (покровитель стад) и Сильван (покровитель лесов)».

Вполне возможно, что за дикий крик Пана люди принимали ужасающий грохот горных обвалов. Во всем остальном этот бог, любящий леса и поляны, уединение, легконогих нимф и игру на флейте, вызывает симпатию. К счастью для нас, он, – как покровитель лесов – сохраняется по сию пору и, пожалуй, переживет еще не одно поколение землян, в том случае, если они не исхитрятся погубить остатки дикой (относительно) природы Земли.

Деметра стала воспитательницей царского сына Демофонта, а в награду за гостеприимство его родителей решила наделить царевича бессмертием. Для того чтобы лишить его смертной плоти, она прибегла к магии, натирая мальчика амброзией и опаляя в огне. Метанира случайно вошла в это время в помещение, прервав обряд. Чары исчезли, и Демофонт сгорел в пламени очага.

Велико было горе родителей, потерявших двух сыновей. Но у них еще оставалось трое мальчиков, из которых Триптолему суждено было получить от Деметры великолепные подарки: золотую колесницу, запряженную крылатыми драконами, а также зерна пшеницы, которыми он под ее покровительством стал засевать землю.

По одной из версий, Триптолем рассказал Деметре, что, когда он пас отцовское стадо вместе с двумя братьями (из них один был свинопасом), внезапно разверзлась земля, да так, что свиньи полетели в пропасть, раздался тяжелый конский топот и пронеслась колесница, запряженная черными конями. Возница держал одной рукой кричавшую девушку. Колесница исчезла в провале, и юноша понял, что перед ним промчался сам Аид.

Узнав, что Персефона попала в царство мертвых, откуда нет возврата, Деметра в печали продолжила странствия по земле, где деревья перестали плодоносить, а поля опустели. Люди могли все погибнуть, и это встревожило Зевса. Ведь тогда некому будет приносить жертвы богам, что омрачит их беззаботное существование. К Деметре отправилась целая группа богов с дарами, но она отказалась вернуться на Олимп и поклялась, что земля останется бесплодной до тех пор, пока не вернется к ней Персефона.

Зевсу пришлось отправить Гермеса к Аиду с просьбой-приказанием вернуть Персефону. Деметре доставили послание Зевса: «Ты получишь свою дочь назад, если она не попробовала пищи мертвых».

Но предусмотрительный Аид уже угостил Персефону зернами граната, произраставшего в его царстве. Это было залогом ее пребывания здесь, а также и супружества. (Есть версия, что в райском саду Адам и Ева вкусили плод граната, а не яблоко.) Вот и пришлось принимать компромиссное решение: Персефона с той поры треть года оставалась в своем подземном царстве.

Менее известен и более древен другой миф, также символизирующий смену времен года и повествующий об умирающем и воскрешающем божестве. История эта произошла на Крите во время свадьбы основателя Фив царя Кадма с дочерью Ареса Гармонией. Разгоряченные выпитым хмельным нектаром Деметра и титан Иасион, сын Зевса и плеяды Электры, почувствовали неодолимую тягу друг к другу. Они незаметно покинули дом и предались любовным утехам на трижды вспаханном поле.

Их уход заметил Зевс. Когда они вернулись, он по их поведению и пятнам земли на руках и ногах догадался, что произошло между ними. В гневе Зевс поразил Иасиона перуном. Деметра стала оплакивать своего возлюбленного, и в результате оскудели поля и сады. Боги вынуждены были упросить Аида ежегодно отпускать Иасиона из своего царства на солнечный свет к радости Деметры и пышному цветению растений.

От Иасиона родился у Деметры сын Плутос, бог богатства, изобилия. Его имя стало нарицательным в понятии «плутократия» (власть богатых), которое в наибольшей степени относится к капиталистическим странам. Образ этого божества запечатлен в комедии Аристофана «Плутос» в виде слепого старца, распределяющего богатства без разбора, несправедливо. Исцеленный Асклепием, он решает навести порядок в распределении материальных благ. И тогда к разбогатевшим и переставшим работать беднякам начинают наниматься на работу обнищавшие боги. Но в этом перевернутом мире тоже не остается места для справедливости.

Несмотря на то что Деметра почиталась как богиня плодородия, супругом она так и не обзавелась, а детей имела всего двоих (Персефону и Плутоса). В любви ей тоже не благоволила судьба. Помимо недолгой связи с Зевсом и Иасионом, она подверглась насилию со стороны Посейдона. Когда Деметра отправилась на поиски Персефоны, то поначалу обернулась кобылицей, и Посейдон, превратившись в жеребца, овладел ею.

Характер у Деметры добрый и приветливый, но только не с теми, кто ее оскорбляет. Она сурово покарала сына фессалийского царя Триопа – Эрисихтона. Он с товарищами вошел в священную рощу Деметры, и стали они рубить деревья, чтобы соорудить новое помещение для пиршеств. Приняв образ жрицы, Деметра явилась к ним, прося удалиться. Вместо ответа царский сынок замахнулся на нее топором. И тут богиня явилась во всем великолепии, прогнала их прочь, а Эрисихтона наказала неутолимым голодом. Он стал жадно поглощать пищу, и чем больше ел, тем голодней становился. Став уличным попрошайкой, он поглощал ненасытно даже отбросы, пока не сожрал самого себя.

Как видим, есть все основания отнести этот миф к числу «экологических», показывающих, к каким печальным или трагическим последствиям приводит беспощадное уничтожение растительности в заповедных лесах. Но, как известно, человечество в своей неутолимой жажде материальных благ постоянно истребляло леса. Теперь, как считают специалисты, это стало одной из главных причин увеличения содержания углекислого газа в атмосфере и вызванного этим глобального потепления климата.

Культовые имена Деметры подчеркивают ее связь с плодородием полей: Карпофора («Дарительница плодов»), Хлоя («Посев», «Зелень»), Сито («Хлеб», «Мука»), Фесмофора («Устроительница»). В таком случае Персефону, принадлежащую отчасти подземному царству, можно считать олицетворением плодородной почвы.

В Риме с Деметрой была отождествлена богиня Церера, а с Персефоной – Прозерпина или Либера. Однако такое слияние произошло сравнительно поздно, приблизительно в III веке до н. э. До этого много веков Церера была высокочтимой италийской богиней плодородных сил земли, материнства и брака, покровительницей сельских общин. Вместе с тем она считалась богиней подземного мира (связь с почвой?) и, как это ни странно, могла насылать на людей безумие. Возможно, это связано с тем, что некоторые растения обладают наркотическими свойствами.

Цереру почитали прежде всего сельские жители, землепашцы, «простой люд». В период борьбы патрициев и плебеев ее почитали как главу плебейской триады богов (Церера, Либер и Либера). Из них Либер был божеством плодородия и виноградарства, отождествлявшимся с Вакхом-Дионисом, а Либера – его женской параллелью или воплощением Прозерпины-Персефоны. Эта триада противопоставлялась патрицианской: Юпитер, Юнона, Минерва.

Как видно на этом примере, даже богам пришлось принимать участие в социальных и политических конфликтах. Можно сказать – ничто человеческое им не чуждо. Тем более что со временем обычно терялась или затушевывалась связь богов с природными стихиями. Менялся мир под воздействием деятельности человека, все более опосредованными становились связи людей с естественной природой, все более значительную роль в обществе стали играть социально-политические проблемы.

Низменный Эрот доступен всякому здоровому организму (и не обязательно только человеку). Возвышенный – осеняет избранных, как вдохновение, экстаз. Любовь материальная воплощается в слиянии двух тел, совокуплении, после которого она пропадает. Любовь возвышенная не ограничивается этим, вызывая целое соцветие эмоций, сохраняющихся постоянно, изменчивых и разнообразных. Возвышенный Эрот подводит человека к евангельской заповеди: «Возлюби ближнего как самого себя» (или еще сильнее!).

…В Древнем Риме Эрот (Купидон) получил имя Амур («Любовь») и стал особенно популярен. Апулей создал легенду, в которой рассказано о стремлении человеческой души в образе Психеи («психе» – душа) обрести Любовь. «С помощью Зефира, – пишет А. Ф. Лосев, пересказывая легенду, – Амур получил в жены царскую дочь Психею. Однако Психея нарушила запрет никогда не видеть лица своего загадочного супруга. Ночью, сгорая от любопытства, она зажигает светильник и восхищенно смотрит на юного бога, не замечая горячей капли масла, упавшей на нежную кожу Амура. Амур исчезает, и Психея должна вернуть его себе, пройдя множество испытаний. Преодолев их и даже спустившись в аид за живой водой, Психея после мучительных страданий вновь обретает Амура, который просит у Зевса разрешения на брак с возлюбленной и примиряется с Афродитой, злобно преследовавшей Психею».

Какой потаенный смысл этой истории? Можно предположить, что она повествует о «слепоте» первоначального любовного влечения, вызванного неосознанными эмоциями. Попытка рассудка понять суть любви приводит к тому, что она исчезает. Возникают мучительные сомнения, переживания, конфликты: так чувства мстят рассудку за вторжение в их царство. Но истинная любовь преодолевает эти препятствия и торжествует – уже навсегда.

Чуть более двух тысячелетий назад римский поэт Публий Овидий Назон так описал триумф Амура:

Амура (Купидона, Эрота) воспевали поэты во все времена; о нем рассуждали философы. Оказалось, что у этого божества не одно и не два, а множество обличий, хотя высокий Эрос, как всякая вершина, доступен далеко не каждому: надо быть достойным его.

Однако за последние десятилетия с торжеством технической цивилизации многоликий Эрот уступает место примитивному механическому сексу, удовлетворяющему только половое влечение. Стало популярным выражение «заниматься любовью», а не любить. Приходится говорить о триумфе не Амура, а низменного Эрота, соединенного не с Психеей, а с удовлетворением физиологической потребности. Так современное общество потребления расправляется с древнейшим божеством, одухотворяющим жизнь природы.

Янус считался также богом договоров, именем которого скреплялись союзы. Возможно, так повелось с тех далеких времен, когда Янус олицетворял мировой порядок, единство прошлого и будущего (в вечном настоящем?), возникновение космоса из первозданного Хаоса. В этом своем облике он выступает как творец мироздания, как начало всех начал.

Очень показательна и поучительна судьба бога Януса в римском обществе. Первоначально его образ имел глубокий религиозно-философский смысл. Его появление символизировало начало отсчета времени, различия прошлого и будущего. Так в океане вечности возникает движение, направленный упорядоченный поток, позволяющий мирозданию развиваться. Все это определяло величие образа Януса.

Однако со временем у римлян появлялись все новые и новые боги. Это привело к переизбытку высших духовных покровителей – не только по роду и племени, месту жительства или профессии, но и на самые разные случаи жизни. Особые духи покровительствовали крику новорожденного, первым членораздельным словам, первым шагам (причем одна богиня помогала выводить его из дома, а другая – вводить).

Множество богов охраняло дом, начиная с порога, створок двери, дверных петель, порога, крыши… В этом сонме Янус потерялся, превратился в покровителя дверей и утратил свою философскую сущность. В конце концов его имя стало нарицательным, соединившись с примитивным двуличием.

Подобное упрощение древних представлений достаточно характерно для истории не только религии, но и человеческой мысли вообще. Массовому сознанию чужды глубокие идеи и многоплановые образы.

Как повествует Овидий: «Прометей, размочив землю водой, вылепил из нее человека по образу богов, и тогда как у всех зверей голова вечно клонится к земле, человек может свободно поднимать свою голову к небесному своду и смотреть на звезды». Тем самым Прометей способствовал проявлению божественного в людях.

Правда, эти его творения оставались безжизненными до тех пор, пока Афина не наделила их душой. Так как душа в античные времена представлялась в виде бабочки, то на барельефах и рисунках обычно изображался Прометей в виде скульптора, лепящего людей (или даже конструктора, создающего сначала скелет и внутренние органы), тогда как Афина наделяла эти творения душами-бабочками.

Надо отметить, что в греческой мифологии происхождение людей толкуется по-разному, например, из праха титанов, испепеленных Зевсом, и крови Диониса. Кроме того, прародителем людей считался Девкалион, сын Прометея, который уцелел во время всемирного потопа, ниспосланного Зевсом для уничтожения рода человеческого эпохи медного века. Прометей подсказал Девкалиону способ спасения: построить ковчег для себя и девы Пирры. Они возродили человечество, бросая через головы «кости праматери Геи» – камни, превращавшиеся в людей.

Наиболее глубоко и полно раскрыл миф о Прометее греческий драматург Эсхил (524–456 гг. до н. э.) в трагедии «Прометей прикованный». Вот что говорит титан о начале правления Зевса:

Боги, обретя власть над миром, ведут себя не лучше земных правителей. Один лишь титан Прометей пожалел обреченных людей. Возможно, потому, что он ближе богов к матери-Земле и в то же время не восседает на олимпийских высотах. Кроме того, он обладает чувством жалости, сострадания.

Создается впечатление, что боги, а прежде всего их предводитель Зевс, сознательно не стали наделять людей теми знаниями и умениями, которыми владели сами. Человеку суждено было либо пресмыкаться и пребывать во тьме невежества, либо сгинуть без следа как никчемным убогим творениям. По словам Прометея:

Действительно, это похоже на бытие первобытных людей с одним существенным уточнением: они в ту пору уже давно владели огнем, еще со времен примитивных предшественников человека разумного. И конечно же, знания свои они приобретали постепенно, а не сразу, благодаря дарам Прометея, который говорил:

Короче говоря, «все искусства у людей от Прометея». Но в то же время он не одарил людей возможностью предвидеть свою судьбу. Хотя он и научил людей искусству гаданий, это не стало способом заглянуть в будущее, а лишь обретением «слепых надежд». Тем самым люди остаются всегда деятельными, надеясь на счастливое будущее даже в самых безнадежных ситуациях. Как видим, Прометей был предусмотрительным, сумев ограничить знания людей только прошлым и настоящим.

Однако Прометей переоценил свои возможности, попытавшись обмануть самого Зевса. Хитроумный титан решил показать людям, каким образом следует приносить жертвы богам, оставляя лучшие части жертвенных животных себе. Убив быка, он отделил кости и жир от мяса, которое спрятал в содранную бычью шкуру. Сложив большой грудой кости и требуху, он сверху прикрыл их жиром, предложив Зевсу сделать выбор. Зевс разгадал хитрость Прометея, однако остановил свой выбор на груде костей, прикрытых жиром, дабы раскрыть обман и наказать титана.

Так все и произошло. И на этот раз Прометей был уличен в действии, наносящем ущерб всемогущему Зевсу. А если учесть, что Прометей вопреки его запрету похитил для людей огонь, то за столь серьезные прегрешения последовала жестокая кара. По приказанию Зевса Гефест приковал Прометея к скале в горах Кавказа.

Но Прометей обладал знанием будущего: Гея поведала ему том, когда и каким образом прекратится владычество над миром Зевса и что произойдет после этого. В обмен на эту тайну Зевс предложил Прометею свободу. Но гордый титан остался непреклонным. Разгневанный владыка богов приговорил его к страшной казни: ежедневно к прикованному титану должен был прилетать орел и выклевывать печень, которая за ночь вырастала вновь для того, чтобы днем быть опять и опять растерзанной орлом.

А люди с той поры успешно пользовались дарами Прометея, прежде всего – божественным огнем. И жертвоприношения с той поры можно было совершать без большого ущерба для себя и без обиды для богов, ибо сам Зевс выбрал груду костей, покрытую жиром. В конце концов богам оставалось довольствоваться дымом жертвенных костров и светильников с жиром.

Возникает вопрос: почему же умевший предвидеть будущее Прометей пал жертвой своего сострадания людям? Почему он не захотел (или не смог?) избежать наказания? В трагедии Эсхила Прометей ответил так:

В ответ на утешения и советы Прометей говорит:

Значит, Прометей принес себя в жертву ради людей. Это был поистине героический поступок титана, совершенно не свойственный богам. И эта была та религиозная идея, которая перешла от античности в эпоху христианства.

Поступок Прометея в то же время был протестом, бунтом против владычества самодовольных богов, упивающихся своей властью и предающихся блаженству, не заботясь о судьбах людей. Он восклицает:

Недаром образ Прометея всегда вдохновлял революционеров! Ну а как же с тайной Прометея, которую он так и не выдал Зевсу? Что ж, теперь мы можем о ней догадаться.

Зевсу действительно суждено было пасть, а на его троне, с той поры, как Греция стала провинцией Римской империи, воцарился Юпитер. Но и его возвышение оказалось временным. Через несколько столетий он вместе с сонмом богов Древней Греции и Рима был низведен до положения мифологического персонажа.

Настала эра христианства.

Один не только царь, но и маг. Он несет архаичные черты тех времен, когда предводитель воинов был в то же время главным жрецом и князем (царем). Один одарен способностью к перевоплощению, переходу в экстаз, подобный шаманскому трансу. «Рассказывают как правду, – повествует Младшая Эдда, – что когда Один и с ним дии пришли в Северные Страны, то они стали обучать людей тем искусствам, которыми люди с тех пор владеют. Один был самым прославленным из всех, и от него люди научились всем искусствам, ибо он владел всеми, хотя и не всем учил…

Когда он сидел со своими друзьями, он был так прекрасен и великолепен с виду, что у всех веселился дух. Но в бою он казался своим недругам ужасным. И все потому, что он владел искусством менять свое обличье, как хотел. Он также владел искусством говорить так красива и гладко, что всем, кто его слушал, его слова казались правдой. В его речи все было так же складно, как в том, что теперь называется поэзией. Он и его жрецы называются мастерами песен, потому что от них пошло это искусство в Северных Странах. Один мог сделать так, что в бою его недруги становились слепыми или глухими или наполнялись ужасом, а их оружие ранило не больше, чем хворостинки, а его воины бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты и были сильными, как медведи или быки. Такие воины назывались берсерками…»

Из данного фрагмента следует, что Один и его люди (боги) не были местными, а пришли в Северные земли, по-видимому, с юго-востока (косвенные указания на это имеются в Эдде). Превращения Одина заставляют вспомнить камлания шаманов, связанные с приемом наркотического зелья, переходом в измененное состояние сознания. Этот же транс испытывают во время сражений воины Одина, которые тоже вполне могли использовать приготовленный им наркотический препарат или опьяняющий напиток.

Один мог менять свое обличье. Тогда тело его лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеей и в одно мгновенье переносился в далекие страны по своим делам или делам других людей…» Подобные субъективные ощущения и фантазии вполне возможны. Но он, оказывается, способен повелевать стихиями:

«Он мог также словом потушить огонь, или утишить море, или повернуть ветер в любую сторону, если хотел; и у него был корабль… на котором он переплывал через большие моря и который можно было свернуть, как платок. Он брал с собой голову Мимира, и она рассказывала ему многие вести из других миров, а иногда он вызывал мертвецов из-под земли или сидел над повешенными. Поэтому его называли владыкой мертвецов или владыкой повешенных».

Судя по этому, Один вершил суд над людьми и подобно земному владыке приговаривал к смертной казни.

Одину служили два вещих ворона – Хугин («Думающий») и Мунин («Помнящий»). На рассвете он посылает их облететь весь мир, и к завтраку они возвращаются. От них он узнает все, что творится на свете. Иными словами, Один способен мыслить и обладает хорошей памятью.

Владел он также колдовством, благодаря которому мог узнавать судьбы людей, предвидеть будущее, причинять людям болезни, несчастья или смерть, отнимать у одних ум и силу, передавая другим. «Одину было известно о всех кладах, спрятанных в земле, и он знал заклинания, от которых открывались земля, скалы, камни и курганы, и он словом отнимал силу у тех, кто там жил, входил и брал, что хотел».

И все-таки Один прежде всего бог войны и воинской доблести, который дарует победу или поражение и которому подчинены валькирии, витающие над полем сражения и возносящие павших отважных воинов в небесный дворец пиров и развлечений. Он же начал первую в мире войну, метнув свое волшебное копье в сторону ванов.

Один из странных магических обрядов Одина – принесение в жертву себе самого себя. Он говорит:

Благодаря этой добровольной жертве, его посетило вдохновение. Он стал одержим на этот раз не экстазом битвы, а поэтическим вдохновением.

При всех своих замечательных качествах Один вовсе не является благородным рыцарем. Он может быть хитрым и коварным, способен зло насмехаться над могучим и простодушным Тором. Соревнуясь в мудрости с умнейшим великаном Вафтрудниром (ставка – жизнь проигравшего), Один побеждает не столько благодаря обширным знаниям – в этом они равны, – сколько из-за хитрости: предлагает повторить то, что он прошептал на ухо погибшему сыну Бальдру.

Однако Один не всемогущ. В последнем сражении богов Рагнарёк ему суждено погибнуть в пасти гигантского волка Фенрира, которого, в свою очередь, убивает сын Одина Видар. Тем самым еще раз подчеркивается бренное, человеческое в образе смертного бога.

«В «Деяниях датчан» Самсона Грамматика (начало XIII в.), – пишет Е. М. Мелетинский, – Один и другие боги предстают древнейшими королями. От Водана ведут свой род англосаксонские короли. Датский королевский род… ведет свое происхождение от Скьёльда – сына Одина… Один стоит у начала легендарного королевского рода Вёльсунгов, к которому принадлежит и Сигурд – знаменитый герой общегерманского эпоса». Впрочем, Сигурд (Зигфрид) подчас называет себя безродным, не знающим ни отца, ни матери, выступая сам как первый культурный герой.

То что Один воплощает в себе черты князя, предводителя дружины, царя и одновременно жреца – это бесспорно. Но из этого еще не следует, будто в нем присутствуют черты какого-то исторического лица. Миф – это особый мир, связи которого с исторической реальностью не так просты и прямолинейны.

Главное оружие Тора, его атрибут – громадный молот, которым он разит врагов.

Некоторые подвиги Тора действительно заставляют вспомнить Геркулеса. В Старшей Эдде («Песнь о Хюмире») рассказано, как Тор, придя к ётуну Хюмиру за волшебным котлом, съел целиком двух быков перед сном. Утром он отправился в лес, чтобы добыть приманку для лова на обед морских чудовищ. Ему повстречался черный бык, и Тор оторвал ему голову. На что Хюмир не без юмора заметил:

Впрочем, сам ётун тоже сумел отличиться: на оба крючка своей удочки он поймал сразу двух китов. Однако Тора привлекала несравненно более значительная добыча: чудовищный морской змей Ёрмунганд, опоясывающий обитаемую землю (Мидгард).

Клюнул змей на бычью голову, и Тор, приподняв его из воды, принялся колотить молотом по голове исполина. И тотчас:

Тогда ётун рассек леску, и змей упал в море. Сразиться Тору с Ёрмунгандом суждено в последней битве богов, когда Тор убьет чудовище, но и сам умрет от нанесенных им ядовитых ран.

У Тора есть жена Сив – богиня с золотыми волосами. Их сын – Моди («Смелый»). Есть у Тора и другой сын, рожденный великаншей Ярнсаксой – Магни («Сильный»). В свою очередь, у Сив есть сын, отцом которого Тор не является.

На пиру богов, когда злокозненный Локи обличает каждого из них в недостойных поступках, Сив поднесла Локи меду в хрустальном сосуде за то, что ее одну он не опорочил. На это Локи, испив кубок, ответил:

Под грохот гор на пир явился Тор и, грозно подняв свой молот, пригрозил убить Локи, если тот не замолчит. (Есть версия, что любовником Сив был именно Локи, так что гнев Тора вдвойне оправдан.) Однако есть силы, которым вынуждены подчиняться даже боги – это предначертания судьбы. О них знает хитроумный Локи и, возможно, не догадывается простодушный Тор. На угрозу Тора Локи отвечает ехидно:

Действительно, в последней битве богов перед чудовищным волком, проглотившим Одина, отступит даже отважный Тор. Но вместо того, чтобы согласиться с Локи, обиженный Громовник вновь стал потрясать молотом и сказал, что прибьет обидчика, а тело его забросит далеко на восток, где никто его не отыщет. А тот ответил:

Да, был и такой эпизод в жизни Тора. Вместе с Локи он отправился однажды на восток. Они оказались в дремучем лесу и в сумерках, встретив какое-то здание, решили там заночевать. Но в полночь они в страхе проснулись от землетрясения, колебавшего строение. Тор с молотом встал у входа, поджидая невидимого врага, который продолжал равномерно грохотать, словно топая на одном месте. Только утром Тор отважился выйти из укрытия. Он увидел невдалеке гороподобного великана, который храпел во сне так, что дрожала земля. Укрытие, в котором находились боги, оказалось рукавицей исполина.

При напоминании об этом эпизоде Тор приходит в ярость и, потрясая своим молотом, грозит размозжить оскорбителя и раздробить все его кости. Но, можно сказать, что громы, которые обрушивает Громовник на Локи, не причиняют ему никакого вреда и не пугают его. Он припоминает тот случай, когда Тора посрамил проницательный ётун Скримир, который привел Громовника в волшебный замок. Здесь Тору было предложено выполнить нетрудные, на первый взгляд, задания: осушить рог меду, побороть старуху. Однако оказывается, что богу приходится осушать море и побороть старость. Естественно, что такое не под силу даже самому могучему из асов.

Тору не удалось даже открыть походную сумку Скримира, куда они вместе положили запас пищи, потому что ётун опоясал ее железными обручами, да вдобавок заколдовал. И снова Тор приходит в ярость, потрясает молотом Мьёлльниром, но ничего не может поделать с обидчиком, тем более что тот говорит правду.

Если по своей мощи, воинской отваге Тор, по-видимому, превосходит Одина, то явно уступает ему в уме, хитрости и проницательности, к тому же не обладая магическими способностями и не умея противодействовать волшебству. Его знаменитый боевой молот был, как предполагают исследователи, первоначально каменным, а железное оружие изготовили ему гномы-кузнецы цверги.

Однажды утром проснувшись, Тор не обнаружил своего молота. Всполошились все асы: ведь Тор был их надежным защитником. Выяснилось, что молот похитил исполин-ётун (турс Трюм, Тримр), чтобы обменять его на прекрасную Фрею, которую он захотел взять в жены. Узнав об этом, прямодушный Тор отправился к Фрее и предложил ей выйти замуж за Трюма (без своего молота Тор не рисковал вступить в бой с исполином).

После того как богиня категорически отвергла это предложение, на совете богов и богинь (как видим, у асов женщины имели в этом отношении равные права с мужчинами) было решено отправить к ётуну Тора в убранстве невесты и со многими украшениями. Тор оскорбился:

Однако ему пришлось покориться. В наряде невесты, под покрывалом и в сопровождении Локи, переодетого служанкой, он является к Трюму. На вечернем пиру к удивлению турсов «невеста» съела целого быка, восемь лососей, все сласти, которые были припасены для женщин, запив это тремя бочками медовухи. Изумленный Трюм только и вымолвил:

Ловкий Локи выручил Тора, пояснив, что невеста не ела восемь ночей – так страстно она стремилась к жениху. Тогда Трюм захотел поцеловать невесту, но, раздвинув покров, отпрянул в страхе, увидев ее (его) грозно горящие очи. Но и тут мнимая служанка нашлась: это, мол, оттого, что невеста восемь ночей не смыкала глаз, дожидаясь свадьбы.

Явилась на торжество престарелая сестра Трюма и потребовала от невесты драгоценностей в качестве свадебного дара. Тогда и Трюм повелел принести молот-Мьёлльнир в качестве ответного подарка. Как только грозное оружие оказалось в руках Тора, он сбросил покров невесты и стал крушить всех ётунов, сидевших за столом, начиная с Трюма и кончая его старухой сестрой:

Так эпически спокойно завершается история о том, как добыл Громовник свой похищенный молот. В мифе отсутствуют нравоучения и нет даже намека на упрек в адрес бога, перебившего безоружных и доверчивых исполинов, не оставив без удара и старуху. Таковы были нравы богов и, конечно, людей того далекого времени.

Правда, некоторые мифологи постарались истолковать эту историю как аллегорию: северный великан (зима) лишает небесного бога грома и молнии (зимой гроз не бывает), которые весной удается забрать обратно, и тогда вновь начинают грохотать небеса. Но даже если и есть в мифе такой подтекст, он явно не является главным и определяющим; иначе возникла бы короткая сказка-притча, а не развернутый рассказ с множеством ярких и занимательных деталей и своеобразным юмором.

Столь же характерен диалог Тора с перевозчиком: они переговариваются через пролив. Ладья с перевозчиком находится на противоположном от Тора берегу. На просьбы Тора приплыть и перевезти его через пролив перевозчик, назвавшийся Харбордом (или Гарбардром; это был Один, изменивший свой облик) отвечает насмешками и обидными для бога замечаниями.

Тор, стремясь унизить перевозчика, похваляется своими воинскими подвигами. В ответ Харборд перечисляет свои любовные победы: он умел удовлетворить и тех дев, которые сами приходили к нему, и тех, кого приходилось соблазнять хитростью или, как иных колдуний, искусными заклинаниями; сманивал он умело и жен от мужей.

Не замечая иронии, простодушный Тор отвечает, что он тем временем истреблял на востоке жен исполинов, чтобы не множилось племя турсов, от которых страдают и боги, и люди. В ответ на оскорбительное замечание перевозчика Тор приходит в ярость и грозит убить обидчика. Но гнев его быстро проходит: он хотя и вспыльчив, но легко успокаивается и не помнит зла.

Конечно, в этой перебранке победителем остается неузнанный Один. Тем более что он так пояснил свою мудрость:

Выходит, пока Тор совершал подвиги, сражался, ходил в дальние походы, Один не только забавлялся с женщинами, но и беседовал с мудрыми старцами. Здесь он уже выступает как представитель рода человеческого, да и Тор тоже. Это подчеркивается его первой тирадой, обращенной к перевозчику:

Однако и Тор не так прост, как может показаться. Когда мудрый цверг Альвис («Всезнай») приходит свататься к его дочери Труд, Тор не решается ему явно отказать и идет на хитрость. Он делает вид, что хочет испытать знания цверга, задавая ему всю ночь множество вопросов, пока на рассвете луч солнца не падает на Всезная, превратив его в камень (так случается со всеми «черными альвами», гномами-цвергами).

Образ простака Тора, как видим, не прост. И этим он больше всего напоминает человека, а не олицетворение природной стихии, воинской доблести и подобных понятий, явлений, качеств.

В Младшей Эдде о Фрейре сказано так: «Ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и о мире. От него зависит и достаток людей». Выходит, он господин в смысле – хозяин, благодетель.

Фрейр по сути своей не отличается воинственностью, как и все ваны. Он сын Ньёрда, который олицетворяет морскую стихию и ветер. Его жилище называется Ноатун («Корабельный двор») и находится на границе неба, моря и скал. Он богат и покровительствует мореплаванию, рыболовству, охоте на морского зверя. После войны между асами и ванами он остается в стане первых.

По-видимому, Фрейр унаследовал от Ньёрда богатство и может одаривать им людей. Как древнее божество плодородия он порой изображался с подчеркнуто крупном фаллосом, что свидетельствует о проявлениях соответствующего культа. Но это не означает разнузданной сексуальности или похотливости, а просто символизирует плодовитость.

Когда на пиру богов Локи злоречивый срамит всех подряд, Ньёрд ему гордо заявляет:

Из этого упрека следует, что у ванов не были запрещены кровнородственные связи, тогда как асы в этом отношении достигли прогрессивного этапа, запретив инцест, кровосмешение. Однако асы прекрасно понимали, что дело вовсе не в родителях Фрейра, а в нем самом. Один из богов, благородный Тюр, ответил Локи резонно:

Выходит, что Фрейр еще и божество свободы; но не разнузданной вседозволенности, распущенности, а освобождения от сковывающих человека пут, оков. И в этом смысле он – благодетель, а потому и считается лучшим.

Правда, трудно сказать, считали так древние германцы-язычники, или это более поздняя вставка, обязанная своим появлением распространению христианства: ведь исландские (скандинаво-германские) мифы были записаны сравнительно поздно, после XI века. Или, быть может, хвалу Фрейру возносили представители германских племен, занимавшиеся сельским хозяйством, мирным трудом, на котором и основана жизнь общества.

Странно только, что среди атрибутов Фрейра отсутствуют растения, а имеется меч, которым сам бог предпочитает не пользоваться. Но когда он, попав к асам в знак примирения после войны с ванами, получает отказ от богини Герд, этим мечом, творя заклинания, начинает размахивать его слуга Скирнир («Сияющий») и добивается свадьбы. В этом эпизоде, возможно, Фрейр выступает как солнечное божество, которое своими лучами-мечами завораживает землю (если ее олицетворяет Герд) и возбуждает в ней животворные силы. Хотя, как мы уже могли убедиться, германские боги очень мало запоминают символы, за которыми скрыты природные стихии или объекты. Они прежде всего и преимущественно личности.

Фрейру тоже приходится порой сражаться с ётунами. Одного из них, не имея меча, он убил оленьим рогом. Связь с миром животных у Фрейра проявляется и в том, что у него есть волшебный вепрь Гуллинбурсти («Золотая щетина»), на котором бог примчался на похороны Бальдра. Обладает он и чудесным кораблем, вмещающим любое количество воинов, всегда овеваемым попутным ветром; его можно свернуть, подобно платку.

И этот корабль, и вепря ему изготовили гномы-кузнецы цверги. Следовательно, они благоволят Фрейру и, кроме того, способны создавать нечто подобное движущимся автоматам, средствам передвижения. Хотелось бы считать стремительного вепря Гуллинбурсти фантастическим предтечей мотоцикла.

В «Саге об Инглингах» упоминается легендарный шведский король Ингви-Фрейр, предок королевского рода, при котором в стране были богатые урожаи. Его похоронили в холме (кургане), откуда три года выходили золото, серебро и железо. Можно предположить, что некогда действительно раскопали древний курган, где было погребение царя с богатыми украшениями. Не исключено также, что действительно существовал король (конунг) Фрейр, имя которого стало легендарным.

Развивая эту идею, Е. М. Мелетинский писал: «Датский конунг Фроди имел мельницу Гротти, которая молола (намалывала? – Р. Б.) все, что пожелает ее владелец. Фроди приобрел в Швеции… двух сильных рабынь… и они мололи ему золото, мир и счастье. Но так как он не давал им отдыха, то рабыни намололи войско против Фроди. Явился морской конунг по имени Мюссинг и убил Фроди. Для Мюссинга рабыни мололи соль на корабле, пока корабль не затонул, а море не стало соленым» (потому что мельница продолжала действовать).

Трудно в данном случае провести четкую грань между мифом, повествующим о временах именно мифических, и волшебной сказкой, призванной потешить слушателей или дать жфантастическое объяснение проблеме солености морской воды. Хотя кто знает, из каких элементов складывались и постоянно дополнялись мифы древних народов, которые доходят до нас в пересказах, а то и в литературной обработке.

Наиболее часто упоминаются в Эдде имена двух богинь – Фрейи и Фригг (Фрии). Созвучие имен, по-видимому, свидетельствует об их близости или даже идентичности. Фригг была женой Одина и считалась богиней любви, брака, семейного очага, деторождения. В то же время Фрейя была женой Ода (предположительно – одной из ипостасей Одина) и считалась богиней любви, плодородия, красоты.

Таким образом, порой эти два образа соединяются, но чаще все-таки они упоминаются порознь. Когда на пиру богов Локи начинает злословить, то и Фрейя и Фригг пытаются его образумить, утихомирить. Но слышат в ответ обвинения в распутстве:

Тут Вадрир – Один, а по поводу Ве и Вили мнения исследователей расходятся: одни считают их братьями Одина, а другие – его ипостасями. Правда, сама Фригг не опровергает Локи, но только сетует на то, что нет среди пирующих ее сына Бальдра, который вступился бы за ее честь. Ссылка выглядит двусмысленно: ведь на пиру присутствует ее супруг Один; почему она не считает возможным обратиться к нему, чтобы опровергнуть клевету Локи? Не потому ли, что обвинение справедливо?

Фрейя укоряет Локи за то, что тот осмелился напомнить о своем участии в убийстве Бальдра, также не уличая его в клевете на Фригг. И тогда Локи обращается к ней:

Только теперь возмущенная Фрейя воскликнула: «Лжив твой язык». (Без сомнения, в данном случае Локи по меньшей мере сильно преувеличил.) Тогда он обзывает ее колдуньей недоброй и добавляет, что как-то раз ее застали на постели у брата (Фрейра). Правда, остается неясным, была ли при этом кровосмесительная половая связь. Но, безусловно, складывается впечатление, что у древних германцев нравы были достаточно вольные.

Подводит итог обвинениям Локи в адрес женщин пожилой рассудительный Ньёрд, отец Фрейи и Фрея:

Однако Фрейи пришлось однажды вовсе не по любви отдаваться четырем Брисингам-цвергам за то, что они изготовили для нее чудесное ожерелье Брисингамен. Оно служит амулетом, помогающим при родах (иногда так называют пояс Фрейи).

Красота Фрейи привлекает обитателей всех четырех божественных миров: асов, ванов, ётунов и цвергов. Ради того, чтобы жениться на ней, ётун Трюм совершает дерзкий и опасный поступок: похищает молот Тора. С помощью волшебного наряда из перьев, которым владела Фрейя, Локи пронесся по воздуху и достиг страны великанов, где и узнал о сватовстве Трюма.

Тор пришел к Фрейе и предложил ей надеть брачный покров и отправиться в край исполинов-ётунов.

Оказывается, насильно выдать ее замуж не могут даже боги (женщины у германских племен обладали немалыми правами, да еще слыли колдуньями, так что перечить им было опасно). Пришлось самому Тору надеть женское платье, притвориться невестой и украсить шею ожерельем Брисингамен.

Связь Фрейи с колдовством подчеркнута тем, что она является на похороны Бальдра в повозке, запряженной кошками. Но все-таки главное в ней другое. В Младшей Эдде сказано о Фрейе: «Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее на помощь в любви». Тем не менее там же дана Фрейе не слишком лестная характеристика: «Ты к Оду стремилась, желаньем томясь, и другие к тебе под подол забирались; ты по ночам, распутная, бегаешь, как Хейдрун [коза] с козлами бегать умеет». Но чего только не прощают люди прекрасной богине красоты!

(Отметим, что такой обычай погребения знатных лиц был распространен среди викингов и славян, причем если жена не умирала с горя, а такое вряд ли случалось часто, ей все равно приходилось сопровождать мужа в последний путь вознесения к небесам в языках пламени.)

За смерть Бальдра мстит Вали, сын Одина от богини Ринд. Хотя ему всего лишь один день от роду (можно предположить, что день богов не тот, что у людей), он убивает невольного убийцу Хёда, который уподобился слепому року. С этого начинается гибель богов, и она принимает страшный размах в последней битве с устремленными на них темными свирепыми силами. Тогда будет свергнут Один со своего престола и погибнет в пасти чудовищного волка.

Но все это еще не означает конца света. Возродится природа, воскреснет Бальдр и помирится с восставшим из мертвых слепым Хёдом… Хотя, как знать, не был ли оптимистичный финал добавлен более поздним автором для того, чтобы успокоить слушателей, смягчить грозную трагичную картину гибели богов?

Некоторые исследователи предлагают другой, тоже оптимистический вариант. Согласно их версии, Бальдр – это образ умирающего и воскресающего бога, столь характерный для многих религий. Он олицетворяет весеннее возрождение природы после того, как она была погружена в зимний мертвящий сон слепой природной стихией.

Однако надо заметить, что подобные символические сочинения не характерны для германских мифов. Природные стихии там представлены разве что в образах исполинов; некоторые из них можно отождествлять с ледниками или вулканами. Даже Мировое Дерево не пребывает в покое или вечном цветении:

В комментарии к этой строфе переводчик Старшей Эдды С. Свириденко писал: «Ни в одной космогонии не рисуется так ярко, как в германской, представление о вечных разрушительных процессах, которым подвержен мир. Все существующее носит в себе начала распада: к этому мотиву германские мифы возвращаются с трагической настойчивостью, очень характерною для неумолимой прозорливости германского мировоззрения, столь рано успевшего расстаться с наивною верою в нескончаемое существование земли». Смертны люди, смертны цивилизации, смертно человечество… Почему бы не верить в неизбежную гибель богов?

Но, безусловно, не это обстоятельство стало основанием для того, чтобы Браги причислили к клану славных асов. Главное то, что Браги был скальдом. Так назывались поэты-певцы у викингов, древних скандинавов. Норманны, «северные мужчины», были не только отважными воинами и мореходами. Они изобрели своеобразную письменность, а также передавали из уст в уста в стихах и прозе рассказы, поэмы, легенды о деяниях богов и героях, о любви и коварстве, преступлениях и подвигах. Именно благодаря этим талантливым вдохновенным людям были созданы песни Эдды.

Один из ётунов поинтересовался у Браги, откуда взялось искусство, называемое поэзией? И тогда Браги рассказал о том, как возник так называемый «Мёд поэзии». После войны асов и ванов боги смешали слюну в чане и слепили мудрого человечка Квасира. (Между прочим, у многих первобытных народов таким образом делали закваску.) Карлики-цверги убили Квасира, кровь его смешали с пчелиным воском, и таким образом создали «мёд поэзии». Однако все три чана с медом карлики вынуждены были отдать семье убитой ими четы великанов.

Чтобы добыть «мёд поэзии», Одину пришлось совершить целый ряд убийств (с помощью колдовства), превратиться в змею, пролезть через отверстие в скале к тайнику, где хранился «мёд поэзии», осушить все три сосуда и, обернувшись орлом, возвратиться в Асгард. Здесь он изрыгнул весь выпитый волшебный напиток в чашу.

Так получили «мёд поэзии» боги и те люди, которые умеют слагать стихи. А из всех богов только сам Один и Браги одержимы духом поэтического творчества.

Складывается впечатление, что в истории о «мёде поэзии» зашифрован способ изготовления (начиная с квашения) хмельного напитка, который для крепости выдерживают определенное время в закрытом сосуде. Возможно, в него добавляли для усиления наркотического действия какое-то зелье, связанное с теми компонентами, которые символически представлены образами змеи и орла. Но все это, конечно же, предположение, не более того.

Так или иначе, «мёд поэзии», а также бог-скальд Браги в мифах древних германцев связаны с опьяняющей брагой, возбуждающей и вдохновляющей рассказчика или певца. Сладость и завораживающее рассудок волшебство поэзии пленяло, как видим мы, не только утонченных эстетов, но и древних суровых воинов, отважных викингов. Потому и включили они Браги в свой круг, оказывая ему почтение. А сами поэты уже в те времена пьянели не только от творческого экстаза, но и от хмельного напитка, который называли «мёдом поэзии».

И все-таки сопоставлять Локи с силами зла, в виде некоего скандинавского (исландского) воплощения падшего ангела, Люцифера, было бы явным упрощением. Прежде всего, древние германцы были достаточно далеки от христианских нравственных категорий и стремления резко разграничивать добро и зло. Абсолютные моральные критерии были им чужды, как всякие абстракции вообще. У них даже повелитель богов Один не совершенен. На пиру богов Локи бросает ему в лицо:

Один не опровергает этих слов, и в ответ обличает Локи по принципу «сам ты – нехороший»:

Можно только изумиться способностям Локи: он ухитрился жить в царстве мертвых, да еще превратиться в женщину (а не просто исполнять ее роль) и рожать детей. Это вряд ли более позорно для мужчины, чем исполнять женские обязанности, как было с Одином, который, по словам Локи, некогда «колдовал, словно ведьма… В женском обличьи являясь».

Таким образом, каждый из богов (если не считать Бальдра) – не без греха, что и подчеркивает Локи на пиру, обличая каждого из присутствующих, включая женщин. Впрочем, и понятие греха у древних германцев если не отсутствует вовсе, то является относительным, естественно присущим не только людям, но и богам.

И еще одна особенность их мировоззрения: вера в судьбу. То, что Один дарует порой победу не лучшему воину, свидетельствует о том, что его могущество не безгранично и он вынужден отступить перед предначертаниями судьбы. Верховному богу даже суждено погибнуть в конце мира богов, и проглотит его чудовищный волк Фенрир, отец которого именно Локи, а мать – исполинша Ангрбода. У этой четы родились еще владычица царства мертвых Хель и мировой змей Ёрмунгард.

Если эти дети Локи унаследовали какие-то его качества, то образ этого бога обретает особое величие. Превратившись в кобылу, он ухитрился соблазнить жеребца, помогавшего великану строить Асгард, родив чудесного восьминогого коня для Одина. Кстати, этот поступок Локи был, можно сказать, жертвенным во благо богов. Дело в том, что великан обещал полностью выстроить Асгард (город асов) за кратчайший срок – полтора года (как видим, сами асы то ли не умели, то ли не желали заниматься строительством). В награду он запросил Солнце, Луну и прекрасную Фрейю. Боги вынуждены были согласиться. И тогда хитроумный Локи сумел отвлечь от работы жеребца великана, что ему и удалось, в результате чего Асгард остался незавершенным в назначенный срок, что и спасло Солнце, Луну и Фрейю.

Локи часто сопровождает богов в их странствиях и приключениях, он легко превращается в разных существ и без зазрений совести творит злые дела, хотя едва ли не менее часто совершает благие поступки или исправляет причиненные им ранее неприятности, нанесенный ущерб. О некоторых его делах мы упоминали раньше при характеристике других богов. Упомянем еще, что ему приписывают изобретение сети, с помощью которой он выловил карлика Андвари, плававшего в облике щуки. Карлика заставили отдать его золото; среди сокровищ было кольцо, на которое карлик наложил проклятье. С той поры это золото приносило несчастье всем своим владельцам (эта тема была обыграна в легенде о кладе Нибелунгов).

Итак, нет никаких оснований считать Локи злым духом. Он скорее воплощение бурной деятельности, хитрости, изворотливости, проницательности (он знает многое из того, что неведомо асам), изобретательности, аморальности и в то же время совестливости. Последнее утверждение может показаться странным, если учесть ряд бессовестных поступков Локи (он срезал золотые волосы у супруги Тора Сив; украл, обернувшись блохой, волшебное ожерелье Фрейи; отдал Идунн во власть великана Тьяцци, едва не оставив богов без омолаживающих яблок; ради собственного спасения заманил к великанам Тора, безоружного, без молота и Пояса Силы. Тем не менее он иногда выручает асов из беды, помогает вернуть молот Тора, возвращает Идунн, заставляет кузнецов-цвергов изготовить из чистого золота новые волосы для Сив. Но главное не это. Локи имеет не только наглость, но и смелость обличать богов.

В повествовании о перебранке Локи с богами (Старшая Эдда) выясняется, что они слишком часто ведут себя предосудительно или даже позорно. Только Локи осмеливается сказать им об этом в глаза. К сожалению, делает он это не из чистых побуждений, а напившись браги и злословя. Тем не менее упреки и обвинения его по большей части справедливы.

На пиру богов Локи убивает одного из слуг хозяина, которого похвалили гости. Возмущенные боги прогнали Локи в лес, однако он возвращается и выясняет, что боги славят собственные дела, хвалятся отвагой и победами. Из чувства противоречия (и справедливости?) Локи снова садится за стол, чтобы досадить гостям, напомнить им об их не славных делах и «желчью приправить их праздничный мёд» (ведь не только люди стараются забывать о своих постыдных поступках). Одна из богинь замечает:

Насмешник и ругатель – да, но враг далеко не всегда, нередко бывает и другом. Обличая других, Локи честно признается, что по его вине погиб Бальдр (и говорит это его матери), что он соблазнял чужих жен. Порой он напоминает пьяного, у которого что на уме, то и на языке. Пожалуй, он хуже всех богов или, во всяком случае, желает казаться таким из чувства противоречия и протеста против их самовосхвалений.

Локи не боится наказания за свои обличения, злоязычие и саморазоблачения. Он доверяется судьбе и знает, что ему уготована страшная казнь. Вот как завершается песнь «Перебранка Локи»:

«Локи скрылся, приняв облик лосося, в водопаде Франангр. Там боги изловили его. Он был связан при помощи кишок его сына Нарни (убитого богами); а его сын Вали превращен был в волка. Скади взяла ядовитую змею и прикрепила ее над головою Локи, так что яд (из змеиной пасти) падал ему на лицо. Сигин, жена Локи, села возле него и подставляла чашу под падавший яд. Когда чаша наполнялась, она выливала ее содержимое, и яд в это время падал на Локи. Тогда он бился так сильно, что горы дрожали. И это было названо землетрясением».

Оставим в стороне наивное предположение о причинах землетрясений (вряд ли его принимали всерьез). Но можно ли утверждать, что в образе Локи наказано зло, а добродетель восторжествовала? Нет, конечно. Боги просто избавлены на некоторый срок от напоминаний, пробуждающих угрызения совести, только и всего. Трудно согласиться и с мнением Е. М. Мелетинского о том, что «Локи… комически-демоническая фигура, отрицательный вариант культурного героя (положительный – Один) и мифологический плут-трикстер с отчетливой хтонически-шаманской окраской…» И хотя у Локи присутствуют черты паука (антропоморфного, мифологического), все-таки он нередко фигура не столько комическая, сколько трагическая, и далеко не всегда демоническая и отрицательная (так же как Один – вовсе не положительный герой).

Локи не противопоставляется богам, а дополняет их, полнее раскрывает их качества – достоинства и недостатки.

Благодаря Браги мы имеем песни о деяниях богов. Благодаря Локи знаем многое о богах из того, что они сами бы не рассказали, о чем подчас и сами забывали или старались не вспоминать. Без Локи боги были бы более безликими, а их мир – более серым, однообразным и скучным.

Надо уточнить: Род известен не только восточным, но отчасти южным и западным славянам. По мнению О. Н. Трубачева, «рассматриваемое слово восходит к праславянскому «орд», которое не связано с индо-иранскими, греческими и другими формами». Исходя из этого можно предположить, что бог Род был не заимствованным со стороны, а коренным, исконно славянским.

По словам А. Н. Афанасьева, Роду и Рожаницам придавалась «плодотворящая, возрождающая к жизни сила», а с культом их «соединялась вера в судьбу или предопределение» (недаром же до сих пор сетуют: так мне – или ему – на роду написано). Он задавался вопросом: «Если Рожаницы заведывали судьбою отдельных людей, то в связи с этим значением Рожаниц не олицетворял ли собою Род – общего понятия о судьбе (фатум) как о могучей силе, все производящей и всем правящей в мире?» Увы, на этот вопрос до сих пор нет убедительного ответа.

Обобщив сведения об этом боге, Б. А. Рыбаков сделал вывод:

Не все из этих функций Рода убедительно доказаны, а некоторые сомнительны. Рода пытаются сопоставлять с некоторыми другими богами (Осирисом, Рудрой, Ваалом (Балу), Саваофом), но эти аналогии представляются искусственными уже потому, что мы слишком мало знаем об этом божестве. Возможно, наиболее правдоподобна его связь с индийским Рудрой, но и она во многом умозрительна.

Можно только предположить, что святое почитание родины, природы и народа, характерное для русских с давних пор, определяется тем, что некогда великим, наиболее почитаемым богом у них был таинственный Род.

Правда, не исключено, что Прокопий знал лишь об одном славянском племени или о немногих, да к тому же хотел показать, что даже у язычников существует нечто подобное единобожию, поставив на роль «единого владыки всего» небесное божество в соответствии с христианским каноном. Самое главное, что у византийского автора были определенные основания выделить, скажем так, одного из великих богов древних славян.

Если Род был божеством родным, близким, связывающим воедино разные поколения и народ, а также окружающую природную среду, то Перун пребывал высоко в небесах. Оттуда он то благосклонно смотрел на дела людей, то в гневе громогласно гремел и грозил молниями. Хотя порой считалось, что удар молнии – не божья кара, а божья благодать, дарованная избранным.

Считалось, что Перун мечет на землю громовые стрелы. Действительно, в земле или в речных наносах встречались гладкие заостренные на одном конце камни, подобные наконечникам стрел. Объяснить их происхождение удалось много позже, когда оформились геологические науки. Оказалось, что большинство «громовых стрел» Перуна – это окаменевшие ростры беспозвоночных животных белемнитов, обитавших в давно исчезнувших морях.

Принято считать, что Перун был богом воинственных князей знати, дружинников. Но скорее всего он стал таковым со временем, по мере того, как крепла княжеская власть и все определеннее отдалялась от народа. На такую мысль наводит одно немаловажное обстоятельство: мы не знаем мифов о военных подвигах, сражениях и победах (или поражениях) Перуна. Он остается фигурой статичной, символической и более приближенной к природным стихиям, чем к социальным проблемам.

Вспомним скандинавского Тора или Одина, Зевса и тому подобных богов других народов. Они ведут себя действительно как цари или князья, могучие воины, активно участвуют в жизни богов и людей. О Перуне этого сказать нельзя. Будь он долгое время богом-покровителем дружинников и их предводителей, о нем наверняка было бы сложено немало мифов, отражающих образ не только грозного, но и воинственного победоносного божества.

Правда, известны легенды, в которых Перун проявляет активность, но опять-таки как олицетворение природной стихии: он повергает сатану, бьет чертей, более напоминая Илью-пророка, которого стали с ним отождествлять, соединяя традиционное язычество с нововведенным христианством.

Из летописей известно, что идолы Перуна устанавливали князья, но это не исключает того, что их ставили и поклонялись им, например, земледельцы. Даже вполне логично предположить, что крестьяне должны были поклоняться верховному небесному божеству, насылающему дожди и грозы, от которого зависит урожай.

Но об этом летописи умалчивают, потому что их авторы повествовали прежде всего о делах княжеских и военных. Согласно Лаврентьевской летописи, в 907 году русские, договариваясь с византийцами, «клялись оружием своим и Перуном богом своим». Из этого с одинаковым основанием можно заключить, что Перун был либо верховным божеством всех русских, либо только покровителем дружинников и князей. Первая версия, пожалуй, более вероятна.

В Новгороде незадолго до крещения Руси дядя князя Владимира Киевского Добрыня установил в специальном святилище идол Перуна. Однако вскоре по повелению Владимира идолы в Киеве, Новгороде и в других местах были низвергнуты. Активное участие в этом принимали дружинники. Говорят, когда идол Перуна плыл по Волхову, кто-то сказал: «Досыта ел и пил, а ныне плыви прочь!» Стало быть, жертвы Перуну приносили разные люди; был он почитаемым богом в народе, а не только у знати. Ведь и Владимир Красное Солнышко, и Добрыня стали легендарными героями, об их деяниях слагались песни, а вот Перуну на этот счет не повезло. В народной памяти он не был воителем, оставаясь прежде всего воплощением природной стихии. Почему? Потому что мифология, помимо всего прочего, отражает важные черты национального характера данного народа.

В 907 году, по свидетельству летописца, в Византии русские «кляшаси оружьем своим и Перуном богом своим и Волосом скотием богом». То же повторилось в 971 году: «Да имеем клятву от бога, в него же веруем и от Перуна и от Волоса скотия бога». Безусловно, за несколько лет общественное сознание в ту эпоху не могло столь резко измениться, чтобы оказался забытым бог, который до этого стоял рядом с самим Перуном.

Представляется вполне правдоподобным объяснение, предложенное Рыбаковым: «Единственный допустимый вывод о различии между Перуном и Волосом по этим выпискам из договоров с греками тот, что в составе русских посольств 907 и 971 гг. были как дружинники, клявшиеся грозным Перуном, как и купцы, дававшие клятву своему богу богатства Волосу. Ни о каком противопоставлении двух богов нет и речи».

Так-то оно так, но почему-то упомянуты два бога, а не один, тем более что князь Владимир не счел нужным воздать должное Велесу, хотя и выделил менее значимых божеств. По-видимому, в те времена уже обозначился существенный отрыв княжеского двора, дружинников (среди которых было много наемников-варягов, чьи покровители и оказались, пожалуй, среди идолов, установленных на вершине холма) от прочего люда, включая купцов. В народе почитали главным образом Велеса; его идол стоял в нижней части Киева, и уже этим своим положением в определенной степени противопоставлялся воинственному Перуну и его «дружинным» богам.

Подобное географическое разделение двух богов отражало еще одно их различие: Перун царствовал вверху, в небесах, тогда как Велес оставался божеством сугубо земным и даже отчасти подземным: ведь ему в жертву приносили животных при погребальном обряде. В мифологии балтийских племен Вело превратился в бога царства мертвых.

Литовское божество Велняс тоже может называться «скотием» и даже изображалось с рогами и копытами. Но в отличие от Велеса, Велняс представлен существом вредным, похищающим стада у Перкунаса, который вынужден отбивать их у него. Тут все вроде бы перевернуто, поставлено с ног на голову. Возникает вопрос: откуда могли появиться у воинственного Перкунаса (Перуна) стада? По-видимому, они были захвачены в качестве добычи или присвоены, когда этот бог стал главенствовать как князь. Вот и приходится Велнясу (Велесу) угонять отобранные стада обратно, за что его и наказывает верховный властитель.

Не исключено, что в придании Велесу черт «отрицательного героя», противопоставленного сиятельному небесному Перуну, сыграло свою роль христианство. В Евангелии Христу противостоит Велиар – демон небытия и разрушения (литовцы называли Велняса еще и Велинасом). Однако у восточных славян такое сопоставление не пользовалось популярностью, и Велес оставался в народных верованиях покровителем скота, а значит, символом благополучия, зажиточной жизни, достатка.

Интересна и плодотворна гипотеза, связывающая культ Велеса-Волоса с почитанием лесного мохнатого великана медведя. Будем иметь в виду, что «медведь» – не подлинное имя зверя, а его характеристика как «мёд ведающего»; называли его еще и «хозяином», а также, по-видимому, «волосом» (волохатым, косматым), связывая с его мохнатой шкурой представление о звериной силе и власти над животными.

«Намечается следующая эволюция образа Волоса, – пишет Б. А. Рыбаков, – первоначально, в охотничьем неолитическом обществе (когда культ медведя уже частично оттеснил лосих-рожаниц), Волос мог быть хозяином леса, божеством охотничьей добычи, выступавшим в медвежьем обличье. Возможно, что само имя его было лишь нарицательным иносказанием, вызванным табу на подлинное имя…»

Действительно, обожествленного медведя первобытные охотники не называли по имени, чтобы не потревожить его, а предпочитали намекать на него, а потому Волос вполне для этого подходил (да и Велес намекает на великого бога леса, если только такую догадку можно принимать всерьез).

«Поскольку скотоводство развилось из охоты, из отлова и выращивания дикого молодняка, то при переходе к скотоводству хозяин леса и повелитель лесного зверья мог быть переосмыслен в покровителя домашнего зверья, стал «скотьим богом» в прямом смысле слова», – пишет Рыбаков.

Высказано предположение, что и волхвы, языческие ведуны, и колдуны, тоже изначально воспринимались как «волохатые», волосатые, потому что совершали шаманские ритуалы, надевали медвежью шкуру или маску, как бы оборачиваясь в Волоса. Популярность в народе волхвов могла стать дополнительным стимулом к сохранению культа Волоса-Велеса.

С принятием и распространением христианства созвучие имен языческого бога и святого Власия Севастийского привело к тому, что на местах капищ, где поклонялись Велесу, стали возводиться церкви Св. Власия, которого в соответствии с древней традицией теперь считали покровителем скотоводства.

День этого святого (24 февраля) называли «коровьим» или «воловьим» праздником; скотину поили крещеной водой и кормили хлебом, приговаривая: «Святой Власий, дай счастья на гладких телушек, на толстых бычков».

В «Слове о полку Игореве» сказитель Боян назван внуком Велеса. Возможно, почитался Велес-Волос на Руси как божество, хранящее предания далекой древности, покровитель волхвов и ведунов, обладающих не только знаниями, но и поэтическим даром.

Мокошь причисляют к общеславянским божествам (имя это встречается не только у восточных, но и у западных и южных славян), а потому истоки этого культа могут уходить в далекую «дославянскую» древность. Название одного из обрядов, связанных с ее культом, называется «мокрида», что наводит на мысль о связи Мокоши с понятием мокроты; кстати, в жертву этой богини в поздние времена бросали в колодец пряжу, кудель.

В Олонецком крае в XIX веке существовало поверье, что «Мокуша» наблюдает за прядущими женщинами, а порой обходит дома, и если пряха заснула, а веретено ее вертится, то говорят, что за них прядет Мокуша.

Создается впечатление, что в образе этой богини соединились несколько не обязательно связанных между собой представлений: здесь и женские занятия вообще, и конкретно прядение, и сплетающиеся нити судьбы (подобно греческим богиням Мойрам), и олицетворение матери сырой-земли, и пригляд за земными водами (колодцами). А по мнению Б. А. Рыбакова, «нас должна заинтересовать несомненная близость слов, образующих жребий и имя богини. Учитывая глубокую индоевропейскую древность слова Ма (мать), можно представить себе «Ма-кошь» как наименование «Матери счастливого жребия», богини удачи, судьбы».

Правда, чем больше версий происхождения слов «макошь» и «мокошь», чем неопределеннее пределы «владений» богини, тем труднее она для понимания. Возможно, с ее именем древние славянки связывали нечто очень важное, сокровенное, о чем мы и не догадываемся?

В рукописи XIV века автор сетует: «Мокоши не явно молятся, да… призывая идоломолиц баб, то же творят не токмо худые люди, но и богатых мужей жены». Тут важно то, что идолам Мокоши поклоняются тайно (несмотря на строгий христианский запрет) и не только в глухих углах. Возможно, к покровительству Макоши женщины обращались в самых разных случаях, а не только ради помощи в ведении домашнего хозяйства.

Борьба христианских священников с культом Макоши дала свои результаты. Идолы были повержены, имя пришло в забвение, и уже мало кто помнил о том, что представляет из себя и чему покровительствует Макошь, однако ее место отчасти заняла святая Параскева-Пятница, которую стали считать покровительницей полей и водоемов, колодцев, домашнего хозяйства, а также целительницей.

Такова обычная закономерность. Если даже пропадает, забывается имя языческого бога, народ находит ему замену в системе новой религии, даже несмотря на то, что она отвергает многобожие.

Впрочем, предлагается такая версия: Дажьбог – один из древнейших славянских богов, олицетворяющий Солнце и Вселенную, сын Перуна и русалки Роси, победитель Велеса и Кощея, супруг Златогорки, Марены, Живы, прародитель русского народа. Так сказано в одном из наиболее спорных текстов, который едва ли не все авторитетные специалисты считают подделкой. Это – «Велесовая книга», фрагменты которой были обнаружены в начале XX века: деревянные дощечки, на которых руническими знаками были выцарапаны буквы, сочетающие глаголицу с византийским алфавитом и скандинавским руническим письмом. Во время Второй мировой войны оригиналы пропали, но остались переводы Ю. П. Миролюбова.

В принципе, нет ничего невероятного в том, что в период искоренения языческой веры были уничтожены ценнейшие документы по русской мифологии (тем более что рукописи на дереве прекрасно горят). Однако нет достоверных сведений даже о существовании древнерусской рунической письменности и не обнаружено ни одного соответствующего памятника или фрагмента, если не считать «Велесовой книги».

Тем не менее есть основания считать, что Дажьбог связан с почитанием славянами Солнца и его победа над Велесом весьма правдоподобна, а упоминание русалки Роси имеет отношение к происхождению русского народа (существуют две реки с одним именем Рось – приток Немана и приток Днепра – пространство между которыми вполне может быть прародиной росов). И все-таки это еще ни в коей мере не доказывает подлинность «Велесовой книги», автор которой, кем бы он ни был, основательно знал русскую мифологию.

Ипатьевская летопись упоминает о боге «именем Солнце, его же нарицают Дажьбог. Солнце же царь… еже есть Дажьбог». С именем этого божества связывали блага, которые дарованы людям свыше – солнечные свет и тепло.

(Другое солярное божество – Хорс – бытовало на Руси как иноземное, его называли «жидовином», хотя его происхождение было, по-видимому, не хазарским, а иранским и означало оно «сияющее Солнце»; почиталось дружинниками князя Владимира.)

В связи с почитанием славянами небесных стихий, следует упомянуть еще одно божество – Стрибога. О нем известно совсем немного. Идол его был установлен в Киеве князем Владимиром, но это еще не означает, будто этот бог был общеславянским или почитался всеми русскими. Некоторые авторы считают его одним из главных славянских богов, хотя в подтверждение этого не приводится убедительных свидетельств. Известно, что в «Слове о полку Игореве» ветры названы Стрибожьими внуками, а несут они дары необычные: стрелы, а веют со стороны моря.

В некоторых древнерусских текстах Стрибог упоминается совместно с Дажьбогом, что позволяет считать его тоже подателем благ, богатств. Но при чем тогда тут стрелоносные ветры? И почему эти ветры – внуки Стрибога, а не дети? А если у него был сын – отец ветров, то почему о нем нигде ничего не сказано?..

Остается только разделить мнение Б. А. Рыбакова: «Стрибог остается в значительной мере неразъясненным».

Более убедительной представляется гипотеза, предложенная иранисткой К. В. Тревел, сопоставившей Семаргла с крылатым божеством авестийского пантеона – Сэнмурвом. Именно ему, согласно иранскому преданию, светлый бог поручил заботу о небесном «дереве всех семян». Сэнмурв был наделен зубами, когтями и крыльями, а потому считается, что именно его изображали в древности как крылатого пса – охранителя посевов от диких животных, да и от домашнего скота тоже.

Предполагается, что как покровитель растительности и плодородия Симаргл был заимствован восточными славянам у скифов-пахарей (так их называл Геродот), если только они сами не были представителями этих земледельческих племен.

Впрочем, и в этом случае окончательного решения проблема бога Симаргла не имеет, как это приходится говорить по поводу большинства языческих богов восточных славян.