Я сидел в одном из баров Энсенады[7], поглощал теплое пиво и напоминал себе, что никого не убивал. Тут меня и достал мелкий ублюдок будильник.

«Хуссонз» был забит под завязку, шум здесь стоял адский, и не только потому, что все слишком громко разговаривали. Два местных агробарона явились, чтобы отметить какую-то сделку – вполне возможно, слияние семейств, связанных выращиванием люцерны[8]. К ним присоседился, и похоже, на всю ночь, мариачи[9]-оркестр из восьми музыкантов. В остальном бар представлял собой картину Джексона Поллока[10] в местной гамме: жуликоватые фотографы пытались развести туристов на съемку, экспаты[11] с дубленой кожей осматривали помещение, как оскорбленные филины, мексиканцы с заслуживающей уважения серьезностью накачивались спиртным. Заведение выглядело так, будто его обставили лет сорок назад, держа в голове наиболее характерные особенности стиля Дикого Запада: грязные полы, стены, выкрашенные табачным налетом, стулья, украденные из близлежащей церкви. Единственным намеком на дизайнерское решение были развешанные по стенам выцветшие изображения бывших барменов, известных алкашей и прочих местных знаменитостей. Одно из этих изображений уже валялось на полу – урон был причинен бутылкой, брошенной недовольным пьяницей. Короче говоря, еще чуть-чуть, и воцарится хаос.

Я устал, болела голова, и вообще мне не надо бы тут появляться. Сейчас я должен бродить по улицам и проверять все бары подряд, а еще лучше – ехать в сторону Лос-Анджелеса. Что угодно, только не сидеть здесь. Ее нигде не было, а поскольку перед отъездом из Лос-Анджелеса я не сходил к дилеру за прухой, то шанс, что она сейчас войдет именно в этот бар, минимален. Я все также считал, что след в Чикаго однозначно ложный, но у меня нет и оснований полагать, что она появится в Энсенаде.

Старший из двух бизнесменов, похоже, лично употребил изрядное количество люцернового сена, а еще в далеком прошлом занимался пением – и сейчас настойчиво исполнял весь свой репертуар к восторгу приспешников и лизоблюдов. Один из них, худощавый говнюк, которого я определил как зятя одного из плантаторов, занимающегося бухгалтерией, строил глазки группе молодых женщин, которые весело аплодировали за соседним столом. Я видел, как он указал на них молчавшему барону, тот повернулся и оглядел девушек. Его физиономия стала такой плотоядной, что по сравнению с ним оборотень выглядел бы очаровательным скромнягой. Помахав пачкой денег, он подозвал к себе руководителя оркестра.

Я сидел в окружении туристов – место оказалось единственным свободным, когда я вошел сюда два часа назад. У женщин за моим столом лица были красными от солнца и горели удалью от «Маргариты»[12], тогда как их спутники угрюмо пили пиво и оглядывали помещение, стараясь определить, кто из местных начнет первым приставать к их женщинам. Я мог бы сказать им, что таковым окажется, скорее всего, американец, пожалуй, один из громогласных крысенышей-мажоров, что собрались на идиотскую мотоциклетную гонку, – но коль скоро я не знал туристов лично, то и не испытывал к ним никаких теплых чувств. Более того, они здорово действовали мне на нервы. Женщины слегка пританцовывали в креслах, как обычно делают люди, готовые сорваться с очень короткого поводка, а ближайшая из них постоянно толкала меня под локоть, отчего я проливал пиво и ронял пепел на джинсы, которые и так были грязными еще два дня назад, когда я впервые натянул их.

Почувствовав, что кто-то похлопал меня по плечу, я с возмущением повернулся, ожидая увидеть перед собой официанта, обслуживающего эту часть зала. Мне, как и всем, нравится, когда официант относится ко мне внимательно, но, клянусь богом, есть же предел скорости, с которой человек может пить. В моем случае скорость достаточно высока, однако парень здорово надоедал мне, ожидая, когда я прикончу очередную кружку. Не скрою, удобно, что официант рядом, когда пробраться к стойке можно только с помощью бензопилы, однако пора бы ему немного успокоиться. Я уже собирался сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, по крайней мере, после того, как принесет очередную порцию, но понял, что это совсем не он меня хлопнул, а толстый американец, чья борода выглядела так, словно он освежевал грязную овцу и приклеил овчину к подбородку.

– Там тебя спрашивают! – прокричал он.

– Скажи, чтобы отвалили, – ответил я. Знакомых в Энсенаде у меня давно не было, а заводить новых я был не в настроении.

– Настойчивый тип, – продолжил он, ткнув большим пальцем куда-то себе за спину в направлении стойки. Я посмотрел в ту сторону, но народу было так много, что я ничего не увидел. – Мелкий такой, черный.

Здесь это могло означать или то, что парень действительно чернокожий, или что он местный индеец. Правда, для меня это не имело значения – я не хотел разговаривать ни с кем. Меня только удивило, что мой соотечественник сам не посоветовал парню убраться подальше. Мужик с бородой совсем не походил на человека, готового состоять на побегушках у этнического большинства.

– Тогда пошли его куда подальше вежливо, – сказал я, воспользовавшись мгновением тишины, и снова повернулся к мариачи.

Оркестр немедленно и очень громко начал играть новую песню, которая была удивительно похожа на все предыдущие. Хотя, наверное, я ошибся, потому что она вызвала бурю оваций, и поющий бизнесмен неуклюже забрался на стул, чтобы представить ее нашему вниманию. Я глотнул пива, мечтая, чтобы официант поторопился и надоел мне еще раз, а потом стал мрачно ждать, когда люцерновый король свалится на стол девушек. Будет чем полюбоваться.

Вдруг я услышал звук. Тихий, его едва можно было различить сквозь шум голосов и рявканье труб, но он становился все громче.

– Я так и сказал, – раздался у меня за спиной голос американца, – но ему это не понравилось.

И опять этот звук. Похоже на…

Я прикрыл глаза.

– Хап Томпсон! – неожиданно проверещал тонкий голос, легко перекрывая шум бара. Звук становился все громче и громче, прежде чем опять прозвучало мое имя. Я постарался не обращать на него внимания, но звук никуда не пропал. Он никогда не пропадал.

Через минуту сигнал стал таким громким, что оркестранты оборачивались в мою сторону. Постепенно они прекратили играть – инструменты замолкали один за другим, как будто их хозяев по очереди сбрасывали со скалы. Я зло выругался и загасил сигарету в переполненной пепельнице. Головы повернулись в мою сторону, и в баре повисла тишина. Последним заткнулся бизнесмен-певец. Теперь он, раскачиваясь, стоял на столе, широко раскинув руки. Он вполне потянул бы на оперного певца, если бы физиономией не походил на боксера, который проиграл слишком много матчей.

Глубоко вздохнув, я повернулся.

У меня за спиной толпа образовала проход, и теперь было хорошо видно стойку. На ней, стараясь не попасть в лужи пролитого пива, стоял мой будильник.

– О, привет, – произнес он в наступившей тишине. – А я думал, ты меня не услышал.

– Какого черта тебе от меня надо? – спросил я.

– Пора вставать, Хап.

– Я уже встал, – ответил я, – и нахожусь в баре.

– Ах вот как, – сказал будильник, оглядываясь. – Теперь вижу. – Помолчав, он продолжил: – И все равно пора вставать. Если хочешь, можешь опять меня выключить, но тебе действительно надо быть готовым к половине десятого.

– Послушай, мелкий ублюдок, – произнес я, – я уже давно встал. Сейчас четверть десятого вечера.

– Неправда.

– Нет, правда. Мы это с тобой уже проходили.

– У меня сейчас точно девять семнадцать утра, – будильник наклонился так, чтобы всем, и мне в том числе, было видно табло.

– А у тебя всегда утро! – воскликнул я, вставая и указывая на его цифры. – Это потому, что ты сломан, несчастный кусок дерьма.

– Эй, послушайте, – запротестовал один из туристов у меня за столом, – малыш лишь хочет сделать свою работу. Не стоит с ним так. – Эти слова сопровождались одобрительным гулом близлежащих столиков.

– Вот это правильно, – согласился будильник – два квадратных дюйма[13] оскорбленной невинности на хилых ножках. – Делаю свою работу, вот и все. А как тебе понравится, если я перестану тебя будить, а? Мы же оба знаем, что тогда произойдет, верно?

– Что? – воскликнула женщина с печальными глазами на другом конце зала. – Скажи, он плохо с тобой обращается?

Крепко сжав челюсти, я взял со стола зажигалку и сигареты и посмотрел на женщину. Она смело встретила мой взгляд и фыркнула:

– С него станется.

– Он меня бьет. И даже выбрасывает из окна… – в разных концах помещения раздалось ворчание, и я решил, что пора сматываться, – машины на ходу…

Толпа зловеще зашевелилась. Я хотел было объяснить, что сломанный индикатор утро/вечер – не единственный недостаток будильника и далеко не самый главный, что он имеет привычку неожиданно будить меня несколько раз подряд в ранние предутренние часы, не давая как следует отдохнуть, но решил, что в этом нет смысла. Ведь маленький мерзавец умудрился достать меня в единственном в мире баре, посетителей которого волновала судьба сломанных приборов. Я натянул куртку и стал прокладывать дорогу к выходу. Передо мной появился проход, вдоль которого стояли люди с мрачными лицами, и я в сильном замешательстве проскользнул к выходу.

– Хап, подожди! Подожди меня!

Услышав, как будильник спрыгнул на пол, я прибавил шагу и пролетел мимо пары вооруженных полицейских, калымивших охранниками на выходе. Проскочил сквозь маятниковую дверь[14], лелея надежду, что одна из створок вдарит по будильнику и отшвырнет его к барной стойке, и оказался на улице.

Надежда не оправдалась. Будильник догнал меня и теперь бежал рядом, пыхтя от напряжения. Я больше чем уверен, что звуки эти были насквозь фальшивыми и надуманными. Если уж чертов прибор умудрился добраться до меня из того места в Сан-Диего, где я вышвырнул его из окна последний раз, то небольшой спринт по улице ну никак не мог сбить ему дыхание.

– Ну, спасибо, – проворчал я, – теперь все в этом баре знают, как меня зовут. – Я хотел дать ему пинка, но он легко увернулся, отпрыгнув в сторону, а потом оказался прямо передо мной.

– Но это же здорово, – произнес будильник. – Может, заведешь новых друзей. Видишь – я не только полезный прибор для определения времени, но и могу помочь тебе с общением – например, сократить расстояние между душами в этом мире, где все вверх тормашками. Хап, я действительно могу помочь тебе.

– Нет, не можешь, – ответил я, резко останавливаясь.

Ночь была темная, улицы освещались только раскачивающимися желтыми лампами, висевшими перед входами в бары, рестораны и подозрительные мотели. Неожиданно я почувствовал себя одиноким и затосковал по дому. Я был не в той части не того города и даже не знал, как здесь очутился. Чья-то вина, моя собственная паранойя или я просто все время сбегаю сюда? Похоже, и то, и другое, и третье, но сейчас это уже не важно. Я должен найти Лору Рейнольдс, которой здесь вполне могло и не быть. Иначе меня укатают за то, чего я не совершал, но помнил, как оно совершалось. Попробуйте объяснить это будильнику.

– Ты даже не попробовал моих функций органайзера! – звякнул рассеянный прибор.

– У меня уже есть органайзер.

– Но я лучше! Ты просто скажи мне о своих встречах, а я тебе о них напомню любой из двадцати пяти очаровательных мелодий, которые в меня заложены. Ты никогда не забудешь про юбилей! Никогда не опоздаешь на важную встречу! Никогда…

На этот раз я его достал. С затихающим визгом будильник перелетел через ряд палаток, в которых торговали абсолютно одинаковыми дешевыми коврами и гипсовыми бюстами Инопланетянина[15]. Не успел я пройти по улице и пятидесяти ярдов, как мариачи-оркестр грянул вновь. Над ним звенел чистый и искренний голос бизнесмена – голос человека, который все знает о самом себе: кто он, для чего живет и где его дом.

В Мексике я оказался поздним вечером накануне. По крайней мере, именно тогда пришел в себя в незнакомой машине, стоящей с работающим двигателем на обочине корявой дороги. Я выключил его и осторожно выбрался наружу, ощущая при этом, что мне, должно быть, вогнали в левый висок очень холодных гвоздей, изобразив довольно любопытный узор. Я посмотрел вокруг, пытаясь понять, где нахожусь.

Вскоре благодаря легко узнаваемому пейзажу я это понял. Прямо за машиной возвышалась крутая скала, на противоположной стороне дороги холм резко уходил вниз, а единственной растительностью вокруг были кусты и серые шишковатые деревья, которые всем своим видом пытались сообщить проезжающим, как нелегко им живется. Было тепло, пахло пылью. В отсутствие городского освещения звезды ярчайше сияли в небесной черноте.

Я находился на старой внутренней дороге, которая, извиваясь меж холмов, шла по Бахе[16] от Тихуаны до Энсенады. В свое время это была единственная дорога, но сейчас здесь даже нет освещения, она в жутком состоянии, и нормальные люди ею не пользуются.

Теперь, выйдя из машины, я смутно припомнил, что машина – моя и сел я в нее в Лос-Анджелесе утром того же дня. Это воспоминание периодически появлялось и исчезало, как телевизионный сигнал, когда плохо подается электричество. Чужие воспоминания пытались отодвинуть его в сторону и требовали внимания к себе. Они были неестественно четкими и резкими. Пытались стать поглаже, смешиваясь с моими собственными, но у них ничего не выходило: они не принадлежали лично мне, и у меня в голове им не было места. Все, что они могли, – наложиться на мои, иногда полностью их закрывая, а иногда появляясь где-то на самой границе сознания, подобно слову, которое вертится на кончике языка, но его никак не ухватить.

Я вернулся к машине и стал рыться в бардачке, надеясь найти там хоть что-нибудь, что точно мое. Сразу же обнаружил множество сигарет, включая одну раскрытую пачку, но марка была явно не та. Я курю легкие «Кэмел» и ничего больше, а это были «Кимз». И тем не менее создавалось впечатление, что купил их именно я, потому что на нижней части открытой пачки остался целлофан. У меня привычка не снимать его, и мой лучший друг Дек с удовольствием тратит уйму времени, пытаясь надеть его на верхнюю часть, пока я в туалете. Я даже вспомнил фирменный смех Дека, который раздавался всякий раз, когда я злился, пытаясь открыть такую пачку, и это напомнило мне о том, кто я такой на самом деле.

Я крепко зажмурил глаза, а когда открыл, почувствовал себя немного лучше.

Переднее пассажирское сиденье было завалено обрывками фольги. Здесь же лежало несколько пустых ампул, и мне не понадобилось много времени, чтобы понять почему. Много лет назад, в своей прошлой жизни, я приторговывал наркотиком под названием «новяк». У него свойство искоренять тоску, возникающую на почве того, что все в этой жизни приедается. Благодаря новяку все происходит как в первый раз. Одна из причин такого воздействия – блокировка памяти, чтобы она не рассматривала новый опыт как нечто уже имевшее место. По-видимому, я пытался добиться этого эффекта, используя целый букет клубных наркотиков, пока не отключился. На темной дороге. В Мексике. Среди ночи.

Лучше не придумаешь.

Но, выходит, комбинация оказалась несмертельной, раз я пришел в себя. Быстро прикинув и убедившись, что выбрал нужное направление, я завел машину и осторожно выехал на дорогу. Потом оторвал фильтр у сигареты, прикурил и направился на юг.

По дороге мне попалась только одна машина: здорово, потому что можно ехать посередине шоссе, подальше от канав вдоль него. Не волнуясь больше по этому поводу, я мысленно занялся составлением ретроспективы произошедшего за последнее время, что вызвало легкую панику. Случившееся за последние шесть часов полностью стерлось из памяти вместе с некоторыми другими фактами моей жизни. Например, я помнил, где живу – на десятом этаже «Фолкленда», одного из самых оживленных жилищных комплексов Гриффита, – но вот вспомнить номер квартиры я был не в состоянии. Это оказалось просто невозможно. Хорошо бы разобраться на месте, и я очень на это надеялся, ибо все мои вещи находятся именно там; в противном случае просто нечего будет надеть.

Я помнил имя Лоры Рейнольдс и то, что она сделала. Получается, какое-то время она ехала вместе со мной – по крайней мере, я так думал, – и, скорее всего, это она купила сигареты, хотя пачку распечатал именно я. Я не знал, как Лора Рейнольдс выглядит – знал только, какой она видела себя. И не имел ни малейшего представления, где она находится. Наверное, у меня была серьезная или не очень причина ехать в Энсенаду, но это только в том случае, если решение принимал именно я. А коль скоро я забрался так далеко, то смысла поворачивать назад не было.

Доехал я довольно быстро – остановиться пришлось только один раз, когда дорогу пересекло стадо кофеварок. Где-то читал, что они частенько забредают в Мексику. Не знаю, почему они это делают, но их действительно было очень много. Они молча спустились по склону, плотной группой пересекли шоссе и правильной линией двинулись дальше в поисках еды, жилья и даже, может статься, кофейных зерен.

В полночь я уже был в Энсенаде и остаток ночи проспал в машине, остановив ее в пригороде. Мне снился серебристый седан, какие-то мужчины и фонари, горящие у них за головами, но сон был хаотичный и путаный – он был полон страха, заполнявшего все его пространство, ограниченное дверьми, которые не хотели открываться.

Проснувшись, я почувствовал себя настолько хорошо, что смог позвонить Страттену, перенаправив звонок через Сеть своего хакера, чтобы создалось впечатление, что звоню из Лос-Анджелеса. Сказал, что у меня сильная мигрень и что пару дней я не смогу работать. Не думаю, что Страттен мне поверил, но заострять на этом внимание он не стал. Остаток дня я провел, шатаясь по палаткам, торгующим тако[17], и гостиницам или бесцельно разъезжая по грязным, заброшенным улицам. К вечеру пришел к неизбежному выводу.

Ее здесь нет.

Из «Хуссонз» я направился прямо туда, где оставил машину. В это время дня район, находящийся в стороне от туристских троп, казался особенно самобытным. Ранним вечером тут все напоминало о веселых эстафетах для вооруженных грабителей. Группы местных жителей устрашающего вида стояли и наблюдали за мной, пока я проходил мимо. Они стояли босыми ногами в лужах пива, мочи или крови: ручьи текли из всех баров. Но до своей машины я добрался вполне благополучно. Она была припаркована в тупике, подальше от любопытных глаз, и, только достав из кармана ключи, я заметил, что по противоположной стороне улицы двигаются тени. Свет был слишком тусклым, чтобы понять, кто это, однако мне почему-то совсем не хотелось встречаться с ними лицом к лицу. Такой уж я человек. Не люблю компании.

Скоро стало понятно, что по направлению ко мне двигаются трое. Они не торопились, но это не слишком радовало. Особенно когда слабый отблеск пуговиц подтвердил мои худшие опасения. Копы. Или их местный аналог, что еще хуже.

Они могли просто прогуливаться, заглядывая в местные бары, а может, заметили turista и решили заглянуть ему в бумажник.

Или коллеги из бара сообщили всем о подозрительном типе, который только что убрался оттуда, преследуемый ненормальным хронометром, и сообщили имя этого типа. У меня не было никаких причин думать, что мое имя окажется известно кому-нибудь в этом городе, если только в Лос-Анджелесе за последние несколько часов не произошло нечто, о чем мне пока не известно, но зря рисковать мне не хотелось. Я спокойно открыл дверь машины и стал ждать, прислушиваясь к шарканью подошв по неровной поверхности дороги.

– Привет, – сказал я твердым голосом. – Чем могу помочь?

Ничего не ответив, они осмотрели меня с ног до головы, как это обычно заведено у таких ребят. Один из них сделал шаг назад и посмотрел на номера машины.

– Она моя, – сказал я. – Документы в бардачке.

Я слишком поздно вспомнил, что рядом с документами, под картой, лежит пистолет. Принадлежащий мне – у меня лицензия с серийным номером и все такое, и он мой на абсолютно законном основании, но в том, что его найдут они, не было ничего хорошего. Баху нельзя назвать бандитской землей, но она стремительно к этому приближается. Лет двадцать назад казалось, что денежные вливания из Гонконга могут сделать регион вполне респектабельным, однако финансовый вал ушел дальше, и отступившая было тьма снова спускалась с гор, завоевывая все новые и новые территории и заволакивая людям глаза. Полицейские здесь страшно нервничают, когда не они берут на мушку, а их.

– Мистер Томпсон? – спросил тот, что стоял в центре. Я крепче ухватился за дверь.

– Да, это я. – Смысла врать не было. Я – это я до самых аминокислот. – Как вы догадались? Выгляжу как Томпсон или…

– У человека, похожего на вас, только что была небольшая проблема в баре «Хуссонз», – ответил он, и его губы раздвинуло жалкое подобие улыбки. – С будильником.

– Сами знаете, как бывает, – пожал я плечами, – иногда эти приборы невероятно действуют на нервы.

– Я себе такую штуку позволить не могу. У меня все еще часы на батарейках, – заметил мой собеседник.

– Наверное, отлично работают, – я постарался, чтобы эти слова прозвучали по-дружески. – И кормить не надо.

– А что вы делаете в Энсенаде? – резко задал вопрос третий полицейский.

– Отдыхаю, – ответил я. – Решил несколько дней отдохнуть от работы.

– Какой работы?

– В баре. – Я не врал, потому что за свою жизнь успел поработать во многих местах. Если они захотят проверить, умею ли я наливать пиво и отсчитывать сдачу, ничего не имею против.

Все трое кивнули. Равнодушно и с полным отсутствием интереса. Все развивалось по самому лучшему сценарию, и мне полагалось расслабиться. Но я почему-то напрягся еще больше. Никто не требовал у меня денег. Никто не требовал предъявить документы. Никто не обыскивал ни меня, ни пусто́ты моей машины в поисках наркотиков.

Тогда чего они ко мне привязались? Я ведь ничего не нарушил. По крайней мере, здесь.

А потом я услышал. Чуть слышный звук приближающейся по соседней улице машины. В этом не было ничего необычного – я хорошо знаком с двигателем внутреннего сгорания и его ролью в современном обществе. Но мне показалось, что коп, стоявший в середине и, по-видимому, бывший здесь за главного, посмотрел в конец квартала. Я проследил за его взглядом.

Сначала были видны только туристы, ходившие парочками и громко и весело обсуждавшие сувениры, выставленные на продажу. Неожиданно я вспомнил, как много лет назад впервые попал в Энсенаду. Вспомнил, как узнал тогда, что все браслеты, коврики и виньетки, посвященные Дню мертвых[18], делаются на одной и той же фабрике, и никто здесь не торгует ничем редким или уникальным. Узнал, но никакого впечатления на меня это не произвело. Я проводил дни, поедая тако с рыбой, продававшиеся пара за доллар и забитые под завязку начинкой с чили, и наблюдая, как возле рыбного рынка пеликаны дерутся за объедки в вихре грязных перьев, позоря своих собратьев в остальном мире. Кружил по улицам, слушая кантри и созерцая индейских детей, которые на каждом углу продавали контрафактную жвачку, чтобы хоть чем-то помочь своим матерям. Ночи полнились тенями, отдаленными криками, игрой лунного света на воде, дуновением холодного бриза. Мы разжигали костер у запущенного коттеджа. Я был с той, что любила меня.

Вот почему я постоянно возвращаюсь в Энсенаду. Чтобы вспомнить те времена и то, каким был в те годы.

Но машина, которая медленно остановилась в конце квартала, ничем не напоминала мой тогдашний убитый «Форд», и в ней не было никого, кого я знал. Это была полицейская машина, и именно ее ожидали стоявшие рядом со мной копы. Ловушка – или они знают, кто я такой, или ночь такая спокойная, что им просто захотелось поразмяться. В любом случае пора действовать.

Я обеими руками схватился за дверь своей машины и с силой распахнул ее – двое полицейских получили удар в живот и упали на спину. Оставшийся стоять судорожно теребил кобуру. Я быстро ударил его ногой по кисти, и пистолет заскользил по тротуару. Сегодня таких упражнений было не избежать. К счастью, я стараюсь поддерживать форму.

Копы в машине увидели, что происходит, и на всех парах понеслись в мою сторону. Я вставил ключ в зажигание, и машина рванула вперед еще до того, как я успел захлопнуть дверь. За спиной раздавались крики копов, но я резко развернулся – при этом из-под колес у меня брызнула галька, будто поднятая автоматной очередью, – и нацелился прямо на полицейскую тачку.

Я твердо держался выбранного курса, вдавливая педаль в пол, но знал, что мне придется свернуть. В игре «кто первый струсит» мексиканская полиция выигрывает в ста случаях из ста. Перед глазами мелькнули туристы, наблюдающие, как я несусь по дороге. Рты разинуты: они понимали, что сейчас насладятся местным колоритом, где как пить дать будет доминировать красный.

Перед глазами у меня были лица двух полицейских – они неподвижно смотрели сквозь ветровое стекло и неумолимо приближались. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, слегка нервничал, но лицо водителя говорило о том, что я и так знал. Если этот маневр должен выявить труса с цыплячьей душонкой, то это точно будет не он.

В самый последний момент я взял вправо и с заносом влетел в переулок, с трудом избежав лобового столкновения с витриной магазина. Люди бросились врассыпную, а я, проклиная свою удачу, попытался определить, что делать дальше. За спиной я услышал визг покрышек – копы очень неосторожно совершили разворот, задев несколько припаркованных здесь же машин. Оставалось только надеяться, что все эти машины правильно застрахованы. Не иметь страховки вообще – это экономия, которая может выйти боком. Ярдах в пятидесяти от границы есть одно местечко, где начинаешь верить, что страховка, которую тебе впаривают, действительно стоит своих денег. Забыл, как это место называется, но можете съездить, поискать и убедиться.

Выбор у меня был не очень большой, из Энсенады всего два пути – вверх или вниз по побережью. Я решил ехать вверх, но мне надо было убедить преследователей, что еду вниз. Поэтому я, не обращая внимания на светофоры и вообще мало задумываясь о соблюдении правил дорожного движения, рванул на скорости 70 миль в час к южной оконечности города. Встречные машины вылетали на тротуар, вслед мне неслись проклятия водителей. Я их хорошо понимал, но в дискуссии решил не вступать.

Через несколько очень напряженных минут я понял, что мне удалось оторваться от погони, поэтому резко повернул налево и затормозил, аккуратно припарковавшись между двумя убитыми грузовиками, стоявшими на обочине. Я продвинул машину как можно дальше вперед, чтобы было видно перекресток, выключил двигатель. И стал ждать с бешено бьющимся сердцем.

Маневр сработал. Обычно никто не ожидает, что ты остановишься посреди погони, напротив, преследователи предполагают, что ты продолжишь бегство. Через несколько секунд я увидел, как через перекресток пролетела полицейская машина, и вытер мокрые от пота ладони о джинсы. Подождав еще немного, осторожно покинул свою парковку и медленно двинулся вверх по улице.

Возвращаясь назад к границе, я попытался дозвониться до своего человека в Сети, Квота, но он не ответил. Я оставил сообщение, чтобы он связался со мной, когда будет возможность, и сосредоточился на дороге. К тому времени я уже успокоился, убедив себя, что мексиканские копы просто решили наехать на показавшегося им подозрительным американца.

В пригороде Тихуаны я остановился у раздолбанной колонки, чтобы заправиться. Можно было подождать до границы, но заправка выглядела так, будто без моей помощи ей скоро придет конец. Пока заправщик заливал бензин, я выбросил сигареты в урну и купил нормальные по контрабандным ценам.

Кроме того, я решил зайти в туалет, что, как выяснилось впоследствии, было ошибкой. Плакат на заправке гласил, что тут только что сменились хозяева, но, по всей видимости, туалеты все еще находились под управлением старых или ими занималась организация, которая вообще ничего не понимает в вопросах управления. Например, испанская инквизиция. Запах был просто удушающим, и это еще мягко сказано. Оба писсуара оказались расколоты, а одна из кабинок, по-видимому, служила туалетом для местных лошадей, когда им необходимо было опростаться. Если это так, то местной администрации надо было бы объяснить им, как садиться на стульчак и для чего существует туалетная бумага.

Оставшаяся кабинка была более-менее приемлема, я заперся в ней и приступил к делу. Голова была занята совсем другим – я размышлял, что делать по возвращении домой, и в этот момент услышал стук в дверь.

– Минуту, – сказал я, застегивая молнию. Скорее всего, это заправщик заволновался, что я уеду, не заплатив.

Никто не ответил. Я постарался произнести ту же фразу на ломаном испанском, когда вдруг понял, что это не может быть заправщик. У него были мои ключи, а без них я не мог уехать.

Опять раздался стук. На этот раз громче.

Я быстро осмотрелся и понял, что единственный путь наружу лежит через дверь. И так всегда. Можете мне поверить, что когда от кого-то бежишь, то прятаться в туалетной кабинке – не самый лучший вариант. Заложенные в них проектировщиками возможности сильно ограничены.

– Кто там? – спросил я, и мне опять никто не ответил.

У меня был пистолет, но это тоже не вариант. Я хотел надеяться, что стал взрослее – хотя не исключено, что просто трусливее. Никогда не был любителем перестрелок, а теперь бодрящие ситуации, в которых я рискую разбрызгать свои мозги по стенам, вообще вызывают у меня стойкое отвращение. На мой взгляд, пистолет – нечто большее, чем просто игрушка, поэтому я не пользовался им всерьез уже четыре года. А вот скуку я им иногда разгоняю, о чем вам может поведать мой старый проигрыватель, однако это не считается. Надо постоянно практиковаться в бессмысленной жестокости, иначе рискуешь потерять навык.

Да, тут может сработать только благоразумие.

Поэтому я достал оружие, распахнул дверь и заорал тому, кто за ней находился, чтобы он немедленно падал лицом в пол.

Комната была пуста – только грязные стены и протекающие в унисон краны.

Я сморгнул и осмотрел все помещение. В нем действительно никого не было.

– Приветики, Хап, – услышал я голос откуда-то снизу. Я медленно опустил голову, и дуло последовало за моим взглядом.

Снизу мне махал будильник. Он выглядел усталым и весь был покрыт грязью.

И тут я вышел из себя.

– Ну все, гребаный урод! – заорал я истеричным голосом. – Наконец-то я раздолбаю тебя на куски!

– Хап, ты этого не хочешь…

– Нет, хочу.

– Не хочешь. Точно не хочешь. – Будильник стал быстро отступать в сторону входной двери.

– Интересно, почему? – завопил я, загоняя патрон в ствол с уверенностью, что никакие резоны со стороны будильника на меня не подействуют.

К этому моменту мы уже вышли на улицу, и спиной я чувствовал, как заправщик стоит с застывшей улыбкой и, открыв рот, пялится на нас. Может быть, с моей стороны не совсем правильно отыгрываться на будильнике, но мне было уже все равно. Это единственная потенциальная жертва, помимо меня самого, но я больше и сильнее. И мне действительно очень хреново. Как будто отморозил виски, а правый глаз заиндевел.

Будильник понимал, что его конец не за горами, поэтому быстро заговорил:

– Я пытался сказать тебе кое-что в том вонючем месте. Кое-что очень важное.

– И что же именно? – спросил я, прицелившись точно в индикатор времени. – Что у меня в четыре парикмахер?

– То, что я умею кое-что. Например, искать людей. Ведь тебя же я нашел, правда?

Держа руку на спусковом крючке, я заколебался за секунду до того, как будильник должен был исчезнуть с лица земли.

– И для чего ты мне это говоришь?

– Я знаю, где она.

Думаю, что занялся я этим делом так, как это выходит у большинства людей. Случайно.

Года полтора назад я остановился на ночь в Джексонвилле, в основном потому, что мне некуда было податься. В то время если я не находил ничего нового и интересного, то непременно оказывался именно в этом городе. Это напоминало йо-йо[19]: игрушка всегда возвращается в выпустившую ее руку. На следующий день я собирался уезжать из Флориды, и как только это оказалось возможно, съехал с шоссе и направился в сторону зданий рядом с автобусным терминалом, где все всегда стоит дешевле.

Последний раз я работал две недели назад в баре рядом с Кресота-Бич – там я вырос. Хозяевам не понравилось, как я общаюсь с посетителями, а мне не понравился их подход к условиям труда и заработной плате. Так что наши отношения очень быстро закончились.

Я бродил по улицам, пока не наткнулся на ночлежку, носившую лиричное, волнующее название «Меблирашки Пита». На парне, который сидел за стойкой, была самая ужасная рубашка, которую я когда-либо видел – рисунок напоминал изображение дорожной катастрофы, сделанное человеком, начисто лишенным таланта, но имеющим в своем распоряжении неограниченные запасы краски. Я не поинтересовался, не зовут ли его Питом, но, скорее всего, это он и был. Выглядел он точно как Пит. Комната стоила 15 баксов за ночь, включая доступ в Интернет. Нормальные условия, хотя настолько противная рубашка явно намекала, что все тут не без скрытого подтекста. Возможно, об этом стоило поразмыслить подольше, но в поздний час меня это не волновало.

Моя комнатушка располагалась на четвертом этаже. Запах там был такой, будто ее не проветривали с момента моего рождения. Я достал из сумки выпивку и подтащил единственный полуразвалившийся стул к окну. Снаружи рядом с окном проходила пожарная лестница, которой не воспользовались бы даже крысы, внизу же все было залито желтым электрическим светом и доносился несмолкающий шум улицы.

Высунувшись в душную ночь, я наблюдал за идущими по улице людьми. Таких можно увидеть во всех больших городах – шелудивые псы, вынюхивающие след, который, как подсказывает им инстинкт, начинается где-то прямо за углом. Кто-то верит в бога, кто-то в летающие тарелки, а многие – в то, что за углом начинается путь, который приведет их прямо или к деньгам, или к наркотикам, или что там они считают своим священным граалем[20]. Я всем им желаю удачи, не веря, правда, в нее. В своей жизни я попробовал почти все рецепты серии «ЗАРАБОТАЙ УЙМУ ДЕНЕГ ПРЯМО СЕЙЧАС!!!» и ничего не добился. Дороги, начинающиеся за следующим поворотом, обычно приводят туда же.

Хотя я вырос во Флориде, предыдущие десять лет провел на Западном побережье, по которому очень скучал. Однако по некоторым причинам вернуться туда я не мог, поэтому мне было все равно где жить. В то время мне казалось, что моя жизнь остановилась и должно произойти что-то глобальное, чтобы она опять пошла вперед. Реинкарнация, скажем. Меня уже посещали подобные мысли, но в тот период они стали очень навязчивыми. Ситуация была хуже некуда.

Так что я лег в постель и заснул.

Проснулся рано утром с каким-то странным ощущением. Вроде как слегка тормозил. Живот был пуст, а в глаза будто напихали скомканной бумаги. Часы показывали 7 утра. Совершенно невероятно: семь ноль ноль я наблюдаю только тогда, когда не сплю всю ночь.

Я понял, что слышу сигнал, и увидел на консоли возле кровати мигающую зеленую лампочку. Новое сообщение. Я нажал на кнопку приема. Экран на мгновение потемнел, потом возник текст:

«Прошлой ночью вы могли заработать 367,77 доллара. Хотите узнать больше – приходите сегодня на Хайуотер-стрит, 135. Ваш номер PR/43».

Возникла карта. Я бегло оценил ее: понятно.

367,77 бакса в баре – это много дней.

Я поменял рубашку и вышел из гостиницы.

К тому моменту, как я добрался до Хайуотер-стрит, интерес почти улетучился. Голова слегка кружилась, в ней не было никаких мыслей, словно всю предыдущую ночь я во сне занимался высшей математикой. Сил оставалось только на то, чтобы думать: хорошо бы где-нибудь позавтракать, а потом сесть на автобус и тупо смотреть на солнце, пока он куда-то меня везет.

Но я ничего этого не сделал. Не в моем характере останавливаться на полпути. Я шел по нужной мне улице, которая, к моему удивлению, вела меня все ближе и ближе к деловому центру города. Обычно люди, которые засыпают спамом консоли в дешевых гостиницах, работают из виртуальных офисов, но Хайуотер была широкой улицей, застроенной приличными зданиями. Дом № 135 оказался горой из черного стекла с вращающимися дверьми у подножия. В отличие от многих зданий, мимо которых я только что прошел, в этом отсутствовали стены-экраны, которые без устали превозносили достоинства и успехи работавших здесь людей. Здание многозначительно стояло, не выдавая своих секретов. Я вошел с видом упарившегося, ищущего тенек.

Вестибюль был так же неинформативен и, как и фасад, убран черным. Все выглядело так, будто владельцам по случаю достались излишки черного, и они с удовольствием их использовали. Я шел по мраморному полу к стойке, расположившейся в дальнем конце зала, звук шагов гулко разносился вокруг. За стойкой в круге желтого света сидела женщина и смотрела на меня, подняв брови.

– Чем могу помочь? – спросила она таким тоном, что сразу стало ясно: вряд ли на самом деле собирается.

– Мне сказали, что я должен прийти сюда и назвать свой номер.

Произношение у меня всегда было лучше внешнего вида. Не могу сказать, что лицо женщины осветила улыбка, но она нажала какую-то кнопку и стала смотреть на экран компьютера:

– И ваш номер?..

Я назвал, и она какое-то время просматривала некий список.

– О’кей, – сказала она. – Нашла. У вас есть две возможности: первая – я выплачиваю вам сто семьдесят один доллар тридцать девять центов, и вы уходите без дальнейших выплат; вторая – вы поднимаетесь на правом лифте на тридцать четвертый этаж, и там с вами встретится сам мистер Страттен.

– А откуда взялась сумма сто семьдесят один доллар тридцать девять центов?

– Ваш возможный заработок с вычетом двадцати пяти долларов за обслуживание, разделенный надвое и округленный до целого цента.

– А почему мне заплатят только половину денег?

– Потому что у вас нет контракта. А вот если вы поднимитесь и переговорите с мистером Страттеном, то это, возможно, изменится.

– И в этом случае я получу все триста шестьдесят семь?

– А вы, я вижу, не дурак, – подмигнула она мне.

Лифт был просто роскошный – тонированные зеркала, приглушенный свет, полное отсутствие шума и настоящий уют. В нем пахло деньгами, и деньгами большими. Когда двери открылись, я оказался в коридоре. На стене красовалось название «Снохран»[21], выведенное большими хромированными буквами хорошо продуманного шрифта. Под ними располагался слоган:

Я пошел, куда указывала стрелка, и оказался у очередной стойки. На этот раз у девушки был значок с именем – Сабрина. И ужасно сложная прическа: явно несколько часов в руках додика-стилиста.

Внизу мне показалось, что девушка за стойкой разговаривала снисходительно, но по сравнению с Сабриной она была сама любезность. Последняя вела себя так, будто я какой-то жалкий грызун – явно хуже крысы, так, где-то уровня мерзких кротов. Через тридцать секунд, проведенных с этой девушкой, я почувствовал, как бактерии в желудке презрительно посмеиваются надо мной. Она предложила мне присесть, но я отказался: с одной стороны, чтобы досадить ей, с другой – никогда не сижу в приемных. Вычитал, что это с самого начала ставит в подчиненное положение. Вообще я спец по прохождению собеседований – жаль, что потом все обычно идет прахом.

– Доброе утро, мистер Томпсон. Меня зовут Страттен.

Я повернулся на голос и увидел мужчину с протянутой для приветствия рукой.

У него было мужественное лицо и начинающие седеть виски. Выглядел он как и любой другой мужчина средних лет в приличном костюме, только более… изысканно, что ли. Создавалось впечатление, что он – окончательная версия человеческого существа, а не тестовая, что обычно встречаются. Рука была сухой и теплой, как и улыбка.

Меня провели в небольшую комнату в стороне от главного коридора. Страттен сел за стол, а я приземлился на свободный стул.

– Итак? – спросил я, стараясь казаться расслабленным. Что-то в сидящем напротив человеке сильно меня нервировало. Я никак не мог определить акцент. Скорее всего, Восточное побережье, но сильно сглаженный, усредненный – как будто актер пытается скрыть свое прошлое.

– Взгляните, может быть, что-то покажется вам знакомым, – сказал он, наклонившись вперед и повернув консоль ко мне. Та защелкала, зажужжала, появилась надпись: PR/43@18/5/2016.

Экран потемнел, потом появился коридор. Камера – если только это была камера – двигалась по нему, вдоль изжелта-зеленых стен. Слева начинался еще один коридор. Камера повернула туда и показала, что он ничем не отличается от предыдущего. Теперь она двигалась чуть быстрее и через какое-то время опять повернула, обнаружив еще один абсолютно идентичный коридор. Похоже, ни в коридорах, ни в поворотах недостатка там не было. Редкие потертости и дефекты на оливковых стенах слегка разбавляли общую монотонность, но коридоры казались бесконечными.

Через пять минут я поднял глаза и увидел, что Страттен внимательно наблюдает за мной. Я отрицательно покачал головой. Мужчина что-то записал на листке бумаги, а потом быстро напечатал на клавиатуре консоли.

– Не слишком впечатляет, – произнес он. – Видно, у донора проблемы с воображением. И потом, когда наблюдаешь только за картинкой, многое теряется. Попробуйте вот это.

Изображение на экране изменилось. Появилась пара рук, которые держали кусок воды. Я понимаю, «кусок воды» – выражение бессмысленное, но именно так все и выглядело. Руки нервно гладили жидкость, в динамиках послышался спокойный мужской голос.

– Ну, не знаю, – произнес он с сомнением. – Около пяти? Или шесть с половиной?

Руки положили воду на полку и взяли следующий кусок. Этот был поменьше. Голос на минуту запнулся, а потом произнес с гораздо большей уверенностью:

– Точно два. Максимум два и одна треть.

Руки положили второй кусок на первый. Куски воды не слились, а остались каждый сам по себе.

Одна из рук исчезла с экрана, раздался звук, похожий на легкий металлический скрип. Именно в этот момент я стал о чем-то догадываться.

– Теплее? – заметил Страттен.

– Может быть, – ответил я, нагибаясь поближе к консоли.

Угол обзора слегка изменился, и теперь я увидел потрепанный шкаф для документов. Один ящик был открыт, и руки осторожно доставали из него куски воды – теперь я видел, что куски аккуратно сложены в стопки по размерам, – и перекладывали на другие полки. Время от времени обладатель голоса ругался себе под нос, брал какой-нибудь кусок и возвращал его в стопку, хотя не обязательно в ту, из которой вынул. Руки двигались все быстрее и быстрее – клали воду, вынимали воду, а человек низким голосом называл разные цифры.

Я смотрел на экран и настолько погрузился в разворачивающееся на нем действо, что совершенно не обращал внимания на окружающую действительность. Совсем забыл о Страттене, и когда заговорил, обращался скорее к себе самому:

– У каждого куска воды своя ценность, не связанная с размером. Где-то между единицей и двадцатью семью. Куски, находящиеся в ящиках, должны иметь одинаковую общую ценность, однако никто не сказал ему, как определить ценность отдельного куска.

Экран почернел, и я увидел лицо Страттена, который, улыбаясь, смотрел на меня.

– Значит, вы помните… – сказал он.

– Это сон, который я видел перед тем, как проснуться сегодня утром. Какого черта, что здесь происходит?

– Прошлой ночью мы позволили себе некую вольность, – пояснил Страттен. – У нас определенные договоренности с владельцем гостиницы, в которой вы остановились. Мы субсидируем его расходы и ставим в комнатах наши консоли.

– Зачем? – спросил я и, машинально опустив руку в карман, достал сигарету. Вместо того чтобы закричать на меня или вышвырнуть вон из комнаты, Страттен просто открыл ящик и протянул мне пепельницу.

– Мы постоянно ищем новых людей. Людей, которым нужны деньги и которых не слишком волнует происхождение финансов. И поняли, что поиск в гостиницах – наилучший способ.

– Отлично, считайте, что вы меня нашли. И что из этого?

– Хочу предложить вам работу в качестве снохрана.

– Тогда вам лучше объяснить, что это.

И он объяснил. Довольно пространно. Вот суть.

За несколько лет до нашей встречи какой-то умник научился в режиме реального времени извлекать сны из головы спящего. Прибор помещался рядом с головой достаточно обеспеченного клиента и следил за появлением электромагнитных волн определенного типа, после чего стирал то ментальное состояние в мозгу спящего, индикаторами коего они являлись. Правительство от этой идеи было совсем не в восторге, но изобретатели наняли адвоката, натасканного на квантовые законы, и теперь уже никто не был в состоянии определить юридический статус процедуры. «Все зависит от…» – так начинались все наиболее точные оценки.

Тем временем возникла соответствующая индустрия.

Естественно, главной целью являлись кошмары. Но они снятся не слишком часто, и клиентам не хотелось платить деньги за оборудование, которым они пользовались раз в два-три месяца. Они соглашались платить только за каждый кошмар по отдельности, а людям, которые вложились в это изобретение, хотелось побыстрее отбить инвестиции. Кроме того, кошмары обычно не так ужасны, как думают, а если и таковы, то во многих случаях содержат довольно важную для спящего информацию. Если вы до потери пульса пугаетесь чего-то во сне, у этого наверняка есть весомая причина.

Поэтому постепенно рынок переключился на тревожные сновидения. Они похожи на кошмары, но обычно не такие страшные. Снятся людям в состоянии сильного стресса, или сильно уставшим, или тем, кого что-то сильно беспокоит. Очень часто они состоят из сложных и в то же время малосущественных заданий, которые спящие вынуждены выполнять до бесконечности, не понимая, для чего они это делают, и часто начинать сначала. В тот самый момент, когда вам снится, что вот-вот станет понятно, что происходит, вы переключаетесь на что-то еще, и цикл запускается заново. Тревожные сны возникают или сразу же после того, как вы засыпаете – и в этом случае весь ночной отдых идет насмарку, – или за два-три часа до пробуждения. В любом случае человек просыпается уставшим и измученным и не может заставить себя работать, потому что по его ощущениям рабочий день только что закончился.

Эти сны снятся гораздо чаще, чем ночные кошмары, и посещают в основном сотрудников, находящихся на высоких и очень высоких постах, то есть именно тех, кого изначально рассматривали как основных потребителей услуги по стиранию снов. Владельцы технологии поменяли цель, переписали кое-что в своих рекламных материалах и стали зарабатывать приличные деньги.

Но вскоре возникла серьезная проблема.

Оказалось, что сны невозможно просто стереть. Не так все работает. Через восемнадцать месяцев компания стала получать все больше и больше жалоб – и в конце концов ей пришлось выяснить, что же происходит на самом деле.

Когда стирают сон, уничтожается только его внешнее проявление, то есть изображение, которое развертывается перед спящим. А вот сама физическая субстанция сна, которую невозможно выделить, остается. И чем больше снов стирает клиент, тем больше остается этой субстанции – она невидима, неуничтожима, но обладает определенной массой. Субстанция остается в комнате, в которой был стерт сон, и примерно через тридцать стираний та становится непригодной для проживания. Входя туда, попадаешь как бы в ураган, состоящий из борющихся друг с другом подсознательных импульсов, и это невозможно выносить. Через несколько недель остатки снов переплетаются еще сильнее, и воздух в комнате становится таким густым, что невозможно уже и войти.

К сожалению, клиенты, которые могут себе позволить процедуру стирания снов, прекрасно разбираются в юриспруденции, и после того как компании пришлось выплатить несколько крупных сумм в порядке досудебного решения конфликтов, касавшихся невозможности проживания в помещениях, она занялась поисками решения проблемы. Сначала пытались хранить сны в информационных банках, вместо того чтобы полностью их стирать. Тоже не сработало. Некоторые из снов исчезали с жестких дисков, независимо от того, как тщательно охранялись.

Решение пришло неожиданно. Ведь стертые сны никто не смотрит! Может, если их все-таки использовать…

И компания пошла на риск. Передатчик был соединен с приемником, который стоял рядом с головой добровольца, – два тревожных сновидения были успешно перенаправлены в мозг волонтера. Клиент проснулся отдохнувшим и полным сил, готовый к еще одному дню мучений в денежных шахтах. Доброволец провел неприятную ночь, полную дерьмовых снов, которые он никак не мог вспомнить, но получил приличную сумму.

В комнате не обнаружилось никаких остатков. Сон просто исчез. Деньги опять потекли рекой.

– И именно это вы проделали со мной прошлой ночью? – спросил я Страттена, слегка разозлившись из-за того, что в мой мозг проникли без моего разрешения.

Он театрально всплеснул руками.

– Поверьте, вы об этом не пожалеете. Все люди отличаются друг от друга в смысле способности переносить чужие сны. Большинство в состоянии просмотреть без особых проблем пару снов за ночь. Максимум три. Иначе они чувствуют себя совершенно разбитыми и с трудом переносят наступивший день. Поэтому обычно работают через ночь, но при этом умудряются зарабатывать по восемь-девять сотен в неделю. Вы же – другое дело.

– Что вы имеете в виду? – Я знал, что это только тактический ход с его стороны, но мне было наплевать.

– Прошлой ночью вы без видимых проблем просмотрели четыре сна. Те два, что вы только что видели, и еще пару, причем один из них настолько занудный, что я не смог досмотреть до конца даже картинки. Возможно, вы смогли бы проспать еще парочку. Вы можете зарабатывать большие деньги, мистер Томпсон.

– Большие – это сколько?

– Мы платим за продолжительность сна и дополнительные бонусы, если сон слишком сложен или зануден. Прошлой ночью вы насмотрели на триста долларов, и это не говоря о бонусе за самый занудный сон. В зависимости от того, как часто вы будете работать, сумма может составить от двух до трех тысяч долларов. В неделю. – И тут он захлопнул ловушку. – Платим наличными. Стирание снов с юридической точки зрения вещь все еще достаточно нестабильная. Так что мы стараемся сбивать с толку некоторых представителей официальных структур.

Он улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

За три сотни баксов в баре живот себе надорвешь.

Решиться было нетрудно.

Я подписал контракт с пунктом о неразглашении. Мне передали в аренду приемник и объяснили основные правила. В общем-то, я мог спокойно разъезжать по материковой части США, следя только за тем, чтобы во время сна устройство находилось на расстоянии не больше шести футов[22] от моей головы. Мне не надо было ложиться спать в какое-то определенное время, потому что сны, зарезервированные за мной, хранились в банке данных. Как только прибор обнаруживал, что я в фазе быстрого сна, он запускал воспроизведение. Когда я просыпался утром, на экране консоли видел всю свою ночную работу в виде электронных сообщений: продолжительность каждого сна, когда он начался и закончился, был он бонусным или нет.

Внизу каждого листа помещались хорошие новости. Цифра в долларах. Я понял, что без большого напряга могу смотреть шесть-семь снов за ночь. Иногда после ночи у меня кружилась голова, и мне трудно было сосредоточиться на чем-то более сложном, чем бездумное курение; в этом случае я пропускал следующую ночь.

Через полгода меня вызвали в офис, и Страттен спросил меня, не хочу ли я увеличить количество бонусных снов.

– Почему бы нет? – ответил я, и мой заработок резко пошел в гору.

В Сети я познакомился с хакером по имени Квот и нанял его, чтобы он создал для меня программу-демона, чтобы крутить деньги между несколькими виртуальными счетами. Время от времени налоговая служба или еще какая-нибудь похожая крысиная контора арестовывали один из счетов – и мне не оставалось ничего другого, кроме как, оплакав потерю, продолжать безостановочно крутить деньги. А еще я заплатил Квоту за то, чтобы он слегка подчистил архив Управления полиции Лос-Анджелеса, и теперь мог спокойно вернуться в Калифорнию.

И в то время все у меня было отлично. Я путешествовал по стране – теперь уже как человек с деньгами, а не нищий в поисках заработка. Через какое-то время я привык к хорошей одежде и дорогим гостиницам. И еще кое к чему – к тому, что появляется вместе с деньгами, – например, к определенному уважению и к партнершам по постели, которые не выкатывают тебе счет, не успев толком проснуться. Если хотел, поддерживал с людьми связь по телефону, через Сеть, а иногда просто навещал их лично. Пару раз высаживался в Лос-Анджелесе и чувствовал себя там вполне комфортно. Подумывал даже переехать.

Конечно, были и отрицательные моменты. Скука. Истощение после ночи бонусных снов, эмоциональное опустошение от того, что я вечно находился в пути и не заводил отношений, которые длились бы дольше трех-четырех дней. Иногда наступали периоды, когда я чувствовал себя довольно странно, но позже понял: я вижу слишком много чужих снов и совсем не вижу собственных. Когда такое случалось, я полностью отключался, позволял своей психике нагнать упущенное и как следует порезвиться.

Наконец-то я нашел безопасную работу, которая мне нравилась и за которую мне платили большие деньги.

Казалось бы, на этом можно остановиться.

Но пять месяцев назад мне позвонил Страттен. Это произошло рано утром, я был в отрубе в огромной постели люкса на последнем этаже отеля в Новом Орлеане, а вокруг все напоминало о крутых ночных развлечениях. Большую часть времени я уже проводил в Лос-Анджелесе, где купил квартиру в Гриффите, которую называл своим домом. Так как нам не рекомендовалось надолго задерживаться в одном и том же месте, я много путешествовал, чтобы поддерживать имидж скитальца.

Имени женщины, которая лежала рядом со мной, я вспомнить не мог, но оказалось, что она умеет фантастически ловко управляться с телефоном. Я еще не понял, что он звонит, а она уже поднесла трубку к уху. Когда она протянула ее мне, я сел – голова кружилась и была полна каких-то обрывочных воспоминаний и смутных сомнений. Я сдержался и не стал смотреть, сколько заработал этой ночью. Судя по тому, как я себя чувствовал, сумма должна была быть немаленькой.

– Мистер Томпсон, – произнес мужской голос, и я стал быстро приходить в себя. – Кто ответил на звонок?

– Не знаю, – промямлил я и понял, что мой ответ звучит по меньшей мере глупо. – А в чем, собственно, дело? Какого черта?

– Полагаю, вы познакомились совсем недавно?

– Да, – ответил я и посмотрел туда, где стояла женщина. Мне показалось, что ее зовут Кэнди, хотя, вполне возможно, и Синди. Мне она нравилась, и у меня было такое чувство, что я ей тоже. Интересно, подумал я, не захочет ли она провести со мной какое-то время? По крайней мере, пока я не вернусь в Лос-Анджелес. В этот момент она готовила кофе и была абсолютно обнажена, поэтому я надеялся, что Страттен скоро закончит.

– Вчера вечером, так? – услышал я его вопрос. Отпираться не имело смысла. – И теперь она у вас в номере и сняла трубку после первого же звонка.

– Ну и что? – Я сделал глоток пива из бутылки, стоявшей возле кровати.

– Сами подумайте.

Я смотрел, как Кэнди кладет сахар в кофе. Ровно столько, сколько нужно. Я понял, на что он намекает.

– Не гоните пургу, – сказал я. Кэнди подмигнула мне и скрылась в туалете.

– Избавьтесь от нее побыстрее и приезжайте в офис, – велел Страттен. – Есть предложение. – Он отключился.

Я вылез из кровати и убрал приемник в чемодан. Дисплей показывал, что я заработал около тысячи долларов. Когда Кэнди, чистенькая, хорошенькая и готовая к продолжению банкета, появилась из ванной, я сказал, что мне на какое-то время надо уехать. Она здорово расстроилась, потом вроде бы немного отошла, но тут же опять расстроилась. Очень старалась задержать меня. А когда поняла, что ей это не удастся, сказала, что останется в номере и будет ждать. Сколько надо.

Можете считать, что у меня низкая самооценка, но женщины обычно не ведут себя так после одной ночи, проведенной со мной. Чтобы меня понять, надо распробовать. Пусть я сомневался, но такого ее поведения хватило, чтобы заставить меня собрать вещи и удалиться, оставив ее кричащей в дверях. В лифте я сделал то, что по инструкции должен был сделать в подобных обстоятельствах – нажал укромную кнопку. Из приемника раздался негромкий хруст, панель стала черной. Прибор умер – начинка выгорела начисто.

В самолете я задумался, почему Кэнди – если она действительно федеральный агент – не сделала что следует, когда я спал. Единственное, в чем можно быть уверенным, когда речь идет о снохране, так это в том, что ночью он обязательно будет спать. Может быть, ей нужно было поговорить со мной, выяснить имена или что-нибудь в этом роде? Я всегда только нарушал закон, поэтому не знаю, как ведут себя в таких случаях хорошие парни. Может быть, они обложили меня как потенциального свидетеля против Страттена: тогда ясно, его они не видели. Но это не имело значения. В любом случае мне надо попасть в офис и взять там новый приемник. Скрючившись за столом в неприметном кафе за углом, я, прежде чем войти в здание, выпил не менее галлона кофе и выкурил не меньше полпачки сигарет. Обычно туман в голове почти полностью исчезал после пары чашек, а через пару часов от него не оставалось и следа, но в то утро я чувствовал себя так, будто никогда в жизни не спал. А я хотел быть в хорошей форме, чтобы оценить любое предложение Страттена, но потом решил, что хорошо уже то, что я не засыпаю на ходу, и поплелся в офис.

На этот раз мы сидели не в переговорной, а в кабинете Страттена. Он был ненамного меньше, чем стандартное футбольное поле, но мы, по счастью, сели в углу, так что кричать не пришлось. Я сказал, что выполнил его распоряжение, он улыбнулся в ответ. Потом я добавил, что сжег приемник в соответствии с инструкцией и что мне нужен новый. Он улыбнулся еще раз, а потом заговорил.

Я не имел об этом ни малейшего понятия, но многие из самых важных клиентов компании теперь требовали, чтобы их сны смотрел именно я. Большинство снохранов оставляют после себя мелкий мусор – личные особенности клиентов, которые не способны переварить. Я же удалял абсолютно все – ни шепотка, ни малейшей тени не оставалось. Именно за это мне и платили бонусы. И именно поэтому Страттен хотел предложить мне более доходную работу.

Воспоминания.

Как только слово было произнесено, я отчаянно замотал головой. Воспоминания тоже можно экспортировать, но в этом случае система работает не так, как со снами. Их невозможно стереть, потому что они связаны со случившимся в реальности. Можно только спрятать или перенести на другой носитель, временно или навсегда, но и в том, и в другом случае это абсолютно противозаконно.

Начнем с того, что это исключает возможность использовать полиграф. Если подозреваемый ничего не помнит о совершенном преступлении, то для него не составляет труда обдурить детектор лжи. Это даже нельзя назвать обманом. Для самого подозреваемого преступления просто нет.

И вот еще что: люди – это их память. Ты – то, что с тобой случалось. Если убрать воспоминания о детских происшествиях, в результате коих ребенок узнает, что такое хорошо, а что такое плохо, получится личность, с которой очень сложно иметь дело. Ей все равно. Такие люди не понимают, почему нельзя воровать, насиловать и убивать, и поэтому им проще воровать, насиловать и убивать, чем человеку с памятью. А если их все-таки поймают, что весьма маловероятно, то достаточно еще одной манипуляции с памятью, и полиграф ничего не покажет.

Круг проблем очертился во время рассмотрения в суде прецедентного дела[23] восемнадцать месяцев назад. Внештатный снохран, согласившийся взять на себя часть воспоминаний о преступлении, получил два пожизненных – ровно в два раза меньше, чем получил бы настоящий преступник, если бы его приговорили.

Проще говоря, воспоминания были занятием без больших перспектив, что я и высказал Страттену. Он внимательно меня выслушал, а когда я наконец замолчал, не стал нарушать тишину, установившуюся в кабинете. После долгого молчания, когда мне уже казалось, что все сказанное мной было сказано другому человеку и в другое время, он заговорил:

– Правильно, – произнес он, – обслуживание криминальных воспоминаний дело противозаконное.

– Отлично, – вежливо согласился я. – В таком случае эта тема закрыта. Где я могу получить новый приемник?

– И в то же время, – продолжил Страттен, как бы не услышав, – воспоминания, о которых говорю я, не имеют никакого отношения к противоправной деятельности. Я говорю о вещах тривиальных – и только о временной передаче воспоминаний.

– Если они такие уж тривиальные, то пусть с ними разбираются сами клиенты, – предложил я. – А если речь идет о временном лишении воспоминаний, посоветуйте им выпить пару пива вместо этой ерунды. Спасибо, и еще раз спасибо, но нет. И еще раз нет.

– Пять тысяч долларов за воспоминание, – сказал он. Я замолчал, не успев произнести следующее слово. – Воспоминание вполне может оказаться единичным, абсолютно личным и не задержится у вас в голове дольше недели. Скорее всего, не дольше нескольких часов. За следующий год влегкую сможете заработать четверть миллиона. Кроме того, продолжите работать со снами.

Он замолчал, предоставив мне возможность немного подумать. И я задумался. О семизначном заработке в год. Последняя пара лет была неплоха, грех жаловаться, но достаточно ли ты богат – всегда познается в сравнении. Когда ты уже купил все, что можешь позволить себе со своим уровнем достатка, начинаешь поглядывать в сторону того, что пока позволить не можешь. И появляется желание это заполучить.

А можно посмотреть по-другому: пара лет работы, несколько удачных инвестиций – и больше никогда не придется напрягать извилины.

– Нет, – еще раз произнес я. Я знал, что у меня есть, и меня все это устраивало.

– Думаю, ответ изменится, если спросите, где получить новый приемник, – сказал Страттен.

Я все еще не мог прийти в себя после ночной работы, поэтому не понимал, к чему он ведет. И я тупо повторил его вопрос:

– Где?

– Если не примете моего предложения, то нигде, – ответил Страттен. – Или беретесь за воспоминания, или уволены.

– А вы настоящий сукин сын, – произнес я, уставившись на него.

– Слышал такое мнение, – его улыбка ничуть не изменилась, и я вдруг понял, что эта гримаса совсем не улыбка и никогда, пожалуй, ею не была.

Какое-то время я молча смотрел в окно, просто чтобы заставить его понервничать. Теперь я понял, что совсем не понравился Кэнди и что она не федерал. Она была манипулятором и работала на Страттена. Именно от нее он узнал, что я только что проснулся и что не в состоянии правильно оценить ситуацию после ночи бонусных снов и веселья в постели. Он не промахнулся – Кэнди отлично справилась с заданием.

Я осознал, что не могу определить, на что способен Страттен, как не могу больше сказать, на что способна женщина. Не знаю, что из этого хуже.

Я попался, и Страттен это знал. Без этой работы я скоро опять окажусь на улице. Конечно, у меня были кое-какие деньги, двигавшиеся по рельсам, проложенным для них Квотом, но их недостаточно. Слишком много профукано.

А поработав с воспоминаниями, смогу купить себе бар, если возникнет необходимость.

– Согласен, – сказал я Страттену.

В два тридцать ночи я наконец увидел, как она идет по улице в направлении маленькой гостиницы, которая находилась на пару кварталов в сторону от проспекта. Гостиница носила имя «Нирвана», но поскольку со стен сыпалась краска, а обслуживание в номерах прекращалось в десять вечера, мне показалось, что название мало соответствует сути. Я сидел в забегаловке напротив, пил паршивый кофе и убивал время. Ее узнал мгновенно. Лора Рейнольдс. Никаких сомнений.

Я впервые видел своего клиента, и в этом было что-то раздражающее и неправильное. Все равно что вспомнить, что ты умер, или встретить двойника, который на тебя абсолютно не похож. Лоре Рейнольдс было около тридцати, она была худой и нервной, и создавалось впечатление, что она отчаянно пытается вспомнить, как жить налегке после стольких лет попыток это забыть. Она шла походкой человека, проведшего большую часть вечера в баре, и в свете неоновых реклам под косым дождем больше всего напоминала компьютерного персонажа, который неожиданно попал в другую игру без инструкций.

На какую-то секунду я почувствовал к ней симпатию – я ощущал себя точно так же.

– Это же она? – спросил будильник, стоявший на стойке рядом с чашкой остывающего кофе. Я разрешил ему доехать до Лос-Анджелеса со мной. Показалось, что так будет справедливо.

– Я твой должник, – кивнул я ему.

Будильник отказался сообщить, откуда он знает, где находится женщина, сказав, что это хроносекрет. Рано или поздно я его расколю, но сейчас меня это не интересовало. Главное, я нашел Лору Рейнольдс.

Я посидел еще несколько минут на тот случай, если работник гостиницы «Нирвана», которого я о ней расспрашивал, забыл о полученном от меня полтиннике и сообщении, что женщину разыскивают. Когда по прошествии пяти минут ничего не произошло, я слез со стула и слегка качнулся. Облокотившись на стойку, поморгал и подождал, пока в голове немного прояснится.

Будильник подозрительно посмотрел на меня, продолжая счищать с себя грязь при помощи салфетки и стакана воды, который я попросил принести ему.

– Что ты собираешься делать?

– Просто смотри, – ответил я, не имея ни малейшего понятия. Мой первый план заключался в том, чтобы переговорить с ней. Объяснить, что она поступила плохо, заставить забрать свои воспоминания. Я по натуре неисправимый оптимист. Если это не сработает, я верну воспоминания силой. В любом случае Лора Рейнольдс должна была уехать со мной. Мне надо было, чтобы она оказалась в комнате, где находился мой мнемоприемник, а еще надо было раздобыть где-то мнемопередатчик – именно поэтому я и звонил Квоту. Если потребуется убедить, покажу оружие. Правда, в забегаловке я не стану его доставать. Ребята за стойкой выглядели гораздо круче меня, и если бы они хоть краем глаза увидели мою игрушку, то, наверное, достали бы базуки. Если они работают по контракту, то все не так страшно, – но вдруг они свободные художники, готовые сначала пришить меня, а уже потом начать выяснять, нет ли на мой труп желающих. И сколь ни грустно это было осознавать, они могли таких найти. Я засунул будильник в карман, положил пару долларов под чашку и вышел на улицу.

Там было холодно, и я постоял несколько мгновений, проклиная одну кинокомпанию. Пару лет назад она снимала северный Мэн на площадке «Мицубиси». Морочиться со всеми этими машинами по производству снега, ветродуями и так далее съемочной группе не хотелось, поэтому они получили разрешение на изменение микроклимата в день съемок. Естественно, что-то у них там не сложилось, и теперь невозможно было предугадать, какая в районе будет погода. Сейчас здесь все гораздо больше напоминает сумасшедший дом, чем раньше, но фильм с большим успехом прошел в Европе, поэтому никто не решается жаловаться.

Я перебежал улицу, опустив голову и засунув руки в карманы, полностью вписавшись в пейзаж: человек ищет укрытие от дождя. На углу увидел машину, а прямо перед ней полицейский транспорт. Двое парней стояли, положив руки на капот и раздвинув ноги. Один из полицейских что-то методично топтал на тротуаре, и я расслабился – обычная облава на курильщиков.

В фойе гостиницы было полутемно и тихо. Вдоль стен в горшках стояли несколько вялых растений, ковер выглядел сравнительно чистым. Гостиница относилась к тому типу мест, про которые невозможно понять, для чего они существуют – ни достаточно дорога́, чтобы приехать сюда специально, ни достаточно дешева, чтобы стать единственным пристанищем, которое можно себе позволить. Одно из длинной череды заведений, между которыми болтаются коммивояжеры и другие личности с ограниченным бюджетом. Все номера подвергаются обязательной санитарной обработке, в каждом непременно лежит Библия. Я останавливался в тысячах таких, а их постояльцев хватило бы на небольшую страну. Серые, ничем не отличающиеся друг от друга комнаты, обслуживающий персонал, которому хуже горькой редьки надоели постояльцы, одинокие мужчины неопределенного возраста, каждый вечер в одиночестве сидящие в ресторане.

У них влажные после душа волосы, джинсы с въевшейся грязью. Они ехали целый день и вот теперь что-то жуют и смотрят перед собой, а в глазах притаилась тоска, появившаяся там после изучения расписания порноканалов. Меня всегда удивляло, почему у этих гостиниц нет собственных кладбищ на заднем дворе, а постояльцам разрешается возвращаться в нормальное общество, после того как их в конце концов настигнет инфаркт.

Работника, с которым я вошел в контакт, нигде не было видно, что меня устраивало. Если мне придется возвращаться этим же путем в компании сопротивляющейся женщины, то чем меньше свидетелей, тем лучше. Номер Лоры Рейнольдс находился на втором этаже, и я воспользовался лестницей. Нельзя допускать, чтобы лифты слишком много о себе воображали. На каждой площадке стояли цветы в горшках – они были подозрительно неподвижны, словно за секунду до моего появления вовсю сплетничали друг с другом.

Коридор оказался длинным и тихим. Несколько минут я простоял под дверью, но внутри не было слышно никаких звуков. Здесь я понял, что мне бы стоило наехать на подкупленного работника и обзавестись вторым ключом от номера на тот случай, если она не захочет меня впустить. Вполне возможно, он нашел бы какие-нибудь глупые возражения, но я специалист по решению такого рода вопросов. Или был таковым в прошлом. Я даже не подумал о том, как попасть в комнату, и это явно свидетельствовало о потере квалификации. Дверь на худой конец можно и вышибить, но это не так просто, как кажется, да и шум поднимется невообразимый, а этого не хотелось бы. Бормоча себе под нос ругательства и смирившись с тем, что мне все-таки придется спуститься вниз и разыграть там идиота, я на всякий случай дернул ручку.

Дверь оказалась открыта.

Секунду я стоял на пороге, ожидая, когда начнется крик. Он не начался, поэтому я аккуратно открыл дверь.

Внутри номер ничем не отличался от сотен таких же в гостиницах среднего уровня. Раздолбанный буфет со стоящим на нем древним телепьютером. Дальше – круглый стол с лампой, на нем россыпь проспектов, приглашающих посетить местные достопримечательности. Что бы это, мать его, ни означало. И я все еще ничего не слышал, ни периодических вздохов, ни почти неслышных мелодий, которые люди в одиночестве обычно напевают себе под нос, чтобы оживить окружающую тишину.

Я вошел в небольшой тамбур и бесшумно закрыл за собой дверь. Справа от меня был шкаф с несколькими платьями, висящими на дурацких вешалках, смоделированных так, чтобы их нельзя было украсть – по-видимому, администрация таких гостиниц уверена, что люди готовы платить 70 долларов за ночь, чтобы утащить на доллар вешалок. Кому это нужно? В следующем отеле их ожидают точно такие же вешалки, так ведь? К тому же на них невозможно даже повесить рубашку в ванной, пока принимаешь душ – мой фирменный метод глажки.

Я осторожно вошел в комнату. Дверь в ванную была плотно закрыта, доносился звук текущей воды.

Я отпустил пистолет, который сжимал в кармане, и осмотрелся. На одной из кроватей лежал небольшой чемодан, полный небрежно сложенного дорогого нижнего белья. Бутылка водки стояла на прикроватном столике, пустая на одну треть. Если не считать этого, женщина почти не нарушила порядка, точно здесь жил какой-то бесплотный дух, немедленно и тщательно убирающий за собой. Прикроватные часы с чайником смотрели на меня широко раскрытыми глазами, но я приложил палец к губам, и они не издали ни звука.

Я вернулся к входной двери и запер ее. Потом повернулся к шкафу, без особых усилий снял с вешалок платья и постарался аккуратно сложить их в чемодан. Потом я застегнул его, налил себе чуть-чуть и уселся в кресло ждать. Скорее всего, она выйдет, закутанная в полотенце – так поступает большинство людей, даже когда они одни в номере. Если нет, придется отвернуться. Я не собирался врываться прямо в ванную – наоборот, постараюсь быть вежливым, ведь эти несколько минут изысканного поведения позволят потянуть время, пока не уберутся полицейские на углу.

Я убивал время, читая гостиничные проспекты, из которых узнал о жгучем желании персонала и администрации воплотить в жизнь любые мои пожелания. Скорее всего, они обращались к людям, платящим за комнаты, но я тем не менее написал записку с просьбой обеспечить наличие нормальных вешалок. Я также выяснил, что в стоимость номера входит бесплатный континентальный завтрак, что, как всегда, вывело меня из себя. Континентальный завтрак? Скорее потенциальный. Вы спите восемь часов кряду, бороздя юнгианские[24] моря бессознательного, и что же вам предлагают по возвращении в мир-тюрьму?

Круассан.

Что? Не сосиски? Не яйца? И даже не хреновы картофельные оладьи? Какой толк от этого круассана, особенно натощак с утра? Но все берут его, притворяясь, что это еда, хоть дома ни за что бы не стали есть. Гостиницы по всему миру уцепились за континентальный завтрак не потому, что им можно наесться, и не потому, что люди реально его хотят, а только потому, что он ничего не стоит, и приготовление его не требует больших усилий. Когда в гостинице вам предлагают континентальный завтрак, это значит: «у нас нет нормального завтрака» или «у нас есть нормальный завтрак, но за него придется платить отдельно».

После того как с подачи Страттена я стал хранить чужие воспоминания, моя жизнь мало изменилась, по крайней мере на первый взгляд. Я все так же мог ездить практически куда угодно, хотя теперь более тщательно заметал следы. Отказался от партнерш на одну ночь и совсем об этом не жалел. Если вы ощущаете себя живым, лишь каждый день держась за новую грудь, вы не доставляете удовольствия ни себе, ни партнерше. Я закрыл старые кредитные карты и сделал новые на фальшивые имена. Пару ночей в неделю работал со снами, чтобы не потерять квалификацию, а пару раз в неделю мне звонили и называли уединенное место, куда я должен был в определенное время прибыть со своим новым приемником. Мне надо было сообщать о своем местонахождении абсолютно точно, потому что воспоминания тяжелее снов, и их можно сбрасывать только в определенную точку. Но я всегда тщательно следил за тем, чтобы смотаться оттуда не позже чем через час. Кроме того, я следил, чтобы во время сброса рядом со мной никого не было, потому что когда возвращаешь или получаешь воспоминания, мозг практически беззащитен и ввести в него какую-нибудь гадость не составит большого труда.

Мгновение черной пелены, и вот уже чья-то жизнь у меня в голове. Иногда фрагменты этой жизни были длиной в несколько часов, но в основном гораздо короче. Я хранил их полдня, несколько дней, максимум неделю, потом еще один сеанс – и у меня их забирали.

Большинство воспоминаний были достаточно примитивны. Мне никогда не говорили о том, почему клиент хотел сдать их на хранение, но догадаться о причинах было довольно просто. Раз в неделю мужик забывал о том, что женат, чтобы не испытывать угрызений совести за то, что проводит время с любовницей. Какой-то чиновник хотел забыть урок высокой морали, преподанный ему когда-то его матерью, чтобы было проще переспать с коллегой. Женщина хотела забыть о резких словах, которые сказала когда-то своему младшему брату ровно за минуту до того, как его сбила машина, – просто для того, чтобы немного побыть в покое.

Подростковые эксперименты с лицами одного пола. Финансовые махинации. Жаркие обеденные перерывы с полулегальными проститутками. Стандартная обыденность греха.

Другие воспоминания были полюбопытнее. Такие, например, фрагменты, как кошка, идущая по стене, спрыгивающая на землю и скрывающаяся за углом. Смеющееся лицо девушки на фоне изящно клонящихся на ветру ветвей. Звук потока, текущего под окном спальни в тишине ночи. У меня никогда не было полной картины, лишь маленькие фрагменты, и я не догадывался, почему люди готовы платить пять штук, лишь бы хоть выходные провести без них.

Для человека вроде меня странно раз в неделю быть абсолютно уверенным, что ты замужем за кем-то по имени Давид. Я знаю себя как вменяемого парня, поэтому маловероятно, чтобы я мог забыть нечто подобное, если бы это произошло лично со мной. В некоторых воспоминаниях встречались сильные моменты, более полно вскрывающие сущность владельцев: маленькие параллельные вселенные, мимолетные картины возможных жизней и судеб. Но по большей части они оказывались уже приготовленными к тому, чтобы быть задвинутыми куда подальше, так что проблем не возникало. Я окружал их собственным сознанием, изолируя содержащуюся в них информацию, и когда их у меня забирали, следов не оставалось. Я обычно мог легко вспомнить, что за воспоминание гостило у меня в голове, но после выемки оно уже никогда не путалось с моими собственными.

Не знаю ничего о побочных эффектах. Может, и были такие. Я обнаружил, что быстрее устаю и реже безобразничаю, но на то мог быть десяток причин. Я слишком долго был неприкаянным. Может, подошло время осесть и остепениться? Но тогда придется завязать со снами и воспоминаниями, ведь стационарный объект легко могли обнаружить федералы. Я знал, что мое занятие довольно безобидно, но официальные лица могли думать иначе. Кроме того, я не был уверен, что готов отказаться от своего заработка, что Страттен отпустит меня. Оставался и вопрос, с кем я собираюсь осесть. У меня были хорошие друзья в Лос-Анджелесе, такие, как Дек, но вот с противоположным полом – напряженка. Если уж говорить начистоту, то за последние три года мне не встретилось ни одной достойной кандидатуры. Большинство мужчин в душе глубоко уверены, что в любой момент могут что-то сделать, что-то изменить в себе, чтобы найти ту единственную, которая останется с ними на всю жизнь. Более того, найти сколько угодно таких единственных и непременно с бисексуальными подружками. А я, путешествуя, искал только одну. Только для себя. Наверное, я был уверен, что во время очередной поездки в один прекрасный день в каком-нибудь неизвестном городе где-нибудь у черта на куличках я поверну за угол и встречу ту, которая всю свою жизнь искала меня. Моя версия того пути, что должен начинаться где-то за углом. А еще я подозревал, что такую женщину встречал, и путь давно пройден.

Поэтому я продолжал заниматься отрывками из жизни других, надеясь, что время от времени будут попадаться интересные эпизоды. Иногда я кое-чем успокаивался, но только для того, чтобы заглушить у себя в голове гул чужих неприятностей. Я уже хорошо знал, что значит ощущать себя кем-то другим, и мне совсем расхотелось иметь при себе оружие. Иногда у меня случались головные боли, да такие, что укладывали в постель на несколько дней.

Однако в общем и целом жизнь была не так уж плоха, а когда мне становилось грустно, я просто смотрел, как деньги текут на счета.

Еще три дня назад все было прекрасно.

Мне бы сразу догадаться. Незапертая дверь говорила сама за себя, а я лучше, чем кто бы то ни было, знал, что происходит у нее в голове. Но не было причин ожидать, что она совершит какую-нибудь глупость, более того, были причины полагать, что все не так плохо.

Минут через десять я встал и подошел к двери в ванную. Женщины могут проводить там целую вечность, но такое редко случается в три часа ночи. Обычно они поступают подобным образом в тот момент, когда нужно спешить. Я мог и подождать, потому что знаю, насколько важно ощущать себя чистым, но сейчас времени не было. Копы на углу давно убрались, и следовало быстро двигать отсюда. Кое с кем встретиться и подготовиться. С головой у меня пока все в порядке, но это не значит, что так будет всегда.

А потом я понял, чего не хватает. Приложив ухо к двери, внимательно прислушался. Ни напевания, ни даже негромкого шума воды, которой лениво касается рука. Я подергал за ручку. Дверь была заперта.

Тогда я выбил ее.

Лора Рейнольдс лежала в ванне с остывающей водой. В трусиках и лифчике. Остальная одежда аккуратно сложена на сиденье унитаза. Черты симпатичного остренького личика расслаблены, спокойны. Плитка на полу забрызгана кровью, вода в ванне – красная. Губы посинели, кожа мертвенно бледна.

Не раздумывая, я начал действовать.

Выдернув затычку, я схватил с вешалки пару полотенец. Правая рука болталась под водой. Я вытащил ее и увидел, что порез не так глубок, как мне показалось, и она не повредила основные сухожилия. Крепко замотал руку полотенцем и свесил с внешней стороны ванны, а потом занялся ее левой.

Здесь порез оказался гораздо глубже – наверное, его она нанесла первым.

Хотя все могло быть и наоборот: слабый разрез – первый, а когда увидела, как перед ней открывается длинный тоннель, то решила пробежать по нему как можно быстрее. Кровь еще текла из руки и, обернув кисть полотенцем, я понял, что его будет недостаточно. Алкоголь и горячая вода разжижили кровь, она лилась и лилась. На крючке с внутренней стороны двери висел махровый халат – я вытащил пояс и воспользовался им как жгутом. В этот момент она впервые за все время пошевелилась, одно веко дрогнуло, как помятое крыло бабочки.

Опершись одной ногой о борт, я попытался вытащить ее из воды. Это оказалось не так просто – хотя она была очень худой, – так что я чуть не упал лицом в воду. Мне с трудом удалось прислонить ее к задней стене и удерживать в таком положении, пока я не набросил халат. Затем я попытался просунуть руки в рукава, но это оказалось очень сложно из-за намотанных полотенец. В конце концов я просто перекинул ее через плечо и вынес в комнату.

Когда клал на кровать, она негромко застонала, но не пошевелилась. Я открыл чемодан, схватил какую-то одежду и распихал по карманам своего пальто. Потом я опять перекинул женщину через плечо и вышел в коридор. Быстро взглянув в оба конца, понял, что тот пуст, и это было хорошо, потому что дела и так шли не лучшим образом. Мне даже не пришло в голову, что надо захватить сумочку – понял это только тогда, когда двери лифта закрылись за нами, и подумал, что ей придется обойтись без нее.

На полпути к входной двери я услышал, как у меня за спиной кто-то вскрикнул. Неловко повернувшись – полуголых и находящихся в бессознательном состоянии людей довольно сложно носить, – я увидел того самого работника, который смотрел на меня, широко открыв рот. Его рука уже тянулась к телефону.

– Это у нас с ней шутка такая, – сказал я.

– Простите? – переспросил он, переведя взгляд на пропитавшиеся кровью полотенца.

– Она очень крепко спит. Иногда я прихожу и увожу ее в какое-нибудь удивительное местечко, и когда она просыпается, ей долго приходится соображать, где она находится.

– Сэр, я вам не верю.

– А вот так? – спросил я, доставая пистолет и направляя его прямо ему в лоб.

– Очень смешно, – сказал он, и его рука, опустив трубку, отодвинулась от телефона.

– Тогда посмейся еще немного, – предложил я ему. – Или мне придется вернуться и объяснить тебе все еще раз.

Я завернул за угол, туда, где была припаркована моя машина, и уложил Лору Рейнольдс на заднее сиденье. Потом сел за руль и поехал, понимая, что если в ближайшее время не доберусь до врача, то моя жизнь окрасится в совсем уж черный цвет.

Поворачивая на бульвар Санта-Моника, я чуть было не угробил нас обоих – мне пришлось резко повернуть, чтобы не врезаться в небольшую группу холодильников, которые переходили улицу. Дело в том, что у меня правило никогда не сталкиваться с холодильным оборудованием. Холодильники бывают очень тяжелыми.

Когда мы легли на курс, я набрал номер Дека. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, чего я от него хочу, но в конце концов он согласился помочь. Потом я переключил телефон на Сеть и еще раз попытался соединиться с Квотом. Телефон звонил без остановки. Я нахмурился, разъединился и набрал еще раз. Понятно, что уже поздно, но Квот вполне мог не спать в это время, а если он не спал, то обязательно сидел в Сети. И все-таки не отвечал.

Я оставил сообщение, чтобы он перезвонил мне домой, и сосредоточился на дороге. Мы как раз пересекали Уилшир, чтобы въехать в Беверли-Хиллз. Должен сказать, что я не любитель проводить время за рулем. И никогда им не был. Я понимаю, что в глазах многих настоящих американцев это делает меня человеком второго сорта, да и бог с ними. Многие люди до сих пор жалуются, что их дети все свое время проводят за стрелялками, а я считаю, что это единственное, что может подготовить их к реальной жизни. Она ведь тоже состоит из длинных отрезков, которые ты проходишь вроде бы спокойно – хотя и здесь в тебя вполне может выстрелить какой-нибудь безумец, – перемежающихся участками ада, где тебя хотят убить все и каждый. Эти участки называются городами, и их лучше обходить стороной, если там не живешь. Я вполне могу выстоять в драке где-нибудь в баре, но пересечь окружную дорогу в час пик – на хрен. Я или вызову такси, или пойду пешком. Повернув на Вестерн, я остановился, чтобы осмотреть Лору Рейнольдс. Она все еще дышала, хотя еле заметно. Кровь вокруг пореза на правой руке уже подсыхала, а вот левая выглядела ужасно. Я ослабил жгут и вновь затянул его, перед тем как отправиться дальше. Я искренне надеялся, что Дек сможет разыскать Вудли, иначе всем нам будет плохо. Единственной альтернативой было отвезти ее в больницу, но в этом случае я быстро ее потеряю – она уже показала всю серьезность своих намерений свалить от меня любым способом.

Свернув с Лос-Фелис, я с удовольствием увидел, что очередь на въезд в Гриффит была не очень длинной. В район можно попасть только через один из двадцати въездов, и иногда очереди не на шутку могут вывести из себя. Когда мы подъезжали к воротам, я увидел группу вооруженных охранников, которые внимательно смотрели на мою машину, и мне было приятно увидеть, что даже в столь позднее время они работали, чтобы обеспечить безопасность жителей.

В 2007 году кто-то решил, что потенциал Гриффит-парка не используется на все сто процентов. Им показалось, что вся эта концепция «парка» сильно отдает XX веком. Конечно, здорово иметь громадную открытую территорию с двумя полноразмерными полями для гольфа и площадкой, где могут маршировать бойскауты, но ведь землю можно использовать и по-другому. Например, для проживания. Лучшие районы Лос-Анджелеса к тому времени были перенаселены, а ведь людям надо где-то жить, особенно после того, как исследование тектонических плит показало, что при следующем землетрясении Брентвуд окажется где-то в районе Бельгии. Конечно, пришлось выдержать яростную битву с местными фанатичными защитниками истории и с бедняками, которые хотели, чтобы место для барбекю было рядом с домом, но у этих ребят наличествовала серьезная проблема – у них не было денег. А у девелоперских компаний они были. Поэтому-то девелоперы и одержали верх. Между воюющими сторонами было достигнуто соглашение.

Выделили территорию, ограниченную федеральными трассами Вентура и Голден-Стейт на севере и востоке и Лос-Фелиc на юге. Землю обнесли стеной высотой в сто ярдов, и когда она замкнулась со стороны парка Маунт-Синай на западе, огороженный участок превратился в абсолютно обособленную территорию. С внешней стороны стена была покрыта светодиодами высокого разрешения, и вся поверхность соединена с главным компьютером. Внутри небольшие участки земли, такие как голливудская гора и клочки старых нетронутых лесов, оставили в неприкосновенности. Даже девелоперы понимали, что надпись «HOLLYWOOD» на холме сакральна. И эти участки вместе с изображениями территории, какой она была до начала строительства, проецировались на внешнюю сторону стены, что создавало иллюзию аутентичного вида. С любого места в Лос-Анджелесе была видна надпись, холмы и парк на северо-востоке. Если только не подойти и не упереться носом в стену (чтобы этого не делали, существовала охрана), иллюзия была полной. Все выглядело так, как будто ничего не изменилось.

Внутри то же, но наоборот. Здесь на стену проецируются виды Бербанка, Глендейла и Голливуда в реальном времени. В Лос-Анджелесе появился большой новый район, пейзаж совсем не изменился, а тоннели, ведущие на территорию района, превращают его в общественный парк. Защитникам окружающей среды все это не очень понравилось, но они нищи как церковные крысы и их даже не приглашали на публичные обсуждения.

Подъезжая к воротам – дыре размером десять на шесть футов[25] в идеальной в остальном панораме, – я нажал на сенсор на панели приборов. Мое имя, геном и кредитный рейтинг были мгновенно переданы на матрицу автомобиля, чтобы их могли считать сканеры компьютера, расположенного на входе. Матрица имела тройную степень защиты, включая правительственный протокол стандарта для кодирования данных, поэтому на взлом понадобилось бы минут двадцать. Я не верю, что у всех людей, которые разъезжают по нашей территории, достаточно денег, чтобы проживать здесь. Особенно это касается тех, кто шатается в моем квартале.

Данные совпали, и мне позволили проехать за барьер. Въездные ворота закрылись за мной, и я оказался в тоннеле под стеной. Машина слегка урчала, пока конвейерная лента несла ее к внутренним воротам. Наконец ворота распахнулись, и я опять очутился на поверхности.

Я подключился к локальной навигационной сети и велел доставить меня домой как можно быстрее.

Изнутри Гриффит выглядит так, будто его проектировал человек, закинувшийся кислотой в Диснейленде. На склонах виднеются участки с виллами разной этажности, которые здорово смотрятся и здорово стоят. Остальные же дома располагаются удивительно однообразно. Улицы через равные интервалы прерываются открытыми пространствами, застроенными разного рода магазинами, поэтому от «Старбакс» до «Бордерс» или «Бэйби Гэп» не больше пяти минут езды. В основном публика стекается сюда. Многие места превратились в пешеходные зоны, а фасад каждого заведения просто вопит о его специализации. Рестораны имеют форму подаваемой там еды, а магазины – форму товаров: обувные выглядят как обувь, видеомагазины имеют тонкую прямоугольную форму, а «Гренки Херби», где Херби продает не менее двух сотен вкусов маленьких поджаренных кусков хлеба, выглядят как гренок невероятных размеров. Не надо уметь читать, чтобы понять, где что продается: идеальный ландшафт для поствербального общества[26]. По территории проходит новейшее метро, украшенное дизайнерскими граффити, в центре размещается группа больших гостиниц, а в каньонах располагаются специализированные магазинчики. В Гриффите нет ничего старше 10 лет. Даже смог здесь искусственный, с гарантией отсутствия вредных примесей.

Дурное, выпендрежное и бессмысленное место. Мой дом.

Когда машина повернула к нужному зданию, я взял управление на себя. Смелею, когда вижу парковку. Раньше «Фолкленд» был одним из самых роскошных отелей в округе, но кто-то решил, что отель двумястами ярдами ниже по дороге будет еще круче. И здание опустело практически за сутки – некоторые постояльцы даже сами тащили свой багаж. Через неделю оказалось, что «Фолкленд» полностью заброшен. К тому моменту, когда я задумался о постоянном месте, где бы можно было преклонить голову, зданию навесили ярлык «своеобразного» и превратили в комплекс апартаментов. Специальная команда декораторов придала внутренностям здания запущенный вид. Они прекрасно справились, но если потереть влажным пальцем стены в квартирах, можно увидеть, что жир и копоть на них – имитация, как закадровый смех, только в жилищном бизнесе.

Я попросил одного из служителей припарковать машину и, как всегда, мысленно с ней попрощался. Сейчас я могу, если захочу, позволить себе сжимающийся автомобиль, но не очень им доверяю. Слишком много историй о людях, которые клали их в карман перед посещением ресторана, и машина начинала вдруг расти прямо во время ланча. А ведь мало кому захочется, уписывая спагетти, обнаружить двухтонную тачку на коленях.

Лора Рейнольдс не пришла в сознание, но была жива, поэтому я опять взвалил ее на плечо и заторопился домой. Весь первый этаж напоминал цирк уродцев, куда пришли искатели острых ощущений и путаны, – он был постоянно наполнен шумом, исходившим из сотен небольших киосков и павильонов. На первый взгляд это выглядит неплохо, как худший кошмар стареющих пердунов, но поделюсь секретом: наркотики здесь, как правило, паленые, а с девочками лучше не связываться. Почти все они специалистки по ролевым играм: медсестры с катетерами, парковщицы с квитанциями и толпы школьниц, поклоняющихся отвратительным поп-группам и находящихся в перманентных ссорах с матерями. Единственное светлое пятно – гомеопатические бары, где можно упиться вусмерть с одного глотка пива: тут дежурят машины «Скорой помощи» с круглосуточно работающими двигателями.

Дек стоял у входа, и вид у него был очень напряженный. Антитабачные законы соблюдаются на территории Гриффита строже, чем в городе, и это выводит его из себя. Он стоял в гордом одиночестве.

– И где он, мать его? – спросил я, прямиком направляясь со своей ношей к лифтам в глубине холла.

– Уже едет. – Дек придержал двери, пока я входил в лифт. К счастью, к этому времени я уже вспомнил номер своей квартиры. – Он спал, когда я до него дозвонился.

Двое мужчин попытались войти в лифт вместе с нами, но Дек не пустил их. Он на два дюйма[27] ниже меня и довольно худощав, но это не должно никого вводить в заблуждение. Выглядит он уж слишком самоуверенно, однако естественность, с какой он носит шрамы, сразу же показывает, что он вполне может постоять за себя. Он постоянно поддерживает форму, работая время от времени телохранителем у местных бизнесменов, а в свободное время – вполне законопослушный гражданин. В старые добрые времена у нас была договоренность – никогда не работать в паре, но я знаю, что если мне надо будет прикрыть спину, Дек прикроет.

Когда мы подошли к двери квартиры, он взял у меня Лору и держал ее до тех пор, пока я шарил по карманам в поисках ключей.

– Надеюсь, когда-нибудь ты мне все объяснишь, – мягко произнес он.

– Когда-нибудь, угу. – Я распахнул дверь, прислушался, а потом помог Деку внести Лору.

Мы уложили ее на софу, я занялся приготовлением кофе, и тут в дверь позвонили. Оружие оказалось у меня в руках прежде, чем я это осознал. Дек поднял руки.

– Спокойнее, – сказал он, наклоняясь к глазку и ногой отодвигая стопку газет, которые принесли, пока меня не было. – Это старик.

– Надеюсь, вы понимаете, что оплата двойная, – сказал Вудли, входя в квартиру и ставя на пол два своих мешка. – Сейчас четыре часа утра.

– Заткнись и принимайся за работу, – распорядился я. – Я заплачу тебе в четыре раза больше, если ты смиришься с тем, что упоминание об этом за пределами будет стоить жизни. Тебе, не ей.

Вудли закашлялся, пытаясь скрыть хитрую гримасу. Не могу представить себе, что́ этот старый греховодник любит больше денег. Он посмотрел на Лору, заметил пропитанные кровью полотенца, побелел и слабо махнул Деку рукой.

– Прошу вас, молодой человек, выпустите.

По пути домой я умудрялся сохранять присутствие духа, но реакция Вудли, когда он увидел Лору, показала, насколько у нее все плохо. Я схватил один из его мешков и стал подталкивать старика в сторону спальни. В это же время Дек открыл второй мешок и выпустил дистанционников. Они походили на крабов, а размером были не больше тарантулов. Привлеченные запахом крови, машинки забрались на софу и стали тыкаться по углам.

В течение последних пяти лет мы с Деком время от времени прибегали к помощи Вудли. Он утверждает, что когда-то работал на секретные армейские подразделения в качестве дистанционного хирурга – проводил операции через спутник. У меня нет возможности подтвердить или опровергнуть это, но одно я знаю точно – Вудли не переносит вида крови. Однажды мы устроили ему проверку. Он ничего не имел против того, чтобы смотреть на кровь через объектив камеры, но не переносил ее в натуральном виде. Когда трибунал убрал его из армии (он утверждает, что несправедливо, хотя никогда не говорит, в чем его обвинили), Вудли так и не смог получить лицензию, поэтому вынужден был обслуживать людей вроде меня. Людей, у которых иногда возникали проблемы биологического свойства и которые не могли обратиться в больницу. Он мог быть старым идиотом – я, например, подозревал, что свои нитки он где-то подбирает с земли и ночует на берегу, – но, черт побери, шить он умел. Отлично зажившие шрамы у меня на плече, груди и правой ноге, бывшие до этого пулевыми ранениями, лучшее тому доказательство.

Я стоял в том месте, где мог видеть одновременно и Вудли и Лору, и наблюдал за тем, как хирург принимается за работу. Руки у него сильно дрожали, но беспокоиться не стоило – все приборы были оснащены защитой от вибрации. Он надел очки и перчатки и меньше чем через минуту дистанционники уже бегали вверх и вниз по рукам женщины. Через какое-то время один из них спрыгнул с софы, нырнул в мешок и появился с упаковкой плазмы в низкотемпературной оболочке. Вудли крякнул и нахмурился от напряжения.

Дек подошел ко мне и протянул сигарету. Я вставил ее в фильтр-призму и с благодарностью прикурил. Фильтры дико раздражают – крадут не меньше половины вкуса, – но без них в помещении курить нельзя: датчики в стенах мгновенно набросятся. После использования фильтры растворяются, что очень удобно, потому что сам факт их наличия считается нарушением закона. Сейчас курение в Лос-Анджелесе надо планировать не хуже военной кампании.

– Итак? – произнес Дек.

– Позже, – ответил я.

Дек улыбнулся и стал наблюдать за работой дистанционников. Он человек терпеливый, гораздо терпеливее меня. Его можно выбросить посреди пустыни Гоби, а он оглянется вокруг и спросит:

– Пива здесь нет?

– Нет, – дадите вы очевидный ответ.

– А воды?

Вы отрицательно покачаете головой, он задумается на минуту.

– А где можно присесть? – После этого он подойдет к ближайшему более-менее удобному камню и будет сидеть до тех пор, пока перед ним не появится пиво, или вода, или не откроется тоннель в параллельную вселенную.

Через какое-то время я стал дергаться и решил проверить автоответчик. Справлялся он неплохо, сообщения типа «67°о*3~ звонил по поводу,, t [{+®3» были редкостью в его рапортах, поэтому я был удивлен, что никаких сообщений нет. Ведь меня не было два дня. Я не так уж популярен, но люди звонят мне достаточно регулярно, чтобы втянуть в какую-нибудь рутину. Так что на всякий случай я двинул машину по боку.

– Отвали, – раздался ответ. Автоответчик злился на меня с тех пор, как я вышвырнул кофеварку. Похоже, что между ними что-то было.

– Мне никто не звонил?

– Начиная с полуночи – нет. Обычно в это время все спят.

– Ты это на что намекаешь? – уставился я на него.

– Что именно из сказанного ты не понял?

– Когда было последнее сообщение?

– Вчера, в 11.58 вечера.

– Ага.

– Я хорошо помню. Ты еще нажал кнопку один раз.

– Проблемы? – поинтересовался Дек.

Я не стал спрашивать автоответчик, не ошибается ли он насчет времени. Если в моей квартире и могло произойти полезное скрещивание видов, то это, несомненно, должно было быть слияние автоответчика с будильником.

– Здесь кто-то был сегодня ночью, – сказал я Деку.

– Был?

Квартира не так уж велика, поэтому мы быстро проверили все места, где можно спрятаться. Дек осторожно заглянул в свободную спальню, проверил шкафы, заглянул под кровать и вышел, недоуменно пожимая плечами. Я же осмотрел спальню.

– Почти закончил, – сказал Вудли, когда я проходил мимо. Он, видимо, решил, что я пришел его подгонять. – Для информации – девочка изредка потребляет. Герыч – но довольно давно – и чуток новяка.

Это меня совсем не удивило.

– Что надо сделать для ее выздоровления? – Кажется, ничего не украли. Чтобы решиться на кражу у меня в спальне, у человека должны быть очень специфические вкусы. Мнемоприемник находился в шкафу, это главное.

Старик пожал плечами:

– Вопрос не ко мне. Я такими делами не занимаюсь. Тем ребятам, которых я оперировал, после операции вручали оружие и отправляли обратно на фронт.

– Но ты же врач, Вудли. У тебя должны быть какие-то предположения.

– Куриный супчик. – Он пожал плечами еще раз. – Пусть несколько дней воздержится от возлияний. Или, наоборот, налить ей виски. Смотря что сработает. Пусть пока не прыгает с тарзанки.

– Вудли… – я неожиданно замолчал, уставившись на изголовье кровати. Одеяло и простыни заправлены очень аккуратно, как будто это делала горничная. Настолько странно и неожиданно, что я сначала не обратил на это внимания. – Это ты сделал?

– Я, конечно, обеспечиваю всестороннюю поддержку своим клиентам, но на приведение постели в порядок это не распространяется.

Я отпустил его и с нетерпением наблюдал, как он собирает свои причиндалы. Осмотрел гостиную, но ничего не заметил. Все на месте – поверьте, декор в гостиной настолько спартанский, что любая пропажа будет сразу же заметна.

Когда Вудли ушел, я схватил Дека за руку и потащил его в спальню.

– Кровать, – только и сказал я.

– Мы с тобой давно дружим, – мягко сказал он, – но в сексуальном плане ты меня не привлекаешь.

– Кто-то перестелил простыни.

– Ты уверен? – Дек приподнял бровь.

– Конечно, уверен. Разве я похож на человека, который будет этим заниматься?

– Нет, если только под ними не спрятаны деньги.

– Вот именно.

– Значит, кто-то прослушал твои сообщения и перестелил кровать. У тебя нет случайно виртуальной подружки?

– У меня и реальной-то нет.

– А у кого еще есть ключ? Управляющий, например?

– Он уже сидит, как раз за незаконное проникновение и кражу.

– Значит, не он. А что пропало?

– По-моему – ничего.

– О’кей, давай подведем итоги: кто-то проник в твою квартиру и слегка прибрался в ней. У тебя как будто шило в заднице, ты размахиваешь оружием направо и налево. На софе в гостиной лежит женщина с запястьями, напоминающими страницы автомобильного атласа, и ты только что заплатил Вудли по максимуму, только чтобы он держал язык за зубами. Может быть, пришла пора рассказать мне, что все-таки происходит?

Я взял купальный халат и прикрыл Лору. Тот, который пропитался кровью, выбросил в мусорный контейнер, где он – уж я-то знаю местный сервис – пролежит года два. Лора пока не пришла в себя, но она, скорее всего, отключилась уже от препаратов, которые ей дал Вудли; ее щеки порозовели, а руки, тщательно зашитые и заклеенные пластырем, выглядели получше. Теперь, когда кровь убрали, было видно, что порезы не такие уж страшные и далеко не первые. Старые белые полосы почти в тех же местах говорили о том, что ее сегодняшняя попытка нырнуть в тоннель ранее повторялась неоднократно. Что не сделало ее ни умнее, ни осторожнее.

Со всей бережностью, на которую был способен, я перенес ее в свободную спальню и уложил на кровать. Прикрыл старыми пальто и немного усилил обогрев.

После этого я вернулся в гостиную и заставил автоответчик повторить сообщения, которые кто-то уже успел прослушать. Три, все от Страттена. Первое вежливое, второе деловое, а третье: «Свяжись с офисом. Немедленно».

Время стремительно истекало. Я налил кофе и рассказал Деку всю историю.

За те пять месяцев, что я занимался хранением воспоминаний, мисс Рейнольдс успела стать одним из моих регулярных клиентов. Я еще не знал ее имени, но она шесть раз сбрасывала одно и то же воспоминание.

Она на берегу лесного ручья за своим домом. Не знаю, сколько ей лет, но, скорее всего, тринадцать-пятнадцать. Вторая половина дня, жарко, и она пошла в лес, где ее ждет нечто очень важное. Она полна нетерпеливого ожидания, я чувствую ее беззащитность и сам ощущаю себя очень юным.

Она стоит и ждет. Неожиданно на нее падает тень. Она оборачивается и видит мать. Мать очень высокая и довольно худая, с копной рыжевато-каштановых волос. Лора медленно поднимает глаза, пока не упирается взглядом в лицо матери. Она все отдала бы, лишь бы не видеть его выражения. Ярости с толикой ликования.

Воспоминание всегда неожиданно обрывается именно на этом месте. Я не знаю ни что означает выражение на лице матери, ни что произошло потом. Это меня всегда как-то радовало. Я прекрасно понимаю, почему у человека может возникнуть желание избавиться от подобных воспоминаний.

На прошлой неделе я поднялся к себе в номер, после того как полдня провалялся на солнце в одном из отелей Санта-Барбары, и обнаружил письмо, пришедшее с незнакомого адреса. Прежде чем прочитать, я проверил источник – некоторые устанавливают опцию автоматического подтверждения получения письма, когда то открыто адресатом. Код домена не вызвал никаких подозрений, но все равно я велел консоли напечатать сообщение, не заходя в тело письма.

Письмо было от той самой женщины, которая хотела забыть момент у ручья. Раньше мы никогда не контактировали с ней напрямую – все осуществлялось через снохран двойным слепым методом[28] для сохранения конфиденциальности, но в письме упоминалась часть воспоминания, и я догадался, кто автор. В послании говорилось, что у нее есть для меня задание, за которое она готова хорошо заплатить.

Несколько мгновений я смотрел на листок бумаги, затем сжег его в раковине. Оставшееся время я провел, нежась на солнце, а к вечеру перебрался в пляжный бар в самом конце Стэйт-стрит, где играл в пул и дурачился с завсегдатаями.

Когда вернулся, меня ждало еще одно послание с того же адреса. В нем был телефонный номер и цифра в 20000 долларов.

Какое-то время я смотрел кино по кабельному гостиницы, но вы ведь знаете, как это бывает. Подкорка мгновенно принимает решение, и независимо от того, насколько оно откладывается сознанием, вы уже знаете, что будете делать.

Где-то в полночь я вышел из гостиницы и вернулся в бар. Позади него был платный телефон, и я набрал номер, указанный в письме.

На звонок ответила женщина с очень нервным голосом. Она заставила меня подробно описать ее воспоминание. А потом рассказала, чего она от меня хочет. У нее есть еще одно воспоминание, которое обычно не доставляло больших проблем. Десять лет назад она ездила с мужчиной в одно местечко в Бахе, которое знала уже много лет. В Энсенаду. Они провели там несколько дней, поглощая морепродукты, развлекаясь и наслаждаясь жизнью. Потом она вернулась.

– И это все? – спросил я.

Не так давно она познакомилась с другим мужчиной, который ей очень понравился. Она даже подумывает выйти за него замуж. Но сначала они решили куда-нибудь съездить вдвоем. Просто чтобы убедиться в своих чувствах. И жених захотел поехать в тот же город, в котором она была с другим мужчиной много лет назад. Она предлагала иные варианты, но так вышло, что Энсенада стала чем-то вроде шутки влюбленных, понятной только им двоим, а потому – знаковым местом, и было бы странно, если бы она отказалась туда ехать.

Я все еще ничего не понимал, в чем и признался. Если держаться подальше от некоторых палаток, где торгуют тако, Энсенада – классный город.

Женщина объяснила, что не хочет возвращаться туда с воспоминаниями о своем предыдущем визите. Она боялась, что из-за этих воспоминаний все будет казаться ей другим. Она действительно любит нового ухажера и не хочет, чтобы поездка оказалась испорченной.

Понимаю, выглядит глупо, но, поверьте мне на слово, именно от таких мелочей и зависят жизнь и счастье большинства людей. Люди одновременно и необычнее, и банальнее, чем можно представить. У многих моих клиентов были гораздо более серьезные причины что-то выбросить из головы. И я проникся к ней большим уважением и подумал, что хорошо бы и мне найти женщину, которая будет относиться ко мне столь же серьезно.

Но ведь все, что ей надо было сделать, это назвать мое имя при заказе снохрана. Я так и не мог понять, для чего нужна вся эта таинственность.

И она все объяснила. Поездка займет десять дней.

Страттен никогда не согласится на срок больше недели, это я хорошо знал. Он, по всей видимости, контролировал рынок воспоминаний, и я подозревал, что за это ему приходилось платить парочке высокопоставленных копов. И если бы они узнали, что он увеличивает разрешенную продолжительность хранения, то вся его система сразу развалилась бы. Кроме того, воспоминание женщины не было каким-то фрагментом – это был кусок реальной жизни, три дня целиком.

Раньше никто не пробовал сбрасывать и хранить такие объемы.

Я уже решил отказать ей, но вместо этого услышал, как говорю, что предложенных денег недостаточно. Мне ведь придется взять отпуск в «Снохране» не менее чем на полторы недели. А за это время я легко могу заработать штук двадцать, не рискуя разозлить Страттена.

– Пятьдесят, – немедленно предложила она.

У меня свой способ бороться с искушениями. Я просто перестаю им сопротивляться, и дело с концом.

На следующий день я сидел у себя в номере и ждал сброса. Треть денег за работу была уже у меня и разошлась по трем разным счетам. Остальное поступит чуть позже. Женщина нашла хакера с левым передатчиком, и этому умнику удалось заполучить код моего приемника. Это меня слегка насторожило. Я мысленно сделал зарубку намекнуть Страттену после того, как дело будет сделано, что наша система не так уж непроницаема, как он думает. Если он не поостережется, очень скоро черный рынок начнет отгрызать его долю. А хуже всего то, что снохраны рискуют получить с воспоминаниями бог знает какое и к тому же неоплаченное дерьмо.

По телефону же я договорился с женщиной о времени, когда она заберет свое воспоминание. Мы разговаривали уже по другому номеру – скорее всего, домашнему хакера.

Я закрыл глаза и приготовился к приему.

Через несколько мгновений все произошло. Мой мозг заполнили шум и запах, как при самой жуткой мигрени, но усиленные в сотни раз. Я застонал, не в силах даже кричать, и вывалился из кресла на пол. Руки и ноги спазматически дергались. На какое-то время я полностью потерял слух и почти ослеп, но это было еще не самое худшее. Я вдруг понял, что сейчас умру.

Однако через несколько минут дрожь унялась настолько, что я смог доползти до прикроватного столика и достать сигарету. Потом я забрался на кровать и какое-то время лежал на ней лицом вниз, ожидая, когда уйдет боль. И та стала постепенно отступать.

Еще через полчаса я уже сидел и пил спиртное, что здорово помогло мне в тот момент. Зрение прояснилось, и я опять услышал голоса людей, лежавших возле бассейна у меня под окном. Чувствовал себя ужасно дерьмово, но мысли о смерти пропали.

Наш мозг не создан для того, чтобы одномоментно получать информацию о жизни в виде образов, звуков, запахов и тактильных ощущений, отлитых в цельную пулю воспоминания. Сознание структурировано во времени и поэтому предпочитает получать информацию постепенно. Мне просто не пришло в голову, какой может быть разница между получением коротенького воспоминания и мгновенным сбросом громадного массива информации, охватывающего целых три дня. Ощущение было такое, как будто время и пространство не имеют никакого значения, и все концентрируется в одной точке здесь и сейчас. Если бы у меня за плечами не было опыта работы с воспоминаниями, я бы, наверное, так и остался сидеть в углу квартиры, пуская изо рта слюни и таращась в никуда.

А сейчас мой мозг трещал и стонал, стараясь понять, что же он получил, и установить хронологию событий. Я чувствовал, как в голове шевелятся и переплетаются тысячи нитей, похожие на змей, стремясь расположиться в относительном порядке. Сгоревшая кожа на плечах, соль от «Маргариты» на губах, блик солнца на стекле авто. Сотни фраз звучали одновременно, при этом некоторые хотели покинуть мой мозг, а другие рвались в него. Мозг прогибался под их тяжестью и давал сбои, как сердце перед инфарктом.

Нетвердой рукой я дотянулся до телефонной трубки. Больше всего я хотел призвать обслуживание в номерах, но сначала мне надо было связаться с женщиной и сказать, что сброс состоялся. В этих вопросах я настоящий профессионал. Набрав номер, я лежал, прислушиваясь к долгим гудкам и приложив ко лбу стакан с ледяным джином.

Никто не отвечал. Я набрал еще раз. Подождал тридцатого гудка, прежде чем повесить трубку. Я знал, что в Энсенаду она уедет только завтра, поэтому пока не стал волноваться. После сброса прошло только 45 минут. Может быть, она вышла по делам или отправилась домой.

Я медленно жевал бургер, который мне доставил самоуверенный мальчишка-посыльный очень вызывающего вида. При этом следил за тем, что происходит у меня в голове. Ее как будто оптимизировали подобно жесткому диску, на котором не осталось свободного места. Фрагменты увеселительной поездки постепенно вставали на места, но все остальное находилось в хаотическом и туманном состоянии.

Покончив с бургером, я опять набрал номер. Достаточно долго ждал и уже был готов повесить трубку, когда на звонок ответили.

– Алло, – произнес незнакомый мне голос. – Кто это? – На заднем плане слышались какие-то странные, похожие на эхо звуки.

– Хап Томпсон, – ответил я, слегка сбитый с толку. – Моя клиентка на месте?

– Откуда, мать твою, я знаю, кретин? – рявкнул голос, и линия разъединилась.

Я немедленно набрал еще раз. Трубку никто не снял. Позвонил телефонистке, и та сказала, что с линией все в порядке, но отказалась назвать мне адрес, по которому установлен телефон.

Я позвонил Квоту. Он сказал, что перезвонит. В течение десяти минут я метался по номеру, горстями пожирая аспирин.

Наконец перезвонил Квот. Телефон находился в зале ожидания первого класса в аэропорту О’Хара в Чикаго.

Тогда я позвонил по второму номеру женщины. Линия молчала. А я потерял сознание.

Когда пришел в себя, был здорово напуган. По двум причинам. Первая – я никогда не терял сознания после сброса, за исключением крохотных провалов сразу же по окончании передачи. Вторая – клиентка меня кинула.

Выписавшись из гостиницы, я помчался по калифорнийскому шоссе SR1 в Лос-Анджелес, где и заперся у себя в квартире. Я запаниковал, когда увидел письмо, подсунутое мне под дверь, но это оказалась записка от моих старых соседей Диккенсов. Приятная молодая пара с тремя детишками из Портленда. С год назад кому-то пришла в голову мысль продать всем образ небывалого развития нашей страны. Была придумана виртуальная семья: родители определенного возраста с такой-то и такой-то биографией, с настоящим и прошлыми местами работы, с детьми определенного пола, возраста, цвета глаз, чьи экзаменационные оценки точно известны. В общем, уникальное семейство. Вокруг нее выстроили целую компанию и, рискуя собственной репутацией, сообщали, насколько больше оно заработало на этой неделе по сравнению с прошлой. Расчет был на то, что никто не сможет ничего опровергнуть. Но вышла лажа. Оказалось, что такая семья действительно существует – Диккенсы. Какой-то чиновник в Статистическом бюро запаниковал и заказал их всех, и с тех пор они перешли на нелегальное положение. В письме Диккенсы написали, что заметили, как кто-то что-то вынюхивает, и решили свалить. Они оставили мне ключи и разрешили пить молоко из их холодильника.

Спрятав приемник в спальне, я провел остаток дня в ванне, где потихоньку набрался. Когда я из нее вылез, уже мог более-менее четко сложить два первых дня из переданного воспоминания. Женщина действительно была в Энсенаде, но одна, и в основном занималась тем, что поглощала «Маргариту» в баре «Хуссонз». Первая ночь прошла сравнительно спокойно, и к полуночи она вернулась туда, где остановилась, – в небольшой занюханный санаторий на берегу, который назывался «Вилла “Попугай”» и находился в полумиле вверх по побережью. Давным-давно я сам здесь останавливался, и уже тогда прошло лет тридцать с поры его расцвета. Напившись на следующую ночь, она чуть не уехала домой с американским моряком. В общем-то, я был рад, что она этого не сделала и вышвырнула его на улицу. Она кричала ему вслед ругательства, пока он торопливо шел по улице, а потом вернулась в бар и пила там до самого закрытия. Никто не знал, как она добралась до номера – сама она этого не помнила. Не лучший отдых в жизни, хотя, должен признаться, у меня случались и похуже.

И не десять лет назад клиентка туда ездила. У нее был с собой органайзер, и она как ненормальная постоянно проверяла почту – даты писем говорили о том, что все это случилось за два дня до того, как она связалась со мной в первый раз. Наконец она получила письмо, которого ждала. Очень короткое. Только адрес. Она вышла из бара, села в машину и уже ранним вечером была в Лос-Анджелесе.

А вот вторая часть воспоминания, та, что касалась убийства на перекрестке, грузилась очень долго. Никогда раньше со мной ничего подобного не происходило. Хотя событие было совсем недавним, воспоминание о нем оказалось сильно искажено и скрыто во тьме. Было похоже, что процесс разрушения начался еще до того, как она решила избавиться от него с моей помощью. При этом я никак не мог понять, почему ей надо было избавиться от воспоминаний об Энсенаде. Когда получаешь чужие воспоминания, это не всегда полная картина того, о чем человек думал в то время. Похоже, за получение информации и ее обработку отвечают разные области мозга, при этом некоторым удается научить часть своего сознания смотреть на происходящее как бы со стороны. Вот все, что я понял о времени, которое она провела в Бахе: там она испытывала иссушающее чувство отчаяния и желания напиться или умереть, смешанные с мрачным воодушевлением. Эмоции не из приятных, но у меня создалось впечатление, что для этой женщины такое было в порядке вещей. Поэтому если она забудет о парочке подобных дней, ничего не изменится. Может быть, эти два дня она готовила себя к тому, что произошло потом – снова и снова проживала какие-то моменты своей жизни и мысленно закаляла себя. Не знаю.

В конце концов я смог вывести приемлемую картину последней ночи, понять, что же там произошло, и узнать ее имя, когда убитый назвал его за мгновение до того, как она его убила. Я рассказал Деку все, что вспомнил, начиная с вида перекрестка и кончая подмигиванием Рэя и количеством выстрелов. Рассказал и об опустошении, с которым она смотрела на труп и перезаряжала пистолет, просто чтобы занять руки.

И о ступоре отчаяния, когда она, убегая, поняла, что ничего не изменилось.

Видимо, Лора Рейнольдс спала: дышала она легко. Пересказав ее воспоминание, я ощутил что-то новое, но не понимал, что именно. Может быть, вину. Я ведь открыл то, что было известно только нам двоим – ей и мне. Раньше я так никогда не поступал. Я всегда очень трепетно относился к конфиденциальности, важной части моей работы. Я всячески отгонял неопределенное чувство, пытаясь от него освободиться. Ведь она тоже намеренно засунула мне в голову информацию, за которую я могу получить пожизненный срок.

Когда я вернулся в комнату, Дек стоял у окна и смотрел на улицу. Небо уже начало светлеть по краям, и машины по производству смога потихонечку разогревались. Нас, по-видимому, ждал жаркий день, если только небесные химики не решат, что сегодня больше подойдет пурга. Работа синоптика в Лос-Анджелесе давно перестала служить объектом насмешек.

Когда Дек заговорил, мне показалось, что он ведет беседу к чему-то конкретному, убирая с дороги ненужные подробности.

– Как ты думаешь, кем были эти парни в костюмах?

– Ни малейшего представления. Но уверен, что не копами.

– Почему?

– Не знаю. Что-то в них было такое. И кроме того, они показались знакомыми.

– Мне многие копы кажутся знакомыми.

– Да, но не так. Понимаешь, это было больше похоже на полузабытое воспоминание.

– Твое?

– По-моему, да.

– А не могли они потом прийти сюда?

– Они же меня не видели, не забыл? – покачал я головой. – Меня ведь там на самом деле не было. И я ничего не сделал. Я просто ощущаю, что сделал.

– А ты знаешь, что будет, когда тебя поймают с этой штукой в голове? – спросил Дек. Он постоянно предупреждал меня, прямо с того момента, как я занялся воспоминаниями.

– Обвинение в убийстве первой степени[29]. Или в соучастии.

– Ничего-то ты не знаешь, – покачал головой Дек.

– О чем это ты?

Дек прошел через комнату и вытащил на свет божий пачку вчерашних газет. Мне бы надо давно отказаться от подписки – помог бы спасти парочку деревьев, – но чтение газет на экране совсем не то. Он нашел нужную и протянул мне.

Я бегло просмотрел первую страницу.

Ожидается землетрясение.

Застройщик Николас Шуман совершил феерическое самоубийство; причина – финансовые проблемы. Имя показалось мне знакомым – вполне возможно, что он был одним из девелоперов Гриффита. Должно быть, потребовалась феерическая глупость или феерическая алчность, чтобы потерять столько денег.

С погодой пока полная задница, и никто не знает, что с этим делать.

– И? – спросил я.

– На третьей странице, – ответил Дек.

Я открыл страницу и нашел статью об убийстве, которое произошло шесть дней назад. Говорилось о мертвом теле, обнаруженном на улице в Калвер-Сити со множественными пулевыми ранениями. Там же сообщалось, что у полиции несколько версий. В переводе на нормальный язык: есть у них только от мертвого осла уши, но они очень стараются. Здесь же приводились имя, возраст и профессия убитого.

Капитан Рэй Хаммонд, Управление полиции Лос-Анджелеса.

Я закрыл глаза.

– Она убила копа, – сказал Дек. – А теперь самый конец. Я бы не обратил на статью никакого внимания, если бы не это. Догадайся, кто отвечает за расследование.

Я прочел имя вслух. Словно на массивной двери один за другим лязгнули, закрываясь, несколько тяжелых замков.

Лейтенант Трэвис. Отдел по расследованию убийств. Управление полиции Лос-Анджелеса.

Я медленно перевел взгляд на Дека и испугался до чертиков. До этого момента ситуацию, в которой я оказался, можно было назвать катастрофической. Теперь же она перешла в категорию, где прилагательные уже не играли никакой роли. Лучше всего подошла бы картинка, где куча дерьма перегораживает речку, такая картинка, чтоб было ясно: никогда больше речке не течь.

– Ты влип по полной, – сказал Дек, уставившись на меня.

В шесть я отключился. Только что сидел на софе и разговаривал с Деком, а уже в следующую секунду забылся глубоким сном. Не спал сорок восемь часов, и нагрузка на мозг во много раз превышала привычную. Я был слишком измучен, чтобы видеть сны, и когда проснулся после девяти, помнил только серебристую машину из самой концовки воспоминания Лоры. Сам я стоял на обочине дороги – не знаю, где именно, но местность казалась знакомой. По обеим сторонам простиралось лесистое болото, а дорога тянулась до горизонта, поблескивая в ярких лучах солнца. Что-то мчалось по направлению к тому месту, где я стоял, но двигалось настолько быстро, что в первый момент я не мог ничего разглядеть. Потом понял, что это машина. Она так бликовала на солнце, что казалась вращающейся подобно веретену. Приближаясь, она стала тормозить, и когда остановилась рядом со мной, я проснулся.

Я не знал, что это может значить, кроме того, что какая-то часть моего мозга пытается навести в голове порядок и занимается этим с самой Энсенады. Я мог только пожелать ей успехов. Никогда не отличался острым умом, даже когда еще не хранил в себе всякие никому не нужные воспоминания других людей, а сейчас у меня были гораздо более неотложные поводы для беспокойства.

– Она шевелится, – сказал Дек.

Я стоял в дверях и с нетерпением ждал, когда мисс Рейнольдс придет в себя. Это заняло немало времени. Теперь, когда я полностью проснулся, меня опять захлестнула паника, однако я не счел нужным подгонять ее и тому подобное. Глупо, но я все еще надеялся, что ситуацию можно решить полюбовно.

Наконец она открыла глаза. Они были красными и от шока и похмелья. Не двигаясь, она уставилась на меня.

– Где я? – проскрипела она наконец. В руке у меня был стакан с водой, но она пока не обратила на него внимания.

– В Гриффите, – ответил я.

– Как я сюда попала?

– Благодаря мне.

Она села и заморгала. Когда она посмотрела вниз и увидела свои забинтованные руки, губы ее сжались, а лицо обвисло, на нем появилось выражение горя и недовольства. Я так и не смог решить, из-за того, что она это сделала, или из-за того, что не довела до конца.

Я протянул ей воду, и она стала пить.

– Зачем вы это сделали? – спросила Лора, выпив воды.

– Иначе вы бы умерли. Кстати, вам запрещено прыгать с тарзанки. Это приказ доктора. Хотите куриного супа?

– Я вегетарианка, – ответила она, разглядывая меня.

– Отлично, стало быть, ваше тело – храм. Полный торговцев в виде водки и дури[30].

– Послушайте, кто вы такой?

– Хап Томпсон, – ответил я.

Скорость, с которой она выпрыгнула из кровати, произвела на меня большое впечатление, хотя, оказавшись на ногах, она подозрительно качнулась.

– Входная дверь заперта, а окна не открываются, – добавил я. – Так что никуда вы не денетесь.

– Правда? Тогда смотрите, – она оттолкнула меня в сторону и выскользнула в гостиную. Дек поднял голову, и она, побледнев, бросила на него полный ярости взгляд.

– А вы кто, черт возьми?

– Дек, – спокойно ответил он. – Друг Хапа.

– Очень мило. Где мои вещи?

Я взял с софы пальто и стал шарить по карманам. Два бюстгальтера, пара трусиков и платье из какого-то тонкого зеленого материала. Все это я протянул ей, но Лора посмотрела на меня так, как будто я предложил ей орех, только что расколотый задницей.

– И?

– Это все, что мне удалось унести, – пожал я плечами.

– А сумка?

– В номере гостиницы.

– Да что ж вы за чудовище? Похищаете женщину и не берете с собой ее сумку?

– А она очень доброжелательно настроена, правда? – ухмыльнулся Дек.

Лора повернулась к нему:

– Послушай, ты, чертов придурок – не против, если буду так тебя называть? – похищение людей – преступление по нашему законодательству. Вам, ребята, повезло, что я все еще не позвонила в полицию.

– Сброс воспоминаний – тоже, – заметил я. – Не говоря уже об убийстве. Мы с вами оба знаем, что в полицию вы позвоните в последнюю очередь.

Ее глаза стали абсолютно пустыми – она здорово симулировала полную потерю памяти.

– Какое убийство? – поинтересовалась она.

В какой-то момент мне стало трудно поверить, что именно эту женщину я вытащил из кровавой ванны сегодня рано утром. Она скорее была похожа на сотрудника банка, который может одним взглядом стереть вас в порошок. Или Вудли превзошел самого себя, или она сама по себе была та еще штучка.

– Хорошая попытка, – сказал я, не отводя от нее взгляда, – но со мной фокус не пройдет. Не забывайте, что это моя профессия. У вас сейчас нет самих воспоминаний, но вы хорошо помните, от чего вы избавились. И помните, как и для чего меня разыскивали.

– Вы взялись за эту работу и вам заплатили.

– Вы мне солгали. И получил я только треть.

– Я заплачу вам остальное.

– Сомневаюсь в наличии у вас таких денег и, кроме того, они мне не нужны. Не волнуйтесь… Я верну вам то, что вы заплатили. Судя по последней ночи, попытка избавиться от воспоминаний так и не сработала.

Лора посмотрела на меня и пошагала к входной двери. Подергала за ручку. Дверь, как уже было сказано, оказалась заперта.

– Немедленно откройте, – приказала женщина.

– Кофе? – поинтересовался у меня Дек, стоя на кухне с чайником в руках.

Лора лягнула дверь и чуть не упала.

– Немедленно откройте!

– С удовольствием, – ответил я Деку. – Кажется, у меня где-то оставался ментоловый мокко.

Женщина бросилась ко мне. Я ожидал, что вот-вот получу по физиономии, но вместо этого она схватила свою одежду и метнулась в ванную, заперев дверь. Я понял, что «та еще штучка» – очень подходящая характеристика.

– С ней там ничего не случится? – поинтересовался Дек.

– Разве только откроет окно и спустится на веревке с десятого этажа.

– Нет, – терпеливо поправил он меня. – С ней ничего не случится?

Я понял, что он имеет в виду.

– Думаю, не случится, – мне пришло в голову, что попытка убить себя утром с хорошего бодуна да в присутствии двух раздражающих мужиков несколько отличается от самоубийства на восходе в полном одиночестве.

Дек разыскал кофе и засыпал его во френч-пресс[31]. Раньше у меня, как и у всех нормальных людей, была кофеварка. Им надо только сказать, где лежат кофейные зерна и как пользоваться водопроводным краном – и наслаждайся кофе в любое время дня и ночи. Но по какому-то недосмотру дизайнера, отверстие, из которого льется готовый кофе, находится слишком близко к пятой точке биомашины, и наблюдая за ней, напрягшейся от усилий над пустой чашкой, как-то уже остываешь к мысли хлебнуть бодрящего напитка. Когда с ними что-то случается, а это в любом случае происходит, вкус кофе становился довольно странным. Моя машина заболела чем-то, что можно было считать пищевым отравлением, поэтому я просто не мог больше держать ее в доме. Поздно ночью оставил ее на темной аллее за зданием, а утром она уже исчезла. Может быть, отправилась в Мексику, чтобы присоединиться к собратьям. Если так, то она примкнула не к той группе, которую я встретил по дороге в Энсенаду. Кофеварки славятся своей злопамятностью, поэтому легко могли столкнуть меня в пропасть, принимая во внимание их количество. А может, они просто не успели хорошенько рассмотреть мою физиономию.

– Она не заберет его добровольно, – произнес Дек, протягивая мне чашку.

– Да неужели? – теперь я уже жалел, что вел себя с Лорой Рейнольдс по-джентльменски, а не разбудил ее без церемоний. Мне сложно было поверить в то, что когда-то я ожидал иного развития событий. – Тогда нам придется попрощаться с нашим любимым планом А и перейти к плану Б.

– И это?

– То же самое, что план А, только нам предстоит держать ее взаперти, пока я достаю передатчик. Шум падающей воды и нетерпеливое топотание говорили, что Лора принимает душ. Я ждал, когда она выйдет из ванной и наедет на меня за то, что я забыл захватить ее шампунь и ватные шарики.

– Кстати, – заметил Дек, – звонил этот псих Квот.

А вот и мой следующий шаг – прямо на блюдечке.

– Черт – почему не сказал сразу?

– Не знал, что это так важно. – Дек пожал плечами. – Да и он отключился прежде, чем я снял трубку. Ты, по-видимому, оставил просьбу об ответном звонке, так что телефон просто сообщил, что хозяин дома и что ты можешь ему позвонить.

– Могу попросить тебя об услуге? – спросил я, поднимаясь.

– Ни за что. Даже не думай. – Я ждал, и Дек наконец расплылся в улыбке. – Хочешь сделать из меня сиделку?

– Мне надо с ним увидеться.

– А просто позвонить нельзя?

– Он так дела не делает.

– И когда ты вернешься?

– Очень быстро.

Дек устроился на софе и направил на меня палец.

– Да уж, лучше тебе поторопиться. Подозреваю, Лору Рейнольдс надо уметь сдерживать, когда она разойдется. А на это способен только ты с твоим вечным обаянием и всякими подходцами.

– Не больше получаса, – пообещал я.

В холле на первом этаже было тихо, лишь несколько человек открывали свои киоски. Днем большинство из них продают предметы искусства и продукты ремесел – непонятные поделки из древесины, предназначенной для других целей, которые покупаешь, привозишь домой, а потом долго переставляешь из комнаты в комнату, в итоге приходя к выводу, что им самое место в чулане, и желательно не в твоем. Я твердо верю, что когда наша цивилизация исчезнет, когда мы перестанем существовать, а планета снова провалится в глубокий сон и будет населена только какими-нибудь жучками, коим хватило мужества выдержать те испытания, что мы уготовали матушке-природе, на Землю прилетят инопланетяне и займутся археологией. И все, что они найдут, особенно в прибрежных районах, будут залежи сделанных из половиц рам для зеркал с выжженными на них доморощенными афоризмами и флотилии болтающихся на пружинах сувенирных рыбачьих лодок из выловленных в воде деревяшек. Инопланетяне печально кивнут, признавая, что такая цивилизация была обречена.

Я быстро разыскал Тида, того парня, который вчера припарковал мою машину, и дал ему всегдашнюю десятку. Мне хотелось бы верить, что мою машину он паркует добровольно и с удовольствием, но есть сильное подозрение, что без десятки я бы никогда не смог ее отыскать на парковке. Тид – маленький, подозрительно выглядящий человечек, который питается, кажется, одними «Эм-энд-эмс», но у меня с ним никогда не было никаких проблем. С деньгами всегда так – они помогают установить прямые и ничем не замутненные отношения. На этот раз я сунул ему в руку еще двадцатку и попросил об услуге, а затем быстро спустился на подземную парковку. Машина была припаркована в дальней части, в самом темном уголке. Идеально, я же не собирался никуда ехать. Забравшись внутрь, я включил охрану и запер двери.

Естественно, сейчас большинство выходит в Сеть прямо из квартиры. Но несмотря на то что мои счета тоже привязаны к домашнему адресу, я не стал убирать агрегат из машины, так как в последние два года машина оставалась для меня самым стабильным местом проживания. Купил я ее после двух первых месяцев работы в «Снохране», и она была полностью оснащена. Позже, когда денег стало больше, я усовершенствовал ее до такой степени, что уже сам не понимал, где какой провод проходит. Так что вынимать агрегат из машины и переустанавливать его в квартиру было одним из тех дел, на которые я бы ни за что не пошел, наряду, например, с выбрасыванием ручек. Или отбыванием пожизненного.

Консоль в машине передавала изображение прямо в мозг, поэтому очки виртуальной реальности не требовались.

Свет сменился, и вместо подземной парковки я оказался на своей стандартной главной странице. Передо мной раскинулся зеленый жилой район одноэтажной Америки. Я нажал на газ и выехал на дорогу. Сетевая версия машины похожа на тюнингованный «Кадиллак» 1959 года с его ретроплавниками и покрытием небесно-голубого цвета. Но движок самый современный. В Сети я не имею ничего против скорости, потому что здесь действует стандартный протокол избегания столкновений, более того, благодаря ему иногда просто ради развлечения я на полной скорости лечу на другие машины. Особенно развлекаюсь, когда по дороге попадается один из ретроградов, что отказываются принимать новые условия и все еще предпочитают бороздить Сеть на досках. Иногда можно их встретить – пожилые хиппи на бордах, оборудованных маленькими колесиками от скейтов, постоянно жалующиеся на транспорт и вспоминающие былые браузерные войны. В конце улицы я повернул направо и какое-то время ехал прямо, а потом, сделав левый поворот, оказался на территории, покрытой холмами личных доменов. Нынче приходится пробираться через дебри множества предместий – через семейные сайты, набитые оцифрованными фото каникул и выносящими мозг подробностями того, как плохо Тодд написал контрольную – прежде чем доберешься до более темных зон. Раньше можно было просто набрать адрес в поисковике и оказаться на домашней странице нужного тебе человека. Но теперь, когда Сеть перешла на трехмерное изображение, домашние страницы стали выглядеть как настоящие дома, а их владельцы стали проводить в них большую часть времени – все изменилось. Теперь хозяева сайтов хотят, чтобы вы как цивилизованный человек подошли к их виртуальному дому по дорожке и позвонили в дверь. Хотя во многих местах Сети все еще можно сразу перепрыгнуть в нужный район, туда, куда я сейчас направлялся, не перепрыгнешь. Кроме того, пробки в местах переходов иногда достигают таких размеров, что проще нажать на газ и объехать проблемные зоны. То, что когда-то начиналось как альтернативная реальность, превратилось еще в один уровень обычной, подчиняющийся примерно тем же правилам.

Таковы люди. Начисто лишены фантазии.

Как всегда, я напомнил себе, что неплохо бы навестить бабушку и дедушку. Но сейчас на это не было времени. В общем-то, его никогда нет. Они ушли в Сеть шесть лет назад, недели за две до того, как к ним явилась старуха с косой. Купили себе скромную виртуальную ферму на самом краю Австралазия нет, и их переместили прямо туда. К сожалению, их кинул риелтор, и качество там абсолютно дерьмовое. Все состоит из полигонов[32] и цветовых блоков, а голоса звучат словно из динамиков трэш-эмбиент группы[33]. Думаю, я вполне мог бы позвонить им из реального мира, но я содрогаюсь при одной мысли – ведь так я, получается, притворюсь, что они еще живы. Они хорошие люди – или были хорошими людьми, не знаю, как правильно выразиться, – и я рад, у меня есть к ним некоторый доступ, но, на мой взгляд, существуют барьеры, которые лучше не преодолевать. Мы слишком мало знаем о нашем сознании, хотя думаем, что знаем достаточно; наверное, они, дедушка с бабушкой, сильно изменились, и вряд ли их можно понять с той же ясностью, что и раньше. Так что не спешите бросать в меня камень – тут мало кто может быть без греха.

Скорость снизилась, а это значит, что движение стало более плотным – люди проверяли утреннюю почту или делали ранние покупки онлайн. Но дорога все равно выглядела пустой, потому что мне так больше нравится: я обычно включаю фильтр, который оставляет на ней только машины людей, которых я знаю лично.

Дек ненавидит Сеть и приближается к ней только по необходимости. Говорит, что не доверяет опосредованному опыту. Я как-то спросил, в каком журнале он это вычитал, и ему пришлось сознаться, что это слова одной из его прошлых подружек. А мне Сеть нравится, нравится путешествовать по ней, не покидая удобного кресла, и появляться в других местах, просто щелкнув переключателем. Обычно Сеть нужна мне, чтобы делать дела с людьми, которые отказываются делать их по-другому. Квот, например, никогда не будет переводить деньги по телефонной линии. Он, видите ли, не может на них положиться, и когда что-то нужно срочно, возникает нехилая проблема.

Пока я ехал, мой мозг работал с удвоенной нагрузкой – я пытался предугадать развитие событий после того, как узнал, какой пост занимал убитый. Результат размышлений был очень простым: теперь уж точно надо избавиться от воспоминания, и чем скорее, тем лучше. Если что-то и может вывести копов из себя, так это убийство одного из них. Не знаю, будет ли для них играть какую-то роль, что сам я не стрелял, но, думаю, если я попадусь им в руки, они не станут тратить время на все эти философские заморочки.

И в то же время, думал я, есть плюс: преступление не так легко раскрыть, поэтому пока мне ничто не угрожает. Копы могли достать меня только через Лору, а что-то подсказывало мне, что ее связь с Рэем Хаммондом не лежит на поверхности. То, что я увидел в его глазах в воспоминании Лоры, свидетельствовало: он умел хранить секреты, и Лора была одним из них. Больше всего меня беспокоили ребята в сером в самом конце. Как я уже сказал Деку, на мой взгляд, они не походили на копов, а теперь, узнав, кто такой Рэй, я был в этом уверен. Об этом говорила и их реакция на месте преступления, и нечто в их облике. У этих ребят на меня вообще ничего не было, так что не стоило дергаться, но и забывать о них тоже не стоило.

Возможно, полиция начнет раскручивать Страттена на предмет его последних клиентов. Страттен ничего не знает о моей работе на стороне, но мне надо создать себе алиби и показать, что веду себя абсолютно как обычно, иначе у него могут появиться кое-какие мыслишки. Другими словами, надо позвонить и мило с ним побеседовать.

Обдумывая ситуацию со всех сторон, я неизбежно возвращался к этому выводу. Если нам удастся лечь на дно, а Квот сделает то, что мне надо, то шансы выкрутиться достаточно высоки. В этом случае оставался только один вопрос – не очень важный, но все-таки интересный.

Какое отношение мог иметь высокопоставленный коп к недвижимости на задворках Лос-Анджелеса?

Постепенно небо стало темнеть, и моя скорость увеличилась, когда я приблизился к территории для взрослых. На перекрестке на меня взглянула сетевая нянька и позволила проехать, верно догадавшись, что я если и не повзрослел, то из детского возраста точно вышел. Зона для взрослых была не очень гостеприимной – непрекращающаяся ночь, заправки и круглосуточные мини-маркеты, автобусные остановки без пассажиров и редкие фигуры на улицах. Но я не мог избежать этой дороги, если хотел попасть туда, где жили настоящие вершители судеб Сети. Баннеры конкурирующих заведений двигались вместе с машиной, вослед неслась реклама преимуществ разных порносайтов. В какой-то момент в салоне оказалась совершенно голая и накачанная силиконом фигура, которая ворковала обо всех прелестях, которые я могу увидеть всего за 19,75 доллара в час, но я продолжал давить на газ и выскочил на другой стороне зоны еще до того, как у меня начались проблемы. Фигура надула губы и исчезла, оставив после себя лишь звук поцелуя, как только я пересек границу с территорией хакеров.

Она тоже покрыта индивидуальными доменами, но дома здесь более вычурные, и перед ними спят собаки-отгонялы. Когда в сумерках проезжаешь мимо, они приоткрывают один глаз и издают рычание, чтобы все знали, что они на посту. Обычно собаки-отгонялы – это компьютерные охранные программы, которые могут справиться со всем, что угодно, за исключением, пожалуй, супервирусов. Было время, когда вместо них сидели львы, лежали драконы или крутились вихри лезвий, но потом хакеры обратили свою фантазию в другое русло, и псы потихоньку вернулись.

Кажется, что в зоне хакеров время замедляется – это связано с требованиями к их оборудованию. Дороги здесь редко ведут туда, куда должны, и если не знать, куда ехать, и не иметь на это разрешения, то вполне можно неожиданно оказаться на другой стороне Сети.

Наконец я попал на улицу, где жил Квот, и подъехал к его дому. Его отгоняла поднялась и с ненавистью смотрела на меня, пока я шел к двери. Она уже старая и потихоньку сдает, но сентиментальный Квот не обновляет версию. Я протянул руку и дал понюхать, как всегда, опасаясь, что она куснет по самый локоть, но собака учуяла мой файл желанного гостя и позволила пройти. Когда я проезжал мимо нее, она попыталась отправить мне куки[34], но и в этот раз я его заблокировал. Самый невинный из куки-файлов Квота вполне может полностью парализовать систему, а однажды он умудрился превратить мое виртуальное воплощение в серийного убийцу. Я успел убить в киберпространстве четырнадцать виртуальных людей, прежде чем на меня вышла киберполиция, но, по счастью, Квот прописал функцию экстренного отката, так что урон не достиг значительных масштабов.

Припарковавшись перед домом, я подошел к входной двери. Пока звонок разыгрывал симфонию в глубине дома, я нервно переминался с ноги на ногу и заглядывал в окно гостиной. Она была очень аккуратной, как всегда. Квот весьма гордится домом, и ходят слухи, даже когда он устраивает вечеринку в реальном мире, он кодирует всех гостей таким образом, чтобы они оказались в его виртуальном жилище. Потом, когда те расходятся, он легко может восстановить его по резервной копии, где нет ни винных пятен, ни луж блевотины. Сам я Квота во плоти никогда не встречал, но готов в это поверить.

– Здоро́во, – сказал он, открывая дверь. – Получил сообщение?

– Отличный костюм, Квотик, – ответил я. Квот всегда одевается как агент ФБР пятидесятых годов, и в этом есть, на мой взгляд, некоторая ирония. Его виртуальное лицо скрыто маской суровой респектабельности – хотя я подозреваю, что в реальном мире он ничем не отличается от обычного хакера и никогда не тратит много денег на одежду.

– Времени у меня нет, – сразу предупредил я, и он кивнул.

– Звонок в три часа утра мало похож на желание просто пообщаться. Что тебе надо?

– Прибор.

– Какой именно?

– Мнемопередатчик, – ответил я, глядя ему в глаза.

– Ты это серьезно? – переспросил он, подняв брови.

– Да. И побыстрее.

– Быстро не получится, – покачал он головой, не отводя от меня взгляда. – Достать его в принципе очень трудно. Ты в курсе. И очень дорого. Я знаю только двух человек, у которых он может быть. И оба они мотают срок, отрезанные от Сети.

– И тем не менее есть кое-кто, у кого он есть.

– Имя?

Я покачал головой. Жаль, что я не задал этот вопрос Лоре Рейнольдс – хотя вряд ли бы она на него ответила.

– Поверь мне, это точно. Прибор нужен за любые деньги. И быстро.

– Кто-то сделал что-то, чего делать было не надо?

– Вроде того.

– А тебя не пугает, что если об этом узнает Страттен, он тебя угробит? В смысле натурально угробит.

– Квот, у меня нет выбора. Считай, что те последние деньги, которые твоя программа спрятала для меня, – первая часть твоего гонорара. Воспоминание уже у меня в башке. Тебе надо срочно найти этого парня.

Выражение лица никогда не имело большого значения в Сети, но суровое лицо Квота стало еще суровей.

– И что же у тебя там?

– Убийство. Копа. С ним связано что-то подозрительное. Мне надо от него избавиться.

Квот отвернулся и осмотрел девственную чистоту своей прихожей. В действительности же он мог в это время заниматься чем угодно – возможно, уже входил в контакт со своими осведомителями.

– Мне надо идти, – сказал я. – Сколько это может занять?

– Сутки.

– Черт. Так долго? – Я опустил голову.

– Если повезет. Где тебя искать?

– Не знаю, – ответил я и вышел.

Дом Квота рассыпался фонтаном пикселей, и я вновь оказался на парковке. Собирался вылезти из машины и бежать вверх по лестнице с юным задором, который так для меня характерен, но потом решил выкурить сигарету в спокойной обстановке без Лоры Рейнольдс. Включил телепьютер и настроил его на сегодняшние новости. В мире что-то происходит или произошло, но это никак не связано непосредственно со мной. День обещает быть солнечным, если только ничего не изменится. Об убийстве Хаммонда ничего не слышно. На какое-то время все стабилизировалось.

Я докурил сигарету и вылез из машины, стараясь, чтобы табачный дым не проник на стоянку.

Как только закрыл за собой входную дверь, понял: что-то случилось. Вместо того чтобы постучать, я воспользовался ключом, оправдывая это тем, что Лора продолжает вострить лыжи. Но можно было не осторожничать. Гостиная пустовала. В ванной тоже никого не было. Я быстро заглянул в обе спальни и еще раз бесцельно оглядел гостиную. Ни Дека, ни Лоры не видно.

Я не стал еще раз обыскивать комнаты. Квартира была пуста. Ясно как божий день. Все предметы выглядели самодовольными и надутыми, что происходит всякий раз, когда жилье остается в их распоряжении. Какое-то время я не двигался и только мигал, не зная, как на все это реагировать и чувствуя, что начинаю паниковать. Я не стал запрещать Деку и Лоре идти по магазинам или что-нибудь в этом роде, но ведь Дек далеко не дурак. Я уверен, он понимал, что этого делать не надо. На кухне появилась третья использованная чашка, что означало, что, приняв ванну, Лора с неудовольствием приняла и чашку кофе. Дисплей автоответчика показывал, что мне никто не звонил, и это подтвердил обозленный автоответчик лично.

Не было видно ни записки, ни следов борьбы в комнатах. В квартире просто никого не было. Она напоминала «Марию Целесту»[35], с той лишь разницей, что не была кораблем и имела ковровое покрытие.

Раздался телефонный звонок, и я схватил трубку.

– Дек?

– Нет – это Тидстер.

– Тид – ты не видел Дека? С женщиной?

– Нет, – рассмеялся он. – Это я бы запомнил, как думаешь?

– Ты не видел, как он выходил из здания?

– Нет.

– Тогда какого черта ты звонишь?

– Тебя все еще интересуют придурки официального вида, которые могут появиться перед зданием?

– Ты что хочешь этим сказать? – внутри у меня все похолодело.

– Два человека, серебристая машина, две секунды назад.

– Задница всемогущая. – Я бросил трубку, не дослушав Тида, схватил пальто и выбежал из квартиры. На секунду я задержался в коридоре, потом направился к лифтам, которые находились в северной части здания; я полагал, что вошедшие воспользуются центральными.

На бегу я задал себе четыре вопроса: как они, черт возьми, вышли на квартиру? Почему они меня преследовали – и откуда вообще узнали о моем существовании? Кто они, черт побери, такие?

Ответов не было. В конце коридора я затормозил и остановился как раз перед поворотом. Меня здорово трясло, и не только из-за ситуации в целом. Я почувствовал, что попал в западню. Обернулся и посмотрел на свою квартиру. Пока еще около нее никого не было, но как только они войдут в коридор, сразу же увидят меня, а я слишком далеко от лифтов, чтобы услышать шум открывающихся дверей. Самая решительная часть моего мозга кричала, что надо бежать – желательно в сторону другого блока лифтов – и спуститься на другой этаж. Но другие говорили мне быть осторожнее. И я решил последовать именно этому совету.

Засунув руку в карман, я вытащил будильник и резко встряхнул его, чтобы разбудить.

– Боже, сколько сейчас времени? – возмущенно спросил он. – Я совсем сбит с толку.

– Есть работенка, – сказал я.

– Классно! Какая? – Будильник расцвел.

– Нужно чтобы ты завернул за угол и дошел до того места, откуда будут видны двери лифтов.

– Зачем?

– Ты сначала сделай. И если из дверей покажется кто-то угрожающего вида, беги назад и ори во всю глотку.

С этими словами я поставил будильник на пол. Он подозрительно посмотрел на меня, и я махнул ему рукой. Когда он, держась как можно ближе к стене, заковылял к повороту, я почувствовал себя негодяем.

С минуту все было тихо, а потом я услышал, как открылись двери лифта. Будильник молчал.

Я уже почти повернул за угол, когда кое-что услышал.

Звук выстрела.

На секунду я оцепенел от шока, и в это время будильник появился из-за угла и бросился ко мне.

– Вот дерьмо, – пропищал он, задыхаясь, а потом исчез. Я бросился за ним со всей быстротой, на какую был способен, но недостаточно быстро, чтобы не заметить мельком тех, кто вышел из лифта.

Двое. Одеты в серое.

Я летел по коридору, понимая, что в ловушке. Когда я обогнал будильник, он вцепился в джинсы, подтянулся и поспешно полез вверх по левой ноге. Добравшись до верха, он нырнул в карман куртки и укрылся в его самом темном углу. Я понял, что помощи от него ждать не стоит.

«Дзынь!» – кто-то собирался выйти из центрального лифта. Оглянувшись, я увидел, что двое преследуют меня по коридору. Бежали они быстро и компактно, передвигая ноги в унисон. В ту же секунду я заметил то, на что раньше не обращал внимания: на обоих были старомодные солнцезащитные очки, похожие на глаза жуков, скошенные к носу.

Тот, что бежал справа, уставился на меня, и раздался выстрел – пуля пролетела всего в шести дюймах от правой ноги. Я восстановил нарушенный было ритм бега. Завернув за угол, увидел, как из лифта парами выходят четыре старика. Все они выглядели взволнованными. Я бросился прямо в середину и сбил с ног троих из них, прежде чем достиг лифта. Нажав кнопку первого этажа, прижался к стене, предоставив старикам самим подниматься на ноги и ругаться. К счастью, двери стали на удивление быстро закрываться, и теперь я смотрел на них изнутри. Я слегка задыхался, но так и не решился выглянуть в щель между смыкающимися сегментами.

Лифт начал спуск.

– В меня стреляли, – раздался приглушенный голос из кармана, очень расстроенный.

– Сукины дети, – произнес я, доставая пистолет. – Они за это поплатятся.

– А ты не врешь?

– Ни капельки, – ответил я, вставляя обойму. – Ты мой будильник. Только я могу в тебя стрелять.

Я решил не выходить на нижних этажах, а спуститься прямо на парковку. Выпрыгнув из лифта, я взмахнул пистолетом, но там никого не было. Повернувшись, двумя выстрелами разнес кнопочные панели снаружи и внутри и услышал, как заверещал резкий и неумолимый сигнал опасности.

Когда я бежал по парковке, волосы на затылке стояли дыбом. Я все ожидал, когда получу в спину маленький твердый кусок металла. Но этого не произошло, и я вылетел с площади перед «Фолклендом» на скорости около ста миль в час, первый раз в жизни подумав, что тормоза придумал трус. Когда выезжал на улицу, меня слегка занесло, что несколько взволновало коллег по дорожному движению, но я лишь сильнее вдавил педаль в пол и полетел к выезду.

И только проехав с полмили, вспомнил: мнемоприемник остался в шкафу.

Я позвонил Деку домой из машины, хотя и понимал, что это бесполезно. Он живет за городом, на пляже в Санта-Монике, и добраться туда, пока я был в Сети, у него не было никакой возможности, даже если предположить наличие веских причин. Некоторое время телефон звонил, а потом подключился автоответчик. Я что-то прокричал и дал отбой.

Проехав под стеной и оказавшись в городе, я снизил скорость до отдаленно напоминавшей разрешенную, и поехал назад по тому самому пути, которым ехал этой ночью. Я не знал, что делать. Мне пришло в голову, что Лора каким-то образом уговорила Дека отвезти ее в гостиницу, чтобы забрать увлажняющие кремы и скрабы. Согласен, мало вероятно, но в противном случае они все еще должны были быть в Гриффите, а я искренне верил, что следующую пару часов мне лучше провести как можно дальше от этого места. Я не знал, ни кем были эти ребята в сером, ни что им надо, мне было ясно только, что в поиске людей они оказались настоящими профессионалами – даже тех людей, которых никогда в жизни не видели. И я хотел держаться от них как можно дальше. Я подумал, что мой телефон Деку известен, и он перезвонит, как только сможет. Если только его никто не остановит.

Меня не удивило, что за стойкой в гостинице «Нирвана» сидел все тот же работник. Он тоже не удивился, увидев меня.

– Чип, дружище, – сказал я, прочитав его имя на именном значке, – как, черт возьми, твои дела?

– Простите? – произнес он после паузы.

– Рад это слышать. А теперь вопрос: сегодня утром мисс Рейнольдс не приходила сюда с мужчиной?

– Нет, сэр, – ответил Чип. – Но мужчина приходил еще с одним мужчиной, и они ее разыскивали.

– А как они выглядели?

– Среднего роста. С серьезными лицами и в одинаковых костюмах. Приехали минут через десять после того, как уехали вы.

– И что ты им сказал? – взглянул я на него.

– Что мисс Рейнольдс только что похитили. Я также подробно описал вас и дал им ваш регистрационный номер, зафиксированный камерой наружного наблюдения.

– Понятно. А почему?

– Они тоже обещали убить меня, – сказал он, пожав плечами. – И у них это прозвучало еще более убедительно, чем у вас.

Что ж, это, по крайней мере, объясняло, как серые костюмы вычислили меня.

– Достаточно правдоподобно. А копы здесь были?

– Нет, – радостно заявил Чип. – Наверное, это мне еще предстоит.

– Необязательно. Но если появятся, сделаешь мне одолжение?

– Может быть. Какое?

– Забудь о том, что я здесь был.

– Зачем мне это?

Я достал бумажник. У меня осталась единственная крупная купюра – пятьдесят баксов.

– Вот, например, – сказал я, кладя ее на стойку, – а еще потому, что это мне поможет, а именно сейчас я нуждаюсь в помощи.

– Посмотрю, что можно сделать, – купюра исчезла со стойки.

– Спасибо, – сказал я и повернулся на выход. Адреналин, подгонявший меня в Гриффите, испарился, и больше не было настроения играть в крутого парня. Или он мне поможет, или нет. И я никак не могу на это повлиять.

Я уже почти дошел до двери, когда он меня окликнул. Повернувшись, я увидел, что он что-то держит в руках.

– Ее чемодан, – сказал он. – Вы забыли его в номере.

Я взял чемодан и заглянул внутрь. Остатки одежды, сумочка и даже полбутылки водки.

– А почему ты не отдал его тем ребятам?

– Они не спрашивали. И потом, я думаю, что вы не единственный, кому нужна помощь.

Я взглянул на него. Он был молод, умен и относился к категории сотрудников, что мнят себя управляющими через пяток лет. Но не только.

– О ком ты говоришь?

– О той женщине. Мисс Рейнольдс. Она хорошая, но, кажется, попала в переплет. Потому что хорошенькая женщина, которая напивается до того, как выходит из номера, не может быть счастливой. Это только догадка, но мне кажется, что вы ей ближе, чем те двое. Насчет них я точно знаю, что они никому не желают счастья.

– Спасибо, – сказал я, застегивая молнию на чемодане. – Еще увидимся.

– Со всем моим уважением, – ответил Чип, – надеюсь, что этого не произойдет.

Машину я оставил на стоянке перед забегаловкой. Еще раз набрал номер Дека, но результат был все тот же. Я мог или поехать и ждать у его дома, или вернуться в Гриффит. Когда-то меня научили, что если не знаешь, куда идти, то никогда не надо туда торопиться, поэтому я пошарил в сумочке Лоры, закрыл машину и вошел в забегаловку.

При дневном освещении забегаловка выглядела менее устрашающе, хотя все равно не дотягивала до места, куда хочется привести своего нервного друга. Например, меня. Внутри никого не было, за исключением хорошо одетого мужчины, который сидел с чашкой кофе в дальнем углу. Повар кивнул мне, когда я вошел, и я почувствовал, что мне рады, и стало приятно. Если все пойдет так, как идет сейчас, я проведу в заведениях, подобных этому, всю оставшуюся жизнь.

В меню было написано, что свиньи, которые пошли на сосиски, выросли на органике, и фермеры хорошо относились к ним. Мне показалось, что посетителям забегаловки глубоко наплевать – у них еще волосы не обсохли после выхода из первичного бульона[36]. Чтобы вы уж совсем плохо не думали про Лос-Анджелес, скажу, что они, возможно, практиковали уличные ограбления без применения силы. Ну а как по мне, тарелка с сосиской, что бы за свинья за ней ни стояла, никогда не лишняя. По выражению лица официантки было понятно, что работает она здесь только для того, чтобы убить время до тех пор, как мир погибнет от какой-нибудь удручающей фигни, что она уже давно предсказала. Мой заказ, похоже, сделал ее еще печальнее.

В ожидании я изучил то, что взял из сумочки Лоры. Ее органайзер.

Мне повезло – он открывался не отпечатком пальца, иначе у меня не было бы никаких шансов. Нужно было лишь ввести традиционного формата пароль, и взлом не потребовал большого труда, тем более что я имел о пароле некоторое представление из ее воспоминания об Энсенаде. Я подключил ее органайзер к своему, в котором было полно программ сомнительного происхождения, скачанных из Сети. К тому моменту как я выпил половину первой чашки кофе, защита рухнула и меня допустили до информации.

Тот факт, что она защитила органайзер паролем, многое говорил о Лоре Рейнольдс. Любой органайзер предоставляет право выбора, и мир делится на тех, кто пароль вводит, и тех, кто нет. Если вы используете пароль, то даже для того, чтобы посмотреть чей-то телефон, вам каждый раз приходится писать или печатать выбранный вами набор символов. Это не очень удобно, да и не обеспечивает настоящей защиты от профессионалов. Секреты вообще сложно хранить, и тот, кто строит свою жизнь вокруг них, вечно находится на грани разоблачения. Кроме того, когда решаешь что-то засекретить, оно становится очень важным, и доходит до того, что такой секрет незаметно начинает руководить твоей жизнью. И если слишком долго скрывать нечто от других, то рано или поздно начинаешь скрывать это и от себя, и тогда в один прекрасный момент можно проснуться с вопросом: а кто я такой?

Пароль Лоры Рейнольдс был 16/4/2003. В то время ей было лет четырнадцать-пятнадцать, если я не ошибся, а сейчас около тридцати. Я проверил число в ее календаре, но оно оказалось пустым. Естественно, в те годы у нее не могло быть такой модели – это был последний «ЭплГруви™», – но она вполне могла перенести в него более ранние данные. Люди часто так делают, заполучив новый органайзер. Таким образом они выстраивают линию своей жизни. Я поискал и число с заметкой «Мой день рождения»; все забивают такую информацию, делая этот день важным для самих себя, как будто органайзер – внутренний мир, где они могут позволить себе не скрывать своих слабостей. День рождения Лоры был 11/4; отпадает. Ладно. Но дата, очевидно, для нее что-то значит.

Я знал, что записей за период, когда она находилась в Энселаде, не будет, и обнаружил незаполненным день, когда она сбросила мне воспоминание об убийстве. Какое-то время я изучал ее телефонную книгу, но тоже не нашел там ничего интересного. Тогда я решил проверить, какие имена в ее записях встречаются чаще всего. Судя по календарю, Лора достаточно регулярно встречалась с девушкой по имени Саби, не более того. Все остальное было деловыми встречами и ланчами с клиентами. Названия компаний мне ничего не говорили, и я так и не смог понять, чем Лора зарабатывает себе на жизнь.

Принесли заказ и пока я ел, органайзер искал мое имя и имя Рэя Хаммонда во всех своих базах данных. Если вас это интересует, то сосиски оказались отличными, а вот с яйцами было что-то не то, и я решил, что жизнь у кур гораздо тяжелее, чем у свиней. Мужчина, сидевший в конце зала, казалось, заснул, положив голову на столешницу. Один его вид заставил меня задуматься о пиве.

Проверка результатов поиска не заняла много времени. Их просто не было. Или в органайзере Лоры никогда не фигурировали ни я, ни мертвый коп, или, что я счел более вероятным, она все стерла. Я даже не смог найти письмо от ее хакера с адресом «Снохрана» или каких-то еще сообщений, посланных с доменов, имеющих признаки хакерских. В календаре не было ничего о тех днях, когда она пользовалась услугами «Снохрана». Где-то в промежутке между сбросом воспоминания и вчерашним вечером Лора хорошо потрудилась и подчистила свою жизнь, наверное свято веря: с глаз долой – из сердца вон.

Тут гораздо позже, чем в ней возникла нужда, пришла мысль проверить ее личные данные. Адрес указан не был – умно, хотя и вновь потянуло сверхсекретностью, – а вот телефон и электронный адрес были указаны вместе с обещанием скромного вознаграждения тому, кто вернет потерянный гаджет. Я решил заявить о находке и набрал номер. Раздалось несколько длинных гудков, и трубку сняли.

– Лора? – удивленно спросил я.

И не услышал никакого ответа. Подумав, что это может быть ее автоответчик, я стал ждать сигнала, чтобы оставить еще одно бесполезное послание, дав себе твердое обещание переговорить сегодня хоть с кем-нибудь во плоти. Мне уже начинало казаться, что я нахожусь в параллельной вселенной, где обитают только машины.

Линия молчала.

– Лора, ты там? – спросил я уже менее уверенно.

– Дек? – сделал я еще одну попытку. – Слышишь меня?

– Здесь никого нет, – ответил глубокий мужской голос.

– А я с кем я говорю? – поинтересовался я, думая – друг? копы?

– Вы знаете, кто это, – ответил голос.

Чем больше я его слушал, тем меньше он мне нравился. Он звучал слишком четко, как будто не из телефонной трубки. Что-то подсказывало мне, что это был не полицейский, но и не какая-то совершенно незначительная фигура.

– Нет, я не знаю, – ответил я. – Скажешь или как?

Повисла долгая пауза.

– Вспомните, – ответил голос.

– Послушай, Лора там? – раздраженно повторил я свой вопрос. Мой собственный голос уже не казался мне глубоким.

– Вокруг школы мы ходили, – ответил голос, и линия разъединилась.

Какое-то время я сидел неподвижно, с телефоном возле уха. И ощущал, что из темноты вот-вот должно появиться нечто – как появляется слово, готовясь сорваться с губ. Воспоминания. Масса всего, принадлежавшего и мне, и другим людям, преграждала им путь, но они все-таки поднимались из глубины.

– У вас все в порядке? – услышал я, и ощущение рассыпалось. Я моргнул и увидел, что со мной говорит мужчина, спавший за столом. Он оторвал голову от столешницы и смотрел на меня. Чуть старше меня, со светлыми волосами средней длины. Волевые черты лица, странным образом успокаивающие, а глаза гораздо более ясные, чем можно ждать от глаз человека, страдающего от жуткого похмелья.

– А то будто призрак увидели, – сказал он.

Я оставил деньги на столе и бросился бежать.

Быстро и бесцельно я кружил по городу, не зная, куда направиться. Сейчас было важно не прекращать движение. Постепенно я съехал с бульвара, какое-то время плутал по предместью, потом остановился на обочине, выключил двигатель и остался сидеть без движения. Как только машина остановилась, руки задрожали.

Голос говорившего со мной по телефону я не узнал, но он показался мне знакомым. В общих чертах, как двое мужчин, преследующие Лору. Я проверил код – оказалось, что телефон отозвался по ту сторону Бербанка. Говорят, что до любого места в Лос-Анджелесе можно добраться из любого другого не больше чем за полчаса, – но это из той же оперы, что и луна, сделанная из сыра, и Эмпайр-стейт-билдинг как фаллический символ. Я не верил, что двое в серых костюмах могли за это время добраться от моей квартиры до жилья Лоры, хотя и не понимал, что дает мне это умозаключение.

Утром передо мной стояла одна, хотя и довольно сложная задача – достать мнемопередатчик. И я не только не приблизился к ее решению, но она разрасталась с каждой минутой и распространялась уже на области, в которых я ничего не понимал. Как будто что-то удерживало меня и не давало двигаться вперед. Все это как-то связано, но я не мог уразуметь как. Без Лоры Рейнольдс происходившее вокруг теряло смысл.

Пока я сидел в машине и, тупо глядя через ветровое стекло, думал, что делать дальше, дверь дома, стоящего напротив, открылась. Дом был неплохой – двухэтажный, не слишком вычурный и с красивым крыльцом. Моложавая женщина в лиловом платье подозрительно посмотрела на меня: осторожность превыше всего, и любая проблема загнется в зародыше, говорило ее лицо. Крошечный котенок вышел из-за ее ноги, и женщина позвала его. Котенок какое-то мгновение непонимающе оглядывал крыльцо, пораженный объемом пространства, которое неожиданно открылось перед ним, а затем бросился внутрь. Надеюсь, там у него есть собрат, кому он сможет поведать об этом приключении. Женщина в лиловом в последний раз взглянула на мою машину, вошла внутрь вслед за котенком и захлопнула дверь.

На секунду я больше всего на свете захотел пожить с ней. Чтобы она знала, как меня зовут, чтобы этот котенок был наш, чтобы у меня были столярные инструменты, и я знал, где они лежат. Со стороны жизнь других людей всегда кажется мне более устроенной, чем моя собственная, более наполненной и более значительной. Хотя, надеюсь, только со стороны.

Иногда мне кажется, что общество подобно особой школе, и я сижу на задней парте в классе, которому положены только постоянные переезды, гостиницы и еда на вынос. В школе есть кабинет, где нужно написать контрольную работу на право перехода в следующий класс, класс с интересными ребятами, но я никак не могу выяснить, где именно.

Охваченный желанием что-то предпринять, я плюнул и набрал номер «Снохрана». В багажнике у меня все еще лежал сноприемник, и я хотел разобраться хотя бы с этим. Сабрина заставила меня немного подождать, а потом трубку взял сам Страттен.

– Вас сложно отыскать, мистер Томпсон, – произнес он.

Голос его звучал нетерпеливо, но не неприветливо.

– Я человек таинственный, – небрежно подхватил я. – В любом случае я вернулся и…

– Вернулся? – быстро переспросил Страттен, и я понял, что допустил ошибку. Я ведь, будучи в Мексике, направлял свои звонки через сеть Квота, поэтому они выглядели как местные.

– Вчера пришлось отъехать недалеко, – продолжил я, постаравшись не запнуться. – Поэтому и не мог ответить на звонки.

– Деловая поездка?

Не на того напал.

– Конечно, личная, – я не стал углубляться в эту тему. Ведь чем больше деталей, тем больше объяснение становится похожим на вранье.

– В следующий раз устанавливай переадресацию. У меня для тебя полно работы.

– Воспоминания не пойдут, – ответил я. – С головой все еще не в порядке.

– Мигрень?

– Ага, – говоря это, я почти не кривил душой. Как раз в этот момент какой-то осколок воспоминания Лоры повернулся у меня в башке, и на меня обрушилось похмелье с кислым привкусом «Маргариты».

– А со снами как? – Страттен был слишком опытен, чтобы дать мне почувствовать свои сомнения, но я понимал, что они у него появились.

– Вы же знаете, что со снами все по-другому, а кроме того, мне нужны деньги. – Это было неправдой. На разных счетах в Сети у меня лежало около четверти миллиона, и это не считая денег, что я собирался вернуть Лоре Рейнольдс. Но мне показалось, что Страттен почувствует себя счастливее, если будет считать, что я от него завишу. И я оказался прав.

– О’кей, – сказал он, очевидно удовлетворенный. – Отдохни еще денек, но только пусть это действительно будет день отдыха. Потом тебя ждет тяжелая работа.

«А ты так ничего и не знаешь», – подумал я.

Я вернулся в Гриффит и проехал мимо «Фолкленда». Вокруг не было ничего подозрительного, но это меня не удовлетворило, поэтому я припарковался в дальнем конце площади и засел в баре, заказав пиво в кредит. Телефон Дека все не отвечал, автоответчик был пуст, а из звонка на мобильный Тида я понял, что вокруг не было никаких признаков двух мужчин в серых костюмах. Лоре я больше не звонил.

Я пил уже третью кружку, пытаясь придумать план, как проверить мою квартиру и не попасть под пули, когда мой телефон наконец зазвонил.

– Куда ты делся, черт тебя побери?! – закричал я, испугав своим криком ранних посетителей бара.

– В Сеть, куда ж еще? – ответил мне спокойный голос. – А ты вроде как нервничаешь, Хап?

– Квот, – сказал я уже спокойнее, – прости, но я ждал другого звонка.

– Радуйся, что позвонил я. У меня для тебя хорошие новости.

Давно пора.

– Какие?

– Тебе повезло. Я нашел парня, который обеспечил с неделю назад передатчик для женщины, которая хотела сделать большой сброс. Ни о чем не говорит?

– Конечно, – это, должно быть, хакер Лоры. – Когда я могу его получить?

– Парень недалеко. Сегодня вечером устроит?

Лучше, чем можно было надеяться. У меня полегчало на сердце.

– Его условия?

– Тридцать штук и однократное использование. Он доставляет, ждет, потом увозит.

– Так не пойдет. У меня здесь проблемы с логистикой. – Например, нет приемника, ха-ха. – Мне он нужен по крайней мере на всю ночь.

– Секунду, – в трубке повисла тишина, а потом Квот заговорил снова: – О’кей, но стоить это будет полтинник, и прибор надо будет вернуть завтра в шесть утра. Парень оказывает мне услугу. Все нужно сделать живо и без проблем.

– Договорились. – Цена оказалась ниже, чем я ожидал, а в создавшейся ситуации это было почти что даром. – Что насчет доставки? Время и место?

– А почему не к тебе в квартиру?

– Не хочу светиться, – секунду я размышлял. – Ты знаешь «Проуз Кафе»?

– Слыхал, – фыркнул Квот.

– Скажи своему парню, в восемь вечера там. Переведешь деньги?

– Уже перевожу. Думаю, что тебе лучше прийти одному, Хап. Кажется, парень из пугливых.

«Значит, Квот изредка выбирается в реальный мир», – подумал я.

– Как я его узнаю?

– Узнаешь, – ответил Квот и отключился.

Я отхлебнул большой глоток пива и отсалютовал кружкой окружавшим меня посетителям бара. Самая сложная часть головоломки вроде завершена. Надо признать, более простые части – мой собственный приемник и женщина, которой надо было вернуть воспоминание, – стали с течением времени гораздо менее доступны, но все-таки я двигался в правильном направлении.

Сверкнула мысль, и я снова набрал номер Тида. Тот ответил мгновенно. Как всегда. Кажется, у него нет никаких других занятий, кроме как работать мальчиком на побегушках у ребят вроде меня.

– Если есть десять минут, можешь заработать пятьдесят баксов.

– За такие деньги можешь рассчитывать на меня полдня.

– Я кое-что оставил у себя в квартире. Дам тебе ключ и попрошу кое-что забрать. – В эту секунду я понял, почему Вудли предпочитает работать с дистанционниками. Он шагал в ногу со временем быстро и ровно, не то что я.

– Нет проблем. А почему сам не можешь забрать?

– Есть причины. Но послушай, прежде чем войти в квартиру, постучи. Не вламывайся без стука.

– Как скажешь, босс. Ты сейчас где?

– Прямо через площадь, – я остановился, вдруг поняв, что нельзя так.

Тид может сколько угодно стучать в дверь, как я ему посоветовал. Или просто открыть ее, не обращая внимания на мой совет. Но, судя по предыдущему опыту, если эти двое вернулись в мою квартиру, они просто пристрелят его без долгих разговоров и в том, и в другом случае. Если их там нет, то полста баксов его. Но этого недостаточно. Никаких денег недостаточно за такой риск. Кроме того, я вспомнил, что у меня не осталось наличных.

– Послушай Тид, я пере…

– Стой-стой-стой, – его голос звучал глухо. – Я как раз говорю с парнем, который тебя ищет.

– Что, черт тебя побери, ты несешь? – спросил я, но потом понял, что он говорит не в телефон. Нахмурившись, я слушал какие-то приглушенные звуки, пока в телефоне не послышался другой голос.

– Хап, – нервно произнес он, – где, черт возьми, тебя носило, приятель?

К счастью, мой телефон сделан из материала, которым облицовывают космические шаттлы.

– Дек?! С тобой все в порядке?! Лора с тобой?!

– Да и да, хотя я здорово обеспокоен. Пытался разыскать тебя все утро, – в голосе Дека слышалось облегчение.

– Как?

– По телефону, приятель. А ты как думаешь – по наитию?

– Не поднимайся в квартиру. Я через площадь, сижу перед баром «Твелв». Давай быстро сюда.

Я встал и стал смотреть через площадь. Через три секунды двери «Фолкленда» открылись. Из них вышел Дек, крепко держа Лору за руку. Она была в зеленом платье и хорошо выглядела, хотя было заметно, что сильно раздражена. Но, к счастью, она не сопротивлялась, иначе Деку пришлось бы трудновато.

Дек начал говорить за пять ярдов до меня.

– Пресвятой боже, Хап. Ты что, решил слинять или как?

– Нет, – ответил я. – И телефон все это время был у меня под рукой. Ты уверен, что у тебя правильный номер?

Он назвал его со скоростью автомата.

– Честное слово, меня все это уже достало, – произнесла Лора. – Эта обезьяна все утро таскала меня по каким-то забегаловкам – тоскливей ничего не придумаешь.

– Помолчи, – сказал я. – Я привез твою сумку, так что будь повежливее.

– Тоже мне подвиг.

Не обращая на нее внимания, я открыл машину.

– Так что же произошло? – спросил я у Дека.

– Не знаю, – ответил он, и вид при этом у него был довольно глупый. – Я что-то задергался. Хап, здесь происходит нечто странное.

– Вот именно, недоверчивый ты мой.

Дек помог Лоре устроиться на заднем сиденье, а потом сел на переднее пассажирское место. Я заблокировал двери и подключил машину к туристскому маршруту. Пока мы ездили по окрестностям, Дек изложил мне всю историю.

Он подождал, пока женщина вышла из душа, и предложил ей кофе. Они как раз обменивались любезностями, когда зазвонил телефон. Сначала Дек хотел, чтобы на звонок ответил автоответчик, но потом подумал, что это я могу звонить из Сети в связи с изменением планов. Поэтому он снял трубку.

Раздался глубокий голос, который попросил Лору Рейнольдс. Дек ответил, что ее нет. Голос кашлянул и попросил меня. Дек ответил, что меня тоже нет и что он готов записать сообщение.

– Гнев небытия настигнет быстро, – произнес глубокий голос.

– Не самое приятное сообщение, – заметил я.

– Ага, и довольно угрожающее – так мне показалось. И к тому же малопонятное. Поэтому я несколько минут размышлял, не стоит ли позвонить тебе, а потом занервничал. Что-то в голосе этого парня заставило меня подумать, что «быстро» значит не «завтра» или «на неделе, может быть, в пятницу». Что это может произойти прямо сейчас. Я подошел к окну, выглянул на улицу, но не нашел ничего необычного, правда, и не знал, что надо искать. Поэтому я позвонил тебе, но линия была занята.

– Во сколько это было?

– Ровно через полчаса после того, как ты ушел.

В тот момент я сидел в машине на подземной стоянке «Фолкленда» и курил. Телефон был свободен.

– Ты же знаешь, что со мной иногда происходит, – пожал Дек плечами.

Я знал. У Дека шестое чувство. Звучит банально, но это именно так. Какое-то время назад он спас дорогого мне человека тем, что не прекратил с ним разговаривать. По целому ряду причин меня не было рядом, но мне потом все рассказали. Моя подруга с Деком выпивали в баре. Она должна была встретиться с одним человеком и поехать за город, но Дек почувствовал страх и задержал ее, став молоть всякую чушь и пытаясь убедить в какой-то ерунде. Он смог задержать ее только на десять минут, но и этого оказалось достаточно. Парень, с которым она должна была встретиться, устал ждать и решил отправиться на поиски. Через пару секунд он стал кровавой тучей, моросящей ошметками тачки.

Та оказалась заминирована. Дек никак не мог знать о бомбе, ну никак. Думайте что хотите, но когда Дек нервничает, я делаю то, что он велит.

– Так вот, я схватил нашу мисс Очарование и свалил.

Лора зло посмотрела на него.

– И ты не проверял подземную парковку?

– Понимаешь… нет. Не тогда. – Дек выглядел смущенным. – Я забыл, что когда ты говоришь, что поехал к Квоту, ты не на самом деле едешь. В любом случае мы таскались по Гриффиту, нигде толком не останавливаясь. Мне казалось… не знаю…

– Что тебе казалось?

– Мне казалось, что кто-то нас преследует. – Дек пожал плечами. – И в то же время я никого не засек. Тебе я звонил каждые пятнадцать минут. Телефон был занят. В конце концов я решил, что выбора у меня нет, надо возвращаться. На этот раз парковку я проверил, но тебя там не было.

– Выйдя из Сети, я звонил тебе раз пять, правда, все звонки были короткими. В основном я говорил с твоим автоответчиком.

– Что ж, – сказал мой друг, – тогда у тебя проблема с телефоном. Поговори со своими чокнутыми знакомыми. Так где ты все-таки был?

– Ты прав. Тот, кто звонил в квартиру, имел в виду именно «сейчас». Они появились минут через пять после того, как вы ушли. А я разминулся с вами на какие-то секунды.

– Кто «они»? – настойчиво спросила Лора.

– Парни в серых костюмах, – ответил я, глядя на нее.

– И что, черт возьми, они здесь делали?

– По-моему, искали тебя, – предположил я. – Может быть, ты ответишь на несколько вопросов?

– Каких вопросов? – переспросила она, копаясь в сумочке. – Насколько вы глупы?

– Почему, например, ты отстрелила башку Рэю Хаммонду? И что это за ребята?

– Не знаю, о чем ты, – ответила Лора, мило улыбаясь. – Этого никогда не было. Можешь проверить меня на полиграфе. Я чиста.

– Да, но ненадолго, – я был уже на грани. – Я достал передатчик – у того же парня, с которым имела дело ты. – Улыбка исчезла с ее губ. – Он доставит его сегодня вечером, и через десять минут спустя все вернется назад тебе в голову. Знаешь, что будет потом? Мы с Деком свалим. А вот тебе это не удастся. Ты единственная, кого копы смогут привязать к этому убийству, и это еще самая маленькая из твоих проблем.

– А какая большая, по твоему скромному мнению? – спросила она, и глаза у нее стали жесткими.

– Парни в костюмах. Они знают гораздо больше, чем полиция. Утром они были в «Нирване». А еще я звонил тебе домой. Там они тоже были – искали тебя.

– Я тебе не верю. Откуда ты знаешь мой телефон?

– Из твоего органайзера. Твою лучшую подругу зовут Саби, а день рождения у тебя в ноябре.

– Но это частная информация! – выкрикнула Лора. – Это моя жизнь.

– Так же как и то, что находится у меня в голове, но тебя почему-то мало волнует. Вопрос: откуда эти парни узнали, где ты живешь?

– Не знаю. Они для меня ничего не значат.

– А вот ты для них, по-видимому, значишь многое. Кстати, от «Нирваны» до твоего дома они добрались как-то уж очень быстро. Или их больше чем двое, или здесь действительно происходят странные вещи. Именно поэтому мне сейчас не хочется подниматься в квартиру. Кем бы ни были эти ребята, они плотно сидят у тебя на хвосте.

– И не только у меня, – огрызнулась женщина. – Ты же слышал своего приятеля. После меня они спросили тебя.

– Меня они ищут только потому, что знают, что ты у меня. Парень из гостиницы сдал меня под давлением.

– Ерунда. Знаешь же, что я права.

В этот момент мы как раз проезжали мимо «Гренок Херби»: их включили в маршрут как одно из лучших зданий Гриффита. Взглянув на заведение, я по традиции мысленно нелестно высказался о нем, но сделал это достаточно небрежно. Когда повернулся обратно, Дек смотрел на меня.

– Она права? – спросил он.

– Может быть. Парень, с которым я говорил, сказал нечто очень странное. Не знаю, что это должно означать, но что-то должно – уверен.

– Так что никто не свалит, – негромко произнесла Лора. – Жизнь устроена совсем не так.

С этим я не мог не согласиться. В зеркале заднего вида она выглядела маленькой и одинокой, и какое-то время я на нее даже не злился.

«Хард Проуз Кафе»[37] находится в складской части Гриффита. Понятно, что это не настоящий складской район, а просто очередной ломоть так называемой реальной жизни. В 80-х и 90-х люди настолько привыкли, что самые дорогие бары и рестораны находились в разваливающихся старых зданиях, что совершенно забыли: это не специально. Поэтому при разработке Гриффита задумали пару кварталов малопонятных зданий, которые разрушали прямо во время строительства – только что возведенные стены как следует оббивали, чтобы достичь ощущения аутентичности. Перед тем зданием, где находится кафе, располагается искусственная набережная. Только подойдя совсем близко, можно понять: река, на которую смотришь сверху, – всего лишь плексигласовая крыша, скрывающая подземку. Иногда мне кажется, что мы уже настолько привыкли к напиткам «со вкусом» шоколада, что настоящий шоколад сразу же вызовет у нас тошноту.

Кафе сразу же очень не понравилось Лоре. Наверное, оскорбило ее чувство прекрасного. Его основала группа голливудских писателей, которым нужно было темное место, где они могли похандрить в перерывах между встречами. Обслуживание было просто ужасным. Столик надо было заказывать за час того времени, когда вы действительно собирались появиться, потому что менеджмент исходил из твердого убеждения, что клиенты обязательно опоздают. Официанта приходилось ждать годами, заказ могли изменить без предупреждения, а когда – или если – его все-таки приносили, то к вам за стол мог вдруг подсесть человек, которого вы не видели уже много месяцев, и съесть полтарелки. Интерьер не был должным образом завершен, потому что декорационные работы начались, когда подрядчики успели настроить только на половину контракта, после чего все их время уходит на изучение сделанного и на споры о правах.

Мы с Деком ходим туда только потому, что это единственное общественное место во всей Калифорнии, где официально разрешено курить. И мне все-таки кое-что тут по душе, хотя, подозреваю, я в меньшинстве. Кафе – огромное помещение в два этажа с круглым баром посередине. Напитки приносят довольно быстро – похоже, эти заказы рассматриваются как приоритетные. У одной из стен стоит огромная скульптура в форме… черт ее знает, в форме чего. Сотворили ее точно для того, чтобы о ней говорили, но, уверен, разговор бывает обычно следующим:

– Какого хрена, что это такое?

– Сдохнуть мне на месте, если я знаю.

– Ну и мерзотина.

– Точно. Давай ее сожжем.

Вдоль стен помещения устроены всякие укромные уголки и ниши со столиками. На разной высоте – знаете, бывают такие ступенчатые рисовые поля. В углу, если приспичит, можно вообще забраться на платформу, расположенную чуть ниже потолка. И царственно любоваться оттуда, как наслаждаются дымом пассивные курильщики.

Я направился именно в этот угол. Нечасто удается смотреть на кого-то с превосходством. У места на платформе было дополнительное преимущество – Лоре будет не так просто сбежать. Вела она себя довольно тихо, спокойно сидела на заднем сиденье машины и отказалась от предложенного буррито[38] с тофу[39]. Мы с Деком испытали облегчение – ни один из нас не был готов унизить свое плотоядное достоинство таким заказом. Мы даже оставляли ее одну в машине, когда несколько раз выходили размять ноги, правда стараясь не отходить далеко. Казалось, она смирилась со своим положением, но я не позволил ей задурить мне голову. Я был абсолютно уверен, что еще до конца вечера она выкинет какой-нибудь фортель. Вопрос был только в том, когда.

Мы поднялись за верхний столик, и Дек вызвался сходить и принести выпивку, оставив нас вдвоем. Я с радостью зажег сигарету и предложил закурить Лоре, но она взглянула на меня стеклянным взглядом.

– Не курю.

– Нет, куришь. «Кимз».

– Я взяла себя в руки и бросила.

– Когда, два дня назад? – рассмеялся я.

– Три, если точно.

– Зашибись, – сказал я и отвернулся.

Хотя было всего шесть часов вечера, большинство столиков уже заняли, поэтому какое-то время я просто наблюдал за публикой. Я с трудом воспринимаю то, что у каждого человека есть своя жизнь, что люди не просто актеры, играющие во второсортной эпопее моей жизни. И только когда я вижу их в местах вроде баров и кафе, я начинаю понимать, что они приходят туда не просто так, что у них есть отношения с людьми, с которыми они там встречаются, и что они тоже люди, хотя подчас производят совершенно другое впечатление. Начав работать с воспоминаниями, я стал привыкать. Иногда, когда сильно устаю, я чувствую, как стираются различия. Тогда я почти верю, что я вовсе не индивидуум, а лишь часть какой-то бесконечной жизни. Но возможность подсматривать за жизнью других, к сожалению, не позволяет их лучше понять. Насколько я знаю, никто на свете еще не вмещал в себя столь большой кусок чужой жизни, как это произошло у меня с воспоминанием Лоры Рейнольдс, и тем не менее она оставалась для меня загадкой. Я не мог понять, как она превратилась из девочки, которая стояла на берегу ручья, в женщину, которая сейчас сидела передо мной.

– Неужели все должно быть именно так? – неожиданно спросила она, чем сильно меня удивила. Я был уверен, что мы будем молчать.

– Что? – спросил я. – Ну, в общем, декор немного корявый, но…

– Я о воспоминании, – вмешалась она. – Неужели мне надо забрать его назад?

Лора выглядела усталой, круги под глазами напоминали застарелые синяки. Длинные рукава платья скрывали порезы, но я знал, что они еще болят.

– Да. Извини, конечно, но – да. Если меня поймают с твоим воспоминанием в башке, то мне придется мотать срок за тебя. И еще кое-что похуже.

Она поставила локти на стол и подперла подбородок руками. Этот взгляд должен был выражать мольбу. И он выражал.

– А почему «еще кое-что похуже»? Потому что ты мужчина или потому что это не первый раз?

– Меня никогда не ловили, и на мой арест не выдано ни одного ордера. Кроме одного, – я заколебался, а потом подумал: какого черта! Когда она не грубила, она была вполне приятным собеседником. – Несколько лет назад я попал в переделку. Не по своей вине – не думал, что все так обернется. Но несколько человек было убито, и это здорово разозлило одного из копов. Пару лет он охотился за мной по всей стране, но я нанял кое-кого, и следы преступления уничтожили. У копа на руках ничего не осталось, и он был вынужден от меня отвязаться.

– А что, он не мог упечь тебя просто так? Или подставить?

Эта же мысль приходила мне в голову несчетное количество раз.

– По-видимому, нет. Насколько я понимаю, это очень честный коп.

– Последний из вымирающей популяции, – уголок ее рта печально задрожал.

– Послушай – держи себя в руках. В любом случае этот коп сейчас расследует убийство человека, которого ты застрелила.

Лора подняла брови и вроде как согласилась, что это может быть проблемой.

– Странное совпадение, правда?

– Он лучший в отделе по расследованию убийств, – пожал я плечами. – А Рэй Хаммонд большая шишка в полицейском Управлении. Так что все само собой разумеется. И если он сможет законно прижать меня на чем-то, то мне конец.

– Но ведь тебя с убийством ничего не связывает. И ты это знаешь. Ты же сам сказал, что если мне не повезет, то меня могут прихватить, а тебя там даже не было.

– Но кое-кто уже установил связь между нами. Ребята в сером. Я не хочу следующие пять лет постоянно оглядываться. Я это уже проходил. – Я увидел, что Дек внизу добрался до бара и теперь набирал выпивку про запас. Догадливый.

– Но разве обязательно, чтобы воспоминание вернулось ко мне? – не сдавалась Лора. – Разве нельзя достать его из твоей головы и развеять по ветру?

– Его нельзя взять и выбросить, – покачал я головой. – Тогда оно просто сгустится где-то – на улице или возле ручья, превратится в невидимое облако. Если кто-то пройдет сквозь него, то хотя бы часть воспоминания попадет в голову. И возникнет синдром ложной памяти – люди будут думать, что с ними произошли ужасные вещи, и винить в этом своих близких. В самом начале от этого синдрома пострадали многие семьи.

– Но…

– Но даже если тебя ни капли не волнует, – продолжал я, – есть специальные криминалисты, которые смогут определить, откуда изначально взялось воспоминание. В любом случае я на это не пойду.

– И это твое окончательное решение? Ты просто вбросишь его обратно мне в голову и слиняешь?

– Давай свой банковский счет, и я верну тебе деньги, – пожал я плечами. – Думаю, что с моей стороны это достаточно благородно, учитывая, что из-за тебя я не работал целую неделю и здорово испортил отношения со своим работодателем.

– А что же мне…

– Я устал от всех этих вопросов, Лора, – и я действительно вдруг почувствовал себя уставшим. – Почему бы нам не поменяться местами? Ведь это твое дерьмо, не мое. Почему ты его убила? Почему прошлой ночью ты попыталась совершить самоубийство? Что у тебя за проблемы и почему ты не можешь в них разобраться?

– Не суй свой нос в чужие дела, кретин, – ответила женщина и отвернулась.

В этот момент появился Дек в сопровождении двух официантов, которые еле тащили подносы, полные выпивки.

– Веселитесь, дети мои? – поинтересовался он.

– Веселее не бывает, – ответил я.

Без двадцати восемь я стоял у бара и проверял время. Я размышлял над тем, как лучше всего подойти к моему контакту и при этом заказать еще выпивки. Лора требовала продолжения банкета, и уже не первый раз. Она была сильно пьяна, причем набралась очень быстро. Мне понадобилось время, чтобы понять, что она прикладывалась к бутылке, которая была у нее в сумке, всю вторую половину дня. А когда понял, почувствовал смущение. Сам я не против алкоголя. Но я пью для поднятия настроения и потому что он мне нравится на вкус. И только иногда – с целью сбежать от сложностей жизни, реальных или воображаемых. У Лоры же все по-другому. Никто, кроме русских, не пьет водку ради нее самой, но русские редко мешают ее с клюквенным соком. Лора пила большими глотками, как лекарство. В ней была какая-то мрачная целеустремленность, точно это лекарство она прописала себе сама, зная, что оно может лишь ухудшить ее состояние. Конечно, это не мое дело, и я тут бессилен. Для меня главным было удержать ее на месте и не давать на нас бросаться, так что я заказал ей новую порцию.

Я был почти уверен, что как только бармен прекратит выпендриваться, он нальет требуемое – вместе с другими напитками, которые я заказал. Бармен был из тех, кто просто обязан превратить каждое свое движение в некое подобие действа, и этим он здорово утомлял меня. Мне не нужны дополнительные услуги от барменов – только наливайте вовремя, вашу мать!

План был следующий: Дек остается с Лорой за столом, а я в восемь спускаюсь и начинаю прогуливаться по залу. Наверное, Квот рассказал хакеру, как я выгляжу; кроме того, он намекнул, что парня будет достаточно легко узнать. После обмена мы вернемся в «Фолкленд», я заплачу кому-нибудь, чтобы он присмотрел за Лорой, или запру ее в машине, а мы с Деком достанем приемник из моей квартиры. С этой частью плана Дек упорно не соглашался весь вечер. Он настаивал на том, что в первую очередь нам надо достать приемник. Но посещение квартиры являлось рискованным, а я не хотел рисковать до самого последнего момента. Если все пройдет без проблем, я найду мотель, включу передатчик и отпущу Лору на все четыре стороны. Потом ночь, полная оплаченных снов, и наутро все будет так, как было неделю назад. Я чувствовал себя немного взвинченным, но не более того.

Я ждал, когда у меня примут отпечаток пальца на чек и рассматривал панно над баром, когда вечер перестал быть томным. Стилизованная картина изображала богов и богинь классической мифологии, и я размышлял над тем, как примитивно мы думаем о богах. Богиня любви, бог войны, бог пьянства… как вице-президенты некой корпорации «Земля» под руководством президента – господина Зевса. Ни расплывчатых образов, ни тайного присутствия, ни обитания в пустотах и щелях – примитивная система линейного менеджмента. С современными религиями дела обстоят еще хуже – все по ранжиру, ничего сверх. В былые времена бог хотя бы напоминал Говарда Хьюза[40] с пиццей, а нынче похож на старшего партнера загибающейся бухгалтерской компании в глубинке. Маленький офис над центральным магазином в заштатном городишке, неторопливое тиканье часов, пыльные комнаты, заполненные мужчинами, которые все являются членами «Ротари»[41] и внимательно следят за появлением каждой новой модели «Бьюика».

И все равно люди верят в это, как хотят верить в летающие тарелки. После стольких лет ожидания и ложных тревог черный обелиск[42] так и не появился, и интерес к существованию инопланетян должен был значительно ослабеть. Но нет – мы все еще ждем маленьких человечков с заострёнными ушками, которые придут и вежливо попросят провести их к нашему лидеру, как и все еще обращаемся к психоаналитикам или знахарям, хотя единственное, что они могут нам предложить, – некислые счета. Мы боимся взять в руки собственную судьбу, но с удовольствием ждем бога из машины[43].

Что-то заставило меня обернуться. К этому моменту я уже прикончил несколько кружек пива, поэтому подумал, что в барном зеркале появилось отражение кого-то, кого я точно знаю. Я не мог сказать, мужчину или женщину я увидел, а обернувшись, не обнаружил никого из знакомых. Обычные люди сидели за столами и говорили слишком громко и слишком быстро. Молодые мужчины в вычурных дизайнерских костюмах, женщины, оживленные и до такой степени привлекательные, что начинаешь жалеть, что они вообще здесь появились – придется весь вечер тайком пялиться на них. Я внимательно осмотрел пространство и не заметил ничего, что не пристало бы бару в Гриффите. И тем не менее я разнервничался.

– Сэр? – Бармен помахивал передо мной чеком. У него был такой вид, будто он ждет меня уже несколько дней, а не несколько секунд. Осматривая толпу, я приложил палец, сенсор считал мой банковский счет, привязанный к ДНК, и необходимая сумма была выделена.

– Там есть место для чаевых, – с готовностью напомнил бармен.

– Ах да, – сказал я и перечеркнул его жирной чертой. – Спасибо, что напомнил.

Бармен раздраженно вырвал у меня чек и перешел к другому клиенту.

Я махнул проходившему официанту и сгрузил напитки на его поднос.

– Ты знаешь, где находится самый неудобный стол в этом баре? – спросил я. Мне приходилось форсировать голос, чтобы перекрыть звуки, которые издавали двое музыкантов в углу помещения. Он печально вздохнул. Маленький и слегка запуганный – мой тип официанта. – Отнеси все это туда. Так, погоди секундочку.

Я нашел у себя клочок бумаги и написал Деку записку, положил на поднос под стакан, а потом полез за бумажником и только тут вспомнил, что у меня нет наличных.

– Скажи парню за тем столом, что я велел дать тебе большие чаевые, – сказал я карлику и взмахом руки отослал его.

Покончив с этим, я отошел от бара и смешался с толпой. В записке я советовал Деку не расслабляться и посматривать по сторонам. Может быть, начиналось похмельное перевозбуждение, но что-то заставляло меня все время передвигаться. Я прихлебывал пиво и бродил по залу, стараясь не выглядеть слишком подозрительно и в то же время оценивал все, что происходило вокруг, как бы со стороны. На память пришли прошлые годы – полные наркотиков и опасностей, – и мне это совсем не нравилось.

Тут я увидел парня, который стоял на противоположной стороне. Около двадцати пяти, длинные волосы и поношенный красный свитер с надписью «Программисты делают это. В обратном порядке». В руках он держал, похоже, банку энергетика, а у ног стоял небольшой чемоданчик.

Наверное, тот самый.

Я медленно подошел, давая ему время присмотреться ко мне.

– Привет, – поздоровался я.

Он был дюймов на шесть ниже меня и чувствовал это. Парень пару раз дернул головой и отошел от стойки. Краем рта он спросил:

– Хап?

– Насколько мне известно. А ты кто?

На этот раз он повертел головой – нервный тик, что ли. Квот был совершенно прав насчет этого парня: просто иллюстрация к словарной статье «беспокойство».

– Незачем тебе это знать, – заметил он мелодраматическим голосом.

– Это верно, – я постарался не закатить глаза. – Деньги получил?

Его напряженное лицо на мгновение осветила алчность.

– Да, благодарю.

– Отлично. Тогда почему бы тебе не рассказать мне, пока ты допиваешь, куда я должен привезти чемодан завтра, и не отчалить?

– Я так не могу. Я должен рассказать, как пользоваться прибором.

– У меня есть опыт обращения с подобными штуками – разберусь как-нибудь.

– Не получится, – еще одно подергивание головой. – Я сам сделал эту штуку, но даже мне приходится пользоваться инструкцией. Все коды вводятся вручную в режиме реального времени.

– Тогда пришли мне инструкцию, когда доберешься до компьютера.

– Такие вещи я Сети не доверяю.

– Боже, вы с Квотом поймете друг друга, – я тяжело дышал. – Хорошо, давай взглянем на игрушку. – Мне хотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

– Сначала о кодах, – настойчиво предложил компьютерный фрик и достал блокнот из заднего кармана. – Сброс состоит из трех фаз. Принятие воспоминания, его кодировка для передачи на определенный приемник и собственно передача. С первой фазой проблем нет – я записал здесь последовательность паролей – два последних приличной сложности. Код передачи генерируется в реальном времени – это цифры серийных номеров передатчика и приемника набранные в произвольном порядке. Надо подождать, пока приборы синхронизируются, а потом дождаться соответствующего кодированного сигнала.

– А где я его увижу? Покажи прямо на приборе.

– Сначала закончим с последовательностью, – сказал он. – И нельзя ли говорить потише?

– Я заплатил тебе, – я уже начал терять терпение. – Покажи гребаную машину.

Хакер демонстративно поднял руки вверх.

– Хорошо. Вон там сзади я видел большую пустую комнату. Можем мы пройти туда?

Я развернулся и пошел, стараясь сдерживаться. По пятницам и субботам в кафе устраиваются большие приемы, и за аркой в стене позади бара скрывается огромная комната, где гости могут проветриться, если навеселятся до полной потери контроля над равновесием. Направляясь в ту сторону, я поднял глаза на наш столик, надеясь, что Дек видит, куда я иду, но дым был такой густой, что даже со второго яруса я, должно быть, выглядел размытым пятном.

Большая комната была темной и освещалась только электрическими свечами, стоявшими по ее краям и плавающими в бассейне посередине помещения. В ней почти никого не было, за исключением двух милующихся парней на диване. Один был молод и мускулист, а второй много старше, с растущим брюшком. Они были слишком поглощены друг другом, чтобы представлять для меня какую-то проблему. Я прошел в дальний угол и сел там. Фрик проследовал за мной, с подозрением поглядывая на влюбленную парочку, и сел на софу под углом ко мне.

– Я жду, – напомнил я.

Он засомневался, но потом поставил чемоданчик на колени. Наклонив его таким образом, чтобы содержимое было видно только нам двоим, он отщелкнул замки. Внутри громоздились всевозможные комплектующие вроде фрагментов материнских плат и индикаторов; их соединяли провода всех цветов радуги.

– О боже! – воскликнул я.

– Теперь понимаешь, что я имел в виду? Он немного не дотягивает до промышленного образца.

– Но он работает?

– Конечно, – ответил фрик, яростно кивая.

Он еще раз оглянулся на дверь, и я наконец понял, что меня так беспокоило. Я внимательно следил, как он доставал мини-клавиатуру из переплетения проводов, и заметил, что руки у него совсем не дрожат. Несоответствия, вот что. Его нервозность никак не вязалась с его желанием объяснить все в мельчайших подробностях, его дрожащий голос не вязался с твердыми руками. Все в нем говорило, что он хочет оказаться подальше от этого места, потому что для него я опасное дикое животное, и в то же время он не захотел просто передать мне товар. Он же получил деньги, так что ему еще надо? Весьма странно. И свитер его мне не нравился.

– Ведь все это где-то записано? – наклонился я поближе к нему. Он кивнул и начал что-то говорить.

– Хорошо, – прервал я его. – Давай записи.

– Ты не разберешься.

Я протянул руку и резко захлопнул чемодан, чуть не обрубив фрику пальцы, а потом достал пистолет и нацелился ему прямо в середину лба. Кадык его подпрыгнул, как лосось, идущий против течения, и рот с сухим звуком открылся.

– Просто дай мне эти гребаные записи. Я хочу уйти отсюда.

– Никуда ты не уйдешь, – раздался за спиной у меня мужской голос, и я услышал, как опускается предохранитель. Кто-то приставил ствол мне к затылку. – Встань и отдай мне пистолет.

– А кто мы такие? – поинтересовался я, медленно вставая, но не опуская оружия.

– Управление полиции Лос-Анджелеса, – ответил молодой и слегка нервный голос. Он завел мне левую руку за спину.

Было видно, что хакер испытывает облегчение.

– Ублюдок, – сказал я ему. – Ты меня подставил…

– Совершенно верно, – заговорил третий человек и кто-то, обойдя меня, встал слева. Старший из миловавшихся. В руке значок, а на лице написано удовлетворение.

– Брось пушку, – он обдал меня волной перегара. – Я хочу опять слиться с Бартоном на диване. Вижу, ему понравилось.

– Да пошел ты, дедуля! – Бартон сильнее упер дуло мне в затылок. – Послушай, лучше брось пистолет, черт тебя побери.

– Я еще не решил, хочу ли я это сделать, – сказал я, бесцельно пытаясь тянуть время. – Сдается мне, что пока я так стою, вы, ребята, ничего не сможете сделать. Если развернусь, могу и выстрелить. А за стеной невинные граждане.

– Ага, можно подумать, нас это остановит, – огрызнулся Бартон, и хакер опять занервничал.

Я посмотрел на выход. Никаких шансов добраться туда до того, как меня пристрелят, – даже если здесь появится Дек, на что надежды почти нет.

– Пять тысяч, – негромко сказал я пожилому копу, – и забудем об этом.

– Слыхал? – сказал Пивной дух своему напарнику. – Этот мерзавец смеет сомневаться в порядочности офицеров Управления.

– Я выхожу отсюда с чемоданом, деньги ваши. В наши дни случаются и более странные вещи.

– Не пойдет, Томпсон, – послышался новый голос. Я повернулся и увидел, как в комнату вошли еще два копа и теперь быстро приближались к нам. Голос принадлежал высокому седоватому мужчине, сразу бросавшемуся в глаза, – на нем был костюм, который достаточно красноречиво говорил о том, что его владелец здесь главный, но молчал насчет его привычки брать взятки.

Лейтенант Трэвис.

Я онемел на несколько мгновений. В это время отчасти пытался понять, что произошло, почему вдруг все стало так хреново. Но в основном тупо следил, как наиболее близкая к действительности часть мозга перебирала то, чего у меня больше никогда не будет. Я больше никогда не посижу в баре за кружкой пива. Я не увижу больше ничего, кроме серых стен. Буду лишь совершать глупые и жестокие поступки, коротая годы, чтобы в один прекрасный день проснуться в камере мертвым. Все это вихрем пронеслось у меня перед глазами, будто только и ждало подобного момента.

Трэвис остановился неподалеку и осмотрел меня с ног до головы. Лейтенант немного постарел, но несильно – схуднул с лица, волосы стал стричь короче. Он был точно таким, каким я его себе представлял в те времена, когда боялся встретить в любом городе, где бы ни оказывался. Самым странным было то, что когда мы с ним виделись последний раз лицом к лицу, мы были на пути к дружбе – подозрительные знакомцы, живущие по разные стороны закона. Каждый из нас имел свою территорию, но мы решили жить и дать жить другим. Люди, хорошо знающие правила игры и не обращающие внимания на небольшие шероховатости. Но я разорвал соглашение в приступе идиотизма, и теперь каждая морщинка вокруг его глаз напоминала: назад пути нет.

– Опусти оружие, Хап, – произнес Трэвис.

Я поколебался, а потом опустил руку так, чтобы ствол пистолета смотрел в пол. Потом повернул его на пальце и рукояткой вперед протянул лейтенанту.

Он взял пушку и опустил в карман.

– Вы арестованы за попытку получить в свое распоряжение нелегальный прибор для передачи воспоминаний, а также за использование прибора для сокрытия воспоминаний, связанных с преступными деяниями. – Он сказал это совершенно равнодушно, без намека на триумф, который должен был испытывать. – Можешь гордиться, потому что ради тебя я оторвался от гораздо более важного расследования.

– Первое – чистая подстава, а второе не докажете.

– Не волнуйся, докажем, – ответил Трэвис. – Я запру тебя в комнате, накачаю сывороткой правды и задам тебе вопросы по каждому преступлению, совершенному за всю историю человечества, включая нарушения правил парковки в раю. Рано или поздно ты расскажешь достаточно, чтобы тебя можно было посадить.

И я одновременно понял две вещи: во-первых, арест не связан с убийством Рэя Хаммонда, и, во-вторых, за секунду в той комнате, куда Трэвис обещал меня посадить, эта связь появится. Тогда я почувствовал себя благородным человеком – ни под каким видом не выдам Лору Рейнольдс, даже чтобы смягчить собственную участь. По зрелом размышлении оказалось, что это просто прагматизм. Я уже и так влип, никакой необходимости тащить за собой еще кого-то нет, даже если влип я именно из-за этого человека.

– Гм, может, я… пойду потихоньку, – раздался голос хакера. Он засунул руку под свитер и вытащил оттуда беспроводной микрофон.

– Думаю, да, – ответил ему Трэвис.

– Теперь я чист?

– Твое досье я почищу, если доберусь. В остальном же ты по-прежнему жалкий отброс, и если я когда-нибудь услышу, что ты хоть на миллиметр заступил за черту, – раздавлю.

Хакер торопливо, но стараясь не бежать, двинулся к двери. Навстречу своей старой тараканьей жизни в расселинах, которую он сохранил ценой жизни незнакомца.

Трэвис еще раз посмотрел на меня безо всякого выражения, а потом кивнул Бартону, который все еще заламывал мою левую руку. Мне уже стало больно, но я был уверен, что на ближайшее будущее это моя самая мелкая проблема. Трэвис может использовать наркотики и допросы с глазу на глаз, но есть множество полицейских, которые придерживались более прямолинейной тактики. И с некоторыми из них я скоро встречусь лично.

– Наденьте на него наручники, – распорядился лейтенант, а потом обратился ко мне: – Надеюсь, последние три года ты наслаждался жизнью, Хап.

Ответить я не успел.

Мы все пятеро повернулись к двери на звук взрыва. Хакер валялся в нескольких ярдах от двери, из его тела хлестали биологические жидкости.

– Охренеть! – воскликнул Бартон и, отпустив мою руку, выхватил оружие. Я услышал крики, доносившиеся из главного помещения, и шум десятков ног, разбегающихся в разных направлениях. Копы вокруг меня приняли стойку для стрельбы с колена. И только Трэвис сохранил присутствие духа и схватил меня за руку.

В комнату вошли четыре человека.

Одинакового роста, в одинаковых серых костюмах и солнцезащитных очках. С помповыми ружьями в руках. Они двигались так, будто ни черта не боялись. Углубившись в комнату на пять ярдов, остановились у островка со свечами. Четыре ружья одновременно взлетели в положение для стрельбы, нацелившись на копов. Четыре полицейских ствола смотрели на серые костюмы, однако руки, их держащие, заметно дрожали.

В комнате повисла тишина, только крики доносились из главного зала.

Мне показалось, что я ясно услышал мысль, пронесшуюся в головах у всех полицейских разом: если начнется стрельба – нам конец.

– Опустите ружья, – голос Трэвиса был на удивление спокоен. Вот если бы мне пришлось сейчас говорить, то мой тон был бы настолько высок, что его слышали бы только собаки[44]. Четверо мужчин в костюмах синхронно покачали головами.

– Отдайте нам Хапа, – сказал один из них таким низким голосом, что мне показалось, что пол сейчас завибрирует.

– Нет, – ответил Трэвис, крепче сжимая мою руку. – Опустите ружья. Немедленно.

– Кто это, черт побери? – спросил он меня уголком рта.

– Не знаю, – ответил я очень тихо.

– Отдайте Хапа, – потребовал другой мужчина. Его голос ничем не отличался от голоса первого. Казалось, я так напился, что в глазах у меня не двоилось, а четверилось.

Опять установилась пронзительная тишина. Все напряглись, а потом рука обхватила меня за шею, и я почувствовал дуло у своего виска.

– Бросьте гребаные ружья, – завизжал Бартон прямо у моего уха. – Или я продырявлю ему башку.

В ответ раздался звук четырех затворов, досылающих патроны, и я попрощался с грешным миром.

Вдруг погасли огни. Все и одновременно. Первыми открыли огонь копы – я оказался посреди треска петард. В тот же момент я ударил Бартона локтем в лицо и одновременно вырвал свою руку из хватки Трэвиса.

Бартон с проклятиями отступил, а когда с противоположной стороны пошел шквал ответного залпа, я бросился на пол. Тяжело приземлился, сильно ударившись подбородком и почти лишившись от удара воздуха в легких. Под пролетающими над головой пулями я умудрился встать на четвереньки и попытался убраться с линии обстрела, плохо соображая, в какую сторону ползти.

За мной раздался вопль, и я понял, что по крайней мере один коп ранен. Остальные стреляли и перезаряжали оружие с невероятной быстротой и мало обращали на меня внимания. Добравшись до стены, я поднялся с колен – выстрелы освещали помещение достаточно для того, чтобы я смог выбрать верное направление. Копы отступали в самый конец комнаты, прячась за диванами в тщетных попытках найти дополнительную защиту. Мужчины в костюмах единым фронтом наступали прямо на них. Я как можно осторожнее продвигался вдоль стены, пока не оказался у них за спинами.

В слепой зоне я быстро отодвинулся как можно дальше от перестрелки и оказался в двадцати ярдах от двери. Но стрельба из пистолетов стала пореже, а это значило: ранен еще один коп. Я знал, что если побегу сейчас, то парни в костюмах меня услышат. Они, конечно, настаивали на моей выдаче, но во время перестрелки продемонстрировали полное равнодушие к безопасности затребованного объекта.

Не говоря уже о том, что пришлось бы бежать под полицейским огнем.

Я замер на месте, как спринтер, ожидающий стартового сигнала, не зная, что делать. В конце концов я пополз и сократил путь до двери еще вдвое. Правда, полз очень медленно, за это время ребята в сером успели уложить еще пару полицейских. Двое стрелков повернулись и увидели меня. Я замер всего в трех прыжках от относительной безопасности, а может, в миллионе миль – как посмотреть.

И в этот момент кто-то влетел в комнату со стороны бара, на ходу стреляя из полуавтоматического оружия. Было слишком темно, чтобы рассмотреть лицо стрелка, но я знал, что это Дек. Он мгновенно обнаружил меня, схватил за ворот и молча толкнул в сторону входа. Второго приглашения не требовалось. Я бросился бежать.

Мне казалось, что с момента смерти хакера прошло не меньше часа, хотя, скорее всего, лишь пара минут. В кафе царил полный хаос – там крутился вихрь теней, до смерти напуганных звуками перестрелки. Мужчины и женщины пытались спуститься с террас, перелезали друг через друга, падали и дрались. Оказавшись в центре толпы, я почувствовал себя в чуть большей безопасности, но скоро понял, что толпа тащит меня к выходу. Я попытался сопротивляться, зная, что мне надо постараться найти Лору, а потом вернуться и помочь Деку, но давление испуганных людей было слишком велико. Меня окружали выпученные глаза, открытые в крике рты, развевающиеся волосы – и все это на фоне непрекращающихся криков ужаса, которые становились все громче и громче, пока не стали совсем непереносимыми. Мне приходилось двигаться вперед – только так я мог оставаться на ногах, чтобы меня не затоптали двигавшиеся сзади.

Даже повернуть голову я смог, только когда толпа вытолкнула меня на улицу. Половина людей здесь спотыкалась и падала на ступеньки, а вторая половина бежала по их телам, как будто инстинкт говорил ей, что спасение ждет где-то на Восточном побережье[45]. Я едва смог удержаться на ногах и отойти от двери достаточно далеко, чтобы получить возможность повернуться. В дверях царило такое столпотворение, как будто дьявол в аду отошел на минутку, а среди грешников прошел слух, что тот, кто успеет сбежать за это время, освободится навсегда.

Мне надо было вернуться. К черту Лору, но нужно найти Дека. Будем надеяться, что в комнате он находился ровно столько времени, сколько было необходимо, чтобы прикрыть меня, но в дверях его не было видно. Он меня не бросил, и я не имел права бросать его – но двигаться против волны человеческих тел, вываливающихся на тротуар, не было никакой возможности. Я пытался вспомнить, есть ли в кафе другие выходы, когда увидел его во втором ряду следующей волны беглецов, которые протискивались через дверной проем. Одной рукой он пригибал вниз голову Лоры, его же голова была высоко поднята, и он оглядывался вокруг себя, пытаясь найти в толпе места с наименьшим сопротивлением. Я закричал, и он меня увидел. Дек стал пробиваться сквозь толпу, отпихивая попадавшихся ему на пути, – сейчас он был единственным человеком в толпе, не потерявшим присутствия духа и двигавшимся в четко выбранном направлении.

– Боже, – воскликнул я, когда они выбрались. – Как я рад тебя видеть.

– Как всегда, взаимно, приятель, – ответил Дек. – Но, мне кажется, нам следует поторопиться.

Лора тяжело дышала, зеленое платье было порвано в трех местах.

– Ты с нами? – спросил я у нее.

– Черт, да, – выдохнула она, трезвея на глазах от пережитого шока.

– Как, черт побери, тебе это удалось? – спросил я Дека, пока мы бежали по набережной в сторону машины.

– Удалось что? – переспросил Дек, поворачиваясь на ходу и оглядывая кошмар, творившийся перед входом. Люди все еще были зажаты в дверях. У нас было несколько минут, пока мужики в сером смогут пробиться, даже если откроют огонь.

– Найти Лору и выбраться.

– Ты это о чем? – спросил Дек, останавливаясь возле машины. Его лицо было влажным от пота, а на щеке виднелась кровавая царапина. – Я все это время не отходил от нее, как ты велел мне в записке.

Я посмотрел на Лору. По ней было видно, что Дек говорит правду.

– А что там произошло? – спросила она.

– Твой хакер меня подставил, – ответил я. – Но копы ничего не знают о связи с убийством Хаммонда. А потом появились ребята в костюмах. И с большими ружьями.

– Ребята? – Лора выглядела испуганной.

– Ага. Четверо, что, по крайней мере, объясняет, как они умудряются быть в двух местах одновременно. И они велели копам выдать меня.

– Тогда как, черт возьми, тебе удалось выбраться? – нахмурившись, спросил Дек.

– Кто-то вырубил свет, и все стали стрелять друг в друга. Я почти добрался до двери, и меня вот-вот должны были убить, когда какой-то парень вышвырнул меня с линии огня. Я подумал, что это ты.

– Нет. Прости приятель, это должен был быть я, но меня там не было.

– Тогда кто же это был? – настойчиво спросила Лора, находясь на грани истерики.

Я покачал головой.

– Сейчас это не важно, – сказал Дек, поглядывая на кафе. – Поставь потом свечку в церкви – среди чокнутых, разгуливающих по улицам, хотя бы один играет за нас. А пока нам надо убираться отсюда.

– Так залезайте в машину.

– Копам известен твой номер, – покачал головой Дек. – Другие тоже могут их знать. Так что я возьму машину и спрячу ее где-нибудь. А вы с Лорой потеряйтесь.

– А что, если они тебя поймают?

– Скажу, что угнал, – пожал плечами Дек. – Нас с тобой ничто не связывает, мы никогда не работали вместе.

Я посмотрел на набережную. Вход в подземку был хорошо виден.

– Где встретимся?

– У меня. Если меня еще не будет, не стесняйтесь, входите, – он опустил руку в карман и протянул мне свой пистолет. – Применяй только в самом крайнем случае.

Я открыл багажник, достал сноприемник и протянул ключи Деку.

– Постарайся, чтобы хотя бы два колеса постоянно соприкасались с дорогой, – посоветовал я ему на прощание.

Дек быстро отъехал, а я побежал к входу на станцию. Лора пыхтела рядом. Пара каких-то парней стояла на ступенях, пялясь на бедлам возле кафе, а где-то вдали уже слышались сирены подъезжающих черно-белых тачек.

– Что там произошло? – спросил один из парней.

– Странный случай массового пищевого отравления, – ответил я и потянул Лору за собой, вниз, на станцию.

Чисто рефлекторно мы протянули указательные пальцы к билетному автомату – я успел перехватить ее руку в самый последний момент.

– Ну что еще? – огрызнулась она.

Я стал искать мелочь.

– Если мы заплатим за билеты пальцем, они будут точно знать, куда мы поехали. – Тут я вспомнил, что денег у меня нет. – Черт, у тебя есть монеты?

– Сумка осталась в машине, – ответила она, и лицо ее осунулось.

Мы опять поднялись по ступенькам, резко повернули налево и побежали через мост. В противоположную сторону пролетела полицейская машина, но на улицах было слишком много бегущих людей – все это походило на благотворительный забег, с той лишь разницей, что участники не знали, куда бежать – так что копы не обратили на нас никакого внимания. Я направился к переулку, в котором – я точно знал – был банкомат. Вскоре они выяснят, что я снимал здесь деньги, но они и так в курсе, что я нахожусь в этом районе. Это лучше, чем если они узнают, на каком точно поезде мы уехали.

Банкомат работал. Они теперь почти все работали, после того как банки взялись за ум и установили специальные охранные системы, которые вырубали любого, кто пытался распотрошить машины. Я засунул палец в отверстие и приготовился давать указания.

– Остаток по счету? – мгновенно спросила машина, слегка охладив мой пыл.

– Это, конечно, интересно, но не сейчас. Двести долларов.

– В доступе отказано, – сказал банкомат, вытолкнув мой палец из приемника. Я нахмурился и вставил его снова.

– Опять вы? – сказала машина. – Что еще?

– Деньги, – ответил я. – И на этот раз без шуточек.

– А кто здесь шутит? – услышал я в ответ. – У тебя на счету ничего нет, лузер. Так что отваливай.

Палец опять оказался снаружи, и банкомат отключился.

Я отвернулся – звон в ушах становился все сильнее, пока я обдумывал ситуацию.

– В чем дело? – взволнованно спросила Лора.

– Пропали все деньги, – ответил я.

– Хап, приятель, как твои дела?

– Очень плохо, – ответил я. – Позволь нам войти и запри эту чертову дверь.

С легким поклоном Вент сделал шаг в сторону, и я пропустил Лору вперед. За спиной раздался звук трех запираемых замков, и я почувствовал себя в безопасности. Чтобы добраться от банкомата до Дипа, нам понадобилось больше часа, и пробираться пришлось задворками, стараясь никому не попадаться на глаза. Через какое-то время вой сирен прекратился – то ли потому, что ситуацию в кафе взяли под контроль, то ли потому, что все копы в районе уже собрались там. Я надеялся на последнее. Лора молчала большую часть времени, как будто что-то обдумывала. Что именно – у меня не было ни малейшего представления, да и своих проблем хватало. Она шла от меня на расстоянии пары ярдов – маленькая девочка, гуляющая сама по себе.

Дип был анклавом, построенным в одном из каньонов, который проходил в западной части Гриффита. С каждой стороны запустили по эскалатору, а в остальном все оставили в первозданном виде. В стенах каньона устроили небольшие магазинчики-пещеры, к которым можно было подняться по лестнице. Большинство из них торговали деликатесами, выпивкой и специальной литературой, правда, к заведению Вента это не относилось.

Вент – младший брат Тида, с репутацией еще более сомнительной, чем у братца. Он стройнее, симпатичнее, чем брат, связи у него значительно круче, и я никогда не видел, чтобы он ел леденец с шоколадной начинкой. Его берлога, если вы о ней знаете и он согласится впустить вас, настоящий кладезь запрещенных предметов.

– Пиво? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – то есть да.

Вент открыл дверь, устроенную в стене магазина, и достал три пива. Одно он протянул Лоре, которая немедленно сорвала крышку и присосалась к бутылке.

– Представишь меня своей подружке?

– Лора – Вент, Вент – Лора, – произнес я. – И она не моя подружка, Вент. Послушай, мне кое-что от тебя нужно, и мы пойдем.

– Вот так всегда, – произнес Вент с улыбкой. – Старый добрый дружище Хап. А я думал, что ты перевоспитался. Не видел тебя целую вечность.

– Я действительно перевоспитался. Более-менее, – ответил я. Лора прошла в глубь пещеры и стала осматривать ящики, сделанные в стенах. – Но одна женщина, совсем недавно, вернула мне интерес к жизни, – добавил я негромко.

– С женщинами всегда так, – серьезно кивнул Вент. – Вот поэтому я теперь предпочитаю виртуальную реальность. Так что же тебе нужно?

– Прежде всего деньги, – ответил я. – У меня временные проблемы с ликвидностью, и мне нужен кредит на сутки. Тысяча баксов. – В действительности мне хватило бы и пятидесяти, чтобы добраться до Сети, но заем такой мизерной суммы был бы четким сигналом, что с моими финансами беда.

– Нала у меня нет, – покачал головой Вент. – Сделал намедни кое-какие покупки. Но могу одолжить палец.

– Черт, – опять неудача и новая уголовщина. – Придется согласиться.

Вент опять открыл холодильник и полез на нижнюю полку.

– Совсем свежий, – сказал он, выпрямляясь с запечатанным мешком в руках. – Только что приобрел.

Он оторвал ленту и достал указательный палец белого мужчины с каким-то приборчиком, прикрепленным со стороны отреза.

– Это безопасно? – поинтересовался я.

– Абсолютно, – ответил Вент. – Мои друзья допросили джентльмена перед смертью – его никто не будет искать еще много дней. Да и не найдет, принимая во внимание, куда они спрятали тело.

– Что, черт побери, это за гадость? – поинтересовалась Лора.

Я объяснил: палец мертвого человека с приличным банковским счетом, сохраненный в живом виде с помощью плазмогенератора. Иными словами, двухдневная возможность пользоваться деньгами человека, который не расстроится от их потери. Женщина побелела и отвернулась.

– Что-нибудь еще?

– Сигареты, коль уж я зашел, – пока Вент доставал их, я пытался вспомнить, что еще мне может понадобиться, но на ум ничего не приходило. А потом я вспомнил Энсенаду.

– Пруха есть?

– Только на три, – ответил он. – Да и то не очень.

– В моей ситуации и такое пригодится, – заметил я. – И все это я беру в долг.

– Хорошо, – согласился он и открыл ящик. Из него он достал ампулу и шприц. – Я не гарантирую качества – нет этикетки. Поэтому если тебе станет плохо, я здесь ни при чем.

Вент поднял ампулу и набрал жидкость в шприц, а я тем временем закатал рукав. Потом он ввел препарат мне в вену. На мгновение стало холодно, но быстро прошло. Эта штука не для всех, но на меня она, к счастью, действует.

Я допил пиво и выбросил бутылку в мусор.

– Сколько я должен?

– За укол судьбы – четыреста, палец – по стандарту, сто пятьдесят процентов от суммы на счете; бациллы[46] по тридцатке.

– Минус персональная скидка, правильно?

Вент рассмеялся и подмигнул Лоре.

– Ох уж этот Хап, – произнес он. – Всегда был юмористом.

До дома Дека мы добрались около одиннадцати. Как только вышли от Вента, я нашел банкомат и вставил палец в приемник.

– Ты что, действительно делаешь это? – спросила Лора, притворяясь возмущенной.

– Есть предложения? – рявкнул я. – Или так, или нам придется сесть на пособие, пока я доберусь до Сети.

Отвернулась.

Убитого звали Уолтер Финн, и на счету у него было около четырех тысяч долларов, а это значило, что за палец придется заплатить шесть. Поставщики Вента наверняка все проверили, прежде чем передали палец ему.

Я взял сотню наличными и записал номер счета и код банка.

За наличные мы купили себе билеты до Баремских ворот Гриффита. Я мельком взглянул на выход и увидел то, что и ожидал. Пара копов проверяла всех, кто хотел выйти со станции. Никакого плана у меня не было, но, как оказалось, он мне и не понадобился. Как раз в тот момент, когда я решал, не стоит ли нам вернуться и попытать другие выходы, стоявший в очереди мужчина неожиданно побежал. Один из копов бросился вдогонку, а второй махнул нам, чтобы мы проходили. Я был рад, что нам так легко удалось выбраться из Гриффита, но потом понял, что это уже была первая пруха. Удачно и вовремя, но ничего сверхъестественного – теперь у меня осталось только две в запасе. Предсказать, когда будет следующая, невозможно – надо просто ждать шанса. Даже уколы судьбы зависят от ее превратностей.

По другую сторону ворот я угнал машину и через Малхолланд и Колдуотер выехал на Сансет. Потом по Вествуду до Уилшира, и по прямой, пока не уперлись в море. Дороги были пусты, а небо безоблачно. Когда мы въехали на Оушен-авеню, перед нами открылся морской пейзаж. Он тянулся до бесконечности и лишь в районе Пелисейдс перекрывался росшими там деревьями. Я съехал на обочину и остановился, глядя на воду. Темно-синий подсвеченный луной океан выглядел как продукт компьютерной программы, но был проще и естественнее: его прямая простота скрывала бесконечные вопросы, тогда как нагромождение деталей в продуктах Сети призвано замаскировать внутреннюю пустоту. Конечно, прямо за ограждением обочины находился обрыв глубиной в сто футов, потом дорога и пляж, и только после этого можно было подойти к воде. Скорее всего, это может стать всеобъемлющей метафорой здешней жизни, но мне лень как следует об этом задуматься.

– Я вырос у воды, – пояснил я. – Она меня успокаивает.

– А я нет, – заметила Лора, – и меня она раздражает. Послушай, у меня болит задница и я совершенно измотана, поэтому давай уже поедем куда собирались.

Дек жил в нескольких кварталах от места, где мы остановились, в небольшом малоквартирном доме, расположенном на приятной улице, обсаженной деревьями. Он смог легализовать доходы от своей нелегальной деятельности, и теперь жил в обстановке скромной респектабельности. Нынче он просто доставляет заказы по адресам, зарабатывая достаточно денег на текущие расходы. Кроме этого он время от времени берется кого-нибудь отметелить, просто чтобы не потерять квалификацию. Я объехал здание и припарковал машину поближе к стене и подальше от нескромных взглядов. Окна в квартире темны, значит, мы его обогнали. По идее, он должен был приехать первым, но я не знал, где Дек собирался спрятать мою машину.

По задней лестнице мы поднялись на третий этаж, и я своими ключами открыл дверь кухни. Во всем, что касается домашних гаджетов, Дек настоящий неандерталец, и он не верит ни в считыватели отпечатков, ни в определители голоса. Меня слегка раздражает, что грабят его несколько реже, чем всех остальных. Наверное, потому, что взломать код или сымитировать голос можно без лишнего шума, а вот замок без шума не взломаешь.

Как только мы вошли в квартиру, автоматически зажегся приглушенный свет.

– Пиво в холодильнике, что покрепче в шкафу над ним, – объяснил я Лоре и прошел в гостиную. В темноте я сел на софу и закрыл глаза.

У меня наконец начался отходняк – в ушах гремели выстрелы и глубокие голоса парней в сером. Когда шум прекратился, перед моим внутренним взором опять появилась шеренга мужчин. Я видел их очень четко, как будто это был сон – память Лоры накладывалась на мою собственную. Там было еще что-то, что-то темное и поглощающее свет, и я чувствовал, что оно становится все ближе и ближе. В какой-то момент я почти увидел его – свет над головой, похожий на нимб. А потом все пропало.

Пару минут спустя я услышал шуршание и открыл глаза. В нескольких ярдах от меня стояла Лора. В одной руке у нее был стакан с крепкой выпивкой, а в другой – пиво.

– Хочешь? – предложила она.

Я взял пиво и стал медленно пить, пока она осматривала комнату. Стены квартиры Дека покрыты фотографиями из фильмов, мятыми постерами и другой ерундой, которую он собирает. Я уверен, что развешаны они в соответствии с каким-то планом, но никогда не мог его разгадать. Дек мой лучший друг, но почему-то его коллекция выводит меня из себя. Мне кажется, она заставляет меня почувствовать свою уязвимость. Она выглядит как горький упрек моей ущербности и намекает на то, чего у меня нет. Большинство людей, приходя на вечеринку, приносят что-то с собой – например, бутылку вина для хозяев. У Дека есть вся эта чепуха, спокойствие и обширнейшие знания о лучших местах, где подают лучшие хот-доги с чили. У других – друзья, стиль жизни и понимание того, кто они и зачем живут. А у меня ничего этого нет – я плыву без руля и без ветрил, поэтому несдержан и подвержен паническим приступам переживаний по поводу своей оторванности от корней. Иногда я задумываюсь – а действительно ли я живу здесь всю жизнь? А если да, то что я, черт возьми, здесь делаю?

Лора устроилась на противоположном конце софы. Она нашла резинку и собрала волосы в конский хвост.

– И что теперь?

Я закурил. В Санта-Монике спокойнее относятся к этому, и курение в собственной квартире считается здесь просто безобидной шалостью, на которую обычно не обращают внимания.

– Будем сидеть здесь и ждать, пока не появится Дек или пока у меня не кончатся силы и я не засну. Тогда ты убежишь и оставишь меня с воспоминанием об убийстве в башке и с полным отсутствием возможности когда-нибудь от него избавиться. А за ночь я посмотрю множество дерьмовых снов других людей, за что не получу ни копейки, потому что счет, на который «Снохран» переводит мне деньги, заморожен. Немного погодя меня найдут копы и упекут на всю оставшуюся жизнь за преступление, которого я не совершал.

– Жаль себя, правда? – горько усмехнулась женщина.

– Да – и не без причин. Помимо всего прочего, этим вечером в меня стреляли и у меня на глазах человека разнесли на клочки. Патлатый был, конечно, продажным негодяем, но от этого зрелище не было менее противным.

– Ты о чем? – спросила она. – Какой патлатый?

– Хакер. Ты его помнишь?

– Очень хорошо. Он был коротко стрижен.

– Около двадцати пяти лет, с большим носом – чистокровный компьютерный фрик? – уставился я на нее.

Лора первая произнесла уже очевидное:

– Совсем не тот.

– Кто это был тогда, черт побери?

– А я откуда знаю? Как он тебя нашел?

– Он меня не искал.

Неожиданно я понял, что должен сделать в первую очередь. Я вытащил свой органайзер и открыл его на сетевых программах. Сотовая карта установила двухмерное соединение, и операционная система пожелала мне доброго вечера.

– Что делаешь? – заинтересованно спросила Лора.

– Мне сразу показалось, что с этим фриком что-то не так. Слишком он был похож на идеального хакера. Даже свитер с глупым лозунгом нацепил. Но Квот предупредил, что он будет достаточно заметен, и я не обратил на это внимания. И это его странное поведение: с одной стороны, трусливое, а с другой – абсолютно уверенное. Когда все рухнуло, я подумал, что он так вел себя, потому что понимал, что подставляет меня.

– И дальше?

В этот момент я вводил обходной логин. Затем велел органайзеру подключиться к случайному серверу, найти моего финансового демона и вызвать его – а если он не появится в ближайшие тридцать секунд, выйти из операции.

– Хап, что дальше?! – завизжала Лора. Я знаком велел ей успокоиться и стал следить за временем. Через двадцать секунд органайзер сообщил, что демон на подходе. Еще через две секунды результаты появились на экране.

Демон указал шесть банковских счетов, зарегистрированных на мое имя: два реальных, два виртуальных и два даже не счета, а так, потока сквозь пустоты финансового рынка. Все они были выпотрошены. Нули на экране.

Лора тупо смотрела на это воплощение пустоты. Я отключил Сеть, чтобы мой мобильный не успели засечь.

И уставился в пустоту, ничего не видя вокруг.

Я был нищ как церковная крыса, и в мире существовал только один человек, который мог провернуть такую операцию. Тот же, что мог утром заблокировать мой телефон и что вдруг соединился со мной, чтобы выманить в определенное время в определенное место. Человек, которому в течение целого года я доверял все свои дела и который знал обо мне абсолютно все.

– Это Квот, – произнес я. – Это он отымел меня.

– Твой хакер? Зачем?

– Тот твой передатчик – он был в чемодане, полном всякой ерунды?

– Я даже сначала не поверила, что он заработает, – кивнула Лора, – но заработал. Послушай, я уже устала задавать вопросы – давай ты будешь общаться со мной как с человеком, который представляет собой один большой вопрос.

– А адрес Хаммонда ты получила у него же? У того хакера, который организовал сброс?

– На странице объявлений я поместила закамуфлированный запрос на услуги хакера, и через несколько часов появился этот человек. – Выходит, ее хакером был Квот, передатчик с самого начала был у него, и он знает об убийстве Хаммонда.

– Так что, получается, этого Квота убили?

Я покачал головой, все еще анализируя ситуацию.

– Парень в кафе был просто актером – фрик в роли самого себя. А подставил меня именно Квот.

Вот как, на мой взгляд, развивалась ситуация:

Лора хотела, чтобы Хаммонд умер – не важно по какой причине, – но не знала, где его искать. Она нашла хакера – Квота, – или тот нашел ее сам. Квот разыскал адрес Хаммонда. На следующий день он прочитал, что того пристрелили – а Лоре понадобился незаконный сброс воспоминания. Квот понял, что речь идет об убийстве, и организовал сброс в мое сознание. Я на два дня исчезаю из города, и он не знает, где меня искать, поэтому и с ним самим очень трудно связаться. Как только я возвращаюсь, я с ним связываюсь, и он с трудом соглашается найти передатчик, который уже у него в руках, чтобы подставить меня под наезд копов.

Вполне правдоподобно, хоть и не без некоторых труднообъяснимых совпадений. И одного важного вопроса, который Лора не преминула задать.

– Все это здорово, – пробормотала она, – но почему этот Квот решил сотворить с тобой такое? Ты когда-то не расплатился с ним или что?

– Да нет. Он контролировал все мои деньги. Я не мог не заплатить ему даже если бы очень захотел. Я доверял ему абсолютно во всем.

Лора одним глотком прикончила выпивку и посмотрела на меня яркими глазами.

– Тогда влипли мы оба.

На кухне послышался шум. «Дек», – подумал я. Кто-то спускался вниз по ступенькам.

Встав, я достал пистолет. Прошел в кухню и выглянул из окна. Никого. Держа оружие перед собой, я стал красться к задней двери, мечтая, чтобы в ней было стекло. Добравшись, бесшумно взялся за ручку и, глубоко вздохнув, резко распахнул ее.

На площадке никого не было. Ночью стало немного прохладнее. Слабый конденсат, висящий в воздухе, превращал лампы на дворе в сверкающие факелы. Я опустил глаза вниз и увидел под ногами чемоданчик, показавшийся знакомым.

Добежав до конца тропинки, высунул голову на улицу – но опять никого не увидел. За спиной у меня кто-то возник, я резко повернулся и чуть не снес Лоре голову. Она смотрела на чемодан.

– Передатчик? – уточнила женщина.

Я кивнул и судорожно сглотнул.

– А это что? – спросила она, вытаскивая из чемодана смятый клочок бумаги.

Я взял его в руки, и она вывернула шею, чтобы прочитать одно написанное там слово: Хелена.

– Кто такая эта Хелена? – поинтересовалась Лора.

Теперь я понял, кто спас меня в кафе.

– Моя бывшая жена, – пояснил я и вошел в квартиру.

Ранним воскресным вечером мальчик идет по тропинке. Один. Он направляется вниз по холму в сторону школы, хотя конкретной цели у него нет: двигается куда глаза глядят. Позади на расстоянии полумили – место, где он живет: старый мотель, один из первых, построенных на этой части побережья. Сейчас зима, и он почти пуст. Мальчик еще не знает, что мотель навсегда станет для него моделью места, где можно и нужно жить, что его всю жизнь будет тянуть к убранным комнатам и пустым коридорам, где издалека киваешь незнакомцам, зная: очень скоро тронешься дальше в своем бесконечном путешествии. Это его дом – сколько он себя помнит. Отец здесь самый главный – надсмотрщик за кондиционерами, победитель насекомых и грызунов и чистильщик бассейнов. А мать работает в баре-ресторане в миле дальше по берегу, занимается этим всю жизнь. Вот и сейчас она там: разносит бургеры и запотевшие бокалы пива, болтает со своей подружкой Марлин и слушает, как гитарист в первый – но не в последний – раз за вечер наигрывает «Большое ограбление бензоколонки»[47].

Мальчик оставил отца сидящим перед телевизором и наслаждающимся старой игрой «Брейвз[48]», наверное, уже в восемнадцатый раз. «Доритос»[49] и фасолевый соус стоят рядом на столике, в руке любимая пивная кружка. Состояние, которое он сам называет «ушел в себя, просьба не беспокоить». Никто из родителей не против, чтобы мальчик гулял сам по себе. С ним никогда не случалось ничего плохого. Он хорошо знает тропинку, ведущую к школе. Во время дождей она превращается в русло ручья, а пару месяцев назад мальчик провел тут не менее двух часов, наблюдая, как по ней в полном молчании двигались муравьи. Как раз на той неделе мисс Баннерхем рассказала им о бабочках. О какой-то их разновидности, чьи особи появляются на свет в Южной Америке, а потом – вдруг и все сразу – летят в Канаду или куда-то в этом роде. По крайней мере, точно на север. Путешествие долгое, и во время него бабочки спариваются, откладывают яйца и умирают. Насекомые, позже возвращающиеся с севера на деревья, где был взят старт, уже не те, что летели на север. Получается, одни из них рождаются, чтобы лететь на север, а другие не знают никакого другого пути, кроме как на юг. Цикл, который повторяется уже много-много лет. Для них он, очевидно, полон смысла, но мальчик этого смысла не видит.

Мисс Баннерхем сказала, что это связано то ли с определенным растением, которое необходимо бабочкам, то ли с температурой, то ли с чем-то еще, но мальчик ей не верит. Если растения так важны, то почему не разбить лагерь вокруг одного из них и в ус не дуть весь оставшийся год? Если вы любите море, то живете на побережье, а не в Юте[50] или типа того.

С муравьями точно так же. Мальчик знает, что у них есть цель, но они ее никому не выдают.

В этот вечер тропинка сухая и пуста и, в общем-то, смотреть не на что. Мальчик идет вниз по холму, засунув руки в карманы, и поглядывает на дома вокруг. Большие дворы, ухоженная трава и в основном одноэтажные здания. Он мельком видит людей, которые сидят, двигаются, смотрят телевизор. Иногда в окне возникает чье-то тело или рука и тут же исчезает. Кто-то встает и опять садится. Иногда слышится звук, который невозможно разобрать, он почти как еле слышное хлопанье крыльев. Может быть, все это легче понять, чем про бабочек и муравьев, но мальчик не знает как. Все это происходит «с другими людьми», и он этого никогда не поймет.

Уклон постепенно выравнивается, вдали справа появляется школьный двор. Большая площадь, целый квартал. На дальнем конце само здание школы, перед ним внушительная игровая площадка, окруженная травой, деревьями и металлической оградой. Дойдя до площадки, мальчик останавливается и оглядывается. Он ничего не испытывает к этому месту, знает только, что на этой площадке он проводит бо́льшую часть времени. В учебное время тут масса детей; к некоторым из которых он равнодушен, некоторых вообще не знает, а других слегка недолюбливает. Сборище чужих, отличающихся от него: у них другие родители и другая жизнь. Единственная, кто его сильно интересует, – мисс Баннерхем. Мальчик уже достаточно взрослый, чтобы влюбиться.

Правда, он еще не думает такими категориями и понимает только, что ее уроки нравятся ему больше всех и что если бы у него не было своей мамы, то он хотел бы, чтобы его мамой была мисс Баннерхем. Дома в надежном месте он хранит значок, который она ему дала. Две недели назад какие-то люди приехали в школу, чтобы проэкзаменовать учителей. Мальчик был очень удивлен, когда узнал, что учителя тоже должны проходить тесты, но мисс Баннерхем, казалось, ничего не имела против. Она собрала их класс на этаже перед классной комнатой и стала им что-то рассказывать. Взрослые стояли позади и тоже слушали. Мальчику задавали вопросы, и он что-то рассказывал – это был интересный урок, а ему нравилось узнавать новые вещи. А в конце дня, когда он собирал учебники, чтобы идти домой, и в классе было уже не так много детей, к нему подошла мисс Баннерхем и отвела его в сторону. И дала значок. Узкий, серебристый, «За успехи». Мисс Баннерхем сказала, что дает его на месяц. Он никому в школе не рассказал об этом значке, смутно подозревая, что так будет лучше. А вот родители были довольны, когда он показал его.

Весь нынешний день мальчик провел на сером пляже, борясь с ветром и разыскивая «песочные монеты» – морских ежей с плоскими круглыми щитками. У них в семье есть правило, установленное отцом: тот, кто нашел живого ежа с красивым целым щитком, получит «напиток на выбор» во время поездки в город. Мальчик всегда выбирает «коку»: он получил бы ее и просто так, но дело же не в этом.

В тот день он нашел только фрагменты и маленькую мертвую «монетку», на которую даже не захотел внимательно смотреть, но не расстроился. Он испытывал приятную усталость и теперь решил прогуляться вокруг школы и идти домой.

И вот он смотрит сквозь ограду, идя вдоль игровой площадки. Эти места, по мнению всех заинтересованных лиц, самые лучшие для ловли жуков-рыцарей. Такие большие жуки, которых большинство мальчишек ловят и держат в банках с продырявленными крышками. И хотя по-настоящему их наверняка зовут как-то иначе, мальчишки называют их именно рыцарями[51]. Многие счастливые часы прошли в наблюдении за битвами между этими насекомыми, хотя вернее будет назвать их соревнованиями, так как это довольно мирное занятие, во время которого сравниваются внешние характеристики жуков – их длина, ширина, размах крыльев и так далее. Обычно жуки зеленого цвета, но изредка попадаются черные, и они запросто выигрывали. Черные рыцари всегда оказываются победителями. Лучший друг мальчика, Эрл, уже заимел такого, и, по мнению мальчика, уже подошла и его очередь.

Втайне надеясь, что это скоро произойдет, мальчик продолжает идти по тропинке, огибающей школу. Ни здесь, ни после первого поворота нет ничего интересного – одни темные окна на фоне еще более темного здания. Время в пути он убивает, мысленно рассуждая о том, что священник сказал сегодня по телевизору: «Бог пожалеет тех, кто грешил, и ввергнет в пучину морскую их грехи»[52]. Это не совсем совпадает с мнением матери, которая считает, что люди, сбрасывающие что-то в море, сами грешники, особенно если выброшенные ими предметы ранят крылья чаек. Мальчик испуганно спросил у папы, куда именно в море сбрасывают грехи, потому что он не хочет случайно проплыть рядом с ними и стать плохим. Папа очень громко хохотал и даже перестал на какое-то время ругаться с телевизором. Мальчик заворачивает за второй угол и идет до того места, где снова начинается ограда, останавливается и смотрит на деревья прямо за ней. Уже сильно стемнело, на каждом углу площадки зажглось по фонарю, а деревья выглядят огромными и старыми. Наверное, он мог бы перебраться через решетку и таким образом опередить охотников, которые придут за жуками завтра, но ему этого не хотелось. В темноте деревья выглядят немного… пугающими. Мальчик знает, что на самом деле они не такие, потому что уже забирался на нижние ветви днем, когда деревья были большими, зелеными и дружелюбными, но ночью все по-другому. Интересно, а каковы вещи на самом деле – такие, как они выглядят ночью или как выглядят днем? Он решил, что все зависит от обстоятельств.

В любом случае жуки наверняка уже улеглись спать.

Подумав, что если он сейчас сразу пойдет домой, то, может быть, ему еще достанутся «Доритос», мальчик двигается к последнему повороту, где пойдет налево и начнет подниматься на холм. Он находится почти в гипнотической задумчивости и поэтому не сразу слышит шаги за спиной.

А когда слышит, поворачивается, ожидая увидеть, что кто-то выгуливает собаку. К его удивлению, дорожка пуста.

Он продолжает свой путь и опять слышит шаги. Это не звук торопливо шагающих или бегущих ног: кто-то идет в одном темпе с ним. Это не эхо его шагов, потому что он в кроссовках, а они совершенно бесшумны.

Сердце начинает биться чуть быстрее, он ускоряется. Его предупреждали о чем-то нехорошем, что может произойти, если заговорить с чужими людьми или сесть не в ту машину. Правда, родители не говорили, что это за нехорошее такое и машину какой модели следует считать «не той». Однако мальчику начинает казаться, что сейчас именно такой случай.

Он идет по дорожке все быстрее и быстрее, но понимает, что не сможет убежать от того, кто его преследует. Если это взрослый, то у мальчика никаких шансов – у взрослых и ноги длиннее, и шаги шире.

Поэтому он останавливается, делает глубокий вдох и оборачивается.

На этот раз видно.

Вдали на углу под фонарем стоит мужчина. На нем темный костюм. Лицо скрыто тенью, поэтому мальчик не может рассмотреть его, но ему кажется, что прямо за головой мужчины сияет лампа. Он слишком далеко, чтобы можно было услышать его шаги, но больше вокруг никого нет. Мужчина начинает двигаться, а мальчик стоит, точно прирос к земле.

Позже, дома, мальчик ест «Доритос» и смотрит телевизор с мамой, а папа спит в кресле, похожий на рухнувшего динозавра. Досидев до конца скучный фильм, семья отправляется на боковую.

Когда я проснулся, Лора сидела, скрестив ноги, на полу и ела тост. Мне она протянула чашку кофе. Я произнес что-то малопонятное и сел прямо. Через минуту окончательно пришел в себя, засунул руку в карман и достал сноприемник. Один взгляд на дисплей подтвердил, что я и так уже знал. Я не работал, сон был моим собственным.

– Дек в душе, – сказала Лора, все еще держа чашку на весу. Глаза у нее слегка заплыли.

Я взял чашку и сделал глоток. Кофе оказался горячим, вкус у него был как у настоящего. Ну что ж, уже неплохо.

– Когда он вернулся?

– Где-то через час после того, как ты отключился. Сказал, что возвращался кружным путем. С тобой все в порядке? Отключился ты почти мгновенно.

Я кивнул. После того как я спрятал передатчик в одном из шкафов, я какое-то время смотрел из окна на улицу, но ничего там не увидел, кроме выброшенной стиральной машины, ковылявшей вдоль дороги. Лора явно ждала, что я объясню ей, как передатчик попал сюда и что за человек принес его, но я молчал. Я сел на софу и в следующий момент оказался в прошлом, двадцать пять лет назад, словно в настоящем у меня было слишком много дел и мое сознание стремилось туда, где попроще. Грань между настоящим и прошлым была размыта. То, что я увидел, было не только сновидением, но и воспоминанием, о котором я давно забыл. И теперь под пристальным взглядом Лоры это воспоминание стало гораздо ярче и осязаемее, чем теплая чашка кофе у меня в руках или шум воды в ванной Дека.

Вокруг школы мы ходили.

Я взял телефон и набрал номер в Сети.

– Алле?

– О, привет Квот, это Хап. – Лора смотрела на меня с выражением «что-ты-творишь-мать-твою».

Повисла пауза.

– Привет… как дела, приятель? – произнес наконец Квот.

– Отлично, – ответил я. – Передатчик отлично справился. Правда, хозяин не появился, чтобы его забрать.

– Я ему позвоню, – раздался очень настороженный голос.

– Да уж, пожалуйста. Знаешь – странная вещь: не могу снять деньги в банкомате. Не проверишь?

– Конечно, конечно, – ответил он. – Слушай, Хап, а где ты сейчас?

– Да так, недалеко, – ответил я, сжав телефон. – И еще одна вещь – ты ничего не знаешь о копе, которого пристрелили?

И я отключил телефон.

– Что, черт побери, здесь происходит? – спросил Дек от двери.

– Гоню волну, – ответил я. – Он знает, что я лгу, но не знает в какой степени. Кроме того, передатчик все-таки у меня. И теперь Квот не понимает, что происходит, и не знает, что мне известно.

– Но ведь ты же не знаешь вообще ничего, – заметил Дек.

– Да, пока не знаю, – за последнее время, пока я спал, многое изменилось. Предательство Квота уже не казалось мне столь важным. Так же как и его причины, какими бы они ни были. Я здорово дергался по поводу денег, и меня должно бы насторожить, что Страттен не выполнил своего обещания и не прислал мне сны, но меня это не волновало. До поры.

Сейчас я хотел знать, кто эти в сером, чем они занимаются и откуда я их знаю. Само собой, ведь, выходит, любые мои вопросы ведут в одном и том же направлении.

Дек стоял на стреме, пока я вскрывал квартиру Рэя Хаммонда. Лора поднялась вместе со мной. Это было ее решение, не мое. По дороге сюда я проверил новости и узнал, что перестрелка в «Проуз» была основной темой. Трэвис получил ранение в мягкие части тела, а Бартон находился в критическом состоянии с очень плохим прогнозом. Еще двое копов были мертвы.

«Неизвестные» бесследно исчезли, тел на месте перестрелки не осталось. Была открыта общегородская охота, мое имя вообще не упоминалось.

На двери в берлогу Хаммонда полицейской ленты не было, ее никто не охранял. Это значило, что Управление полиции Лос-Анджелеса ничего об этой квартире не знало. Я спросил об этом Лору, и она пояснила, что официальный адрес Хаммонда – где-то в Бербанке. Она не стала объяснять, почему не ждала его там – просто отметила, что выбирала место, где он проводил больше времени, и заставила хакера – который оказался Квотом – это выяснить. Скорее всего, копы делали здесь поквартирный обход, и эту квартиру они обошли стороной, потому что в ней на их звонки никто не открыл. Если они вернутся или кто-то еще заинтересуется происходящим, Дек нас предупредит. А до тех пор мы были хозяевами в квартире Рэя Хаммонда.

Замок оказался дорогим и сложным, но даже он не устоял перед моим органайзером. Две минуты – и мы внутри.

Квартирка была крохотная. Дверь открывалась прямо в квадратную гостиную, сбоку от которой находилась кухонька. Окно выходило прямо на проезжую часть, но шторы были задернуты. За гостиной находились еще две комнаты – спальня и кабинет, почти полностью занятый письменным столом. В ванную взрослый человек поместился бы с большим трудом.

Судя по кухне, в этой квартире Хаммонд вряд ли наслаждался жизнью. В холодильнике стояли три банки пива и остатки какой-то китайской еды, причем плесень на них была столь стара и обширна, что у бактерий, скорее всего, уже появилась конституция и выработалось серьезное отношение к вопросам окружающей среды. Всего одна тарелка и один прибор в ящике. Остальное помещение говорило о том, что Хаммонд любил проводить время в аскетической обстановке. Дешевая и функциональная мебель: софа и один стул в гостиной, двуспальная кровать и несколько пустых маленьких столиков в спальне. В шкафах пусто, в ванной туалетных принадлежностей нет, а грязь и паутину можно бнаружить в каждом углу. Никаких репродукций. Квартира походила на пустой номер в мотеле через две недели после того, как горничная уволилась и получила выходное пособие репродукциями.

Оставив Лору в гостиной, я прошел в кабинет. На стене над письменным столом висела единственная полка. На ней лежала единственная книга. Это оказалась маленькая потрепанная Библия. На форзаце цитата:

В «Аппельбаумз» пришлось как следует подождать, пока принесут ланч. Там всегда так. Мы сели за столик на улице с видом на Сансет и начали пить. Дек и Лора отпускали издевательские замечания по поводу прохожих, а я изучал содержимое своих карманов. За последнюю пару дней я напихал туда бог знает чего, поэтому уже сгибался под тяжестью мусора.

К великому сожалению, большая его часть была мне нужна. Например, сноприемник. В ресторане я попытался дозвониться с общественного телефона до «Снохрана», чтобы выяснить, почему мне ночью не послали сны, но Страттена не было на месте.

Эта чертова сука Сабрина сначала заставила меня долго ждать, а потом сказала, что тот мне перезвонит.

Пистолет Дека находился пока у меня, мой же, без сомнения, был вещественным доказательством, связанным с инцидентом в кафе «Проуз». Без органайзера мне наступил бы полный трындец, а избавиться от будильника не хватало духу. Правда, он вроде как погрузился в глубокий спящий режим. От шока, наверное, – он отключился сразу же после того, как в него стреляли у моей квартиры. С того момента не издал ни звука. Я тряс его и несколько раз выборочно нажимал на кнопки, но он никак не реагировал. Кнопки, видимо, были фальшивыми, и налепили их на корпус только потому, что их там ожидают увидеть. Как бы там ни было, будильник молчал. Я попросил Лору положить его к себе в сумочку – она взяла его и запихнула туда.

А мне пришла в голову одна мысль. Я разыскал Лору в «Нирване» только благодаря счастливому наитию будильника. А как же ее нашли эти двое в костюмах? По воспоминаниям Лоры и рассказу старика было понятно, что они не могли начать преследование сразу же после убийства Хаммонда.

– Лора, можно тебя кое о чем спросить?

– О чем угодно, – важно ответила женщина, наполняя свой стакан из графина. – Вот только отвечу ли я – неизвестно.

– Не знаешь, как эти типы в костюмах выяснили, что ты остановилась в «Нирване»?

– Нет. – Она покачала головой. – После того как я сбросила тебе воспоминание, я вела себя сверхосторожно – у меня даже началась какая-то паранойя. Но я не чувствовала, что за мной кто-то охотится. Несмотря на то что ты этим как раз занимался.

– Согласен, но я все время находился достаточно далеко от тебя, даже в другой стране. А что насчет бара, в котором ты проводила вечера? Там не было никого странного?

– Нет. Хотя я встретила там мужчину. – Она вздрогнула, потому что погода вдруг поменялась с теплой и солнечной на облачную и холодную. За соседними столами послышалось ворчание – посетители захотели назад куртки и свитера, сданные в гардероб.

– Какого мужчину?

– Просто мужчину. Я сидела за угловым столиком, а он спросил, не буду ли я возражать, если он ко мне подсядет. И я чуть не сказала ему, что буду. У меня не было никакого настроения для съема. А потом я вдруг подумала, что в этом нет ничего страшного, и согласилась.

– А как он выглядел?

– Где-то между тридцатью и сорока. Со вкусом одет, темный костюм свободного покроя. Отличные волосы.

– И он попытался тебя снять?

– Нет, мы просто разговаривали. То есть говорила в основном я. А он просто сидел, изредка кивал, и от этого мне становилось хорошо. Я болтала ни о чем и обо всем, а он слушал. И выглядело это так, как будто это ему действительно интересно и он не ждет паузы, чтобы спросить наконец, в каком виде я предпочитаю яйца на завтрак. Дальше я решила, что уже слишком поздно и что мне надо идти. А он попросил меня посидеть еще, и мне самой этого хотелось, но…

– Что «но…»?

Лора отвернулась.

– Просто время было неподходящее. Я не была готова к тому, что приятный человек будет со мной мил. Так что все испортила бы.

– И?

– Я пожелала ему спокойной ночи и сказала, что была очень рада с ним встретиться. Он дал мне свою странную карточку.

Она порылась в сумке и протянула мне ее. Та была пуста. Перевернув, я убедился, что на другой стороне тоже ничего не написано.

– Минималистичненько, – прокомментировал Дек и вернулся к своему занятию. Он писал на каждом пакетике с заменителем сахара, что лежали перед нами на столе: «Эта гадость тоже вызывает рак. Так почему мне запрещают курить?»

Я положил карточку на свой органайзер, чтобы поверить, нет ли на ней скрытых штрихкодов, синтетической голографии или каких-нибудь других полиграфических изысков. Никакого результата. Белоснежный прямоугольник с легкой текстурой, ничего больше. Отличная бумажка, вот только не слишком-то информативная. Я пожал плечами и вернул ее Лоре.

Принесли еду, и на какое-то время я сосредоточился на поглощении большого сэндвича с солониной. Потом я достал из кармана последнюю вещь, остававшуюся там. Библию Хаммонда.

Это было стандартное издание Библии короля Якова[54], небольшого размера и переплетено в потертую кожу. Тончайшая бумага с золотым обрезом. Я быстро пролистал и увидел какие-то пометки на полях некоторых страниц. Поменьше в Новом Завете, побольше в Ветхом. В заметках не прослеживалось ни плана, ни цели – хотя я мало что в этом понимаю как потомственный атеист. Единственное, что я могу сказать по вопросам, связанным с Библией, так это то, что перевод под названием «Радостная весть»[55] был самым мерзким преступлением против английского языка, когда-либо совершенным. Радостная весть, говорите? Редкостная жесть скорее. Даже атеисту не хочется читать Библию, написанную языком, которым заказывают сеанс ребефинга[56].

Тут я вспомнил о цитате, написанной на внутренней стороне обложки. Нашел ее и протянул Лоре.

– Это почерк Хаммонда?

– Да, возможно, – ответила она, взглянув.

– Ты что, не узнаешь его?

– Давно было дело.

Она положила нож и вилку и вновь наполнила свой стакан. Ни кусочка не съела, хоть и повозила еду по тарелке. Она заметила выражение моих глаз.

– Я еще не проголодалась. Только не надо соболезновать и говорить что-то вроде «да уж, расстройства пищевого поведения – не шутка», потому что у меня их нет.

Я улыбнулся и шутливо поднял руки вверх. Она усмехнулась в ответ, но что-то в ее лице изменилось. Глаза блестели, но не от удачной шутки, а от страха.

– Хочешь кофе? – спросил я. Она отрицательно покачала головой и отвернулась. Дек вызвался оплатить счет, да и не было другого выхода, потому что палец я оставил у него на квартире. Такие вещи в ресторан не берут.

А пока я решил сходить в туалет. За столами охотники за знаменитостями поднимали глаза и исподтишка оглядывали меня, пытаясь определить, достаточно ли я знаменит, чтобы со мной связываться. Кажется, общее мнение оказалось не в мою пользу, и я всем и каждому отплатил толикой неприязни. В «Аппельбаумз» меня впервые привел мой приятель Мелк, который крутился вокруг шоу-бизнеса. Он работал менеджером по выхлопам в атмосферу, а если проще – бздехопасом. Таких нанимают звезды кино, чтобы они неотрывно ходили позади во время приемов. Если со звездой случается конфуз, то бздехопас должен незаметно размахивать салфеткой, чтобы разогнать неприятный запах как можно скорее. Лучшие из них умудряются сделать так, как будто ничего не произошло, а высшим пилотажем у них считается перенаправить газы так, чтобы свалить все на звезду-конкурента. Естественно, занятие это не для взрослого человека, но в «Аппельбаумз» Мелк был одним из самых почетных посетителей. Можете себе представить уровень лузеров, которые кучковались в этом заведении. Я человек не очень самоуверенный, но спокойно проживу без их одобрения.

Служитель в туалетной комнате пытался всучить мне какие-то притирки и полотенца перед тем, как я вошел в кабинку, но я послал его к черту. Он с поклоном отступил, решив, по-видимому, что моя грубость свидетельствует о том, что я Глава какой-то студии, а в «Аппельбаумз» я попал в силу трагической ошибки при бронировании ресторана.

Неожиданно оказалось, что я лежу носом в плиточный пол и чье-то колено упирается мне в спину. Несколько мгновений я только жадно вдыхал, потому что падение вышибло весь воздух из легких. За это время руки завели мне за спину и сковали наручниками.

Перед носом появились два начищенных до блеска ботинка.

– И не вздумай пошевелиться, мать твою, – услышал я голос сверху.

Я вывернул шею, поднял глаза и увидел, что надо мной стоит коп с оружием в руках. Руки у него совсем не дрожали.

– Поедешь с нами, – велел он.

– Конечно, – услужливо ответил я и позволил поднять себя на ноги. Полицейские были молоды и сияли, один блондин с ежиком, другой шатен. Кроме этого они, кажется, ничем друг от друга не отличались. Каждый из них подхватил меня под руку, и мы вышли в зал ресторана.

У охотников за знаменитостями отвалились челюсти, когда они увидели эту сцену, и им пришлось напрячься, чтобы понять, делает ли такой поворот событий меня более или менее значительным в их глазах. То ли адвокат, то ли агент сунул мне в карман свою визитную карточку.

Когда мы вышли на веранду, я демонстрировал всем видом, что знаю: Дек меня проигнорирует. Но оказалось, что он пошел еще дальше – они с Лорой исчезли, оставив деньги за еду около тарелки Дека.

Блондин открыл дверь черно-белой тачки, припаркованной у тротуара. Второй впихнул меня в машину и сел рядом.

Машина тронулась, я уставился в окно и стал терпеливо ждать, когда моя жизнь рассыплется в прах.

– Как вы меня нашли? – спросил я, когда он наконец появился.

Трэвис с сожалением посмотрел на меня.

– А ты не забыл, Хап, что мы полицейские? Это наша работа.

Я сидел в комнате для допросов полицейского участка района Голливуд уже пять часов. Никто не предложил мне даже чашечки кофе, и я размышлял, не стоит ли по этому поводу написать жалобу. Серые стены в комнате были совершенно пусты, и монотонность их окраски прерывалась только крупными знаками, запрещающими курить. Но поскольку курение в наше время стало более-менее незаконным, курили теперь в основном преступники и полицейские, и в связи с этим передо мной на столе стояла большая пепельница, набитая окурками.

Трэвис стоял, прислонившись спиной к зеркалу, закрывавшему всю противоположную стену. Он перехватил мой взгляд.

– Там никого нет, – сказал он.

– Как же, – ответил я, не очень-то волнуясь о том, говорит он правду или врет. Все они одним миром мазаны. А сейчас это вообще не имело никакого значения. – Как рука?

– Побаливает, – ответил он. Верхняя часть рукава раздулась от повязки на предплечье. – Да ты и сам, наверное, знаешь. Тебе ведь тоже как-то досталось, помнится. По крайней мере, так говорили свидетели.

Я промолчал. Какое-то время Трэвис молча смотрел на меня, а потом полез в карман. Оттуда он достал свернутый лист бумаги, развернул его и положил на стол передо мной.

– Полюбопытствуй.

Это была распечатка из базы данных Управления полиции Лос-Анджелеса. Наверху стояло сегодняшнее число. В ней говорилось о вооруженном ограблении с несколькими убитыми 15.03.2014. То есть чуть больше трех лет назад:

Настоящий дом Рэя Хаммонда находился на Авокадо и представлял собой двухэтажное строение, отодвинутое в глубь участка. Не лучший район, но уж точно не трущобы. Адрес мне дал Вент, который купил целый список у какого-то копа. Я быстро добрался туда на машине, которую позаимствовал возле бара. Оставил ее на ярко освещенной стоянке в полумиле от адреса, где с ней, надеюсь, ничего не случилось, и оставшуюся часть пути проделал пешком.

Я замедлил шаг, подойдя к дому по противоположной стороне улицы и незаметно проверяя его. Пока ехал, понял, что ничего не знаю о семейном положении Хаммонда и о том, жил ли с ним кто-нибудь. Полицейской охраны у дома не было, в радиусе двухсот ярдов не обнаружилось никаких автомобилей наблюдения. В окнах, по-видимому в гостиной, горел свет, остальные оставались темными. Я дважды прошел мимо здания, и когда ничего после этого не случилось, перешел улицу и направился прямо к крыльцу. В таких случаях не стоит долго раздумывать. Ведь вы же хотите, чтобы вас приняли за простого горожанина, зашедшего проведать приятеля, а не за человека, который ожидает, когда в него выстрелит снайпер.

Я нажал кнопку звонка и подождал. Никакого ответа. Тогда я позвонил опять и на этот раз не отпускал кнопку секунд десять. Никакого ответа и никакого движения в доме, что вполне совпадало с моими ожиданиями. Большинство людей, когда они дома, зажигают свет не только в одной комнате. Конечно, есть старики и фанатики охраны окружающей среды, которые гасят свет в комнате, когда из нее выходят, но большинство людей так не поступает. Поэтому ночь у них проходит под лозунгом «черт побери, да оставь ты этот свет, тут ни хрена не видно». Шансы, что свет в гостиной зажигался по часам или был подключен к охранной сигнализации дома, достаточно высоки. Или так, или жильцы абсолютно глухи, что было мне на руку.

Я двинулся вдоль стены дома, скрытый от взглядов соседей высокой зеленой изгородью вдоль всей границы участка. Замки пялились с окон оранжевыми глазками – и я старался отворачиваться на тот случай, если у них есть база изображений людей, которым разрешается бродить по участку посреди ночи. Так я благополучно добрался до заднего двора.

Двор оказался небольшим и аккуратным. В центре высокое дерево, а рядом здоровая катушка от электрического кабеля вместо стола. Я осмотрел заднюю дверь – один замок, без видимых проводов. Подключил к нему органайзер и велел приниматься за работу. На экране дисплея замигали огни, снизу вверх и справа налево побежали ряды цифр. Не знаю, так уж ли они были необходимы, но таким образом органайзер демонстрировал свое усердие.

Через тридцать секунд он сообщил мне, что вскрыть замок не может, но замок готов обсудить со мной размер взятки. Я ввел в замок банковские данные безвременно ушедшего Уолтера Питта и позволил ему перевести на свой счет двести баксов. Одному богу известно, что он собирался с ними делать, но секунд через тридцать раздался щелчок и дверь открылась.

Передо мной оказался короткий коридор, из которого вела только одна дверь. Я закрыл входную и на мгновение замер в темноте. Сердце упало, когда послышалось негромкое ритмичное шуршание, но через секунду в голову пришла мысль. Я распахнул дверь и заглянул внутрь.

Это была кухня, представлявшая собой открытое пространство, по которому двигались домашние приборы. У задней стены холодильник и микроволновка устало плелись в противоположных направлениях, в центре кофеварка и плита шли друг за другом по кругу, а огромный морозильник стоял у стены и раскачивался взад-вперед.

– Привет, – негромко поздоровался я. Все, кроме морозильника, прекратили движение. – Есть кто дома?

– Нет, – прошептала печь, – и мы немного волнуемся.

– Что случилось?

– Знаете, мы уже несколько дней не видели мистера Хаммонда, – доверительно сообщила кофеварка и подошла совсем близко к моим ногам. – А вчера вечером Моника – я хочу сказать, миссис Хаммонд – тоже ушла, не сказав куда, и с тех пор мы ее не видели.

– У нее был с собой чемодан? – спросил я.

– Да, но очень маленький.

– Ну что ж, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, – может, она поехала на несколько дней к друзьям.

– Думаете? – уточнил морозильник, на минуту прекратив качаться.

– Судя по всему, – ответил я. – Иначе она взяла бы вас с собой.

– Может, вы и правы, – в голосе морозильника угадывалось облегчение. – Спасибо.

– Вы не голодны? – поинтересовался холодильник. – А то у меня тут холодный цыпленок.

– Позже посмотрим, – ответил я и вышел в коридор.

Итак, у Хаммонда жена, и до вчерашнего вечера она находилась в доме. Тот факт, что она пропала, объяснял отсутствие охраны на улице. Факт, что до этого она была здесь и, скорее всего, под охраной, позволял надеяться, что обыскивавшие вторую квартиру Хаммонда здесь этого сделать не смогли.

Это в какой-то степени и объясняло, почему Лора решила стрелять в Хаммонда в Калвер-Сити, и указывало характер ее отношений с Хаммондом.

Я быстро прошел по коридору, обращая внимание на наличие охранных приборов. Передняя часть дома состояла из приличного свободного места перед лестницей наверх. По обеим сторонам лестницы были двери, и я заглянул в одну из них, в ту, где горел свет: это действительно оказалась гостиная. За другой находилась столовая, не представлявшая большого интереса. Да и обставлена она была не сказать чтобы очень. Вкус Хаммонда был скорее аскетичным, правда, все предметы в комнате выглядели очень дорого.

Легко взбежав по лестнице на второй этаж, я оказался в коридоре, по правой стороне которого находились спальни. В самой большой из них остались следы чьего-то недавнего присутствия. Было видно, что покидали ее в спешке. На кровати разбросаны женские вещи, двери шкафа открыты. На секунду включив свет, я заглянул в его нижнюю часть. Все, что я там увидел, были туфли в огромном количестве. Никак не ухвачу сути отношений между женщинами и обувью. Я способен понять, что им могут понадобиться туфли разных цветов, которые подходили бы к разным платьям. Но, как и у большинства представительниц женского пола, у миссис Хаммонд только туфель оттенка жженой умбры[62] было семь пар. Повинуясь импульсу, я проверил лейблы на одежде, лежавшей на кровати: «Фиона Принс», «Завзич», «Стефан Джонс» – все, естественно, массового производства, но очень недешевое. Интересно, видел ли это Трэвис, когда беседовал с миссис Хаммонд, и пришел ли он к тому же выводу, что и я: Рэй Хаммонд брал взятки.

Я погасил свет и проверил противоположную сторону коридора. Ванная комната – на полке над раковиной некоторый беспорядок. Не сказать, что собирались в полной панике, но некоторая поспешность заметна. Кое-какие важные женские приспособления оставались на своих местах и давали повод предположить, что хозяйка намеревается вернуться. Маленькая комнатка непонятного назначения. Возможно, она задумывалась архитектором как детская, но сейчас ее не использовали.

Оставалась еще одна комната, расположенная по фасаду здания. Дверь была закрыта. Я глубоко вдохнул и повернул ручку, втайне надеясь, что она не связана с охранной сигнализацией. Ручка повернулась, ничего не произошло, и я медленно открыл дверь.

Кабинет Хаммонда. Стол у окна и контуры большого кресла. Книги вдоль одной стены и шкафы с картотекой вдоль другой. У меня упало сердце – если здесь что-то спрятано, то на розыски потребуется много дней.

А потом зажегся свет и кресло повернулось. В нем сидел мужчина в темном костюме.

– Здравствуйте, Хап, – произнес он. – Рад снова видеть вас.

Я моргнул и заметил, что пистолет Дека уже у меня в руках и нацелен на мужчину. От наличия оружия я не почувствовал себя лучше, а он на него просто не обратил внимания.

– Вы не это ищете? – мужчина поднял маленькую электронную записную книжку.

– Не знаю, – раздраженно ответил я. – А что это? И кто, черт побери, вы?

А потом я узнал его и сам ответил на свой вопрос. Парень из забегаловки, тот самый, что сидел в противоположном углу, очевидно, страдая от сильного похмелья. Именно он заговорил со мной после того, как я попал, звоня, на человека в доме Лоры. В забегаловке он выглядел не на своем месте, но тем не менее сидел там, как раз напротив гостиницы, в которой остановилась Лора, – словно кого-то ждал.

– Меня зовут, – ответил мужчина, на секунду подняв глаза к потолку, – Хап.

– Нет, – твердо сказал я. – Это мое имя. Даю вам еще один шанс.

– Конечно, вы абсолютно правы. – Мужчина нахмурился. – Прошу прощения. Меня зовут Трэвис.

– Прекратите паясничать, – предложил я ему. – И погасите наконец этот чертов свет.

– Какой свет?

Выключатель находился там, где они обычно располагаются, и это была стена возле меня, так что с того места, где он сидел, дотянуться до него было невозможно. У света было необычное качество – он был почти осязаемым: так, наверное, бывает, когда ночью плывешь под водой, а сверху горит мощный прожектор. До углов комнаты этот свет не доходил, да и окружающие предметы он почти не освещал, будто вовсе не для освещения тут горел.

Держа пистолет Дека твердо нацеленным на человека в кресле, я протянул руку назад и щелкнул выключателем. Зажегся верхний свет, и комната стала выглядеть более нормально, полной острых углов и грязноватой.

– Ворота его не будут запираться днем, – подмигнул мне мужчина, – а ночи там не будет[63].

– Знаете, мне это уже надоело, – сказал я.

Мужчина закатил глаза и достал из кармана небольшой предмет, похожий на фонарик.

– Источник естественного света, – сказал он. – Можно купить в «Радио Шэк»[64].

– Отлично. Обязательно поищу. А теперь последний раз спрашиваю: что вы здесь делаете?

– Жду вас, – ответил он, поднимаясь. – Вы немного запоздали, и мне уже пора. Дела, знаете ли. В любом случае – вот… – Он положил записную книжку на кресло и подмигнул еще раз. – Сами бы вы никогда ее не нашли. Она была приклеена скотчем в углу под столешницей.

– Это именно то место, с которого я бы начал, – мое раздражение не проходило. – Что бы ни искал.

Мужчина улыбнулся и пошел ко мне. Он подошел едва ли не вплотную – мой пистолет почти уперся ему в грудь – и стал терпеливо ждать. Я не знал, что мне делать. Застрелить – это уже совсем крайняя мера, но я не знал, следует ли его просто так отпускать. В конце концов я опустил оружие. Этот мужик, должно быть, коп или как-то связан с Хаммондом, и, по всей видимости, обгоняет меня на несколько шагов.

– Что здесь происходит? – Вопрос прозвучал как последний выдох. Я чувствовал, что мне совсем не помешают новые улики или, по крайней мере, пароль, чтобы перейти на следующий уровень.

– На вашем месте я бы здесь не задерживался, – посоветовал мужчина и протянул мне свою карточку. Потом пошел к двери, и я позволил ему уйти.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я посмотрел на карточку – обе стороны девственно чисты.

Я выбежал из комнаты, пролетел через коридор и скатился вниз по ступеням, но его нигде не было. Я подумал, не стоит ли мне побежать за ним, но вспомнил, что записная книжка осталась наверху, что время играет против меня, что Деку нужна моя помощь. Вернувшись в кабинет, я погасил свет. Уже собирался забрать книжку и сваливать, но что-то заставило меня включить ее.

На экране появились ряды цифр, разделенных запятыми. Я не уловил в них никакой системы – просто цифры ряд за рядом. Я пролистнул несколько страниц, но все они оказались пустыми. Хаммонд использовал прибор стоимостью в полсотни баксов для запоминания всего одной странички – значит, она для него чрезвычайно важна. А может, это запись счета при игре в гольф? Подумаю позже.

Перед тем как уйти, я бросил взгляд на ряды книг. Для копа у него их было слишком много. Трактаты по криминологии и истории, романы, и все с потертыми корешками, говорившими о том, что книги читают. Были там и религиозные тома, толкования Библии. А также всякие руководства насчет того, как перестать беспокоиться и начать жить: этого дерьма было особенно много, и его ряды смотрелись новее, чем остальные книги. Я наугад достал книгу из светской секции и пролистал. Света от уличного фонаря как раз хватило, чтобы увидеть страницу с изображениями огнестрельных ран. Не самое приятное зрелище, но интересное. Без сомнения, лучше увидеть это на картинках, чем на собственном плече. Уже не впервые я подумал, а не стоило ли мне выбрать другую карьеру и стать полицейским, а не преступником. Когда-то я серьезно задумывался над этим. Но, как всегда, решил в пользу более высокой зарплаты, лучших условий труда и чуть более высокого социального статуса. Хотя, будучи копом, регулярно получаешь новую форму, тебя, скорее всего, не арестовывают слишком часто и не отзываются плохо о твоих родителях.

Правда, сейчас мне было все равно, да и для полицейской академии я немного староват.

Ставя книгу на место, я кое-что заметил. В стоявшем рядом томе виднелся листок – торчал крохотный уголок. Я вытащил книгу и открыл ее.

И понял, что обнаружил нечто важное.

Листок был по размеру где-то пять на три дюйма[65] и весь покрыт буквами, напечатанными на лазерном принтере. Никаких пробелов. Шифр. Посмотрев на него внимательнее, я заметил, что буква «Х» встречается гораздо чаще буквы «Е». Вполне возможно, ее использовали для обозначения пробелов, и в этом случае напечатанное походило на текст, составленный из слов.

На столе принтера не было, и это вполне могло означать, что листок был продуктом хаммондовского творчества в его другой квартире. То есть резервной копией тех материалов, которые искали люди, перерывшие вторую квартиру. Два края листка были немного неровными – пожалуй, его оторвали от более крупного листа. Таких из листа стандартного формата можно получить четыре штуки – значит ли это, что где-то спрятаны еще три?

Я поставил книгу на место и вынул еще одну, с полки повыше.

Никаких листков, и в следующих двух томах тоже. На полках стояли сотни книг, и я знал, что произошедшее со мной – результат того укола прухи, который сделал мне Вент. Поиск во всех остальных книгах может занять всю ночь, поэтому я решил быстренько просмотреть только одну, случайно выбранную, секцию.

Заняло не меньше получаса, но в результате у меня в руках оказалось еще три листка. Они выглядели абсолютно одинаково, но буквы были разные. Два слова, напечатанные жирным текстом вверху – возможно, имя собственное. А потом плотный нечитаемый текст.

Что же может быть таким секретным и важным, чтобы коп пошел на все эти ухищрения, чтобы спрятать информацию и даже создать резервную копию? Ясно одно – к его официальной работе это не имеет никакого отношения. Я сунул листки в карман и покинул дом, задержавшись только для того, чтобы взять обещанный кусок цыпленка и пожелать домашним приборам удачи.

Дек сидел за столом, и вид у него был напряженный. Лора лежала на софе с большим стаканом выпивки в руках. Угрюмая и дерганая, совершенно не в настроении. Одежду ее составляли джинсы и мешковатый свитер, скорее всего оставленные Деку какой-нибудь милой подружкой, которая решила стать милой для кого-то другого. Они были велики, и Лора выглядела совсем как пугало, одетое в воскресный костюм. Она подтянула рукава, обнажив свежие шрамы. В глазах явно читался страх, точно она знала, что через миг начнет биться головой о стену, но была не в силах предотвратить это.

– Ой, Хап, – произнесла она. – Возвращение блудного сына.

Прозвучало будто кто-то с дефектом речи пытался говорить по-голландски. Приподняв бровь, я посмотрел на Дека.

– Попробуй останови, – сказал он.

Я сел на валик софы. Лора изогнула шею и посмотрела мне в лицо. В глазах у нее еще можно было уловить наличие мысли, но было ясно, что это ненадолго.

– Привет, Хап, – сказала она. – Как дела?

– На первый взгляд не так хорошо, как у тебя. Может быть, уже пора выпить кофе?

– Х-м-м-м. А хочу ли я кофе? – Она попыталась изобразить глубокую задумчивость, но это представление было слегка омрачено тем, что она не смогла дотронуться указательным пальцем до подбородка. Вдруг она завизжала: – Нет, я совсем не хочу вашего гребаного кофе!!!

– Лора, нам будет трудно разговаривать, если ты немедленно не прекратишь пить.

– Мы что, собираемся разговаривать? Как мило. И о чем же?

– О чем хочешь. Например, о том, что с тобой происходит. И о том, чем мы тебе можем помочь.

– И что же вы собираетесь сделать – спасти меня?

Неожиданно я почувствовал себя усталым, измотанным и чертовски не в настроении.

– Лора, постарайся не забывать, что у других людей есть еще и свои проблемы. Весь сегодняшний день я провел в тюремной камере. Помнишь, я рассказывал тебе о том случае? Он опять возник в базе данных, и Трэвис это знает. И чтобы у меня появилась надежда на пересмотр дела, мне придется помочь ему поймать психов, которые за тобой охотятся, потому что он уверен, что это именно они убили Хаммонда. А единственной платой за это будет то, что он снимет обвинения с моей бывшей жены, с которой у меня сложные отношения – во многом потому, что Трэвис проговорился, что она хочет заработать приличные бабки на моем убийстве. По всем стандартам день был паршивый, так что хватит уже!

– А почему ты разошелся со своей женой? – хихикнула женщина.

– Потому что у нас кот сдох, – потерял я терпение. – Так ты будешь кофе или как?

– Нет, но я согласна на массаж.

– Прости, что ты сказала?

– У меня шея болит, – сказала она, с показным трудом садясь прямо. – А массаж может помочь.

– Но ты же не имеешь в виду секс, правда?

Она взглянула на меня слегка протрезвевшим взглядом.

– Э-э-э-э… нет.

Дек хихикнул, встал и вышел на кухню. Он знал, к чему все шло. Уже слышал подобное. Я представил Лоре свои взгляды на массаж, и это заняло некоторое время. Я объяснил, что не люблю, когда мне его делают, так как нахожу это занятие скучным и занудным. Я также объяснил свое отношение к тому, как женщины подлым и тайным образом умудрились приравнять массаж к предварительным ласкам, чтобы мужчины делали его им почаще. Многие годы массаж был прерогативой профессиональных спортсменов или делался в целях лечения растяжений, и вдруг выяснилось – и подтверждается большинством женщин и целой толпой бородатых идиотов без собственного мнения, – что он, оказывается, ключевой элемент занятий любовью. В связи с этим мужчины теперь не только должны доводить женщин до оргазма, но и исполнять во время любовных игр жутко скучные и совершенно не способствующие эрекции номера вроде массажа ног. Кстати: я признаю, что право на оргазм – неотъемлемое право женщин и приятная обязанность мужчин, но, дамы, вы сами-то когда-нибудь пробовали это проделать? Это или очень просто, или напоминает бильярд в абсолютно темной комнате – третьего не дано. Думаю, надо заставить каждую женщину довести до оргазма другую хотя бы раз в жизни, и тогда, уверен, об этом станут рассуждать гораздо меньше. В общем, в наши дни, если мужчина не проводит по крайней мере тридцати минут за массажем коленок своей подружки, его считают пещерным человеком в вопросах секса. При этом мужчины ведь не стали выдумывать ничего нового, правда? Какого-нибудь нового обруча, через который должны прыгать их партнерши. Они же не объявляли, что подача им пива с крендельками и восхищение их шутками обязаны сопровождать постельные развлечения! И не утверждают, что для полного расслабления им необходимо, чтобы партнерша обязательно посмотрела вмести с ними футбол!

Это просто, черт побери, несправедливо – и совсем меня не возбуждает. Или не расслабляет. Как вам больше нравится.

Должен признаться, говорил я долго. Намеренно. После первых двух минут моего монолога плечи Лоры стали опускаться, и когда Дек принес ей чашку кофе, она уже не сопротивлялась.

– Неудивительно, что жена от тебя ушла, – произнесла она, поджимая ноги. – Похоже, ты тот еще зануда.

– А ты не думаешь, что Хелена действительно пристрелит тебя? – вмешался Дек.

– Не думаю, – ответил я. – Она же спасла меня в кафе. Принесла сюда мнемомашину. И, вполне возможно, побывала у меня в квартире и застелила простыни. Правда, в тот момент я не смог этого понять.

– Выходит, что она следит за тобой уже несколько дней.

– И что с того? – сказал я. – Слишком поздно…

– Хап, если бы она действительно хотела тебя убить…

– Да знаю я, – раздраженно прервал его я. – Я бы уже давно был мертв. Ты можешь себе представить, что это значит – быть с человеком, который, по мнению всех окружающих, круче, чем ты сам?

– Нет, но я никогда не был женат.

– Очень смешно. На пачке хлопьев вычитал?

– Вполне мог бы, если бы умел читать.

– Боже, – сказала Лора, – не могу понять, зачем вы, ребята, вообще выходите прогуляться. Ведь вы получаете такой кайф, просто сидя и общаясь друг с другом.

– Лора, – спросил я, – что с тобой происходит? Сегодня утром с тобой тоже почти можно было общаться. А сейчас это все равно что говорить с истуканом. Не хочешь рассказать почему?

– Тьфу ты, – произнесла она, – а вот и снова доктор Хап.

– В чем дело? – И тут я сказал кое-что просто для того, чтобы что-то сказать: – Не нравится Моника Хаммонд?

Не знаю, какой реакции я ожидал. Может, я хотел, чтобы Лора поняла, что мне о ее жизни известно несколько больше, чем она предполагает? А может, чтобы она просто заткнулась ненадолго…

Но реакция оказалась совсем другой. Она совершенно потеряла голову.

С криком вскочила с софы. Я неловко отступил и упал, а она оказалась сверху. Я был настолько этим поражен, что мне понадобилось время, чтобы начать обороняться. К этому моменту у меня из глаз уже сыпались искры, а Лора в ярости хлестала меня по лицу и кричала что-то, чего я не мог разобрать. Я попытался схватить ее за руки, но они двигались слишком быстро и слишком хаотично.

Дек неожиданно оказался у нее за спиной и умудрился схватить за плечи. Он тянул ее назад до тех пор, пока она уже не могла дотянуться до меня руками, но она стала меня лягать. Тогда Дек захватил ее за шею и оттащил подальше – достаточно для того, чтобы я мог встать. Лора продолжала кричать, но уже помедленнее, а голос почти вернулся к нормальному тембру. Я все еще ничего не мог разобрать, но мне казалось, что она все время повторяет какие-то три слова.

– Какого хрена? Ты чего? – задыхаясь, поинтересовался я.

Дек все еще держал ее одной рукой за шею, но она уже успокоилась. Он прижал ее голову к себе и поглаживал по волосам другой. Лора не отводила от меня глаз, полных ярости и осуждения.

Как робот, у которого садится батарея, она продолжала повторять три слова, и я наконец понял, что она говорит.

– Моника – моя мать.

Больше она ничего не сказала. Несколько минут мы все оставались на местах, восстанавливая дыхание и ощущая, как напряжение спадает. Потом Лора освободилась из объятий Дека и пошла в ванную, громко захлопнув дверь. Мы с Деком посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Он вытер подушкой кофе, вылившийся из ее чашки. Я пошел на кухню, чтобы приготовить еще.

Через несколько минут я услышал, как Лора вышла из ванной. Она пробормотала извинения и вернулась на софу. Я старался не попадаться ей на глаза и варил кофе так долго, что чуть не замедитировал на манер дзен-буддистов. Я слышал, как Дек задал ей какой-то нейтральный вопрос и как после длинной паузы она на него ответила. Он начал рассказывать о каких-то из плакатов на стене. Мне показалось, что она была не в восторге, но, по крайней мере, слушала.

Я решил побыть на кухне еще немного. Дек относится к категории людей, которых невозможно не любить. Я не такой. Люди находят это невероятно удобным. Некоторые даже не любят меня по несколько раз на дню – таким способом легко поднять самооценку.

Я пристроился на стуле и закурил. Лицо болело, а когда я провел пальцем под носом, палец испачкался в крови. Кроме того, мне показалось, что она сломала мне ребро. Очень бы этого не хотелось, потому что сломанные ребра жутко болят. У меня есть пара сломанных с правой стороны. И каждый новый перелом значит месяц серьезного дискомфорта, при этом снаружи совершенно нечем похвастаться.

Чтобы как-то занять себя, я стал размышлять, сколько времени у Трэвиса уйдет на поиски меня. На мой взгляд, то, что я избавился от хвоста, не значило нарушения договора с моей стороны, но лейтенант мог смотреть на это по-другому. Еще я оценил свои шансы на освобождение под поручительство в этой истории с ограблением банка и решил, что они ниже нуля. Я пил кофе, слушал бормотание Дека и изредка – ворчание Лоры.

А потом услышал звук на улице перед домом. Сначала не сообразил, что это такое, но быстро вспомнил, где уже его слышал.

Это был звук мчащейся машины, направляющейся к дому. А может, и не одной. Может, всех трех.

Время замедлилось подобно пианисту, выполняющему мелодраматическое раллентандо[66]. Когда я поднял голову и открыл рот, чтобы попросить Дека выглянуть в окно, задняя дверь в кухню распахнулась, и появилась чья-то голова.

– Быстро, – сказала Хелена. – Хап, тебе надо бежать со мной.

Я уставился на нее и дважды моргнул. Перед домом раздался визг тормозов и звуки распахиваемых дверей. Я услышал, как Дек вскочил на ноги и в недоумении выругался. Потом прозвучали быстрые шаги и треск нижней двери, сорванной с петель.

Но я не отрываясь смотрел на лицо Хелены. Мягкая кожа, обтягивающая резко выступающие скулы, темно-каштановые волосы и голубые, как лед, глаза. Несколько новых морщин, чуть более приметных, чем раньше. А в остальном ничего не изменилось.

Звук быстрых шагов вверх по парадной лестнице.

Оторвав взгляд от Хелены, я выкрикнул имя Дека. Его реакция была мгновенной – он схватил Лору за руку и буквально сдернул ее с софы.

Доставая оружие, я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку и потянул к задней двери.

– Хап, мать твою за ногу, – прошипела Хелена, – давай уже!

Лора споткнулась о ковер и упала на колени. Дек обернулся, чтобы ей помочь. Первая пуля врезалась во входную дверь – щепки полетели в разные стороны под аккомпанемент выстрела. Я бросился к Деку, но Хелена не отпускала и тянула меня к задней двери.

– Или ты сейчас же бежишь со мной, – сказала она. – Или я бросаю тебя здесь.

Теперь стало слышно, как Лора и Дек бегут в нашу сторону. Вслед за Хеленой я выскочил на лестничную площадку и загремел по ступенькам. Дек и Лора отставали на несколько шагов, но Хелена, как всегда, была права – бежать за них я не мог. Придется им самим.

Раздался ужасающий треск, и дверь наконец разлетелась на куски. Я споткнулся и чуть не полетел с лестницы вниз головой, но вовремя схватился за перила. Хелена гремела по железным ступеням впереди меня, стройная и быстрая, и несколько мгновений я, совершенно некстати забыв об обстоятельствах, видел перед собой только ее узкую длинную спину и бьющиеся о плечи волосы.

На землю я соскочил через несколько секунд после нее и вспомнил про машину, которую припарковал накануне вечером у стены. Хелена проследила за моим взглядом.

– Ключи есть? – спросила она, загоняя патрон в ствол пистолета, который возник словно из воздуха. Разумеется, он был больше моего. Я покачал головой и повернул голову, чтобы посмотреть, добрались ли Дек и Лора до площадки у меня над головой.

– Нет времени, – решила Хелена. – Просто беги…

Я послушно стал двигаться и закричал отстающим, чтобы те поторопились, стараясь не выпускать их из вида.

И вот что я увидел.

Лора и Дек в замедленном движении. Дек чуть впереди, но Лора быстро его нагоняет – голову пригнула, на лице страх вместе с решимостью. Дек уже протягивает руку к перилам и ищет глазами, куда поставить ногу.

А сзади взрыв желтого цвета. Сначала я подумал, что это оружейный огонь, но он был слишком мягкий, большой и медленный. Это был и не зажигательный снаряд, потому что не было звука, кроме негромкого жужжания, от которого у меня завибрировали зубы. Из кухонной двери показались две фигуры – те самые, в костюмах. Дек повернул голову, я услышал, как Хелена выстрелила, но от этого ничего не изменилось. Похожий на шепот крик Лоры прозвучал так, будто доносился с другого конца тоннеля, проходившего через центр Земли.

Свет изменился и превратился в белый пузырь вокруг Дека и Лоры. Верхняя часть его взлетела на двадцать ярдов в небо, и пузырь стал больше напоминать световую колонну. Продолжая двигаться боком и пытаясь кричать, я споткнулся и упал.

Когда Хелена помогала мне встать, случилось вот что.

Лицо Дека вдруг изменилось. Сначала оно вроде как сгладилось, а потом черты стали исчезать. У меня перед глазами остались только его глаза, скулы и рот. То же самое происходило и с Лорой, но быстрее. Через пару минут передо мной остались только два ужасающих овала. Я ощутил к ним какие-то странные и лишние в нашей ситуации чувства – и на секунду мне показалось, что высоко над домом появилось какое-то помещение, сформированное из воздуха. Вибрации становились громче и мощнее – они крюками рвали сознание. То, что осталось от лиц Дека и Лоры, светилось несколько секунд, напоминая старое фото.

И исчезло.

Белый свет пропал, словно его выключили. Больше никто не появился на площадке, да и те двое, что вышли – исчезли. Я повернулся и посмотрел на улицу перед домом. Машин не было. Осталась только задняя дверь, хлопающая на несуществующем ветру – и все, ни звука больше.

Через час мы уже были в Венеции. Я сидел на стене и через пляж смотрел на море. Хелена стояла в пяти ярдах от меня и перезаряжала пистолет. Как оказалось, она расстреляла всю обойму по фигурам на лестнице. Без особого смысла. По пути сюда мы коротко переговорили только об этом, но оно и к лучшему. У меня не было никакого желания кричать на Хелену, поэтому единственное, чего я хотел, – чтобы она ушла. Взошла луна и превратила растрепанные облака на небе в бледные пятна на темно-синей скатерти. Пляж был слишком широк, и я слышал только шорох прилива, который поглаживал линию прибоя: так пальцы елозят по шероховатой бумаге. По набережной мимо нас кто-то пробежал трусцой, и его размеренный топот растворился в темноте, словно нашу орбиту пересек астероид, чья жизнь математически предписана.

Мы с Хеленой целую минуту – после того как исчез белый свет – стояли неподвижно, вращая головами, как две кошки, старающиеся определить, куда скрылась мышь. Задняя дверь на кухню Дека хлопнула несколько раз и замерла. Я взбежал по лестнице и проверил квартиру. Пуста и, если не считать пары перевернутых стульев и горы щепок в коридоре, совершенно не повреждена. Нигде никаких следов взрыва или намека на пожар.

Я знал, где Дек хранит инструменты, и быстро снял с петель дверь в спальню, чтобы заменить ею входную. В тот момент это казалось мне важным. Дверь более-менее подошла, и я, насколько мог, укрепил ее, просунув ножку стула через ручку. Мнемооборудование засунул в один из ящиков и засыпал его всякой ерундой.

Потом мы шли, ожидая, что в любую минуту появятся копы, которых вызвали из-за шума и нарушения порядка. Но когда мы быстро уходили из квартиры, я не заметил, чтобы кто-нибудь пялился из окон или собрался на улице. Мы в недоумении оглянулись, ожидая увидеть хотя бы одного человека, который сказал бы: «Какого черта?»

Никого – словно ничего не произошло.

Мы ничего не сказали друг другу. Просто продолжили путь, держась на расстоянии пары ярдов друг от друга, пока не оказались в нашем старом квартале. Это было как возвращение домой. Мне сразу же расхотелось идти дальше, и я уселся на стене.

Хелена закончила заряжать пистолет и убрала его в плечевую кобуру. Теперь она стояла, уперев руки в бока.

– То, что там произошло, – сказала она, – было совсем ненормально.

– Да неужели?

– Нам нужно об этом кому-то рассказать.

– А что именно рассказать? Что два человека и три машины просто растворились в воздухе? И кому рассказать?

– Но кто эти люди?

– Может, это ты мне скажешь? У меня такое впечатление, что ты знаешь гораздо больше меня.

– Я всего лишь следила за тобой, – Хелена села на стену недалеко от меня. – Я видела, как ты бежал от них у себя в районе. Видела, как они приехали в кафе. И видела сегодня их машины на подходе.

– И почему же ты меня преследовала?

– Охраняла, – произнесла она, подбросив ногой песок.

– Угу, – сказал я. – А не охотилась?

– Не будь идиотом, Хап.

– Так, значит, ты не собираешься меня убить?

– Конечно нет, мой милый. Как это пришло тебе в голову?

– Это потому, что я плохо тебя массировал?

– Ты о чем?

– Забудь, – ответил я, встал и пошел.

– Я взялась за этот контракт, потому что он появился на рынке, – она догнала меня, схватила за руку и повернула лицом к себе. – Кто-то хотел, чтобы ты умер, и хотел этого так сильно, что просто объявил цену. А я заработала определенную репутацию. Так что я подумала, если узнают, что я взялась за это дело, то, глядишь, прочие игроки предпочтут остаться в стороне. Другими словами, ты какое-то время будешь в безопасности.

Я посмотрел ей в глаза и сразу понял, что она говорит правду.

– Спасибо, – поблагодарил я ее.

– Пожалуйста, – кивнула она в ответ. – Так что не выступай.

– Хелена, хватит уже. Я так давно тебя не видел. Ты сама знаешь, что ты сделала. А потом ты вдруг появляешься, спасаешь мне жизнь и…

Я остановился, не желая сказать слишком многого.

– Рада видеть тебя, Хап, – улыбнулась Хелена.

Не очень-то многообещающе и довольно эгоистично. Во мне бурлили боль и гнев, пытаясь подобрать слова, с которыми они могли бы прорваться одновременно.

– Вот как?! – рявкнул я.

– А ты разве нет?

– Честно говоря – не знаю. У тебя ведь было несколько дней, чтобы привыкнуть, выяснить кое-что о жизни и привычках недостойного Хапа Томпсона. А я о тебе ничего не знаю.

– Что ж, я все еще занимаюсь тем же самым, живу в Лос-Анджелесе кое с кем, – тут она назвала имя одного гангстера, лет на десять старше меня. Мне стало больно, но не так сильно, как я ожидал.

– Ну и хорошо, – произнес я. – И как я должен реагировать на все это? Скажи.

– Ты должен пойти со мной к воде и рассказать, что же все-таки происходит… – она еще раз попыталась взять меня за руку.

Помимо воли я яростно затряс головой. Я не хотел идти с ней на пляж и делать хоть что-то из того, что мы раньше делали вместе.

– Можем и здесь остаться, – продолжила она. – Как тебе удобнее. Я просто хочу помочь, Хап. Расскажи, что происходит.

Через какое-то время, и то только потому, что от неподвижности у меня заболели ноги, мы все-таки пошли вперед. Но если идешь по пляжу, рано или поздно неизбежно подойдешь к воде. В этом есть своя логика. И мы шли вдоль прибоя, чуть выше линии, до которой докатывались волны, и через какое-то время я понял, что ищу морских ежей, хотя было слишком темно и вода прибывала. Но я продолжал искать. На то они и пляжи.

Пока мы гуляли, я рассказал Хелене о лейтенанте Трэвисе, правда, не упомянув, о чем мы с ним договорились и о том, что произошло в доме Хаммонда, о Лоре и Квоте, и как я влип во все это дерьмо, вплоть до самой первой встречи со Страттеном. И даже чуть-чуть о жизни до этой встречи, о тех годах, которые я потратил на переезды из штата в штат. Постепенно старел, а годы тянулись бесконечно долго, вот и все, что я мог о них сказать. Поэтому я замолчал и остановился, повернувшись лицом к морю.

Хелена долго не отрываясь смотрела на меня. Я к ней не повернулся – не хотелось, чтобы она видела мое лицо. Я знал, что она хочет еще кое о чем спросить, и если я повернусь, то она воспримет это как сигнал к действию. А у меня был долгий и тяжелый день. Мне было настолько странно вновь оказаться в ее компании, что не могу описать это словами, и воздух между нами, казалось, пульсировал от невысказанных мыслей и незаданных вопросов. В какой-то миг мне показалось, что в ней ничего не изменилось, а в следующий – что я нахожусь в обществе незнакомки, которую никогда до этого не видел. Раньше разговаривать с ней для меня было так же естественно, как дышать. Мы говорили на собственном языке, созданном нашей любовью и взаимопониманием. А теперь мне казалось, что я стою на неизвестной планете в кислородной маске, потому что не знаю, из чего состоит атмосфера и спасительной или убийственной будет она для меня.

– Мне не хотелось бы расстраивать тебя еще больше, – небрежно произнесла она, – но заказал тебя именно Страттен.

Должен сказать, это меня растормошило.

– Что ты сказала?

– Пять дней назад, – продолжила Хелена. – Шестьдесят штук, и твоя голова должна быть полностью уничтожена. Мне показалось, что это немного жестоко. Голова-то хорошая.

Я уставился на нее, испытывая легкое головокружение и ужасный стыд за собственную глупость. Страттен никогда не был идиотом, а я стал вести себя довольно странно после того, как в течение полутора лет был его лучшим хранителем.

– Ну конечно, боже ж ты мой!

– В чем дело?

– Он каким-то образом понял, что я занялся тем, что может полностью разрушить «Снохран». Если бы копы узнали, что я храню воспоминание о серьезном преступлении, используя оборудование, предоставленное его компанией, ему пришел бы конец. Даже те, кого он прикармливал все эти годы, от него отвернулись бы. Поэтому он и решил меня убить, разместив контракт уже тогда, когда я был в Энсенаде. Именно поэтому вчера ночью не было никаких платных снов – Страттен просто задерживал меня в городе, чтобы кто-нибудь меня нашел и выполнил контракт.

– Но как он мог узнать о Лоре?

– Квот, – ответил я. – Это единственный способ. – И внезапно все встало на свои места. Вывод мог быть только один. Квот работал на Страттена с самого начала.

– Недели через две после того, как я стал снохраном, я наткнулся на этого придурка в Сети. Теперь-то я понимаю, что он сам меня нашел. Рассказал мне, как я могу обезопасить свои деньги, а я заплатил ему, чтобы он это сделал.

Это означало, что пока я был уверен, что строю и оберегаю свое будущее, Страттен уже загнал меня в угол. Моя независимость принадлежала агенту «Снохрана». А потом я вспомнил свою первую встречу со Страттеном и то, как он демонстрировал мне визуальный ряд снов, которые я увидел в ночлежке.

– Должен быть какой-то способ отследить, что сбрасывает клиент, – сказал я Хелене, – как просматривать чужие сны. Квот заработал деньги, когда помог Лоре сбросить мне свое воспоминание, а потом посмотрел его на мониторе. Или потому, что такова политика компании, или потому, что он гребаный вуайерист по натуре. Он догадался, что произошло что-то не то, и связался со Страттеном. Тот сразу сообразил, что у него большие проблемы, и заставил Квота подставить меня в кафе, а потом очистить мои банковские счета. – И тут я понял еще кое-что, от чего у меня отвалилась челюсть. – Боже, каким же идиотом я был.

– Почему?

– Копы Трэвиса разыскали меня вчера ровно через десять минут после того, как я с общественного телефона позвонил Страттену. Мне стоило бы догадаться. В «Снохране» меня заставили долго ждать и за это время проследили звонок и сообщили в полицию.

– Но Страттен как раз не хочет, чтобы ты попал в лапы к полицейским, именно поэтому и предложил деньги за твою голову.

– Он узнал, что контрактом занялась ты, собрал про тебя информацию и решил, что все может пойти наперекосяк. Или успел договориться с Трэвисом частным образом. Не забывай, что лейтенант обещал полностью пересмотреть дело об ограблении. Страттен входит с ним в контакт, сообщает, где меня можно найти и что Квот вернул информацию о преступлении в базу данных. А потом, когда Трэвис наконец поймал бы своих костюмированных молодчиков, в моей камере произошел бы несчастный случай еще до того, как под сывороткой всплыло бы название «Снохран». И все счастливы. Кроме меня.

– Ты действительно считаешь, что Трэвис способен на такое? – Хелена, сложив руки на груди, с сомнением посмотрела на меня.

– Есть только один способ проверить.

Мы встретились один на один. Я позвонил ему в участок, терпеливо выслушал длинную тираду по поводу разбитого полицейского лба и сказал, что хочу встретиться на углу Ривьеры и Сан-Хуана. Трубку повесил, не дожидаясь ответа.

Хелена предложила прикрыть, добравшись до места встречи другим путем. Она могла бы проследить за тем, что происходит вокруг и подать мне сигнал, если с Трэвисом будут еще копы. Я согласился. Если лейтенант не будет знать, что мы с ней играем за одну команду, в будущем это может оказаться нашим серьезным плюсом. Хелена криво улыбнулась.

– Так ты считаешь нас командой?

Когда мы были вместе, я часто критиковал людей, которые называли своих любимых партнерами, как будто корпоративную терминологию можно переносить на другие аспекты людских взаимоотношений, как будто любовь – сделка между клиентом и поставщиком, как будто в отношениях общаются друг с другом посредством графиков. Да пошло оно к черту, говорил я тогда. Я был ее парнем, спустя время мужем, но никак не кем-то, кто спал с ней в одном и том же офисе.

– Ага, – ответил я ей. – Именно так.

Ее улыбка мгновенно исчезла. Она коротко кивнула и ушла.

На перекрестке, где я назначил встречу Трэвису, находилось заведение под названием «Веселая спатула»[67]. Когда-то это был достаточно известный ресторан, популярный среди окрестных жителей. Здесь готовили лазанью, которая говорила едоку: «Мы в курсе, что твердят диетологи о здоровой пище, но нам плевать». А кроме того, там на всех столиках стояли горшочки с тертым пармезаном. Когда я стану Повелителем мира, я обяжу все рестораны, даже те, в которых не подают пасту, сделать то же самое. К сожалению, впоследствии в этом заведении произошло несколько разборок, и мирные посетители поняли, что лучше держаться от него подальше. Владельцы продали его, и уровень клиентуры покатился вниз, как камень со скалы. Теперь в сезон ресторан под завязку набит всякими психами, а вне сезона похож на морг. Венеция расположена на самой границе участка, где возникла эта чертова проблема с микроклиматом, поэтому погода здесь более-менее устойчивая, но и она меняется каждые две недели. Сегодня, например, было прохладно, и уличные столики стояли пустые.

Я сел, заказал кофейник кофе и стал ждать, что будет дальше.

Или, по крайней мере, попытался. К мозгу будто прикладывали электроды, меняя напряжение и силу тока. Полагаю, мне надо бы разобраться с тем, что произошло на квартире Дека, но внутренний голос убеждал, что данных недостаточно. Отмазка вполне себе. В действительности же мой разум просто хотел уйти от этой проблемы и не хотел о ней думать. Меня волновало случившееся, но сделать я ничего не мог. Особенно сейчас, когда голова занята совсем другим.

Я знал, что Хелена находится где-то неподалеку, совершенно невидимая. Я почти ощущал ее физически и был уверен, что если сейчас закрою глаза и сосредоточусь, то смогу точно указать место, где она прячется. Теперь, когда ее не было рядом, мне очень хотелось поговорить с ней, хотя я все еще был далек от понимания, что именно хочу ей сказать. Я не мог пробить стену, появившуюся между нами после трехлетней разлуки. Слишком много времени прошло, слишком многое изменилось. Слишком много случилось плохого.

Время неумолимо идет вперед, и с этим ничего не поделаешь.

Когда появление кофе остановило этот локомотив горьких дум, я вытащил из кармана один из листков из кабинета Хаммонда. Я в криптографии[68] ни бельмеса, но и Хаммонд, скорее всего, был в этом вопросе не семи пядей во лбу. Так что моя относительная неосведомленность могла принести пользу. Я отсканировал листок в органайзер и попросил его взглянуть на текст, скорее чтобы убить время, чем питая реальную надежду на успех.

Прибор какое-то время жужжал и урчал, сообщил, что ничего в этом не может понять, и тут же попросил заменить ему аккумулятор.

Потом я вспомнил записную книжку Хаммонда и цифры в ней. Подключил книжку к органайзеру и спросил его, нет ли между ними какой-то связи? Какое-то время он раздумывал, не переставая жаловаться на садящуюся батарею, и в конце концов сказал, что, возможно, мы имеем дело с книжным шифром, таким, в котором каждая буква заменяется буквой из определенной книги, хотя здесь шифр посложнее, чем подобные обычно бывают. Буквы не совпадают с буквами какого-то отдельного отрывка-ключа, так что цифры в записной книжке вполне могут обозначать соответствующие страницы или строчки текста. Я велел органайзеру выйти в Сеть и подключиться к онлайн-версии Библии короля Якова. Через пятьдесят секунд он выдал мне два слова в верхней части листа.

Николас Шуман. Твою налево.

– Составляешь завещание?

Я выключил экран органайзера и сунул бумагу в карман. Трэвис в мокром плаще стоял прямо за мной и выглядел раздраженным.

– Я шел сюда от машины под проливным дождем, – сказал он, – а там, где ты уселся, все абсолютно сухо.

Я осмотрелся и увидел, что мокрый тротуар кончается ровно в трех ярдах от моего места. А я и не заметил. Трэвис сел напротив, и это напомнило мне о нашей последней беседе в участке. Я слегка повернулся на стуле и закурил.

– Хочешь, чтобы я тебя за это арестовал? – поинтересовался лейтенант. – Ты же знаешь, что я могу.

– И еще знаю, что не арестуешь, – ответил я. – Тебя волнуют более серьезные вещи.

– Итак, Хап, в чем дело? – спросил лейтенант, наливая себе кофе. – Только коротко и по делу, а то мне не очень нравится, когда гопота начинает мной командовать. Если только у нее нет очень интересной информации.

– Я опять видел парней в костюмах.

– Почему не позвонил? – уставился он на меня в ярости.

– Времени не было. Они появились и снова исчезли.

– Вот как? Просто поздоровались, а потом смотались?

– Нет. Они прихватили с собой двух моих друзей, – неожиданно я осознал, что именно это и произошло.

– Кого? И что ты имеешь в виду под «прихватили»?

– Мне удалось вырваться, а костюмы неожиданно исчезли. Кстати, их было шестеро. Они растворились и забрали с собой моих друзей.

– Что значит растворились? Уехали?

– Нет, Трэвис. Послушай меня внимательно, – я наклонился вперед. – Они действительно растворились. В колонне белого света. Теперь понял?

– И ты думаешь, я поверю?

– Да мне плевать, веришь ты или нет, Трэвис. Сам подумай, какой мне смысл выдумывать такие сказки?

– Например, готовишь почву для признания тебя невменяемым во время суда.

– Точно. А моим единственным свидетелем будешь ты.

– Хорошо, – сказал Трэвис, глубоко вздохнув. – Придется поверить. Выкладывай все.

И я рассказал, подробно описав, что произошло. Я не думал, что это поможет, но мне хотелось выговориться. Он слушал, задрав одну бровь и прихлебывая кофе. Когда я закончил, лейтенант расхохотался.

– У них что, был космический корабль, Хап? Ты его хорошо разглядел? – Я молча смотрел на него. – Жаль. А то бы мы могли их арестовать за разбитые габаритные огни.

– Над делом Хаммонда работает кто-нибудь еще?

– Конечно нет, а что? – Трэвис нахмурился.

– Такой мужик в костюме, приятной наружности, лет так около сорока?

– О ком ты говоришь?

– Сбросив твой хвост, я проник в дом Хаммонда. Чтобы проверить его кабинет. Этот парень был уже там, и я видел его раньше. Он знал, как меня зовут. И тебя тоже.

Раздраженный Трэвис выглядел совсем сбитым с толку.

– Я знаю абсолютно всех, кто имеет отношение к этому делу. И кто ты вообще такой, чтобы взламывать дома добропорядочных граждан?

– Между мной и Хаммондом существует связь, о которой ты не знаешь, – объяснил я ему. – Она выходит далеко за рамки этих парней в костюмах. У меня есть личный интерес, и я хочу разобраться во всей этой ситуации. Поэтому я пошел туда, чтобы осмотреться.

– И ничего там не высмотрел, – рявкнул Трэвис. – Мы уже давно обыскали дом.

– Да, но не очень внимательно. Например, ты заметил лейблы на одежде Моники Хаммонд?

– Да, заметил, – теперь он выглядел смущенным. – И что из этого?

– Ты все сам прекрасно понимаешь. Кроме того, я кое-что нашел в кабинете.

– Поделишься со мной?

– Возможно, – произнес я. – Все будет зависеть от твоего ответа на следующий вопрос. Как ты связан со Страттеном?

Я внимательно следил за его глазами. По ним было видно, что он сильно озадачен.

– Никогда о таком не слышал.

– А как же тогда ты нашел меня в «Аппельбаумз», Трэвис? Только не надо рассказывать мне об отличной работе полиции. Если бы вы сами меня выследили, то меня ждала бы рота спецназа, а не два желторотых юнца, оказавшиеся ближе всех к месту.

– Был сигнал, – признался Трэвис. – Нам позвонили.

– И этот позвонивший не предлагал тебе забыть о пересмотре дела об ограблении?

– Нет. Меня вообще-то раздражают подобные предположения.

– Круто. Так вот, этот звонок раздался из офиса человека, который управляет «Снохраном». И он именно тот человек, который объявил награду за мою голову.

– Рад слышать, что у тебя такие классные отношения с работодателем.

– Это мой конек.

– Тогда почему он хочет, чтобы тебя убили?

– Не знаю, – солгал я. – Но не забывай, что контракт на убийство человека – вещь противозаконная, даже если человек этот – я.

– Постараюсь, – пообещал Трэвис. – Если встречусь случайно с Хеленой, то и ей об этом напомню. Признаться, я удивлен, что ты еще жив.

– Видно, потеряла квалификацию, – предположил я. Вынув бумагу из кармана, я положил ее на стол.

– Вот это я нашел у Хаммонда.

– И что же это такое?

– Было спрятано в кабинете. Зашифровано.

– И о чем здесь говорится?

– Первые два слова – это имя, – пояснил я. – Николас Шуман. Тот богатей, что убил себя на прошлой неделе. Как думаешь, почему Рэй Хаммонд прятал листок бумаги с именем Шумана у себя в кабинете?

– Так о чем здесь говорится? – было видно, что Трэвис потрясен.

– Я еще не расшифровал. И я не дам тебе ни шифра, ни других бумаг, которые нашел там же. Есть еще кое-что, о чем ты не знаешь: Рэя Хаммонда убили возле тайной квартиры, о которой он никому не говорил. И кто-то в ней уже успел побывать. Оттуда вынесли компьютер и папки.

– Черт. А почему ты не…

– Потому что меня достало сидеть в обезьяннике, и я тебе не доверял. Я и сейчас не доверяю, но у меня нет выбора. Оставшийся текст о Шумане я перешлю тебе по электронной почте завтра в шесть утра. Это при условии, что на следующие два дня ты от меня отвяжешься.

– А что ты собираешься делать?

– Попытаюсь вернуть своих друзей.

– А почему ты думаешь, что сможешь их найти?

– Надежд мало, – согласился я, – но я попробую.

– Эта бумажка ни о чем не говорит. Ты сам мог ее напечатать. Почему я должен делать так, как говоришь ты?

– Потому что ты хороший, – откинулся я на спинку стула. – Я помню, как мы ходили с тобой по пиву до того, как случилась вся эта ерунда. И потому что ты отличный коп и прекрасно понимаешь, что в смерти Рэя Хаммонда слишком много странного. – Тут я решил рискнуть. – И потому что в глубине души ты знаешь, что я не виноват в том, что произошло в «Трансвиртуале».

Трэвис долго смотрел в сторону. Все выглядело так, как будто он все еще пытается привыкнуть к новостям о Шумане, но оказалось, думает он совсем о другом.

– Знаешь, что меня больше всего тогда взбесило? – спросил наконец он. – Ты мне нравился. И не представлял никакой опасности. Просто жалкий гопник в поисках заработка, не делающий никому ничего плохого.

– Спасибо, – ответил я. – Мне всегда было интересно, что напишут на моей могиле.

– Тогда я думал, что мы понимаем друг друга, и ты чувствуешь границы, пересекать которые не следует. А когда услышал о том, что произошло в «Трансвиртуале» и что ты к этому причастен, это меня действительно достало. Лично. Я почувствовал, что ты меня предал.

– Ты и половины всего не знаешь, – прервал его я. – Поверь мне.

– За кофе платишь ты, – распорядился Трэвис, вставая. – Завтра в семь утра я проверю свой почтовый ящик. И если я найду там что-то интересное, то у тебя будет сорок восемь часов – но если увидишь тех ребят, позвони в любом случае.

Он взглянул на вывеску ресторана, затем заглянул внутрь. Шеф-повар, опираясь на стойку бара, смотрел порнуху по телевизору, укрепленному на дальнем конце. Его очевидный интерес к происходящему на экране делал наслаждение едой, приготовленной его руками, очень проблематичным. Один из двух посетителей ресторана кололся прямо за столом, а второй лежал как труп, коим, возможно, и был.

– А ведь я сюда захаживал, – сказал Трэвис. – Много лет назад.

– Я тоже, – произнес я. – Все проходит.

– Это точно, – отвернулся лейтенант.

Я остался за столиком. Через пять минут появилась Хелена. Она выглядела немного подавленной. Я попытался извиниться за свои слова о команде, но она отмахнулась типичным женским жестом, который с виду означает «проехали», но при этом подразумевает, что на самом деле требуется нечто большее, чем просто извинение.

– И что теперь? – спросила она после того, как я рассказал ей о встрече. – Как ты собираешься искать парней в костюмах? Мне кажется, что они охотились именно за женщиной, которая пристрелила этого Рэя Хаммонда. Теперь они ее заполучили. И в твоей жизни больше не появятся.

– Не думаю, – ответил я и попытался вспомнить, рассказывал ли я когда-нибудь Хелене о воспоминании, всегда останавливавшемся в одном и том же месте – дальше я не мог проникнуть. – Ключевая фигура – Хаммонд. – Чем ближе мы к нему подбираемся, тем выше наши шансы обнаружить этих ребят.

– И? – Хелена накинула пальто на плечи.

Вместо того чтобы проверить, что написано о Николасе Шумане, я достал еще один листок и снова включил органайзер. Я велел ему сохранить результаты предыдущей расшифровки и подготовить из них письмо на имя лейтенанта Трэвиса с отправкой в 6 часов утра следующего дня. А тем временем отсканировал следующий листок.

Пока ждал результатов, поднял глаза и увидел, что Хелена с улыбкой наблюдает за мной.

– Что?

– Ты все тот же, – ответила она. – Вечно погружен в свои гаджеты.

– Они похожи на меня, – объяснил я. – По крайней мере, большинство.

– Про твой автоответчик этого не скажешь.

– Это потому что я разрушил межвидовой роман. Он волочился за кофеваркой.

– Ты всегда был ханжой.

На экране органайзера появилось имя – Джек Джеймисон.

– А он здесь при чем? – спросила Хелена, уставившись на экран.

– Ни малейшего представления. Кто это вообще? Я плохо запоминаю имена.

– Ну, этого ты наверняка знаешь. Актер. Лет пятидесяти с небольшим. Всегда играет сенаторов, которым можно верить. Голубой, но отрицает.

Я вспомнил – постоянный герой заметок журнала «Национальный интерес», красная тряпка для всех борцов за права гомосексуалистов и один из популярнейших характерных актеров, недавно ставший получать все более крупные роли. Машина продолжала печатать текст, расшифровывая написанное на листе.

Хелена наклонилась ближе, и мы стали вместе читать. Закончили одновременно и посмотрели друг на друга.

Вокруг стало очень тихо.

Я достал телефон и позвонил Мелку. Он был на каком-то приеме и обещал перезвонить через пару минут.

– Этого не может быть, – сказала Хелена. – Вообще.

– Пожалуй, – выдавил я из себя. Я хотел отстраниться, но не мог. Я ощущал ее запах. Так чувствуют, наверное, запах сигареты через полмесяца после того, как бросают курить: тебе не нужно курево, у тебя его нет, боже упаси, – но ты просто счастлив, что оно существует. Звучит не слишком романтично, но как есть. Я не делаю массаж и не хочу ходить на свидания.

Мелк перезвонил. Джэймисон жил на Голливудских холмах в сорока минутах от ресторана. Адрес он знал наизусть – вероятно, тот был одним из его клиентов раньше. После сообщения мгновенно разъединился, торопясь уследить за бздехом, прежде чем звезда попадет в неудобное положение.

Я собрал вещи и какое-то время сидел неподвижно, прикидывая, что делать дальше. А потом мне пришло в голову, что холодность Хелены вовсе не со мной связана.

– Черт, Хелена, – произнес я. – Прости.

– За что?

– За то, что привел тебя сюда. Я… я просто не подумал.

– Мы часто сюда приходили, даже после всего. Так что не волнуйся, – пожала она плечами.

– Мы приходили сюда, потому что тебе это было нужно. Чтобы доказать самой себе. И это было тогда. А я не подумал, что ты должна была почувствовать сейчас.

Тут она взглянула на вывеску, почти как Трэвис. Тяжело выдохнула воздух.

– Хотя ты прав. Мне бы хотелось очутиться в любом другом месте, только не здесь.

Мы перешли через перекресток и углубились в запутанные улочки по другую сторону дороги, высматривая машину, подходящую для угона. Чуть дальше по улице стоял паршивый белый «Дируцу», который давно нужно было помыть. Хелена следила за улицей, я дернул ручку двери. Не заперта.

– Что? – спросил я у нее. – Думаешь, забыл, как это делается?

Она покачала головой и показала на противоположную сторону улицы.

– Я уже встречалась с владельцем.

Я посмотрел и увидел его: он спал сном праведника или валялся без сознания в придорожной канаве. Дешевый костюм, плохой галстук и странные следы на лбу.

Я рассмеялся и достал у него из кармана ключи. Через две минуты нас и след простыл.

– Как ты себе это представляешь?

– У нас только один вариант, – ответил я. – Иначе он ничего не скажет.

– А что, если он не один?

– Будем действовать по обстановке. Милая, прошу тебя, постарайся никого не убивать.

Хелена кивнула и отступила на шаг. Я нажал на дверной звонок. В доме раздался невероятно сложный сигнал – мне показалось, что исполняется главная тема одного из фильмов, чтобы напомнить входящим, к кому они пришли.

Раздались шаркающие звуки, затем приглушенный голос спросил:

– Кто там?

– Доставка еды.

Раздалось звяканье цепочки, и дверь приоткрылась на несколько дюймов. В щель я увидел Джека Джеймисона в пурпурном халате. Боже правый, подумал я, да этот парень действительно постоянно в образе. Распахнув дверь, я ткнул ему под нос пистолет и втолкнул назад в прихожую. Хелена вошла за мной и быстро пробежала внутрь дома, чтобы проверить обстановку.

– Прошу вас. Все, что хотите. – Джеймисон отступил назад, широко открыв глаза и подняв руки. – У меня есть деньги и ценности. Только не бейте. У меня грим в шесть утра.

Прихожая была длинной, и я заставил его двигаться спиной вперед, пока мы не подошли к двери.

– Открой, – приказал я.

Он повиновался, и передо мной открылось многоуровневое помещение, по размерам сравнимое с Небраской. Я сильно толкнул его, и он, спотыкаясь, ввалился в комнату. Вообще-то мне подобные вещи не нравятся, но взятый на мушку должен же бояться. Как только появляется хоть крупица мужества, он тут же вспоминает, что справедливость на его стороне, и тогда мероприятие накрывается медным тазом.

Я усадил Джеймисона в кресло и наставил дуло прямо в середину его физиономии. В этот момент в комнату вошла Хелена и прикрыла за собой дверь.

– Все чисто, – доложила она.

– Расскажи нам о Рэе Хаммонде, – попросил я Джеймисона.

– О ком? – Он уставился на меня глазами василькового цвета, которые я раньше видел на большом экране, и потеснее запахнул халат на своем плоском животе. – Я не знаю, о ком вы говорите.

Я снял оружие с предохранителя. Джеймисон моргнул. Он играл во многих фильмах про полицейских и хорошо понял, что я сделал. Я уперся ему в грудь ногой и прижал дуло к виску.

– Заваришь кашу, – заметила Хелена.

– Плевать, – ответил я. – Послушай меня, Джеймисон. У меня есть показания двух свидетелей, которые видели тебя на свиданиях с женщинами. Я также знаю, что ты постоянный клиент сверхсекретного эскорт-агентства «Приятных снов», с чьими работницами проводишь время. Парень, с которым тебя видели в Аспене – актер-гетеросексуал, нанятый твоим менеджером. Кроме того, у меня есть неопровержимые доказательства того, что ты ходишь на охоту со своими старыми дружками по колледжу, и там не раз слышали, как ты кричишь: «Ура, мы завалили этого сукина сына!» Ты не голубой, Джеймисон, и если ты сейчас не начнешь говорить, об этом узнает весь мир.

Джеймисон смотрел на меня, его кадык скакал вверх-вниз. Какое-то время в комнате было очень тихо, а потом в его лице что-то изменилось, как будто он наконец вышел из сложной роли.

– А если я скажу?

– Мы уберемся, и ты нас больше никогда не увидишь.

– А вы не могли бы убрать ногу с моей груди?

– С удовольствием, – ответил я. – Честно говоря, мне довольно неудобно. – Я отступил на шаг, не отводя ствола.

– Вам он не понадобится, – пообещал Джеймисон. – И, по правде говоря, ваша подруга выглядит гораздо более угрожающе.

– Не беси меня, – произнес я. – Расскажи о Рэе Хаммонде.

– Не знаю, насколько вы знакомы с моей биографией, – начал он, и я с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. – Но лет десять назад в моей карьере случился серьезный спад. В молодости мне повезло сыграть множество отличных ролей под руководством великих режиссеров, но удача отвернулась от меня. Сначала я перешел на роли второго плана, а впоследствии вообще на телевидение. Кончилось тем, что даже автоответчики перестали отвечать на мои звонки. Это были очень тяжелые времена, и без поддержки некоторых очень дорогих мне друзей я бы не смог их пережить.

Поняв, что этот рассказ будет долгим, я сел на диван рядом с Хеленой.

– Что потом?

– Однажды я обедал с сыном одного моего старого друга. Мальчик собирался изменить свою жизнь и стать актером. Откровенно говоря, его отец попросил меня отговорить его от этого шага. Находясь именно в том положении, когда мог рассказать ему всю правду, я согласился.

– И вас увидели.

– Именно. Один из посетителей узнал меня и сфотографировал – фото он продал журналу «Международный соглядатай». Там напечатали короткую заметку – полагаю, просто в качестве безобидной клеветы.

– Но как клевету ее никто не воспринял.

– Конечно, я все яростно отрицал – и только потому что это неправда. Многие мои талантливые друзья – гомосексуалисты. Для меня в этом нет ничего особенного. Теперь-то я понимаю, что своим отрицанием только подлил масла в огонь. Очень быстро к компании подключились такие журналы, как «Национальный интерес» и «Всеобщие что за дела». Они пели старую песню насчет того, что моя «голубизна» интересна публике, хотя и не объясняли почему. В дело вступили конкурирующие группы защитников прав сексуальных меньшинств – некоторые хотели «исключить» меня из геев, другие же, напротив, жаждали «оставить» в их рядах. Все это раздулось до предела, по крайней мере в таблоидах.

– А правда мало кого интересовала.

– В точку. На тот момент меня самого тоже. Я уверен, что вы в курсе: любая публичность идет только на пользу. В нашей индустрии узнали, что я еще жив. Через пару недель мне стали предлагать яркие роли в телесериалах. Через год я вернулся на роли второго плана в голливудских постановках, а между агентами началась борьба за право представлять меня. Сейчас я уже вторую неделю снимаюсь в своей первой после десятилетнего перерыва главной роли. Играю президента. – Он подмигнул. – Сенаторы для меня уже слишком мелки.

– Поздравляю. А дальше?

– Вы с вашей дамой не хотите выпить? Пиво, например.

– Я уж думала, вы не предложите, – заметила Хелена.

В столе посреди комнаты был спрятан холодильник. Когда Джеймисон достал пиво, я поторопил его, но очень мягко – старый хрен начинал мне нравиться.

– Рэй Хаммонд, – напомнил я.

– Да. Так вот, все шло просто прекрасно. – Джеймисон нахмурился. – Мне просто нужно было все отрицать и время от времени представлять доказательства того, что верить мне не стоит, – и повышенное внимание к моей персоне обеспечено. А потом меня стал беспокоить один человек. Должен сказать, он подошел к делу поделикатнее вас. Сначала письма, потом телефонные звонки. Предупреждения, что может произойти нечто ужасное. И только после этого он появился у меня дома и ознакомил с некоторыми фактами в той же манере, что и вы. И предложил мне немедленно сделать выбор: или я плачу ему, или теряю все.

– Каким образом?

– Люди не могут жить без секретов – без чужих. То, что одни хотят сохранить в тайне, скрыть, другие непременно хотят узнать. И хотя это всего лишь орава озабоченных, сейчас аудитория таблоидов и им подобных изданий на моей стороне. У нас своеобразный контракт, и то, что они периодически узнают о моих «секретах», является его главным пунктом. По этому контракту они полностью в курсе моей частной жизни, а выгоду мы делим пополам.

– Так, значит, это был шантаж?

– Да. Значительная сумма ежемесячно. С ростом моего успеха росли и суммы. Это становилось все более и более непереносимым, а мужчина становился все более и более странным.

– В каком смысле?

– Внешне он совсем не менялся. Властный, умеющий держать себя в руках. А вот глаза его менялись. Это значит, что-то менялось у него в голове, и ему все труднее становилось делать то, что он делал. Актеры быстро учатся замечать подобные вещи. Он стремительно терял уверенность и переставал понимать смысл своих действий.

– Но продолжал вытряхивать деньги.

– До прошлой недели. – Джеймисон посмотрел на меня. – Знаете, я не убивал его, если именно это вас интересует.

– Знаем, – ответил я, допил пиво и встал. – А как Хаммонд вышел на вас в самом начале?

Джэймисон отвернулся.

– Боюсь, я не знаю ответа на этот вопрос. Вероятно, ему просто повезло. Считается, что базу данных «Приятных снов» невозможно взломать, но кто-то из сотрудников мог разговориться. Сами понимаете, я не могу позволить женщине жить в этом доме – ведь тогда все тайное сразу же станет явным… Так что мне приходится прибегать в своих… э-э-э… увлечениях к услугам сторонних организаций.

– Дороговато будет, а?

– Но ведь платить приходится за все, – улыбнулся Джеймисон. – Как вы знаете, мне кругом приходится выкручиваться, не только с профессионалами любовных утех. Кстати, а вам-то откуда все стало известно?

Я достал листок бумаги из кармана и протянул ему.

– Учтите, могут быть и другие записи, – предупредил я.

– В любом случае спасибо, – он пожал плечами как человек, привыкший к страху разоблачения, и положил листок в карман.

Проводил нас до двери, с удовольствием рассказывая о съемках нового фильма. Я шел за ним и Хеленой и пытался понять, что все это мне дало. Пока не удавалось, но я знал, что понимание скоро придет.

На улице я увидел, как Джеймисон обвел взглядом дорогу – извивающуюся линию, которая скрывалась в холмах, смотрящих на долину. Дом оказался не только большим, но и красивым. С одним из лучших видов в мире.

– Если люди узнают, что я действительно тот, за кого я себя выдаю, – сказал актер, – они никогда мне этого не простят.

– Не волнуйтесь, – ответил я. – Мы сохраним ваше отсутствие тайны.

«Дируцу» я бросил возле «Аппельбаумз», где мы пересели в мою машину. Мы подумали, не стоит ли поехать к Деку, но решили отправиться ко мне. На автоответчике было два сообщения от Страттена. По-видимому, он еще не догадывался, что мне все известно. Хелена немного послушала мою ругань и попросила телефон. Как я понял, позвонить своему хахалю. Я отправился в душ и включил воду на полную.

Когда вышел, она уже спала на софе. С ней всегда так: бурная деятельность, а секунду спустя отключка. Я долго смотрел на нее. Как раньше. В прошлом в такие минуты я ощущал себя с ней на равных, потому что как бы охранял ее. Сейчас же ощущал только усталость, но заснуть все равно не мог. Вместо этого отсканировал два последних листка. Еще два имени, мужское и женское, оба хорошо известны жителям Лос-Анджелеса. Не важно, кто они. Просто поверьте: вы о них много слышали. Я прочитал информацию на них и на Шумана. После этого почувствовал себя так, будто из меня выпустили весь воздух.

Опрометчивые поступки, противозаконная деятельность, извращения. Некоторые остались далеко в прошлом, как разложившиеся зерна, давшие жизнь свежим росткам, другие имели место совсем недавно или имеют до сих пор – параллельные жизни, скрытые во тьме. Вполне хватает для успешного шантажа, и бог знает сколько еще листочков спрятано в книгах в кабинете Хаммонда.

Я задумался о тех, кто подвергается шантажу, и попытался посмотреть на них сквозь призму своих новых знаний. Ничего не смог с собой поделать – новые знания меняют картину мира и угол зрения. Думаю, есть люди, которые наслаждаются своей властью, потому что знают, что́ хранится в головах других людей, какие мысли бродят в их сознании и скрываются под масками лиц. Со мной не так – я это уже проходил. У каждого человека есть тайны – это неотъемлемая часть человеческой натуры. На горизонте всегда облака. Каждый совершал что-то нехорошее, или с ним происходило что-то нехорошее. Самые важные моменты жизни человека, определяющие его развитие, всегда спрятаны от внешнего мира. Невидимое многое решает. Именно то, что мы хотим скрыть от других, делает нас живыми и настоящими. То, что мы скрываем, необязательно должно быть плохим, оно должно быть лишь личным: некоторым вещам пристало быть именно такими, потому что, если узнаешь их, возникает атмосфера нездоровой фамильярности, хотя ты едва знаком с человеком, имеющим тайну. Все мы защищены от внешнего мира паролем и живем в собственном тайном мирке, который понятен только нам, до тех пор, пока кто-то вроде Хаммонда не придет и не взломает пароль и не продемонстрирует окружающим наши потаенные страхи и одиночество.

Я сжег два листка и стер все три расшифровки в органайзере. Подумал, не отменить ли мне письмо Трэвису, но Николас Шуман все равно уже мертв, поэтому его секреты не принесут ему вреда. Может статься, когда-нибудь я вернусь в дом Хаммонда и переверну все книжные полки, хотя основная деятельность наверняка осуществлялась в его тайной квартире, и информация уже попала в чьи-то руки. Возможно, в руки серых костюмов, но как они могли до этого додуматься, мне было совершенно непонятно.

Уже два ночи, но мое сознание все никак не могло успокоиться. Я очень волновался за Дека. Наверное, и за Лору тоже, но в основном за Дека. Первый раз в жизни он нуждался в моей помощи, а я даже не знал, с чего начать.

Я поудобнее устроился в кресле, но сон все не шел. На этот раз я стал вспоминать свою жизнь. Первая девушка в школе. Нам по шестнадцать лет, мы оба нервничаем и боимся взять на себя инициативу. Несколько школьных друзей, которых я не видел с тех самых пор…

Я ушел из дома, когда мне было семнадцать, оставив их всех в прошлом, и самостоятельно добрался до Калифорнии. Это заняло полтора года. Двигался медленно, останавливаясь во многих местах. В то время я считал это большим приключением, а сейчас вспоминал только отрывочные образы разных городов, стойки баров, где работал, напор воды в душах мотелей, где останавливался, – как будто мою историю пересказывал кто-то, кто слушал невнимательно, когда ее рассказывали впервые. Куда бы ты ни ехал, что бы ни делал, первое, с чем сталкиваешься утром, и последнее, что ощущаешь ночью, – твой внутренний мир.

Добравшись до океана, я остановился и именно тогда встретил Хелену. В то время я работал в баре в Санта-Монике. Она пришла туда с друзьями. Заплатила за первый круг выпивки, и я понял, чем займусь вечером. Я отталкивал других барменов, когда надо было обслужить ее. Нынче я не так часто слушаю музыку, а если и слушаю, то предпочитаю классику. Мой отец был – надеюсь, и остается – настоящим меломаном, и, видимо, это передалось мне. В классике мне больше всего нравится ее непреложность. Сейчас музыка пишется кое-как, смесь влияний и моды в ней слишком очевидна, чтобы не замечать таковой, а вот когда слушаешь Баха – словно слышишь мысли Бога. Есть вещи, которые должны быть только такими и никакими иными. В классической музыке легко предсказать, как будет звучать следующий пассаж, потому что только так и надлежит, потому что он просто обязан так звучать: мы как бы смотрим на идеальные грани медленно вращающегося кристалла. И когда Хелена вошла в бар, мне показалось, что я услышал мелодию, которой очень долго ждал. У нас с Эрлом было выражение: «вымерший род красивых умных людей». Смысл в том, что два эти определения, как правило, взаимоисключающи. Но Хелена оказалась одной из Них, и действительность окружала ее только для того, чтобы сохранить для меня. «Да, – подумал я, – именно так все и должно быть. Именно для этого и нужна была вся эта хренова эволюция – создать вот такое чудо».

Я был молод, голова полна всякой дури, и я решил заговорить с ней. Она тоже была молода, но в ее лексиконе преобладало слово «нет», и она очень вежливо держала меня на расстоянии. Но, с другой стороны, она не поворачивалась к подружке и не говорила: «Да этот парень придурок, пойдем-ка куда-нибудь еще». Вполне возможно, она даже помахала мне, когда они уходили. На этот счет мнения расходятся – Хелена утверждает, что да, а я этого не видел, хотя, уж поверьте, смотрел очень внимательно. В последние несколько лет, когда я бывал в особо сентиментальном настроении, я часто пытался представить себе это движение. Глубоко погруженный в алкогольный туман, я сидел по ночам около бассейна в каком-нибудь мотеле, когда все постояльцы уже спали, и размышлял, что если бы я увидел это движение, то, возможно, наши отношения приняли бы законченную форму с началом, серединой и концом. И я бы смог наглухо запечатать их в склепе и уйти.

Но и в мыслях я не увидел, как она мне машет.

Нас соединили наши семьи, косвенно. Я скучал по своей, а она была очень близка со своей. Мы не думали, что родители не стоят того, чтобы обращать на них внимание. Однажды вечером она пришла в бар со своим папой. Я смотрел на них глазами ястреба, или какие там еще бывают птицы со сверхострым зрением, и пытался понять, что происходит. В следующий раз, когда она пришла с друзьями, я спросил ее, кто был тот старик, и она сказала. А я рассказал о своей семье. С этого все и началось.

Мы стали встречаться, полюбили друг друга и переехали в ужасную квартиру в Венеции. Ни у одного из нас не было денег, и я могу честно признаться: то был единственный период в моей жизни, когда это не имело никакого значения. Мы были молоды и еще не знали поражений, поэтому были уверены, что деньги рано или поздно появятся. В те дни мы еще не понимали, насколько опасными могут быть деньги, как легко они способны одаривать своей милостью и лишать ее, пока в один прекрасный день не зажмут в темном переулке, прижмут к стене и выколотят всю душу без остатка. Когда ходишь по Лос-Анджелесу, часто видишь людей, которые проиграли в схватке с деньгами, ошеломленных и взвинченных, с тусклыми всклокоченными волосами, влачащих жалкое существование в стенах, которые уложены пенопластовой плиткой и готовы в любой момент обагриться кровью. Мы с Хеленой все же победили, но угрохали столько времени и заплатили столько, что я не уверен сейчас, стоило ли оно того.

Поженились мы под влиянием минуты – позвонили родителям прямо из мэрии. Наш медовый месяц продолжался в Энсенаде пять дней. Мы взяли у Дека его старый «Форд» и протарахтели ночью по побережью, в конце пути уговорив людей на «Вилле “Попугай”» дать нам невменяемую скидку, потому что была середина мертвого сезона и клиентура отсутствовала. До конца недели мы трижды в день ели рыбные тако, а остальные деньги тратили на пиво и всякие подарки друг другу. Хелена купила мне шкатулку с орнаментом, чтобы я держал там свои медиаторы, а я ей черепаховый обруч. Мы наблюдали за морскими птицами, бродили по грязным улицам и погружали ноги в воду, сидя на камнях у береговой линии. Я искал деревянные обломки и сохлые листья пальм, и вечером мы разводили огонь и прислушивались к дыханию друг друга, пока оно не становились для нас единственным звуком в мире.

Это было так давно, что теперь казалось чужой жизнью. Ничто не реально, пока не утрачивается: до своего исчезновения все – лишь игра теней.

Жизнь продолжалась. Постепенно я начал заниматься всякими противозаконными делишками. Бар – хорошая стартовая площадка в этом смысле, да и деньги были очень нужны. И я стал помогать людям, которые мне за это платили. Я крупный, не дурак, заслуживаю доверия. Для таких, как я, всегда найдется работенка, хоть и не долгосрочная. Хелена мучилась на нудной работе и возвращалась домой все более и более отчаявшаяся и обессиленная. Она была гораздо целеустремленнее меня, гораздо жестче и весь мир делила только на черное и белое. А приходилось ей с девяти до пяти вращаться среди серых людей, которые говорили совсем на другом языке.

Круг моих знакомств расширялся, я медленно поднимался по карьерной лестнице, стал зарабатывать больше. Мы купили крохотный домишко и кота, которого очень полюбили. Это было наше лучшее время: мы только начинали и не знали, к чему придем, но были уверены, что придем обязательно вместе. Банальность, но любовь вообще банальная штука, и именно поэтому она нам необходима. Истина в клише. Мы нуждаемся в архетипах, потому что без них жизнь превращается в сцену из сельской жизни, нарисованную неумелым ребенком, где невозможно определить, кто есть кто: и животные, и люди похожи на пузыри, едва выделяющиеся на грязно-сером фоне. Поварами должны быть жизнерадостные, острые на язык женщины с красными лицами, слегка покачивающие своими увесистыми ножами, а священниками – седые джентльмены с ирландской кровью, не дураки выпить. Когда еду готовят молодые люди, которые думают, что они рок-звезды, во рту она превращается в пепел, а вот когда в вашу судьбу вмешивается приятная женщина средних лет в удобной обуви, – это, конечно, божье благословение. Мы боремся с хаосом жизни с помощью простых вещей, того, что можно выразить одним предложением, что понятно всем и каждому. Любовь и смерть – якоря, которые удержат в штормящем море. Без них жизнь теряет смысл.

Однажды родители Хелены пошли пообедать в «Веселую спатулу», что они обязательно делали раз в месяц, дабы побаловать себя пастой. Мы часто ходили вместе с ними, но в тот день были у Дека в полной отключке. В десять пятнадцать вечера у дверей ресторана остановилась машина, из которой вылезли двое. Они спокойно вошли внутрь и застрелили пять человек. Мать Хелены продержалась до следующего утра, а вот отец умер на месте. Опознавая трупы, Хелена мучилась от жуткого похмелья.

У меня был пистолет. Хелена взяла его, разыскала тех двоих и убила. Когда я пришел домой с работы, она лежала на полу в ванной, свернувшись в клубочек, рыдающая, вся в крови. Я сжег ее одежду, убрал серийный номер с пистолета и разобрал его на части. Мы ездили по городу и выбрасывали эти части из окна машины в разных районах. Когда мы вернулись домой, я уложил ее в постель, запер все двери и лег рядом.

Она спросила меня, изменилось ли что-нибудь в наших отношениях и люблю ли я ее как прежде. Я ответил, что горжусь ею, и постепенно убаюкал поцелуями.

Две недели мы провели в страхе, но в нашу дверь так никто и не постучал.

Через месяц мы опять были в «Спатуле». Хелена хотела доказать себе, что может туда вернуться, вот мы и пришли. Мы сделали обычный заказ и сели на свои обычные места. Обслуживание было более внимательным, чем обычно, а в конце трапезы выяснилось, что наш счет уже оплачен. Когда мы пили кофе, довольно удивленные, за соседний столик сели трое мужчин. Они были очень вежливы и хотели поблагодарить Хелену за то, что она сделала, – трое из погибших в ресторане были убиты членами конкурирующей банды, а родители Хелены попали под раздачу случайно. Эти трое знали, что именно Хелена сравняла счет за них – кто-то заметил, как она покидала место преступления. Я видел, как Хелена улыбалась, когда старший из троицы целовал ей руку, и понял, что скоро все изменится.

Они оказывали нам кое-какие услуги. И постепенно приучали Хелену к мысли об убийствах. Они говорили, что надеются, что полиция никогда не узнает о Хелене, а тем более не узнает конкурирующая банда. И это не было заботой о нашем благополучии. И не было шантажом. Просто бизнес. Они манипулировали ею до тех пор, пока она не убила кого-то еще и стало слишком поздно. Как сказала Лора Рейнольдс, из некоторых положений не свалишь. Сотрудничество с гангстерами – из таких.

Я тоже убивал для них, но только однажды. Пару наркошей; они изнасиловали и убили жену и ребенка одного из банды. Я встретился с ними в баре, выдав себя за покупателя крупной партии кокаина, отвел в темную аллею и прострелил головы. Потом у меня случился нервный срыв, и я ездил по городу с пистолетом в руке и в рубашке, испачканной кровью. Меня чуть не поймали.

Самозащита – одно, а казнь – совсем другое. Я не мог сгладить противоречия, и больше меня о таком никто не просил. Полученные деньги я одолжил Деку с одним условием – никогда не возвращать мне этот долг. И он намеренно проиграл их в Вегасе, так что они вернулись к тем, кто ими расплатился, а я мог притвориться, что ничего не было.

С Хеленой все оказалось по-другому. Она смогла привыкнуть и достигла в своем деле определенных успехов. Теперь она, по крайней мере, работала там, где есть только белое и черное. Со временем она смогла пережить смерть своих родителей и перестала думать при каждом телефонном звонке, что звонит мама, и решать, о чем следует поговорить с папой. Смогла пережить ценой превращения в такую личность, в какой папа и мама не узнали бы своей дочери. Она перешагнула из жизни, построенной родителями, в совершенно новую.

Когда задают вопрос, чем занимается жена, нельзя запросто ответить: «О, жена у меня людей убивает. За деньги. А ваша?» А если не можешь рассказать о занятиях своей жены, то они становятся тайной, и приходится задумываться над тем, как ответить на этот вопрос самому себе. Со временем я привык к такому. Она была моей женой. Я любил ее.

Мне было сложно поверить, что она занимается этим, наблюдая за ее чуть слышным дыханием во время сна. Мы превращаемся в детей, когда спим, в детей невинных, непорочных. Тайны покрывают лица морщинами – картами переживаний. А по ночам лица снова становятся неразмеченными территориями. Я представил, что она встречается с кем-то еще. Вышло запросто – видит бог, опыт уже был. И ее собственное признание в этом прозвучало легко, словно скользнул по пазам хорошо смазанный засов. Она двигалась вперед, и все тут. Трофейная подружка гангстерского начальника, отчаянная женщина, которую никто не мог понять, потому что они не знали, какой она была раньше. Я мог понять, но это никого, кроме меня самого, не интересовало. Передо мной спало воспоминание. Так валяется на дешевой распродаже фигурка диснеевского героя, очень похожая, но и очевидно отличающаяся от оригинала игрушка, сделанная кустарями в нарушение авторских прав.

Иногда у меня появлялось желание оказаться в Кресота-Бич – обычно это случалось поздно ночью, когда я был за тысячи миль. В полумиле от города располагался стадион, куда в школьные годы нас отправляли дважды в неделю, чтобы мы растратили лишнюю энергию – это помогало учителям не сойти с ума окончательно. Перед полем устроили парковку, а в его дальнем конце стояло здание с раздевалками. Маленькое, двухэтажное, напоминающее секретный армейский бункер – два ряда крюков на стенах, чтобы вешать одежду, и банкетки вдоль стен, чтобы в мыле падать после тренировки, радуясь, что все кончено и можно отправляться домой. Место, где можно было смеяться и шуметь, планировать вечерние эскапады и делиться рассказами о выходных. В последние годы моей учебы занятия перенесли в другое место, здание законсервировали и не использовали. Когда я его видел последний раз, оно было похоже на гробницу.

Я тогда еще подумал, а не осталось ли внутри случайно забытой одежды, мумифицировавшейся под облетевшей краской в неподвижном воздухе. Ее мог оставить один из мальчиков, ставший теперь отцом семейства. Безмолвное свидетельство другой жизни, слегка заплесневевший, но вполне осязаемый кусок прошлого.

Мне бы хотелось как-нибудь ночью снова оказаться перед этим зданием и посмотреть на его широкие окна. Интересно, если я внимательно прислушаюсь, услышу ли голоса? А если войду, увижу ли мою первую девушку, и Эрла, и школьных друзей, сидящих на скамейке в той же самой одежде и ждущих меня?

Смогу ли я сесть среди них в темноте, скрестив ноги, и остаться там навсегда, чтобы ничего никогда не изменилось?

Через какое-то время я все-таки уснул, и мне приснился сон. Все поле зрения занимало что-то похожее на малахит или, скорее, патину с прожилками. Мне понадобилось время, чтобы понять, что это цвет потолка в нескольких футах надо мной, а сам я лежу на спине. Голова раскалывалась, мозг и тело были совершенно высохшими; подумалось, что их сначала уничтожили, а потом полностью восстановили, забыв добавить жидкости. Кисти рук чесались, словно по ним бегали пауки. Мне было холодно, но не страшно. Я не знал, как долго здесь нахожусь, но это не имело никакого значения.

Я медленно повернул голову и увидел Дека. Он лежал на полу на некотором расстоянии от меня. Его лицо было повернуто вверх, и мне показалось, что глаза закрыты. Я попытался окликнуть его, но вместо крика с губ сорвался чуть слышный шепот, больше похожий на слабый выдох. Какое-то время я наблюдал за ним, но он не двигался. Повернув голову еще чуть-чуть, я увидел, что мы находимся в длинной низкой комнате, достаточно большой, стены и углы которой терялись в полумраке. Тогда я заинтересовался, откуда идет свет, так как никаких осветительных приборов не было видно. А потом я опять посмотрел на Дека и увидел, что от него исходит слабое свечение, как от светляка, только золотистого цвета.

Заинтересовавшись, исходит ли сияние и от меня, я попытался поднять голову и посмотреть на свое тело. Никогда не догадывался, какое количество мускулов участвует в этом простом движении. Понадобилась уйма усилий, чтобы приподнять голову всего на один дюйм, но я так ничего и не увидел. Я опустил затылок и почувствовал нечто похожее на тонкий матрас. Долгое время я продолжал лежать неподвижно, не потому, что слишком устал, а потому, что хотелось побыть в неподвижности, купаясь в состоянии благодатного замешательства. Мне казалось, что все абсолютно в порядке.

Через какое-то время меня снова заинтересовало свечение, и я решил изменить тактику. Оставив голову в покое, я попытался поднять руку. Это было несколько легче, и постепенно мне удалось ее поднять. Через несколько минут я уже видел периферическим зрением ее размытый контур. Ощущая себя человеком, который собрал в один кулак всю свою силу и координацию, я задержал руку в этом положении и повернул к ней голову.

Я увидел, что от нее действительно исходит слабое золотистое свечение, но это была не моя рука. Тонкая женская рука со шрамами на внутренней стороне ниже запястья.

Рука Лоры.

Когда я проснулся, сидя в кресле в своей квартире, я держал сигарету. Она была зажжена, но до фильтра еще не догорела. На кончике не было никакого столбика серого пепла. Выкурена до половины, пепел аккуратно скинут в пепельницу на подлокотнике.

Хелена все еще на софе в полной отключке.

Я не спал, и то, что я видел, не сон.

Это воспоминание, точнее, что-то похожее на воспоминание о том, что происходило прямо в тот момент. В месте, где я тоже был.

Остаток ночи я провел стоя у окна и глядя невидящими глазами на Гриффит. Я пытался вспомнить, но мне это не удавалось. Чтобы вспомнить, нужно было что-то еще, что-то конкретное, что помогло бы мне прорваться через темноту. Какой-то новый способ ви́дения.

Телефонный звонок раздался в пять минут седьмого.

– Ты прочитал? – спросил я, схватив трубку.

– Боже, да, – голос у Трэвиса был уставший. – Я просто не знаю, верить этому или нет. Я однажды встречался с Шуманом. Он произвел на меня впечатление порядочного человека.

– Все они такие, Трэвис. Ты же понимаешь, что это правда.

– И кто же они?

– Кто?

– Имена на других листках.

– Тебе это необязательно знать.

– Хап, я в участке уже три часа. Я проверил все банковские вклады Шумана вместе с человеком, который кое-что в этом понимает, и оценил положение «Шуман Холдингз». Оно непоколебимо. У этого парня денег было больше, чем мы с тобой можем себе представить, а бизнес его разрастался, как пожар в саванне.

– И что из того?

– Шуман совершил самоубийство после того, как был убит Хаммонд, а ссылка на «финансовые трудности» – абсолютный идиотизм. Что-то другое заставило его убить себя, и я не верю, что это было внезапно возникшее чувство вины. Понимаешь, к чему я веду?

Само собой.

– Ты считаешь, что кто-то другой взял это дело в свои руки. Шуман посчитал, что шантаж закончится со смертью Хаммонда, а потом ему позвонили. Он понял, что ситуация стала еще хуже и убил себя.

– Пять моих сотрудников уже разбирают кабинет Хаммонда на молекулы. Мне необходимо знать имена других жертв. Может быть, они хоть что-то расскажут нам о новых хозяевах.

– Не уверен, что они новые, – заметил я. – Прошлым вечером я говорил с одной из жертв. Этот человек рассказал, что в самом конце Хаммонд пребывал в сильном напряжении, как будто его заставляли делать что-то помимо его воли. Кажется, здесь все время присутствует какая-то закулисная фигура.

– Не согласен. Это все парни в костюмах. Они завалили Хаммонда и забрали его бизнес. Или так, или они просто решили, что он им больше не нужен. Ты же сам видел – их нельзя назвать образцом кротости. Если кто-то им не заплатит, у меня на руках окажется труп известной персоны, а я вполне могу обойтись и без этого.

– Все они будут платить, – заверил его я, – и ни один из них ничего не знает о плохих ребятах. Когда на кого-то наезжают, не оставляют своих контактов. Кроме того, убивать жертву шантажа – верх глупости: ведь это только снизит доходы.

– Имена, Хап. Или ты окажешься в участке так быстро, что сверхзвуковой хлопок в Неваде услышат.

Я назвал ему два имени, умолчав про Джека Джеймисона.

Он молча записал.

– Что ж, хорошо, – продолжил полицейский. – Я хочу видеть тебя здесь, в участке, завтра ровно в одиннадцать вечера. Если ты увидишь костюмы до этого времени – позвони. Не смей мешать моему расследованию и не вздумай связываться с жертвами шантажа. Пришли мне ключ от шифра по почте, а потом – свободен.

– А как то, другое дело? – негромко спросил я.

– Хелену признают невиновной – я тебе уже дал слово. Кстати, коли уж ты вспомнил, один из моих офицеров появился сегодня со свежей ссадиной на лбу, и ему пришлось приехать на автобусе, потому что кто-то позаимствовал его машину.

– А я предупреждал, Трэвис, чтобы ты приходил один.

– Так я и сделал. Ромер услышал наш разговор и пошел за мной по собственной инициативе.

– Его машина стоит у «Аппельбаумз». Скажи, чтоб помыл.

– Его воспоминания сильно путаются, но он смутно припоминает, что его вырубили вскоре после того, как он появился в Венеции. Примерно в то же время, когда мы с тобой разговаривали. Любопытно, правда?

– Время, – ответил я, – вещь странная и иногда сбивает с толку.

– В этом ты прав. Так вот, смотри, чтобы меня тоже не сбило с толку. Завтра. Ровно в одиннадцать вечера. – И он повесил трубку.

Я повернулся и увидел, что Хелена сидит на софе и смотрит на меня. Она просыпается, как засыпает – состояние меняется словно по щелчку. Даже волосы не растрепались.

– Какое дело? – поинтересовалась она.

– Ты это о чем?

– Ты спросил Трэвиса о каком-то другом деле.

– Я же говорил тебе, – ответил я. – Мне нужно время, чтобы найти Дека и Лору.

– Вранье, – покачала она головой. – Это первое дело. А какое другое?

– Я попросил его прикрыть пару ордеров на арест Дека, – объяснил я, избегая ее взгляда. – Хочешь кофе?

– Нет, – ответила она, с подозрением оглядывая меня.

– Поверь, хочешь. А еще тебе хочется помыться как можно быстрее.

– Зачем?

– Затем, – ответил я, – что я еду во Флориду и хочу, чтобы ты поехала со мной.

В Джексонвилле мы приземлились после обеда и арендовали машину прямо в аэропорту. Я быстро пересек город, выехал на другой конец, а потом по трассе А1А направился в сторону Кресота-Бич. Все вокруг выглядело как всегда. Казалось, время забыло об этом укромном уголке. Если какой-то магазин менял хозяина, то в местных газетах это становилось новостью номер один. Сорок лет назад жители городка поняли, как превратить его в туристическую достопримечательность, какая комбинация живописных ресторанчиков, набитых до отказа магазинов и сонных улиц лучше всего поддерживает интерес туристов. Ярмарки народных промыслов летом, рестораны с верандами, тянущимися до самых прибрежных болот, маленькие листовки с указанием кратчайшего пути до торговых центров. Многие недолюбливают Флориду. Пусть идут в задницу, как по мне. Чтобы понять ее прелесть, мне пришлось уехать отсюда, но теперь знаю, что если бог решит выйти на пенсию, то домик где-нибудь на берегу вдоль трассы A1A будет для него не самым худшим вариантом. А что? Смотри себе на волны, ешь крабовое мясо, иногда поигрывай в теннис – кстати, если вдруг окажетесь с ним на корте, ему лучше поддаваться, по моим сведениям.

Я повернул на парковку перед «Пассатом» и выбрал одно из множества свободных парковочных мест. Кроме нашей на парковке стояла только машина моих родителей. Большинство людей, которые сейчас останавливаются в «Пассате» – старые знакомые из Гейнсвилла: старики с огрубевшей морщинистой кожей и дантисты во втором поколении. Прекрасные люди, между прочим. И они или приезжают все скопом, или вообще не приезжают, а привлечь других гостей такой старый и маленький мотель просто не в состоянии.

– Если хочешь, оставайся здесь, – предложил я.

До времени, когда я смогу сделать то, что хочу, оставалась еще пара часов. Поэтому имело смысл зайти сначала к моим старикам и позволить им убедиться, что я еще жив, а то и намекнуть, что мы можем долго не увидеться теперь.

Хелена смотрела в окно. Она была в Кресоте раз пять или шесть и прекрасно ладила с моими предками, но чужой родной город всегда остается чужим. Всегда интересно, остались ли здесь странные местные обычаи, которых почему-то еще не знаешь, и всегда вспоминаются старые добрые деньки, когда не был знаком ни с одним из них.

– Что им известно про нас?

– Только то, что мы разошлись. Я не стал посвящать в детали. – Я действительно сказал только это, но у них, видимо, появилось собственное мнение. Они знали, насколько я любил Хелену, и могли легко сообразить, что должна была произойти какая-то катастрофа, чтобы мы разошлись.

– Зачем мы приехали сюда, Хап?

– Позже расскажу, – ответил я, открывая свою дверь. Огонек охранной системы замигал в горячем воздухе, отсчитывая секунды. – Так ты идешь или остаешься?

По горячему асфальту мы дошли до здания и поднялись по ступенькам. Когда я распахнул дверь, Хелена отступила на шаг и спряталась за ней. Не важно, сколько тебе лет, чем занимаешься и что скрывает твое прошлое. Мать есть мать, она за ребенка может и башку снести.

Мама стояла за столом, мурлыча песенку и сортируя почту. Больше всего на свете она любила раскладывать чужие письма по аккуратным стопочкам. На стенах кабинета висело несколько морских пейзажей, написанных с разной степенью мастерства и непременным указанием цены. Меня пробрала дрожь, когда я подумал, как много плохих художников начали свою карьеру с продажи своих шедевров гостям «Пассата». Как и я, мама хорошо знала, сколь бесталанно большинство из них, но для нее это не имело значения.

Она подняла глаза, и ее лицо приняло выражение абсолютно ничем не замутненного счастья, которое бывает только тогда, когда женщина видит кого-то, чья жизнь зародилась в ней. За последние полгода она слегка поседела и немного похудела, но мои чувства к ней совсем не изменились: мир становится все моложе, мам, а ты не меняешься.

– Здравствуй, дорогой, – произнесла она. – Какой приятный сюрприз.

– Чем занимаетесь? – спросил я, перегибаясь через стол и целуя ее в щеку.

– Да вот, стареем. И это занимает почти все время. Сходи на задний двор – отец моет бассейн. – Она подняла брови и сказала несколько громче: – И скажи Хелене, что мы рады ее видеть.

Я повернулся к двери, и из-за нее появилась Хелена, которая выглядела лет на двадцать.

– Здравствуйте, миссис Томпсон, – поздоровалась она. Они с матерью обменялись взглядами. Не знаю, что сказали друг другу эти взгляды – и тем более не знаю, как мать догадалась, что Хелена здесь. Женщины по-другому смотрят на жизнь, им известно неведомое нам. Всем, кто считает, что мы с ними живем в одном и том же мире, следует протереть глаза.

Мать закрыла входную дверь, и мы прошли туда, где отец радостно вылавливал листья из бассейна. Усевшись в плетеные кресла, мы пили кислый лимонад и смеялись, пока я рассказывал родителям очередную ложь во спасение.

По-другому быть и не могло. Мне не хватило мужества признаться, что скоро я отправлюсь в тюрьму и, скорее всего, на длительный срок. Это было неизбежно, но я чувствовал, что сказать об этом следует как можно позже. Так лучше и для меня, и для них. Напишу им, когда придет время и когда им ничего не останется делать, кроме как смириться с этим фактом. Не имеет смысла говорить о несчастье до того, как оно случилось. Ведь тогда вместе с будущим рушится и настоящее.

Естественно, я мог бы отодвинуть все на какое-то время. Например, я могу не возвращаться в Лос-Анджелес, а ездить по стране. Вернуться к той жизни, от которой отказался; правда, в этом случае мне придется вернуться и к борьбе за выживание, а не к мечтам о больших деньгах. Я могу работать в барах и жить в мотелях, старея в их пустых комнатах, пропавших разлитым пивом и толчками, которые дезинфицируют для моего удобства и безопасности. Постепенно я превращусь из молодого бродяги в дряхлого бродягу, и тот начнет неизбежный долгий спуск в темноту. Я не в состоянии бороться со всем этим. Возможно, я потерял хватку, и у меня уже не было сил притворяться, что я приветственно машу руками, когда на самом деле иду ко дну. После того как я вновь встретил Хелену, вариант побега даже не рассматривался. Вопрос, который я задавал себе много раз, удостоился наконец ответа: да. Да, у меня было все, чего только можно пожелать, и я это профукал. Я уже один раз повернул куда надо и сбился с пути. Теперь я чувствовал себя участником крутой вечеринки, который к ее середине еще не успел напиться. Запал кончился, внезапно пришли усталость и меланхолия, и теперь сон – наиболее желанное и легко достижимое удовольствие.

Никто не спросил, что здесь делает Хелена. Она сидела на некотором расстоянии от меня и, изредка кивая, внимательно слушала, как мой отец рассказывает ей о пяти главных возможных поломках кондиционера, об их признаках и наилучших способах устранения. Как настоящая семья, мы сидели в саду старого мотеля, который всегда был для меня домом, окруженные пофыркивающими шлангами и звуками прибоя, шумевшего вдалеке. Я чувствовал, что вот такой жизнью жил всегда и что мое следующее воплощение будет вечно искать это место, потому что только тут я и могу существовать. Или недалеко отсюда. От дома.

Стало холодать, небо покрылось белой дымкой вечерних облаков. Потом, как раз в нужное время, мой отец пригласил Хелену посмотреть на что-то – возможно, на электрические щиты, его гордость, – и мы с мамой остались одни. Сидели молча, наблюдая за игрой света в бассейне. Над прибрежным течением стали формироваться грозовые облака – свет стал чище и таинственнее.

– Мам, – произнес я наконец, – не помнишь, когда я был маленьким, со мной не происходило ничего странного?

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, сжав руки на коленях.

– Когда мне было лет восемь.

– Ничего не припоминаю, – ответила она, но мое сердце тут же забилось сильнее: она говорит неправду.

– Это случилось в воскресный вечер, когда ты работала в «Оазисе». Ты вернулась, папа спал, мы смотрели телевизор.

– Это похоже на сотню воскресных вечеров.

– Я сейчас говорю только об одном.

– Милый, прошло очень много времени.

– И с двадцать первого дня рождения папы тоже – и только попробуй сказать, что ты его не помнишь. Во всем, что касается нас с ним, ты – настоящая энциклопедия.

Она рассмеялась, пытаясь сменить тему. А я не отрываясь смотрел на нее.

– Мам, я нечасто это делаю, но сейчас я вынужден нарушить правила. Для меня это очень важно. Ты знаешь, что я имею в виду, и мне важно, чтобы ты рассказала, что знаешь.

Она отвернулась, лицо ее сморщилось. Последовала длинная, длинная пауза.

– А что произошло, по твоему мнению? – спросила наконец она.

– Не знаю, – ответил я. – Не могу вспомнить.

– Я все время боялась, что рано или поздно это всплывет, – заморгала она. – Надеялась, что нет. Но время от времени вспоминаю, и мне всегда было интересно, помнишь ли об этом ты.

– Долгое время я об этом не вспоминал. Вчера оно вернулось.

– Отец ничего об этом не знает, – быстро вставила она. – Я решила ничего ему не говорить. Ты же его знаешь. Он бы сразу разнервничался.

– По поводу? – осторожно поинтересовался я.

– В тот день я возвращалась поздно, – сказала она, подумав. – В баре устроили вечеринку ребята из Университета Гейнсвилла и здорово уделали помещение. Покупали бургеры только для того, чтобы бросаться ими друг в друга. Джед попросила меня помочь ей убраться, вот я и осталась. Потом я пошла домой.

Она остановилась, и я с огорчением увидел, что она почти плачет.

– Мам, – сказал я, – все в порядке. Что бы тогда ни случилось, большого вреда оно мне не причинило. У меня же все в порядке, правда? Посмотри на эту куртку – такие на дороге не валяются.

– Очень хорошая, – ответила она, слегка улыбнувшись. – Но разве обязательно все время одеваться в черное?

– Мам… – нахмурился я.

– Ты был на парковке, – быстро заговорила она. – За большими старыми контейнерами для мусора. Я бы тебя не заметила, но вспомнила, что за ними должны были приехать в понедельник, и подошла, чтобы убедиться, что твой отец успел выбросить все, что нужно. Я огляделась, а потом что-то заметила и поняла, что это маленькая ножка выглядывает. Я подбежала и увидела тебя.

– И что я делал?

– Спал, мне так показалось, хотя глаза твои были открыты. Ты лежал, свернувшись калачиком, и крепко обнимал себя руками. Колени ободраны, как будто ты падал, рубашка была застегнута не на те пуговицы. Вокруг стояла абсолютная тишина, а я так испугалась, что когда захотела позвать на помощь, не смогла. Я была слишком напугана. Дотронулась до твоего лица; оно было очень горячим, но совсем бледным, и я подумала, что с тобой случился удар или что-то в этом роде, а я не знаю, что мне делать. Вдруг ты пошевелился. Закрыл глаза, снова открыл, щеки порозовели, но выглядел ты как-то странно. Я все спрашивала тебя, что случилось, но ты ничего не отвечал, просто медленно двигал руками и ногами, будто вспоминал, как это делается. Через пять минут ты уже сидел и спрашивал меня, почему я плачу.

– И я не знал, как там оказался?

– Я расспрашивала тебя, пока мы шли домой, но ты все еще выглядел отстраненным и только повторял, что хочешь пить. Я ввела тебя в дом, отец спал, а ты пошел прямо на кухню и выпил целый кувшин «Кул-эйда»[69], который тебе очень нравился.

– Помню, да, – сказал я, – тропический.

– Я стала разводить еще, но душа у меня была не на месте. Я все думала, что с тобой могло приключиться, а когда обернулась, увидела, что ты сидишь перед телевизором в гостиной, как будто ничего и не было. Я подошла и села рядом. Мы посмотрели с тобой кино, и через какое-то время ты окончательно вернулся и выглядел как мой настоящий сын.

– И я никогда ничего не говорил о том, что произошло?

– Я не спрашивала, Хап. Я все переживала и думала, что же это могло быть? Может, ты встретил плохого человека или вроде того, и я боялась, что это было так ужасно, что ты просто не хочешь об этом вспоминать. Ты совсем не выглядел расстроенным и вел себя как всегда, только вот когда я предлагала тебе тропический «Кул-эйд», ты от него отказывался. Мы перешли на виноградный, и все пришло в норму, так что я просто оставила все как есть. Прости меня, Хап.

– Все в порядке. Правда, мам.

– Ты уверен? Ты что, вспомнил, что с тобой тогда произошло? – Она крепко сжала руки, и я накрыл их ладонью.

– Нет. Но теперь я хотя бы точно знаю, что что-то действительно произошло. И тебе совсем не стоит беспокоиться. Просто мне надо кое-что привести в порядок, вот и все.

– У тебя проблемы, сынок?

– Да, – я почувствовал благодарность. – Это что? Материнская интуиция?

– Может быть. Не стоит над этим насмехаться. Несколько дней назад я говорила с твоей бабушкой. Она сказала, что до нее доходят кое-какие слухи. Не стала говорить, что именно, а просто намекнула. Ты же ее знаешь.

– Всегда готова к новым сплетням, – заметил я.

– Мне кажется, что там, где она находится, не так уж много других занятий.

Насколько я знаю, мама никогда не бывала в Сети. И я не уверен, что она готова начать прямо сейчас. Для нее Сеть – нечто похожее на рай. Или ад.

– Тебе бы ее навестить.

– Обязательно, – ответил я и сам искренне в это поверил. Как всегда. Иногда планируешь кого-то навестить в больнице, но все не хватает времени. А когда находится, там уже никого нет, одна пустая кровать.

– Не буду спрашивать, в какую беду ты попал, Хап. Если захочешь, сам все расскажешь. Но я знаю, что ты в беде, так же точно, как то, что ты сейчас хочешь закурить и не делаешь этого лишь потому, что я не выношу табачного дыма.

Я рассмеялся, и мы увидели отца, который шел к нам с пруда вместе с Хеленой.

– Она с этим как-то связана? – строго посмотрела на меня мама.

– Не совсем.

– Тогда что она здесь делает?

– Мы с ней случайно встретились, и она решила прокатиться со мной.

– Вы опять с ней встречаетесь, – градус серьезности слегка повысился.

– Нет. У нее есть кто-то другой.

– Жаль, – сказала моя мать. – Она прямо создана для тебя.

Небо по краям стало темнеть, нам стоило поторопиться. Я помог отцу с компьютером и от этого почувствовал себя лучше. Мне пришло в голову, что когда-нибудь я смогу все-таки расплатиться, вместо того чтобы вечно жить в кредит. Притом что перспектива выплаты кредита выглядела в тот момент довольно мрачно, если, конечно, не принимать во внимание работу на тюремном отверточном производстве для транснациональных корпораций.

Я еще раз посмотрел на рисунки на стенах и на этот раз вместо раздражения почувствовал нечто напоминающее гордость. «Если вы так видите мир, – подумал я, – весь в пастельных тонах и полный белой пены и морских птиц, то и слава богу. На это можно смотреть бесконечно. Главное, чтобы все видели то же самое».

Через дверь, затянутую проволочной сеткой, мы вышли на парковку, где в блистательном одиночестве нас приветствовала арендованная тачка.

Она как бы говорила: «Реальный мир ждет тебя, приятель, и у него гораздо больше сил и упорства, чем у тебя». Я похлопал папу по плечу, а он поцеловал Хелену в щеку. Мама прижала меня к груди, и я сначала отодвинулся, а потом прижался к ней. В нашей семье мы не особо жалуем физические контакты и обычно никогда не обнимаемся. Мама на короткий миг прижала мою голову к своей груди, а перед тем как я отодвинулся от нее, чтобы идти по своим делам, прошептала:

– Мне все равно, что она сказала, – у нее никого нет.

Мы отошли друг от друга, и когда я вновь посмотрел на нее, она прощалась с Хеленой, и мне так и не удалось уточнить, что она имела в виду.

Когда я остановился перед школьным двором, занятия давно уже закончились. Даже последние одиночки, ожидавшие, когда за ними приедут, давно исчезли. Я стоял у решетки и смотрел на деревья на противоположной стороне игровой площадки, размышляя, можно ли там отыскать черного рыцаря и ищет ли их кто-нибудь в наши дни. Когда я был ребенком, мне так и не удалось поймать ни одного. Они всегда успешно меня избегали, сколько бы я ни просиживал среди ветвей, притворяясь одной из них, безлистной. Кончилось тем, что Эрл решил отпустить своего. В один прекрасный день мы открыли коробку. Жук какое-то время ползал по ней, видимо не сразу догадавшись, насколько расширился его мир, а потом неловко взлетел и скрылся из глаз.

– А дальше что? – спросила Хелена. Всю дорогу от мотеля она молчала, возможно обдумывая способ уничтожения летучих муравьев, который предложил ей мой отец.

– Пройдемся вокруг.

– Хап, я люблю воспоминания, как и любая другая женщина, но мне кажется, что сейчас не совсем подходящее время.

– Ошибаешься, – сказал я. – Сейчас то самое время. И речь идет именно о воспоминаниях, так что пойдем вместе.

– О чем ты говоришь, ради всего святого?

– Пока не знаю. – Мне в голову пришла идея, которая теперь занимала все мои мысли. Но она еще не созрела до такой степени, чтобы я мог высказать ее вслух даже самому себе, не говоря уже о других.

– Верь мне.

И мы пошли. Я не знал, сработает ли моя задумка, оставалось только провести эксперимент. К тому времени установился нужный мне свет, а время года и так стояло то же самое. Может быть, имело смысл экспериментировать в одиночку, но мне казалось, что нужен еще кто-то, кто сможет подтвердить произошедшее. Прошлое в каком-то смысле продолжает жить в наших воспоминаниях, но необходим взгляд со стороны, чтобы придать ему подлинность. И мы пошли длинной тропинкой вокруг площадки, так же как я сделал это двадцать пять лет назад, и по дороге я рассказал Хелене все, что помнил.

Когда мы свернули на тропинку, неожиданно зажглись фонари, и я почувствовал себя совсем юным, словно глубоко погрузился в то время, и Хелена сейчас исчезнет, а на тропинке останется только маленький мальчик в шортах. Я хорошо понимал, насколько я сейчас крупнее, тяжелее и насколько больше на мне теперь шрамов. Все, что я совершил в своей жизни, сейчас стало наростом вокруг мальчика, мхом, что появляется на камне, когда тот окончательно останавливается. Мы свернули на длинную сторону площадки, и я замер, глядя на фонарь вдали.

Хелена ждала, понимая, что она ничего не может ни сделать, ни сказать, чтобы помочь. Пока мы шли, я ничего не чувствовал, даже когда остановились, чтобы поглядеть на деревья, и сейчас мы были уже совсем близко, всего в двадцати ярдах от угла.

Когда проходили под самым фонарем, я наконец что-то почувствовал. Как только я пытался сосредоточиться на ощущении, оно ускользало от меня, как живая рыба выскальзывает из пальцев. Когда к воспоминанию обращаются слишком часто, оно может пойти пятнами, подобными истонченным участкам металлического листа, который постоянно испытывает трение. Трогать воспоминание после такого – делать только хуже. В этом случае надо найти другой подход, посмотреть по-другому. Я попытался это сделать, но не нашел нужного угла и, пожав плечами, посмотрел на Хелену.

И тогда оно внезапно ударило по глазам, как блеск на сломе детали покореженного в столкновении автомобиля.

Я повернулся и увидел под фонарем человека. Я побежал, но сразу остановился, зная, что от него мне не убежать. Странно, что я тогда об этом подумал. Мальчиком я был очень шустрым и умел уворачиваться не хуже курицы. Человек вдруг оказался совсем близко, но звук шагов, который я слышал, принадлежал не ему, а мне. Эхо чего-то, что уже произошло, нарушенного порядка вещей, распада причинно-следственных связей.

Он оказался совсем рядом, на расстоянии всего ярда, и посмотрел на меня сверху вниз. Впервые я увидел его лицо: в нем не было зла, но оно было необычным.

– Скорее, – произнес он. – Бежим.

Я увидел, как с противоположной стороны улицы, где припаркована серебристая машина, к нам приближаются шестеро мужчин. Все они были одеты в одинаковые костюмы и шли синхронно, и что-то в них мне не понравилось. Не то чтобы они выглядели недобро, но я сразу понял, с кем хочу пойти.

Человек схватил меня за руку, и я позволил ему тащить меня за собой по тротуару, а по дороге оглядывался на шестерых и не понимал, почему они не переходят на бег. Если бы они захотели, они могли легко догнать нас, однако мне показалось, что они замедляются, хотя темп их движений не изменился.

Пришлось повернуться, чтобы не упасть, и я увидел, что происходит нечто странное. Вся улица сверкала. Миллионы крохотных огоньков рассыпались по трещинам дороги, в небе над нами тоже появились огни странной формы и двигались во всех направлениях. Перед нами на тротуаре стояли двое людей, они словно ждали, когда мы с моим спутником пройдем мимо них. Неподвижные согбенные фигуры показались мне знакомыми.

Я понял, кто они.

Это были мои дедушка и бабушка по отцовской линии, те самые, которые уже умерли. Когда мы подошли ближе, они задвигались, точно кто-то запустил кинопленку с ними: бабуля улыбнулась, а дедуля протянул ко мне руку. Я увидел волоски на ее тыльной стороне, четкий рисунок возрастных пятен и поднял глаза, чтобы увидеть орлиные черты его лица и редкие, зачесанные назад волосы.

Даже в том возрасте я сразу понял, что перед нами не просто изображения. Это действительно были они. Я совсем не испугался, хотя сейчас наверняка бы струхнул. «Классно, – подумал я, – теперь я расскажу матери и отцу, что с бабушкой и дедушкой все в порядке». А потом мы прошли мимо, и все побелело.

Мир мгновенно пропал, как будто его выключили, и я оказался где-то в другом месте. Нельзя сказать, что я не помнил, что произошло – скорее всего, это произошло не в действительности. Все исчезло, и теперь было по-другому и в другом месте. Воспоминание остановилось.

Когда оно угасло, я увидел смазанную картину ледяной патины в прожилках – образ, промелькнувший на обратном пути в настоящее. Услышал голос и понял, что это голос Дека. Он говорил негромко и успокаивающе. На какой-то миг я почувствовал испуг, неловкость, мне страшно захотелось закурить «Кимз». А больше всего хотелось, чтобы появился некто, кто или убьет меня, или освободит. Затем я опять оказался на углу школьного двора, недалеко от уличного фонаря. Моргнул, и по телу прошла дрожь – я понял, что вернулся в реальный мир, в свое нынешнее время.

И что мы уже не одни.

Хелена стояла в двух ярдах от меня, уверенно нацелив пистолет на человека в круге света. Теперь я его узнал. Он выглядел точно так же, как тогда, когда я его видел ребенком, как в забегаловке и в кабинете Рэя Хаммонда. Абсолютно спокойным, бесстрашным, нездешним.

– Спокойно, Хелена, – произнес я. – Он с нами.

– Вы попытались вернуться, – сказал человек.

– Нет. Я попытался вспомнить.

– Это одно и то же, – заметил он.

– Где мои друзья?

– Там. Вы же помните, правда?

– Как мне вернуть их назад?

– Вам надо вернуться в Лос-Анджелес, – пожал плечами человек. – Может, я смогу помочь, а может, нет. Их больше, чем меня.

– Но вы ведь могущественнее?

– Так всегда говорят. Но бывает так не всегда.

Твердо держа пистолет в руках, Хелена повернулась ко мне:

– Ты нас не представишь, Хап? Твои манеры всегда оставляли желать много лучшего.

– Прости, – произнес я. – Хелена, это пришелец.

– Спасибо, – поблагодарила она и опять повернулась к человеку: – Итак, инопланетный сукин сын, держи руки так, чтобы я их видела.

Тот поднял брови, но тем не менее вынул руки из карманов и поднял их вверх.

– Так вы чувствуете себя в большей безопасности?

– Не выпендривайся, а то башку снесу.

– Хелена, – мягко вмешался я, – не уверен, что ты на правильном пути.

– Он появился из ниоткуда, Хап. – Она топнула ногой. – Ты знаешь, как я ненавижу подобные штучки.

– Не из ниоткуда, а из моего воспоминания.

– Воспоминания существуют только в голове, Хап. Это просто электрические всполохи в мозговом студне.

– А вот и нет, – покачал я головой и посмотрел на человека. – Правда?

– Правда, – согласился он.

– Тогда почему я не помню, как был там? Почему этого не помнит никто после возвращения?

– Такое невозможно. Все равно что писать черным маркером на черной доске.

– Просто прекрасно, – вмешалась в наш разговор Хелена. – Хап, что мне сделать?

– Опусти пистолет, – сказал я. – Все равно от него никакой пользы. На самом деле его здесь нет.

– Твоя мама подсыпает что-то в лимонад?

– Вы лучше к нему прислушайтесь, – посоветовал человек. – Он прав и рано или поздно окончательно поймет все, о чем говорит.

– Нечего его опекать! – рявкнула Хелена. – Это моя забота.

Я сделал шаг в ее сторону, чтобы мы стояли рядом, и она нехотя опустила пистолет. Надо знать ее так, как знаю я, чтобы понять, что она сильно напугана.

– Почему же я услышал, что говорил мне Дек? – спросил я. – Если я не могу туда попасть.

– Особый случай, – ответил человек. – Все из-за того, что спрятано у вас в голове. Раньше такого никогда не случалось. Вполне достойно, чтобы войти в историю.

Ничего не поняв, я все-таки продолжил:

– А при чем здесь Хаммонд?

– У них были на него планы. А Лора Рейнольдс их разрушила.

– Что за планы?

– Вы не поверите, даже если я вам скажу.

– Попробуйте. У меня высокий уровень доверчивости.

– Просто радуйтесь, что у них не получилось. Хаммонд оказался не тем человеком.

– Для чего? Вы что, собрались вторжение устроить?

– Зачем нам это нужно?

– А зачем нужно похищать людей? Чего этим можно достичь, кроме как напугать их до полусмерти?

– Игра такая, – пожал он плечами. – Я в нее больше не играю.

– Молодцом. Но это ложь – ведь меня вы похитили.

– Много лет назад. Что, так уж плохо было?

– Не помню.

– И никогда не вспомните, мистер Томпсон, – теперь человек говорил быстро и твердо. – Так устроено, ничего нельзя изменить. Не мной это придумано, так что оставьте как есть. Довольно скоро вы все поймете, но умрете, и эти знания ничем вам не помогут.

– Это что, угроза?

– Конечно нет. Я совсем не хочу, чтобы вы умирали. У меня к вам личный интерес – мы встретились, когда вы были очень юны и у вас был реальный шанс понять. Я не могу помочь. Правда, облеченная в слово, становится ложью благодаря фильтрации, которую ей приходится пройти. Вы ожидаете, что ветер отодвинет занавес, чтобы можно было увидеть скрытое за ним, а не удовлетворяетесь зрелищем самого занавеса. А другие пытаются делать именно это, и я не могу закрывать на такое глаза. Так будет только хуже.

– Как мило, у нас семинар, – повернулась ко мне Хелена. – Ты все записал, дорогой?

– В доме Хаммонда вы назвали имя Трэвиса, – я не обратил на нее внимания. – Значит, вы знали, что в действительности произошло с Хаммондом и что я в это ввяжусь.

– У меня связаны руки, – ответил мужчина. – Я ведь не совсем отсюда. С этим вам надо разобраться самому. И если хотите совет, то начинать надо… прямо сейчас.

Неожиданно я услышал визг тормозов. Бросил взгляд в сторону арендованной машины и увидел, как к ней быстро приближается красный «Лексус». Машина остановилась, и из нее выпрыгнули два мужика. Даже с такого расстояния было видно, что это земляне, вооруженные пистолетами. Они осмотрели машину, убедились, что она пуста и, оглянувшись вокруг, заметили нас.

Когда я опять повернулся к Хелене, то увидел, что у нее в руках появился второй пистолет. Так она и стояла – с двумя стволами и в полном одиночестве.

– Куда он делся? – спросил я ошарашенно.

У меня еще кружилась голова от того, что я отчаянно пытался понять все то, что человек мне рассказал, и от небольшого облегчения: ведь я узнал, что хоть один из обладающих реальным влиянием знает – я не убивал Рэя Хаммонда.

– Просто исчез, – произнесла она. – Ну и козел.

Мы наблюдали, как мужики подходят и каждый достает оружие из наплечной кобуры. По виду они казались обычными вышибалами: плечи вширь благодаря стародавним тренировкам со штангой, животы вперед благодаря нынешним пивным возлияниям.

– Что скажешь? – спросил я у Хелены, доставая свой пистолет и вставляя новую обойму. – Думаешь, вопрос можно урегулировать вежливой беседой?

Первая пуля просвистела как раз между нами.

– Сомневаюсь, – ответила она и открыла огонь.

Сначала мужики стояли твердо, полагая видимо, что имеют дело с парой любителей. Большинство стреляющих постоянно промахиваются, особенно с расстояния в двадцать ярдов. Хелена не принадлежит к их числу. Она не промахнется, даже если завязать ей глаза и солгать насчет местонахождения цели.

Это быстро стало понятно, и вышибалы бросились в разные стороны как брызги волны, ударившей в скалу. Один спрятался за оградой площадки, другой за машиной.

Хелена стреляла не переставая, пока мы сами не оказались за своей.

– Этот твой хренов пришелец, гляжу, всегда готов прийти на помощь, – пробормотала она, пока мы перезаряжали оружие.

Я выглянул из-за бампера: один из громил пытался выползти к нам из своего убежища.

– Он дал мне код к записям Хаммонда, – напомнил я Хелене, выстрелив в него. Громила мгновенно исчез.

– Правильно, но зачем он это сделал? – Раздался треск, заднее стекло разлетелось на осколки. – Для чего ему это нужно? – Она повернулась и два раза выстрелила в сторону ограды.

– Не знаю, – ответил я.

– А это что за люди?

– Тоже не в курсе. Давай выясним, а?

– Твой тот, что за машиной, – подмигнула она.

Раздалось еще четыре выстрела, а вслед за ними пустые щелчки.

Мы вскочили на ноги и бросились вперед с разных сторон машины, стреляя без остановки. Я продолжал стрелять, пока мы бежали, и услышал крик за оградой в тот момент, когда Хелена перемахнула через нее. На секунду прекратил огонь, направив ствол дюймов на шесть выше багажника машины. Я ожидал, что громила, подождав секунду, подумает, что я перезаряжаюсь, и высунется из своего укрытия. Ошибся. Мужик решил, что с него довольно, и бросился бежать по улице. Я побежал вдогонку, но он очень прытко стартанул, и было ясно, что до «Лексуса» он доберется гораздо быстрее меня.

Я аккуратно прицелился и прострелил ему бедро. Нога подвернулась, и он совершил сложный балетный прыжок, в конце траектории врезавшись в ограду.

Не выпустив пистолета из рук, он попытался занять позицию, удобную для стрельбы, но я уже стоял над ним.

– Ты, конечно, можешь сделать это, – сказал я. – А я могу прострелить тебе башку. Не знаю, сколько тебе платят, но жизнь, по-моему, дороже.

– Пошел в задницу, – прошипел он и попытался прицелиться мне в голову. Я ударил ногой по руке, и пистолет с грохотом полетел по тротуару. Если у меня когда-нибудь будет сын, я посоветую ему тщательнее отрабатывать такие удары. Иногда они очень помогают.

– Давай подождем и выясним, что случилось с твоим напарником, хорошо? – предложил я. – Может, это поможет тебе сориентироваться, как лучше действовать. – Я встал ему на руку и стал ждать Хелену, которая шла в нашу сторону.

– Сдох, – сказала она извиняющимся тоном. – Прошу прощения.

– Вот видишь, – сказал я громиле, лежащему на земле. Было видно, что простреленное бедро начинает сильно болеть. – Тебе повезло, что ты попался мне. А ведь могло быть наоборот.

– Пошел в задницу, урод.

– Очаровательно, – заметила Хелена.

– Кто тебя послал? – спросил я.

– В задницу.

– Какой грубый, да? – осудила Хелена.

Не убирая ноги, я наклонился и обыскал карманы его куртки. Бумажник. Права отсутствуют. Карточка доступа в «Снохран».

Неожиданно я почувствовал, что по горло сыт всеми этими страттенами, вооруженными инопланетянами и прочим.

– Как вы меня нашли? – спросил я и ударил его в живот. – Как?

Хелена успокаивающим движением положила мне руку на плечо. Я стряхнул ее. Ярость застилала глаза. Я ударил по раненой ноге, а потом, схватив мужика за ворот куртки, поставил на ноги и закричал прямо в лицо:

– Как, твою мать, вы меня нашли?!

Он скривился и плюнул в меня. Не отпуская воротника, я заехал ему по физиономии свободной рукой.

– Ты мне все расскажешь. Но если это как-то связано с моими родителями, то это будут твои последние в жизни слова.

– На этот раз они нам не понадобились, – громила криво улыбнулся. Из носа ручейком текла кровь. – Слишком много людей тебя не любят. Но в следующий раз… сам понимаешь, мы знаем, где они живут.

Я бросил его на землю и вытащил пистолет.

– Хап, не надо, – поспешно произнесла Хелена. – Не делай этого.

– Я хочу, чтобы ты передал Страттену, – сказал я громиле и бросил ему на грудь пропуск, – одну очень простую вещь. Мне уже до черта надоело, что меня преследуют, в меня стреляют и вообще отравляют мне жизнь. Или Страттен от меня отвяжется, или я его убью.

Где-то вдалеке послышались полицейские сирены, направляющиеся в нашу сторону. Видно, жители Кресота-Бич нечасто слышат пальбу. В Лос-Анджелесе в таких случаях делают телевизор погромче.

– Единственное, что я передам боссу, так это то, что я урою тебя так, что о тебе вообще позабудут навсегда, – сказал громила низким и очень серьезным голосом. – А твоя семейка пойдет в качестве бесплатного бонуса.

– Ответ неправильный, – сказал я и прострелил ему череп.

Я позвонил папе, как только мы выехали на А1А. Он стоически принял мои новости – или мама уже успела его подготовить, или он сам обо всем догадался. Как правило, у него был только один надежный советчик – он сам. Отцы вообще таинственные существа. Тебе кажется, что они вообще ничего не знают, но в один прекрасный день ты спотыкаешься, а они уже тут как тут, чтобы поддержать тебя.

После звонка я вдавил педаль в пол, и мы полетели в сторону Джексонвилля. Хелена молча сидела на пассажирском сиденье.

Буквально на двух колесах я повернул на Хайуотер и остановился перед зданием «Снохрана». Распахнул дверь и уже почти вылез из машины, когда Хелена остановила меня. Лицо ее почти касалось моего.

– Ты не сделаешь этого. Нельзя просто войти и застрелить Страттена.

– Я не собираюсь его убивать.

– Ты уже оставил послание, теперь оставь его в покое.

– Я не собираюсь его убивать. Я вообще не убиваю гребаных людей. Ты что, не помнишь?

– Пошел к черту. – Ее глаза засветились от злости. – Тогда что произошло у школьной ограды?

– Ты сама знаешь, что там произошло, и ты должна понять меня лучше, чем остальные. Ты слышала, что он сказал, и я вполне ему верю. Кроме того, если бы его нашла полиция, то за нами уже давно охотились бы с вертолетов. И последнее – меня совсем не волнуют люди, чья профессия – убивать других людей.

– Я в том числе?

– Твой выбор – не моя проблема. Сейчас я войду в это здание, а ты можешь или помочь мне, или остаться сидеть здесь, или валить к своему дружку назад в Лос-Анджелес. Мне абсолютно все равно. Страттен уже знает, что ты не работаешь по его контракту, иначе не стал бы следить за аэропортами и не послал бы этих ребят за мной. Ты здесь ни при чем. Так что не обязана быть рядом и защищать меня. Пусть старина Хап самолично понаделает ошибок.

Хелена отпустила меня и оттолкнула. Я вылез из машины, сделал шаг, но вернулся.

– Послушай, Хелена, я прошу прощения. Но я или войду в это здание, или меня пристрелят, или я отправлюсь в тюрьму. Мне нечего терять, кроме двух людей, о которых я действительно беспокоюсь. Лора сама себе вырыла могилу, а вот Дек попал в беду только из-за меня. Я хочу вытащить их, прежде чем со мной случится что-то ужасное, потому что я единственный человек, которого волнует их судьба. Мне надоело, что мной постоянно манипулируют, и Страттен первый услышит эту новость.

Какое-то время она сидела неподвижно и глубоко дышала. Потом она подняла на меня глаза, и я увидел в них нечто, о чем давным-давно позабыл.

– А ты изменился, – сказала она.

– Не так сильно, как ты.

– Посмотрим. – Она задержала на мне взгляд. Потом решительно кивнула. – О’кей, давай подпортим ему денек.

За столом в приемной «Снохрана» сидела Сабрина, что меня чрезвычайно обрадовало. Еще больше меня обрадовал вид ее отвалившейся нижней челюсти. Она была уже взрослой девочкой, прекрасно понимала, что к чему, и сообщила Трэвису, когда я позвонил Страттену из «Аппельбаумз». На мгновение у нее в глазах мелькнула паника, но потом они опять стали холодными.

– Охрану лучше всего не беспокоить, – посоветовал я ей. – Серьезно. Да и осталось ее не так много.

– Чего вы хотите? – спросила она ледяным тоном.

– Поговорить со Страттеном. И отказа не приму.

– Это невозможно, – ответила она.

– Да что ж ты делаешь, – скривился я. – Мне показалось, что я выразился абсолютно ясно, но ты только что сказала «нет». Как думаешь, Хелена? Она вообще безмозглая или просто глуповата?

Хелена подняла бровь и внимательно осмотрела Сабрину с ног до головы.

– Мне кажется, безмозглая. И что, ради всего святого, она сотворила со своими волосами?

Я облокотился на стол и закрыл Хелену от взгляда Сабрины.

– Давай попробуем еще раз. Зови Страттена, или я начну потихонечку разносить на куски стены и потолок. И начну с той части, что у тебя над головой.

– С мистером Страттеном переговорить невозможно, – произнесла Сабрина слегка дрожащим голосом. – Его нет на месте.

– Ты же понимаешь, что я сейчас пойду по этажам и начну проверять комнату за комнатой, причиняя всем дополнительные неудобства. Сейчас в здании есть кто-нибудь из важных клиентов? Ты хочешь, чтобы я поинтересовался у них, где Страттен?

– Послушайте, мистер Томпсон, его действительно нет, – женщина сильно побледнела.

– А где он?

– Я не могу вам ответить, – под левым глазом задергалось веко.

– Можешь! Слова же знаешь, вот и говори.

– Я правда не могу. Он… – Она судорожно сглотнула, и я понял, что вовсе не меня она боится больше всего. – Он меня накажет.

– Лучше скажи, Сабрина, или тебе точно не поздоровится.

Она уставилась на меня, собрав остатки своего презрения.

– Может, вы и ублюдок, мистер Томпсон, но вы никогда не навредите женщине.

– Не наврежу, – согласился я. – В этом ты не ошиблась. – Я сделал шаг в сторону, и за моей спиной показалась Хелена с пистолетом, направленным Сабрине прямо в сердце. – А вот она может, поверь моему слову.

Уверен, вам никогда не приходилось смотреть в ствол оружия, которое направила на вас Хелена, но знайте: это помогает сконцентрироваться. Что-то в этом зрелище говорит о том, что настало время быть предельно услужливым.

– Мистер Страттен в Лос-Анджелесе, – быстро сказала Сабрина. – Но я не знаю, где именно. Он сам все бронировал.

– В Лос-Анджелесе? – Я недоверчиво посмотрел на нее.

Она лихорадочно закивала, стараясь как можно скорее покончить с этим ужасом.

– Он уехал туда в конце прошлой недели. А я переправляю все его звонки так, чтобы казалось, что он звонит отсюда.

– Какого черта он делает в Лос-Анджелесе?

– Не знаю.

– Соображай живее, детка, – сказала Хелена, щелкнув предохранителем. – А то испорчу прическу.

– Я не знаю! Он просто сказал, что это деловая поездка.

В этот момент я наконец все понял и сообразил, каким боком здесь замешан Страттен. Я опустил голову и отчаянно пожелал, чтобы эта мысль пришла ко мне пораньше, чтобы все сложилось в стройную картину еще несколько дней назад. Хорошо, наверное, быть умным. Жизнь, похоже, становится намного проще.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила меня Хелена.

– Да. Понимаю. О’кей, Сабрина, сейчас мы уйдем, так что можешь продолжать грубить людям по телефону. Но я хочу, чтобы ты оказала мне услугу, хорошо?

Сабрина была не похожа на себя. Жесткость исчезла с лица, губы уже не были плотно сжаты. Перемена, скорее всего, временная, но явно к лучшему. Надеюсь, ее не придется каждый раз пугать, чтобы она стала более человечной, но подозреваю, что это же можно сказать об очень многих из нас.

– Какую услугу?

– Когда позвонит Страттен, передай ему, что я знаю, чем он занимается, и что этому пришел конец.

Стюардесса довольно быстро добралась до нас. Она вручила нам по пакетику бесплатных орешков и оставила в покое. У нас было два места как раз над крылом, но мы могли занять каждый по отдельному ряду, если бы захотели. Желающих лететь из Джексонвилля в Лос-Анджелес в это время дня не очень много.

– Итак, попытаешься объясниться, умник? – спросила Хелена, жуя орешки.

Мы летели уже около часа, окруженные маленькими овалами тьмы. Сначала я все выстроил у себя в голове, пытаясь понять, как это новое знание может повлиять на ситуацию. В Лос-Анджелес мы должны были прибыть в девять вечера по местному времени. Один из отведенных мне двух дней заканчивался, а предъявить все еще нечего.

– Страттен был в деле вместе с Хаммондом, – начал я. – Вполне возможно, у него есть подобные партнеры во всех крупных городах. Он полностью контролирует бизнес воспоминаний. Множество известных людей пользовались услугами «Снохрана», а параллельно вполне могли и сбрасывать воспоминания. Хотя сами хранители не знают имен своих клиентов, Страттен знал все. Он отслеживает каждое воспоминание, что проходит через его оборудование – включая те, которые клиенты «Снохрана» считают скрытыми от остального мира. И он постоянно ищет возможности для шантажа. Найдя, натравливает местного громилу – в нашем случае Хаммонда, – и тот занимается вплотную.

Хелена кивнула.

– Итак, Хаммонд устанавливает слежку, собирает больше информации о тех вещах, которые клиенты хотели бы скрыть от внимания общественности, а потом выходит на них: или платите, или вашей карьере конец.

Мне бы стоило понять это раньше. Дело в том, что в деле Шумана была достаточно странная по сравнению с остальным информация, которая попала туда много лет назад. Не думаю, что Хаммонд мог слышать ее от какого-то свидетеля – ее сообщил ему Страттен.

– Но разве клиенты «Снохрана» не могли понять, где происходит утечка?

– Нет, у Страттена достаточно мозгов. Будь уверена, шантаж был связан только с той информацией, которую добывал Хаммонд, а воспоминания просто указывали на потенциального клиента. Может быть, кто-то из них и догадывался – Джеймисон повел себя довольно нервно, когда я спросил его, знает ли он, как Хаммонд на него вышел. В любом случае, после того, как на сцене появлялся Хаммонд, было уже слишком поздно. Клиент оказывался на крючке. Сброс воспоминаний противозаконен сам по себе, и за это одно Страттен мог стрясти больше денег, чем в качестве оплаты за свои услуги.

– А потом Лора убивает Хаммонда, и все катится в тартарары.

– У Страттена в городе никого больше не было, поэтому он берется за дело сам. Зачищает квартиру Хаммонда и дает понять жертвам, что для них все остается по-прежнему. Большинство из них соглашается, но Шуман решает, что с него достаточно, и кончает жизнь самоубийством. А в это время Страттен старается, чтобы о смерти Хаммонда забыли как можно быстрее, потому что чем дольше Трэвис этим занимается, тем больше шансов, что лейтенант докопается до того, чем занимался Хаммонд. Когда Квот рассказывает Страттену, что хранится у меня в голове, тот решает, что перед ним идеальный шанс. Меня берут за убийство, и дело закрыто.

– Ты обязательно должен рассказать об этом Трэвису.

– Расскажу, – ответил я, глядя в иллюминатор. Мы пролетали над каким-то городом – внизу виднелись огни, признаки цивилизации. – Я чуть позже ему позвоню, как и Джеймисону – пусть старик поостережется. Но не думаю, что Трэвис в состоянии нам помочь. Страттен слишком могущественный человек, чтобы его можно было свалить, не имея никаких конкретных фактов, и он слишком умен, чтобы подставиться на какой-нибудь ерунде. Вполне возможно, что непосредственно клиентами сейчас занимается Квот или подобный ему придурок, а у самого Страттена железное алиби.

– А при чем здесь ребята в костюмах?

– Пока без понятия. Ты же слышала нашего инопланетянина – у них были планы на Хаммонда, и одному богу известно, что бы это могло значить.

– А тот парень действительно пришелец? – зевнула Хелена.

– Да, – ответил я. – Они все пришельцы. – Я заколебался, пытаясь привыкнуть к тому, что узнал за сегодняшний день. – Мне кажется, что обелиск наконец прибыл. Я всю жизнь смеялся над людьми, которые рассказывали, как их похитили инопланетяне, а меня, оказывается, тоже похищали.

– Хап Томпсон, космический мальчик, – сонно пробормотала Хелена. – Не знаю почему, но я легко в это верю. Вообще во всю эту историю с пришельцами. Это совсем не так сложно принять, как мне казалось раньше.

– Может, просто время подошло, – предположил я. – И мы как-то это почувствовали.

– Но почему они похожи на нас? Почему у них нет больших черных глаз и где маленькие серые тела? И почему пальцы у них не светятся в темноте?

– Никто ничего не помнит о том, как их похищали. Память просто не работает. Даже я не могу ее включить, а у меня опыта побольше, чем у многих. Так что достоверной информации нет. Когда люди возвращаются, они стараются как-то заполнить пробелы в памяти. Они испуганы, поэтому на ум приходят всякие ужасы. В памяти всплывают смутные воспоминания об операциях, которые им пришлось перенести в детском возрасте, или они думают об операциях в будущем и боятся их. Заполняют свой мозг картинками из журналов, книг или эпизодами из фильмов. Им необходимо что-то, чтобы заполнить провал в памяти, потому что это лучше, чем бояться непонятно чего.

– Что теперь будет? – Хелена села поудобнее и положила голову мне на плечо.

– Пришелец велел мне возвращаться в Лос-Анджелес, что мы с тобой и делаем.

– А почему мы должны верить всему, что он говорит?

– Хелена, – ответил я, – кроме него, у нас ничего нет.

Я неожиданно охрип. Тяжесть ее головы и ее дыхание на моей шее делали меня дураком. Я чувствовал запах ее волос и точно знал, сколько места она займет у меня на груди. Почему-то другие женщины, с которыми я встречался после Хелены, всегда занимали или чуть больше, чем надо, или чуть меньше. Их волосы постоянно лезли мне в нос, что доводило меня до белого каления. Я не шевелился, как не шевелятся в самый первый раз, когда обнимают девушку – когда рука затекает до такой степени, что кажется, будто она горит. Некоторые вещи стоят того, чтобы их испытать, пусть не постоянно, но хотя бы в самом начале.

Самолет попал в небольшую воронку, и сзади раздалось несколько вскриков. К тому времени основной свет уже был погашен, и только над иллюминаторами горели маленькие огоньки. Рано или поздно появится стюардесса и попросит всех опустить шторки, а я, как всегда, откажусь. Люблю лететь, увлекаемый вперед железной капсулой, чья физика защищает ее от другой физики, той, согласно которой все падает на землю. Люблю смотреть из иллюминатора в темноту, время от времени освещаемую огоньками, говорящими: «Да, и здесь есть люди. И на этой голой скале они живут. И у нас здесь есть мотель и кабельное. И чизбургеры мы продаем по хорошей цене. Приезжайте и убедитесь сами».

– Что это? – пробормотала Хелена. Ее рука была у меня на спине, и пальцы сквозь рубашку ощупывали уплотнение на моем теле. Маленький кружок, как раз под ключицей.

– Шрам, – ответил я.

– Я его не помню, – произнесла она и замолчала. Повернув голову, она взглянула на меня.

– Ага, – согласился я. – Он тогда и появился.

– Хап, мне так жаль.

Ей действительно было жаль. Я никогда не видел у нее на лице такого огромного горя. И не хотел видеть.

– Все в порядке, – сказал я.

Мы долго смотрели друг другу в глаза, и она пыталась понять, правду ли я говорю, а я просто любовался ее лицом. Я всегда считал, что любовь – дорога с односторонним движением, и если ты повернул не туда, остается только продолжать двигаться.

Но сейчас я не был в этом уверен.

Мгновение все тянулось и тянулось. Хелена очень медленно мигнула. В этом движении было что-то странное, но я не мог понять, что именно. Мои мысли перепутались, они искали нечто привычное, но не могли найти, и оказались беспомощны перед лицом данных, которые мой мозг не был способен обработать.

Краем глаза я увидел стюардессу, стоявшую дальше по проходу. Наклонившись, она с кем-то разговаривала, но губы ее едва двигались, и я не слышал, что она говорит.

Самолет опять провалился в воздушную яму, но на этот раз никто не закричал. В иллюминаторе я увидел огни, которые заметил раньше, но сейчас они были гораздо ближе. Слишком близко. Или самолет падал, что маловероятно, или что-то поднималось вверх, чтобы нас поприветствовать.

Я постарался позвать кого-то – сам не знал кого. Звук вырвался из горла, но тут же рухнул вниз. Свет в салоне поменялся, напомнив мне, как то же самое произошло в кабинете Хаммонда, но здесь это точно не было сделано с помощью того прибора, что можно купить в «Радио Шэк».

Я услышал еле шепчущий крик. Хелена. Казалось, никто, кроме нас, в салоне не заметил, что происходит. А она заметила и испугалась.

Я обнял ее и прижал к себе, прижался губами к ее уху и стал нашептывать ей, что все будет хорошо. Картинка стала меркнуть, словно убавлялась яркость, и пространство заполнилось тенями.

А потом исчезли даже тени, ничего не осталось.

Почти все пришло в один оглушительный миг. Остальное ворвалось секундой позже. Похоже на фильм о том, как соскабливают картину, прокрученный задом наперед. Как только мир стал белым, это обрушилось на него, как темные ладони, в отчаянии барабанящие по тусклому стеклу запертой двери.

Лоре было пятнадцать лет, когда в ее жизни появился Рэй Хаммонд. Вместе с родителями она жила в большом доме, который был окружен лесом и стоял как раз на обрыве неглубокой, но крутой лощины, спускавшейся к ручью. Ближайшие соседи жили в ста ярдах вниз по каньону – Симпсоны, которые нравились отцу и не нравились матери. Лора была равнодушна к старшим Симпсонам, но ей был противен их сын, уродливый и постоянно раздевающий ее глазами. Отец Лоры работал в городе и зарабатывал большие деньги. Он был ладно скроенным, смешливым человеком. Моника Рейнольдс была очень худой и каждый день ходила в спортивный зал – одна из тех пугающих женщин, которые могут торчать на степ-тренажере в течение целого часа, двигая ногами с убийственной концентрацией, а потом переходят к зеркалу и поднимают гантели миллиард раз. Однажды Лора пошла вместе с ней и решила, что мать больше похожа на машину, чем то оборудование, на котором занимается. Когда она не боролась с несуществующим лишним весом, Моника красила стены. Хотя спальню Лоры покрасили всего год назад, мать уже планировала перекраску. А Лоре стены нравились, нравился этот вихрь морских красок – синих, зеленых, пурпурных. Когда она сказала отцу, что не хочет, чтобы стены перекрашивали, тот просто пожал плечами и отделался шуткой.

Каждый день, приходя из школы, Лора бросала книги на кухне и готовила себе бутерброд. Бутерброды были довольно однообразны и в основном состояли из листьев салата и сыра с пониженным содержанием жира. Ее мать не приветствовала мясо, шоколад и другие вкусности. Лора втайне удивлялась, как отец умудряется сохранять вес, и подозревала, что он, должно быть, по полной отрывается во время обеда на работе.

Обычно она брала бутерброд и выходила на задний двор, там пролезала через дырку в решетке и уходила в лес. Роща как роща, ничего особенного, и Лора редко притворялась, что она волшебная. Зачем? В лесу и так было приятнее, чем дома, где стоял стойкий запах краски и везде валялись обрывки тканей и цветовые таблицы, содержащие практически одинаковые оттенки. По тропинке она спускалась к ручью, сидела там и ела бутерброд, прислушиваясь к журчанию воды и наблюдая за маленьким водяными жучками, которые занимались своими делами. Для нее было тайной, почему они вообще чем-то занимаются. Ведь живут слишком мало, чтобы их занятия были хоть сколько-нибудь значимыми, а мозг их слишком крошечный, чтобы запомнить то, что они сделали. Они напоминали персонажей некоторых дневных сериалов, только без пластической хирургии. Через час или около того раздавался голос матери, звавшей принимать ванну. Голос у ее матери был громкий, его легко можно было услышать даже в те дни, когда он звучал не очень ясно.

Лора была хорошенькой и хорошо училась. Она унаследовала скулы матери, притягательную улыбку отца и была одной из лучших в классе по математике и английскому. У нее было много друзей, и большинство из них нравились ее родителям. И все было прекрасно, девочка жила той жизнью, которую до определенного момента ведут почти все. А потом картинка встает на паузу и исчезает за стеной шума.

В один прекрасный день дом Рейнольдсов ограбили, и Рэй Хаммонд был тем полицейским, который вел расследование. Человеком он был способным и умел успокаивать жертв ограблений, кроме того, у него были очень приятные манеры. Он стоял в гостиной и делал пометки в своем блокноте, одновременно поднимая всем настроение, и даже мать Лоры, которая до его прибытия злилась больше всех – хотя большинство украденных вещей, коих было вообще-то немного, ей не принадлежало, – успокоилась.

Украденного так никогда и не нашли, но они стали чаще видеть Рэя. Он вполне сошелся с отцом Лоры, поэтому стал заходить по вечерам, чтобы посидеть на заднем крыльце и выпить пивка. Лора всегда находилась где-то неподалеку, прислушиваясь к беседе, и даже Моника иногда присоединялась к ним. Рэй и отец Лоры были здорово похожи: мужчины, которые выбрали дело своей жизни и хотели им заниматься без лишней помпы. Но Рэй, естественно, был немного моложе, и иногда мать Лоры спрашивала его, почему он не хочет сделать карьеру, сдать экзамены на чин сержанта или перевестись из окружной службы шерифа в Управление полиции Лос-Анджелеса. Сначала Рэй только смеялся в ответ и говорил, что жизнь слишком коротка, но через какое-то время он перестал отшучиваться, а на лице его появилось задумчивое выражение.

Лора к тому времени стала настоящим знатоком выражения лица Рэя. Она как раз достигла нужного возраста, а у Рэя была одна из особенных мужских улыбок, да и подмигивал он особым образом. Он не раздевал взглядом, наоборот, смотрел как мужчина, который способен пригласить туда, куда захочется надеть красивое платье и где официанты будут вести себя как с желанной гостьей. Он не был похож на мальчишек из школы, которых гормоны делали либо немыми, либо надоедливыми. Их желания были настолько очевидными, что их можно было ощутить уже на расстоянии десяти ярдов. С их лиц не сходили хитрость и постоянный расчет, а в глазах плескался вечный страх. Рэй же выглядел человеком, знающим себе цену, а ведь в любом возрасте хочется, чтобы рядом был именно такой человек, но особенно когда ты молода.

Лора понимала, что он намного старше, и поэтому почти не обращает на нее внимания, и ту весну она провела в постоянном нервном возбуждении. Рэй заходил часто и общался с ее родителями. Иногда он спрашивал ее, как дела в школе и, кажется, внимательно выслушивал неуклюжие ответы. Лора подносила пиво и убирала полные пепельницы – мать не выносила табачного дыма, но Рэю курить разрешалось. Это Лору ничуть не удивляло. Принципы принципами, и здоровье прекрасная штука, особенно в старости, но стоило только посмотреть, как Рэй прикуривает и делает первую затяжку, как становилось ясно, что курение – удел не только взрослых и самостоятельных, но и очень умных людей.

Жизнь продолжалась, и нельзя сказать, что появление Рэя Хаммонда полностью ее изменило. Мать продолжала присматривать за малярами, а папа ездил на работу и возвращался в одежде, пропахшей пиццей. Лора готовила домашние задания, развлекалась с друзьями и ходила на вечеринки. Начался и успел закончиться телевизионный сезон, а водяные жуки постепенно дожили до конца своего жизненного цикла. Темной густой полосой поверх всего проходили чувства Лоры, и она ощущала, как становится старше и умнее: так благодаря древесным сокам ствол наращивает годовые круги.

Любовь и смерть очень похожи. Это те моменты жизни, когда больше всего хочется верить в чудо, когда судорожно подыскиваешь символическое действо или предмет, которые могут задним числом изменить мир, где приходится обретаться. Я это знаю очень хорошо. Через пару дней после смерти нашего с Хеленой кота я вечером отправился прогуляться по пляжу. Хелена осталась дома на кушетке, еще щедро покрытой шерстью того, кого с нами уже не было. Мы утешали друг друга как могли, но понимали, что только время сможет нас излечить. Слова, как обычно, оставались только словами, они никогда не успокаивают. Я стоял и смотрел на море, и вид бесконечности немного поднял мне настроение. Но я знал, что как только отвернусь, в голову опять полезут разные мелкие мысли. А потом я опустил глаза и увидел у ног несколько камешков. На мгновение в голову пришла полубезумная идея, что время может стать материальным и в таком состоянии его можно будет изменить. Если каждый из этих камешков представляет собой секунду времени и если я найду таких пять, то, возможно, я смогу с их помощью изменить последние пять секунд жизни нашего кота и дать ему возможность сделать нечто другое – вместо глупого прыжка под колеса проезжающей автомашины. Чувствуя себя полным идиотом, но не очень волнуясь по этому поводу, потому что меня никто не видел, я собрал пять камешков. Не знаю, почему я привязался именно к этой цифре – она просто возникла. Я зажал их в руке и постарался собрать в кулак всю силу своего воображения – так я доводил себя до головных болей в детстве, пытаясь мысленно повлиять на подброшенную вверх монетку. Умоляю – зажмурив глаза, я молился всем, кто может тут помочь, – пусть камни спасут ему жизнь.

Когда я открыл глаза, ничего не изменилось, но я не выбросил камешки. Сунул их в карман, и сейчас они где-то пылятся, неразлучные. Наверное, в той шкатулке с орнаментом, которую подарила Хелена. Сбегая из Лос-Анджелеса после происшествия в «Трансвиртуале», я попросил Дека зайти ко мне домой и забрать мои вещички. Так что она лежит на арендованном складе, с гладкими, сухими, давно забытыми камешками внутри, ничего не значащими ни для кого, кроме меня.

Лора Рейнольдс пыталась сделать что-то подобное, но совсем по другим причинам. Она писала письма с отпечатками губ на бумаге и прятала их в особых местах, она смотрела в небо и договаривалась с облаками, она очаровывала мальчишек из школы, чтобы получить у них несколько сигарет и выкурить их в одиночестве у ручья. Она ощущала себя мощной рекой, загнанной в подземную пещеру, которая тычется в своды, но не может найти выхода к солнцу.

Однажды выход нашелся.

Рэй разбирался с небольшой аварией в полумиле от них. Он заехал в надежде, что кто-то случайно окажется дома, но на звонок никто не ответил. Мать Лоры консультировалась с одним из стаи «дизайнеров-бультерьеров», как называл их отец. Он был еще на работе. Рэй только что закончил смену, и день выдался очень жарким, и полицейский действительно мечтал о баночке пива. Он решил подождать, пока кто-нибудь не появится.

Какое-то время он сидел на заднем дворе, затем услышал звуки из лощины. Сначала он не обратил на них внимания, а потом заинтересовался, не злоумышленник ли то или какое-нибудь дикое животное, и решил проверить.

Двигаясь совершенно бесшумно по краю лощины, он не увидел ни того ни другого. На плоском камне посередине ручья сидела Лора, смотрела на воду и неумело курила сигарету. Не подозревая о его присутствии, она на разные лады повторяла его имя, подчиняясь какому-то сложному ритму, и уже начинала чувствовать себя глупо.

Неожиданно она подняла глаза и увидела Рэя, и несмотря на все, что произошло с ней позже, несмотря на все неудачи и разочарования жизни, она после этого случая никогда не переставала верить в чудо. В каком-то смысле на свете нет ничего хуже напрасного ожидания. А Рэй Хаммонд до конца своей жизни – до того как она застрелила его четырнадцать лет спустя – не увидел ничего хотя бы отдаленно напоминающего Лору на камне, поднимающую на него глаза.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, ощущая неловкость. Вопрос прозвучал слишком профессионально, как будто он подозревал, что она планирует взлом и незаконное проникновение на чужую собственность.

– Жду вас, – ответила она и мгновенно почувствовала себя полной идиоткой. В мыслях эта фраза звучала гораздо лучше.

– Я серьезно, – рассмеялся он, и все сразу стало на свои места.

– Наблюдаю за жуками. И время от времени давлю их.

– А вот этого делать не надо, – съязвил он. – Все божьи твари священны.

Лора знала, что он был воспитан в религиозной семье, но сейчас не очень-то обращал на религию внимания.

– Даже эта? – уточнила она, показывая пальцем на вялого жука, который жил под соседним камнем и регулярно выигрывал состязание за титул «самого уродливого существа в ручье».

– Эта, наверное, нет, – согласился Рэй, посмотрев на насекомое. – Может, она из потустороннего мира.

Рэй присел, закурил сигарету, и какое-то время они разговаривали. В отсутствие родителей Лора была совершенно другой. Более взрослой и понятной. Она рассказала ему о ручье и о всех его обитателях. Он слушал, иногда смеялся и наконец предложил ей сигарету из своей пачки. Когда она наклонилась к его зажигалке, чтобы прикурить, граница была пересечена, тайное соглашение между ними было достигнуто.

А потом они услышали звук машины, подъезжающей к дому. Рэй вежливо попрощался, бросил окурок в воду и отправился к взрослым.

Лора хранила размокший окурок в коробке на своей прикроватной тумбочке и ждала. В следующие недели Рэю несколько раз приходило в голову заехать к Рейнольдсам чуть раньше обычного, и в такие дни он находил Лору сидящей на своем камне. А если ее там не было, то уже он сидел и ждал. Они разговаривали обо всем на свете, любовались игрой солнечных лучей на воде, и иногда она садилась так близко, что Рэю становилось неловко.

Неловко, потому что он знал, что одного он не должен делать категорически.

В жизни есть момент, о котором знают все. Он абсолютно прост и банален и в то же время является кульминацией долгой и сложной игры, сравнимой с шахматами для тех, кто в нее играет. После долгого пути по пересеченной местности вы вдруг оказываетесь на дороге. Вы сидите на немного разной высоте, причем разница может быть едва заметной; глаза смотрят под легким углом, смотрят не для того, чтобы просто видеть. Вам кажется, что в этот момент все люди становятся чуть ближе друг другу, но особенно вы двое.

Наконец однажды днем они поцеловались, и этот поцелуй был долгим, а когда Лора услышала звуки машины матери, она закрыла Рэю уши руками, чтобы он не ушел. После соприкосновения губ отношения уже никогда не бывают прежними. В следующий раз они не целовались, а вот через раз – да. Рэй больше не спрашивал про школу. Лора знала, чего она ждет, и понимала, что это займет немало времени.

Она хотела, что бы все прошло идеально, так, как это и должно происходить. Что творилось в голове Рэя, она не имела ни малейшего понятия.

В тот день она ждала его у ручья. Он задерживался дольше обычного, и это выводило ее из себя, потому что она решила, что сегодня должно случиться что-то новое. За спиной раздался шорох веток – этот звук напомнил ей тот, который, как ей показалось, она уже слышала, когда целовалась с Рэем.

Лора быстро повернулась и увидела свою мать, высокую и тонкую.

– Подумала, что лучше я сама тебе скажу, что все кончено, солнышко, – ее мать стояла с выражением злорадного ликования на лице. – Кому нужно лизаться с худосочным насекомым, когда рядом есть настоящая женщина, которая всегда готова взять в рот?

Теперь оно обрушивалось все быстрее и быстрее, точно дальнейшее заранее стало неважным или было обречено огню.

Лора все рассказала отцу, но он ей не поверил. В глубине души она знала, что это правда, потому что Рэй больше ни разу не пришел к ручью. Но реальные доказательства появились много позже. Уже после того, как ее отец погиб в автомобильной катастрофе, а мать и Рэй прекратили прятаться. Лора знала, что они не могли убить ее отца, потому что в момент его гибели они сидели на крыльце и пили пиво, а еще потому, что это выглядело бы как готовая статья для «Национального расследователя»[70]. Впоследствии она поняла, что, возможно, отец не потерял управление, а врезался в опору моста совсем не случайно. Поверив все-таки своей дочери, решил, что так лучше всего разрубить узел.

Через какое-то время Рэй переехал к ним жить, а вскоре мать объявила, что они переезжают в Лос-Анджелес. Рэй решил, что Моника права и что он должен заняться своей карьерой. Люди вообще обычно соглашались с Моникой – это значительно облегчало им жизнь. Рэй попытался установить с Лорой приемлемые отношения и снова стал спрашивать о школе, но она больше не отвечала.

В школе Лора уже давно не была первой ученицей и успела перетрахать половину ребят в своем классе.

За два дня до того, как приехали за мебелью, Лора на сэкономленные и украденные у воздыхателей деньги купила билет на поезд. Так она оказалась на ступенях дома сестры отца в Сиэтле, которая всей душой ненавидела Монику. Рэй приехал за ней, но тетя Эшли выгнала его со двора, и он уехал. Больше он таких попыток не предпринимал, а матери было совершенно все равно. Лору оставили в покое.

Дальше – десять лет абы какой жизни. Она меняла работу, переезжала с места на место, попробовала жить в разных частях страны и поняла, что все они одинаковы. Через пару лет она перестала прикидываться дурочкой, и ей стали предлагать места получше, хотя разница оказалась не такой уж значительной. На плохой работе разносишь посетителям дерьмо во время ланча, а на хорошей – учишься есть дерьмо целый день. Она стала покупать красивую одежду и выходить по вечерам. У нее выработалось своеобразное чувство юмора, за которым она научилась прятать свои проблемы. Лора научилась ублажать мужчин, она влюблялась, ее насиловали и избивали.

Были периоды взлетов и падений, но в основном жизнь проносилась в тумане, как будто Лора наблюдала ее из окон поезда, который слишком быстро идет не в том направлении. У нее появилась привычка начинать пить чуть ли не с утра, при этом она не замечала, что не получает от выпивки ничего, кроме желания повторить. Иногда, напиваясь до предела, она рвала на себе одежду, потому что знала, зачем начальство заставляло так одеваться. Этого не прочтешь в описании должности и не услышишь на собрании, но суть в следующем: клиентам нравится иметь дело с хорошо одетыми сотрудницами, которые выглядят так, что их хочется трахнуть. Или она могла вдруг начать одеваться очень стильно и улыбаться почти бесстрашно, пытаясь таким образом обрести утраченную гордость и сделать так, чтобы та не была лишь оборотной стороной иссушающей ненависти. Но очень скоро она перестала отделять одну от другой.

Она изводила своих друзей и саму себя. Жила на всю катушку, а вот перезарядить душу никак не могла. Пила все больше и проводила дни в ледяной мгле непонимания, а вечера в остервенелом одиночестве. Хранила свои тайны.

Переживала эти ночи.

Они случались все чаще и чаще. Ты выходишь с друзьями и сильно напиваешься, а потом не можешь различить их лиц. Слушаешь, киваешь и неуверенно улыбаешься, но все говорят на языке, которого ты не понимаешь. В самый разгар выбираешься из туалета, нос похолодел от первой дорожки второго грамма, огни за баром горят и переливаются, а ты смотришь на столики и не можешь понять, за какой из них ты села и кто из присутствующих для тебя важен. Тебя окликают, ты возвращаешься за столик и пытаешься услышать, о чем здесь говорят, но все, что слышишь, – внутренний голос, твердящий: еще порцию. Заказываешь ее, не допив предыдущую, просто на всякий случай, и все молчат, но ты знаешь, о чем они сейчас думают, и решаешь, что тебе это безразлично. Вечер заканчивается в полночь, но для тебя это слишком рано. К тому моменту голоса в голове становятся такими громкими, что едва слышишь, как прощаешься с друзьями. Каким-то образом добираешься до дома, умудрившись избежать опасностей в нескольких барах и темных переулках, о которых потом и не вспомнишь, и вот тогда-то и начинается настоящее веселье.

Сидя на полу по-турецки, пьешь, надеясь, что каждый глоток наносит вред. Иногда судорожно шевелишься, пытаясь разобраться, что делать с руками. Когда никого уже нет рядом, твой мир превращается в крохотную коробочку с давящими на мозг стенками. Ты не в состоянии включить автоответчик, не говоря уже о том, чтобы прослушать сообщения. В комнате уже нет ничего, что можно было бы опознать как нечто значащее для тебя.

Позже лежишь в одном нижнем белье, одежда разбросана вокруг, залита алкоголем и засыпана пеплом, но это совсем не важно, потому что ты уверена, что никогда в жизни больше не наденешь ее. Балаболка в голове не умолкает, она огрызается, как волк, попавший в капкан, и ни она, ни ты сама не можете произнести хоть что-нибудь вразумительное. День никогда не наступит, а если и наступит, то будет темнее этой ночи, в которой ты сидишь, дрожа всем телом.

В качестве эксперимента тычешь себе вилкой в живот – достаточно сильно, чтобы появилась кровь. Но это ничего не дает, поэтому ты начинаешь драть ноги ногтями.

А потом сидишь в слезах и смотришь на свои расцарапанные бедра, вспоминая, какими они были раньше. Молодая белоснежная девичья кожа. Теперь ноги, сиськи, задница и рот превратились в нечто непонятное. Твое тело стало изъезженной дорогой, и ведет она не туда, где ты хотела бы оказаться. И в этом мире твое тело уже не принадлежит тебе – оно просто перекресток жизней других людей и парковка для их страстей. Ты в ловушке крохотных и редких мыслей, которые постоянно крутятся в голове, становясь все меньше и меньше, пока не уменьшаются до такой степени, что сознание оказывается отрезанным от реальности.

Все выглядит как криво сделанная компьютерная игра, в которой ты упала в яму и не убилась насмерть, но выбраться не можешь. Какое-то время бьешься о стены, но они становятся все выше, независимо от того, как сильно и быстро ты нажимаешь на все кнопки.

Рано или поздно понимаешь, что осталась лишь одна ненажатая. Кнопка питания.

Когда Лора впервые поняла, что ее отец совершил самоубийство, она почувствовала такое острое чувство вины, словно у нее вырвали сердце. Вынести его было невозможно, и она превратила вину в ненависть, презирая отца за слабость, за эгоизм, за то, что он бросил ее, оставил наедине с этой мерзостью. В конце концов она выдумала, что он совершил героический поступок и положил начало семейной традиции.

Она стала сама тянуться к кнопке питания, но никогда сильно не старалась, потому что на самом деле хотела жить. Она не хотела пускать жизнь под откос. Просто хотела начать все сначала. Но после таблеток и лезвий она каждый раз просыпалась в палате, окруженная людьми, которым было все равно. То есть первый раз ей посочувствовали, но сострадание должно быть естественным. Когда начинаешь его требовать, колодец очень быстро пересыхает. У самых счастливых из нас есть лишь несколько близких, которые будут продолжать сострадать даже тогда, когда станет очевидно, что их любовь не сотворит чуда. У Лоры таких не было вообще.

Год назад, после третьей попытки свести счеты с жизнью, Лора решила взять себя в руки. Самоубийство не стало эффективным выбором. Оно неприятно, глупо и больно. Начала она с того, что стала периодически бросать курить, сосредоточившись на этом, потому что всем известно, что курить – вредно. Мы живем во времена козлов отпущения, и курение в этом смысле в приоритете. И ничего, что наша еда и питье здоровья тоже не добавляют, что автомобильные выхлопы настолько загрязнили всяким дерьмом атмосферу, что теперь ее запросто не очистить. Мы любим бургеры, пиво и автомобили поголовно, так давайте выберем для проклятия что-нибудь другое. Давайте запретим курение в общественных местах, в самолетах и в ресторанах, и после этого мир моментально станет идеальным, светлым и солнечным, давайте свалим все наши проблемы на наши злосчастные привычки, чтобы не пришлось разбираться с трудностями лицом к лицу. Когда в наши дни снимается фильм ужасов, первыми в нем умирают не юные распутники, а те, у кого в кармане пачка «Мальборо».

Она не позволяла мужчинам трахать себя, пока у нее не оставалось выбора, пыталась вообще обойтись без этого, но удержать мужчину только готовностью смеяться его глупым шуткам, которые никому больше не нужны, оказалось довольно сложно. Она с переменным успехом боролась со своим алкоголизмом – иногда одерживая победу, иногда проигрывая. Не пить сложно – очень, очень сложно. Тот, кто никогда не пытался завязать, даже представить себе не может, как сложно не пить. Иногда удается выиграть эту жесткую борьбу с самим собой. Иногда нет, но почему-то именно эти дни ты считаешь своей победой. В задницу, говорит внутренний голос. В задницу, в задницу все. Уже не понимаешь, чей это голос, но кажется, что он говорит правильные и умные вещи. Проблема с алкоголем в том, что он лжец: готов быть твоим собутыльником, но другом – никогда. Алкоголь затягивает, делая тебя на какое-то время веселее, совсем как знакомый, который не хочет, чтобы ты бросала курить, потому что тогда он останется один на один со своей вредной привычкой. Алкоголь весело болтает, и тебя отпускает, и ты ему веришь, хотя отлично знаешь, что в один прекрасный момент он резко замолчит, как делает это всегда, и когда навалится ужас, алкоголь ничем тебе не поможет и ты останешься одна на холодной планете, летящей сквозь пустоту.

Ничего не помогало. Как только она задумывалась о будущем, ее сознание рвалось в прошлое, в момент образования трещины. Депрессия – не грязное окно, через которое мы смотрим на мир. Это место, где закрыты все окна и где можно видеть и верить только в то, что уже прошло. Смерть похожа на любовь, и когда ты умираешь, начинаешь опять томиться в ожидании чуда. Цепляешься за события, бросаешься исправлять ошибки в попытке вернуть первоначальный порядок. Когда все остальное провалилось, остается только колдовать самой. Например, раз в месяц сбрасывать воспоминание о матери за секунду до того, как она скажет тебе, что спит с Рэем.

Не работает. Не помогает.

Что же дальше?

Ты начинаешь понимать, что дело не в словах – ни твоей матери, ни чьих-то еще. Дело в самом факте. Дело в человеке, чье присутствие в твоей жизни сколлапсировало в черную дыру, вокруг которой ты беспомощно вращаешься. И как бы ты ни старалась его забыть, время не помогает, дыра не затягивается. Это не любовь и не ненависть, а психологическая двойная звезда[71].

Его присутствие отравило тебе жизнь. Возможно, в том даже нет его вины, но что-то же должно остановить это вращение.

Я почувствовал что-то елозящее около меня: оно упорствовало, чтобы его у меня не забирали.

Скрежещущий звук отказывающего механизма.

Мгновенный образ чего-то вроде коридора. Все такое белое, что почти ничего нельзя рассмотреть, – больница размером с бесконечность, обновляющаяся всякий раз, когда в ней появляется нечто новое. Удары бесчисленных рук, хлопающие крылья мгновений, пришпиленных к стенам, чтобы они не могли никуда улететь.

Потом вернулось зрение.

Я сидел в самолете. Стюардесса все еще говорила с парой, сидящей через несколько рядов от меня, и я хорошо слышал, что́ она говорит. Салон выглядел абсолютно нормально, я слышал успокаивающий шорох ветра, обтекающего крылья, и звуки льющегося в пластиковый стакан напитка у меня за спиной.

На сиденье рядом со мной ничего не было, за исключением трех пистолетов, часов и кольца. Обручальное кольцо Хелены. На руке она его не носила. Я знаю, потому что специально высматривал, но она, должно быть, где-то его прятала. Я взял кольцо. Так и сидел с ним в руке, тупо пытаясь хоть что-нибудь сообразить, когда услышал голос стюардессы у своего плеча.

– Это ваше оружие, сэр? – спросила она.

Когда мы приземлились, копы уже ждали меня. Двое в форме вытащили меня из салона, и провели мимо остальных пассажиров. Еще один шел следом, держа в руках оружие. Стюардесса, которая давала нам орешки, отвернулась, не понимая, как такой псих мог затесаться среди ее пассажиров.

Казалось, никто не заметил ничего необычного. Никто не проверил часы и не заметил, что они отстают на десять минут по сравнению с местным временем. А когда они это заметят, уже давно разъедутся по домам и гостиницам и ничего не заподозрят.

Никто не заметил, что с самолета не сошел один из пассажиров, севших в Джексонвилле.

Я не стал задавать копам вопросов. Они бы все равно не ответили, да и меня мало что интересовало. Меня отвезли в участок Голливуда и там даже не удосужились зарегистрировать. Отвели прямо через коридор в ту же комнату, что и раньше.

Заперли дверь; я сел и стал ждать.

– У нас договор, Трэвис.

– Который ты нарушил: сначала покинул штат, а потом тебя, вооруженного до зубов, задержали в самолете. Ты о чем думал? Тебе действительно нужно четыре пистолета? У тебя так много рук?

– Я уже сказал. Это не мои.

– Хап, только не начинай опять эту хрень про похищение…

– Ты не веришь, что Хелена была со мной?

– Ни на секунду. – Трэвис откинулся в кресле и уставился на меня через стол. – Никогда не поверю, что ты опять стал с ней работать после того, что она тебе сделала.

– Тогда кто, по-твоему, вырубил Ромера, когда он сопровождал тебя в Венецию?

– Не знаю, – произнес Трэвис после паузы.

– Кстати, ты уже видел Ромера в офисе сегодня?

– Нет, а что?

– Когда мы с Хеленой были во Флориде, на нас напали двое громил с пистолетами. Кто-то намекнул их боссу, где мы находимся. Они нам подсказали.

– Продолжай, Хап. Скажи еще, что ты обвиняешь офицера полиции в том, что он был соучастником попытки убийства.

– Ты как-то странно это интерпретируешь, Трэвис.

– А что, если я пошлю кого-нибудь во Флориду, чтобы он встретился с этими бандюками? Которые как бы напали на тебя и твою как бы исчезнувшую бывшую жену. Смекаешь, что они расскажут?

Я тяжело вздохнул.

– Не вариант. – Я уже ощущал угрызения совести из-за убийства этого громилы, несмотря на то что он угрожал моим родителям. Трэвис поднял глаза к потолку.

– Но это была самооборона, – раздраженно добавил я.

– Знаешь что, Хап? У меня ведь есть твоя оружейная коллекция. Баллистики сравнят ее с пулями, которые, как я понимаю, мы вытащим из этих флоридских ребят, – так что считай, что ты сам только что вырыл себе такую глубокую яму, что из нее даже солнца не видно.

– Они ублюдки.

– Неужели? А сам-то ты кто?

– Они пытались убить меня.

– И не знали, что уже выстроилась очередь? Тебе надо было присвоить им порядковый номер. Тогда бы они подождали.

– Ты должен отпустить меня, Трэвис.

– Конечно, отпущу, – рассмеялся Трэвис лающим смехом. – Ведь сейчас у меня в обороте еще несколько серийных убийц.

– Ты должен мне еще день и ночь.

– Да брось ты, Хап. Послушать тебя, так у тебя все равно ничего не получается. Ты начал искать этих своих друзей, и что? – потерял еще кое-кого.

– Я тебе сейчас кое-что скажу, – посмотрел я на лейтенанта, – а потом ты меня отпустишь.

– Хап…

– Да послушай же ты, черт тебя побери. Ты нашел еще какие-нибудь имена в кабинете Хаммонда?

– А тебе-то какое дело?

– Нашел или нет, Трэвис? Я первый спросил.

– Ну, нашел. Еще тридцать листков. Сейчас их расшифровывают.

– Хватит врать. Ты уже знаешь имена тех, кого шантажируют. Так вот, немедленно возьми их под защиту полиции.

– Зачем? – подозрительно прищурился Трэвис.

– Бизнес Хаммонда забрали не ребята в костюмах, а его первоначальный партнер.

– И это?..

– Страттен.

Трэвис открыл, а потом закрыл рот.

– Наводки Хаммонду давал именно Страттен, – объяснил я. – А он получал их из расшифровок сброшенных воспоминаний. Хаммонд по поручению Страттена изучал возможности шантажа, а потом приступал к работе. Но в последнее время Хаммонд стал дергаться. Его приходилось принуждать – быть может, потому, что в душе он был неплохим парнем.

– И откуда ты все это взял? – Я ощущал, как в голове Трэвиса двигались шестерни. Любой хороший коп воспринимает достоверную информацию на интуитивном уровне. Им так часто приходится сталкиваться с ложью, что они носом чуют ее отсутствие.

– У меня есть новая информация, – сказал я, размышляя о том, что произошло со мной в самолете. – Мне кажется, что некоторые аспекты жизни Хаммонда оказываются довольно странными. Парни в костюмах гнались за ним, но не потому, что хотели его убить. Хаммонд о них знал и боялся. Послушай, Трэвис, – шантажист, который использует шифр, основанный на Библии? Тебе не кажется странным?

– И как ты это объясняешь?

– Хаммонд человек в прошлом религиозный. Скорее всего – католик. И вот он делает что-то, что считает грехом, и в основном из-за того, что ему отчаянно нужны деньги, чтобы кое-кто мог вести тот образ жизни, к которому привык. Моника Хаммонд – тетка непростая, ты сам видел ее предпочтения в одежде. Чтобы такие люди чувствовали себя счастливыми, денег действительно нужно много. Есть категория людей, которая жить не может без обновок – компьютерных программ, машин, партнеров, новой жизни, наконец. Хаммонду совсем не нравилось работать на Страттена, но приходилось. И вот тогда у него стали появляться посетители.

– Ты говоришь о пришельцах? – покачал головой Трэвис.

– Сначала он их так не рассматривал, потому что, как и ты, не мог поверить, что они те, за кого себя выдают. Поэтому он и нашел всему этому другое объяснение, которым стал оправдывать свои страхи. На обложке Библии из квартиры Хаммонда есть цитата. Что-то об агнце с семью глазами, «которые суть семь духов Божьих, посланных во всю землю». Так получилось, что сейчас у нас шесть ребят в костюмах, и еще один, которого я встретил в кабинете Хаммонда и во Флориде. – Я не собирался рассказывать о моей долгой истории знакомства с ним. Что-то подсказывало мне, что сочувствия я в этом случае от него не дождусь.

– Это что-то уж слишком заумно, Хап.

– У Хаммонда стало развиваться состояние, похожее на религиозную манию, которое подпитывалось не оставляющим его чувством вины. Тут его убили. И Страттен поехал в Лос-Анджелес, чтобы взять дело в свои руки. При помощи и поддержке Квота.

– У тебя есть какие-то доказательства? Хоть малейшие?

– Я был в «Снохране». Страттен уехал из Джексонвилля на прошлой неделе. Почему? Еще раз внимательно прочитай расшифровки. Готов спорить, что в каждой из них ты найдешь хотя бы один факт, который они не могли узнать лишь с помощью наблюдения. Что-то, что случилось слишком давно или очень уж личное. Что-то, что Страттен скормил Хаммонду после изучения прошлого этих людей. Кроме того, обязательно свяжись с копами из Флориды – они подтвердят, что хотя бы один из убитых громил работал в службе безопасности «Снохрана».

– Подумаешь. Я уже давно знаю, что Страттен хочет, чтобы ты умер.

– Вот именно. Очень хочет, очень. Контракт, плюс эти двое бандюков, плюс подстава в «Проуз Кафе». Хочу сказать, что это превращается у него в навязчивое хобби, несмотря на то, что он знает, что ты и так держишь меня за яйца. В конце концов, ради всего святого, у меня тоже есть права. Этот тип пытается насильственно лишить меня жизни.

– И я только что понял почему. – Трэвис посмотрел на меня тяжелым взглядом. – Ты знаешь еще что-то об убийстве Хаммонда. Что-то, чего ты мне не говоришь. Так расскажи.

– Не сейчас, – это было очень рискованно, но у меня кончалось время.

– Ты не веришь в то, что его убили парни в костюмах, так?

– Я знаю, что это не они.

– Но кто, ты мне не скажешь.

– Не сейчас.

– Сокрытие фактов, связанных с расследованием убийства, – очень серьезное нарушение.

– Добавь его в список моих грехов. А сейчас ты можешь или запереть меня здесь, и в этом случае точно ничего от меня не узнаешь, или отпустить, и я все расскажу тебе завтра вечером.

Я посмотрел на себя в зеркало, висевшее у Трэвиса за спиной. Выглядел я еще хуже, чем во время нашей последней беседы, когда сидел на этом же стуле. Измученный, взлохмаченный, безумно зыркающий. Как привидение. И точно знал я лишь одно – у меня недостаточно фактов. Я не мог заставить Трэвиса делать то, что мне надо, я мог только просить его об этом. Решение было за ним.

– Трэвис, я только что преподнес тебе на тарелочке половину правды. Что скажешь?

Лейтенант бесконечно долго смотрел на меня.

Больше всего на свете я хотел поехать прямо домой, но чувствовал, что обязан заглянуть к Деку. Нужно мне это было в последнюю очередь, но он бы обязательно сделал такое для меня. В этом вся проблема, когда дружишь с порядочными людьми, – они постоянно напоминают тебе о твоей неполноценности. В следующий раз я буду выбирать в друзья только мерзавцев. По дороге я позвонил Вудли и попросил его подъехать к Деку. Кроме того, я позвонил своему автоответчику и после целой череды грубостей он сообщил мне, что мне никто не звонил. Как видно, моя популярность достигла исторического минимума – возможно, потому, что все мои друзья были похищены инопланетянами и поэтому не могли звякнуть.

Я вошел через заднюю дверь. Внутри квартира выглядела нетронутой, временная входная дверь находилась на месте. Жилье казалось таким пустым, что сейчас я был бы рад даже присутствию своего будильника. Заглянул в сумочку Лоры, но его там не было. Тогда я налил себе выпить, устроился на софе и стал ждать.

Насколько Трэвис поверил в то, что я ему рассказал? В историю о Страттене – возможно, но, как я уже говорил Хелене, должны быть причины более веские, чем мое слово, чтобы Трэвис попытался арестовать сидящего столь высоко. Если не будет возможности использовать дело Хаммонда против Страттена, его очень быстро прикроют как бросающее тень на Управление полиции Лос-Анджелеса. Трэвис не станет открывать банку со скорпионами, пока главный злоумышленник не будет сидеть у него в камере, чего никогда не произойдет. В отличие от Трэвиса, мне не надо было держаться рамок закона, но я не понимал, как и чем я могу ему помочь. У Страттена больше денег и пушек, а в Сети у него Квот, который легко обойдет любую ловушку. Есть, правда, одна штука, которую можно было бы попробовать просто из вредности, но я не видел сейчас, как она может мне помочь. Квоту придется заплатить, но до этого еще далеко.

Очевидно, что Трэвис не поверил в похищение Хелены, но и другие в это тоже не поверят. Гораздо проще решить, что собеседник или сошел с ума, или врет, потому что в большинстве случаев так и бывает. Интересно, в скольких сборищах по всей стране, где больные на голову кричат и спорят о том, как их похитили пришельцы, есть хоть один человек, которого действительно похитили, а потом вернули? Где он сидит и помалкивает, потому что знает, что от этих психов все равно не будет никакого толку. Могу заверить: если вас действительно похищали, вы об этом ничего не помните. Думаю, я могу управлять своей памятью лучше, чем любой другой из живущих на земле, но даже я, как сказал пришелец, не смогу это записать и даже высказать. Понимаешь, что что-то произошло, и держишь в себе или полностью вычеркиваешь – но вот вспомнить никогда не удастся.

Я попытался выжать хоть что-то из случившегося в самолете. Попытался понять, не имеет ли к этому какое-то отношение время – я знал, что такие похищения часто сопровождаются остановкой часов и потерей минут. Может, дело в том, что время перестает течь и события не развиваются постепенно, а происходят одномоментно? Невозможно расставить все в хронологическом порядке, как в случае с трехдневным воспоминанием Лоры, которое я тоже получил практически мгновенно. Даже хуже – никакого порядка вообще нет.

Может быть, я ошибался, считая, что время всегда идет только вперед? А вдруг все не так однозначно?

Чем больше я размышлял, тем больше задумывался над тем, не имеет ли ко всему этому отношение сама память. Очевидно, я могу подключаться к памяти Лоры, даже когда она находится у них – последний раз это произошло в самолете сразу после того или, скорее, одновременно с тем, как я попытался вспомнить давно забытое. Человек в темном костюме сказал, что мы с ней связаны из-за того, что находится у меня в голове. Вполне возможно, это объясняет и то, почему я оказался единственным пассажиром, который заметил, что случилось в воздухе. И еще.

Когда Лора с Деком исчезали, с их лицами происходило что-то странное – они вроде как медленно стирались из моей памяти. А в известный день много лет назад я видел двух человек, которые к тому времени уже умерли. Причем не просто чувствовал их присутствие, а реально их видел. Бабушку и дедушку. Наверное, потому часть событий и выпала из моей памяти. Потому что я видел что-то, что уже не принадлежало этому миру.

Голова раскалывалась, в ней сильно стучало, и я был удивлен, что внешне это никак не проявлялось. Кроме того, я много пил, потому что боялся, что то, что я попрошу сделать с собой Вудли – если только он появится, – крайне небезопасно.

Парни в костюмах искали меня, но забрали Хелену. В те последние пару мгновений в самолете я почувствовал, что ответил наконец на вопрос, который задавал себе столько раз. Хелена или вообще ничего. Я уже имел возможность убедиться, что она значит для меня больше всего остального, и теперь стоял перед простейшей дилеммой – или я завязываю с любовью вообще, или пытаюсь вновь обрести потерянное, если хоть что-то еще осталось.

Как вы уже, наверное, догадались, 15 марта 2014 года я участвовал в ограблении одного из банков в Лос-Анджелесе. Раньше я такими делами не занимался. Уговорил меня на это наш общий с Хеленой знакомый по имени Рикардо Пекрин, которого Хелена знала по мафиозным делам. Пекрин был жизнерадостным, симпатичным и обладал несомненной харизмой – один из тех парней, что или выигрывают по-крупному, или вообще ничего не достигают. У Рикардо были свои люди в банке, и он знал, что именно в тот день там должно быть очень много денег в форме «эсдэшек», виртуальных бонов сверхвысокого достоинства, которые пользуются таким спросом, что за границу их выгружают по доллару за пятьдесят центов. Кроме того, Рикардо утверждал, что его человек в банке сможет отключить сигнализацию на срок, которого нам хватит, чтобы забрать деньги и смотать удочки.

Мне идея сразу не понравилась. Не мое это дело. Ворваться и отобрать деньги – очень уж напоминает Дикий Запад, слишком ретроградно. Сейчас обладающему минимальными способностями человеку ничего не стоит совершать кражи в Сети, даже из другой страны. Но в конце концов я согласился.

– Совсем сбрендил? – спросите вы.

В общем-то, да. Дело в том, что я хотел выйти из игры. И хотя не показывал этого Хелене, я был по горло сыт жизнью, которую мы вели. Мне не нравилось то, что делала она, но главное в том, что я устал от толпы людей, которых ненавидел и которые – я это твердо знал – кинут нас при малейшей ошибке с нашей стороны. Если Хелена хоть чуть-чуть оступится, если она оставит хоть малейшую улику на месте преступления – ей конец. В этом случае она станет для полиции связующим с мафией звеном, и ее немедленно уберут, а я пойду прицепом. Хелена хорошо знала дело, но идеальных исполнителей не существует. Рано или поздно это случится. А пока мы продолжали жить такой жизнью: пожимали руки соответствующим людям, появлялись на приемах и в ресторанах и участвовали в нелепых ритуалах показной любезности, под которой скрывается убийственный прагматизм. Вы обязаны знать, кто есть кто, и относиться к людям с должной степенью низкопоклонства или с полным его отсутствием. Вы получаете подарки, и они подразумевают отдары, которые должны быть такими, чтобы одариваемый сразу понял, что ему оказывают должное уважение. Я знал людей, которые из-за неверно выбранного подарка лишились глаза, поэтому, честно говоря, каждый раз, стоя в многолюдном магазине накануне Рождества, я был угнетен.

Думаю, наша работа не сильно отличалась от работы в любой крупной корпорации, разве что дресс-код был более строгим, и торговали мы наркотиками и смертью. Люди приходили в нашу компанию как в монастырь – перешагивали порог, и их жизнь переставала им принадлежать.

Если бы вы были на моем месте, то тоже поняли бы: всем известно, что добытчиком у нас в семье является жена, а я – просто мелкий прилипала, главным достоинством которого является умение готовить картофельный салат. Мне бросали крохи, чтоб только не сорвался с крючка. И я подбирал. Ничего другого не оставалось. Как я уже говорил, из игры не так легко выйти. Но я стал как можно реже появляться на мероприятиях, предоставив Хелене право ходить туда одной. Какое-то время она расстраивалась, а потом привыкла. Когда она вела такую жизнь, легко забывала о своей прошлой, и иногда я не понимал, к какой части отношусь я сам.

Все это сильно влияло на нас и делало Лос-Анджелес городом, где я больше не мог жить. И это было самое печальное. Я люблю Лос-Анджелес. Это мой город. Наш. А теперь он превратился для меня в груду обязательств, в место, где я совершал преступления против воли. Я чувствовал себя так, точно наблюдал, как раздевалку на стадионе в Кресота-Бич кирпичик за кирпичиком разбирают люди, раньше в ней никогда не бывавшие.

Я хотел выйти из игры, и для этого мне нужны были деньги.

Рикардо о чем-то догадывался и поэтому заговорил о «Трансвиртуале» именно со мной. Он сказал, что нужно еще два человека и что он нам доверяет. Простенькая работа: зашел – вышел, деньги на троих. Я сказал, что подумаю, намереваясь сказать твердое «нет».

Но со мной поговорила Хелена. Рикардо обратился и к ней тоже, и она ухватилась за эту идею. Вскоре я почувствовал, что если я откажусь, если Хеленин слюнтяй останется дома, они найдут кого-нибудь еще. Это и то, что мне нужны были деньги, изменило ситуацию. И я сказал «да».

Мне тяжело вспоминать тот день. Все произошло очень быстро, мне было очень страшно. Мы вошли в банк и заставили всех лечь на пол. Сигнализация не сработала. Я следил за лежащими. Большой парень должен был вселять в них страх господень, пока Хелена и Рикардо набивали мешки бонами. Казалось, все идет как задумано. Все прекрасно. И хотя я был в маске, старался взглядом внушить лежащим на полу людям, чтобы они лежали и не шумели, и тогда все будет хорошо. Никто никого не хочет убивать, и я в последнюю очередь, мысленно говорил я им. Наполнив один мешок и переходя к следующему, Хелена подмигнула мне, и на секунду у меня появилось ощущение, что все у нас получится. Я как будто приближался к финишу, впереди меня был всего один бегун, а я внезапно ощутил прилив сил для последнего рывка.

И тут Рикардо начал стрелять.

Когда раздался первый выстрел, я чуть не обделался, подумав, что появилась охрана и копы. Но увидел кровь, растекавшуюся вокруг головы женщины у ног Рикардо, и внутри похолодело. Хелена, паковавшая деньги, повернулась на звук и замерла.

Мужчина у дальней стены закричал. Рикардо развернулся и выстрелил в него тоже, как в консервную банку.

Я тут же решил, что все пошло прахом и что нам с Хеленой пора сматываться. Я крикнул ей, и Рикардо повернулся ко мне. Первым выстрелом он попал мне в плечо, меня отбросило назад, и я врезался в стену. Он двинулся в мою сторону, крича и размахивая пистолетом, и опять выстрелил. Я едва это почувствовал, потому что все мое внимание было приковано к Хелене, стоявшей столбом.

Выяснилось, что она трахается с Рикардо. Это и свое решение не делиться со мной деньгами Рикардо объявил вслух. Называя всех по именам, поэтому нас легко вычислили с помощью свидетельских показаний. Может, он и был симпатичным обладателем большого члена, но явно не большого ума.

Зато умел стрелять. Третья пуля попала в грудь, хотя я изо всех сил старался отползти в сторону. Я, кстати, тоже не мог претендовать на награду за смекалку, ведь мне и в голову не пришло призадуматься, что Рикардо предлагает делить деньги на троих, а не отдать семейной паре половину, только потому, что заранее рассчитывает наложить лапу на две трети.

Коллективный разум посетителей банка сообразил наконец, что между грабителями пробежала кошка и что об их единстве речи уже не идет. В этой ситуации оставаться на полу показалось ему не лучшим решением. Рикардо открыл огонь по пытающимся встать людям, а Хелена продолжала стоять с открытым ртом, осознавая, что привычный мир только что взорвался ей прямо в лицо. Наверное, впервые в жизни она не могла понять, что делать. Я мог бы даже пожалеть ее, но у меня были свои проблемы. Я с трудом встал на четвереньки – все вокруг меня было залито кровью – и попытался добраться до выхода. Не думаю, что мне бы это удалось, если бы не помощь одного из посетителей. Можете себе представить? Краснолицый мужчина средних лет, похожий на строителя. Меня мотало из стороны в сторону, я скользил в собственной крови, а он схватил меня за локоть и дотащил до выхода. Знал, что я ранен, и помог.

Последнее, что я увидел перед тем, как вывалиться за дверь, была Хелена, которая что-то кричала Рикардо, целясь ему в голову. Думаю, ему как-то удалось выбраться, потому что его взорвали в машине вечером того же дня. Мафия убрала его. Оказалось, этот план он выколотил из одного авторитета, перед тем как застрелить его. Я уже говорил, что Рикардо был феноменально глуп. Видимо, Хелена смогла как-то отмазать и себя и меня, потому что нас убирать не стали. Думаю, я у нее в долгу.

Вечером мы должны были встретиться с Деком. По какой-то причине там появилась Хелена. А я в это время плевался кровью в номере мотеля, пока дистанционники Вудли вытаскивали из меня пули. На заднем плане телевизионный диктор рассказывал, сколько человек было убито при ограблении и как молоды были некоторые из них. Когда я смотрел на фото на экране, с головой легкой и пустой от шока и наркоты, я понял, что решение пришло. У меня больше нет выбора. Новая моя жизнь не будет похожа на ту, которую я рисовал себе в мечтах, и проживу я ее в одиночестве.

Неожиданный громкий стук в дверь вырвал меня из объятий прошлого. Не успел я подумать о нем, а Вудли уже тут как тут. Моя последняя пруха – такая же банальная, как и две предыдущих. Мысленно я сделал зарубку попытаться получить свои деньги назад, но потом вспомнил, что в тюрьме они не понадобятся. Я поднялся, пошатываясь дошел до входной двери, и вынул стул из ручки. Дверь медленно отворилась.

За ней с непонимающим видом стоял Дек.

– Что, мать твою, с дверью?

Последовали настоящие мужские объятия, хоть они были крепкими и продолжительными. Дек с покрасневшими глазами выглядел слегка ошалевшим. У него был вид человека, который внимательно следит за окружающим миром, опасаясь, что тот его кинет.

– В общем, так, – сказал он. – Я просто понял, что стою на бульваре и не имею никакого понятия о том, как там оказался. По сути, последнее, что я помню, – Лора спрыгивает с софы и начинает тебя бить. Вижу, в квартире происходило что-то странное, и я, по всей видимости, принимал в этом участие, угадал?

Мне показалось, что это далеко не худшее описание того, что произошло.

– Да.

– И сколько же меня не было?

– Чуть больше суток.

– Мы что, как следует накидались или как?

– Нет, – рассмеялся я.

– Послушай, Хап. Все странные вещи случаются со мной только из-за тебя, так что, может, объяснишь, что к чему?

На это ушло какое-то время. Отнесся ко всему услышанному Дек совершенно спокойно. Не знаю, есть ли на свете хоть что-то, что может вывести его из себя.

Если ему сказать, что стоящий перед ним стол сейчас исчезнет, он просто на всякий случай возьмет с него свой стакан. Когда я сказал о стенах в патине, которые мелькнули у меня перед глазами, он слегка нахмурился, будто это было связано с чем-то, что болталось на задворках его сознания, однако он не мог это выудить. Он не помнил, о чем он говорил с Лорой, кто еще присутствовал и где он успел побывать.

– Значит, Лоры нигде не видно? – спросил он.

– Пока нет, – ответил я. – А теперь они и Хелену похитили.

– Ты что, опять с Хеленой? – моргнул он.

Я кивнул, ожидая его неодобрения.

– Классно, – произнес Дек, на секунду зажмурив глаза, как если бы они болели, – она создана для тебя.

Это заставило меня задуматься, почему, если все это знали, мне понадобилось столько времени, чтобы самому убедиться.

– Может, мы опять сойдемся, – сказал я, – если нам удастся ее вернуть.

– У тебя уже есть план? – В этот момент в дверь постучали.

– Вроде бы, – согласился я, – и это первая его часть.

Я открыл дверь, и на пороге стоял Вудли, напоминавший старое брюзгливое пугало. Дек слегка приподнял бровь.

– Любой план, включающий в себя этого старого дуралея, следует, на мой взгляд, немедленно пересмотреть.

– И вам тоже доброго вечера, мой дорогой юноша, – ответил Вудли. – Я говорю «добрый вечер», хотя скоро уже рассветет, как это часто происходит в вашем случае, мои молодые друзья с подмоченной репутацией. Итак, – он пристально посмотрел на нас, – что вам от меня надо? Вы выглядите абсолютно здоровыми, принимая во внимание образ вашей так называемой жизни.

– Сначала Дек, – сказал я.

– Что? – спросил Дек. – Что он со мной должен сделать?

– Просто у тебя гораздо свежее, – ответил я. Заставив его сесть на софу, я ткнул пальцем в область затылка. – Где-то здесь.

– О чем, ради всего святого, идет речь, мой мальчик? – Вудли выглядел озадаченным.

– Кое-кто имеет возможность немедленно находить меня, – я глубоко вздохнул, – где бы я ни находился. Последний раз они нашли меня в самолете, но вместо меня похитили мою подругу – в тот момент ее голова находилась у меня на груди. Поэтому я хочу, чтобы ты поискал в теле Дека какой-нибудь посторонний предмет. В районе шеи.

– А сколько времени назад его ввели? – поинтересовался старый врач, открывая свой саквояж.

– В последние сутки.

– Это будет несложно. – Вудли показал мне какой-то прибор. – Здесь мы увидим любое повреждение клеток, независимо от того, сколь оно незначительно. Итак, молодой человек, не шевелитесь. Больно не будет.

Дек с сомнением посмотрел на меня и нагнул голову. Вудли подкрутил какие-то ручки на приборе, который был по величине не больше трех квадратных дюймов[72] и имел жидкокристаллический экран. Потом он провел им по шее Дека. Ему пришлось проделать это несколько раз, прежде чем на экране что-то появилось – зеленая точка.

– Это что такое? – спросил я.

– Пока не знаю, – сказал Вудли и нажал на кнопку. – Ага. Это крохотный квадратик какого-то неопределенного вещества, имеющий непонятное предназначение.

– Да ты действительно специалист, – пробормотал Дек.

– Залегает на полсантиметра под слоем эпидермиса, – продолжил Вудли, – и вживлен в мышцу. Клеточные повреждения крайне незначительны. Ты уверен, что он не находится там гораздо дольше?

– Уверен, – ответил я. – Можешь извлечь?

– Легко, – ответил старый мошенник и выпустил своих дистанционников. Они неуверенно переминались с ног на ноги, не чувствуя запаха крови, который должен был указать им направление. Я взял их и посадил на плечо Дека.

– Уверен? – спросил он. В это время Вудли с монитором и перчатками перешел на кухню.

– Через этот прибор они за нами следят, – негромко объяснил я Деку. – Если вынем, они нас потеряют.

– А почему ты думаешь, что для них это важно?

– Они еще не закончили свои дела.

– Странная у меня выдалась неделька, – вздохнул Дек.

– Начинаю, – крикнул Вудли из кухни. – Сиди смирно. Может быть немного больно.

Один из дистанционников протянул к шее Дека трубочку и полил ее какой-то жидкостью, скорее всего анестетиком местного действия. Второй вытащил почти невидимый скальпель из передней ноги и сделал крохотный надрез. Дек слегка поморщился. Я бы на его месте дернулся так, что дистанционник просто свалился бы с меня. Подумалось, что не стоит наблюдать слишком пристально.

Я повернулся, только когда услышал из кухни голос Вудли: «Есть!» Один из дистанционников суетливо стирал капельку крови с шеи Дека и поливал ранку непонятной жидкостью. Второй что-то триумфально сжимал в клещах. Я попытался взять это, но он мгновенно ощетинился скальпелями.

– Отдай, – приказал я, но дистанционник покачал своей крохотной головкой.

– Если ты собираешься драться с этой штукой, – сказал Дек, – то не мог бы ты сначала снять ее с моей шеи?

– Вудли, скажи ему, чтоб отдал. – Вудли что-то напечатал на клавиатуре, и скальпели медленно убрались. При этом дистанционник ясно давал понять, что он за мной следит и мне лучше вести себя прилично. Я протянул руку, и он уронил имплантат мне на ладонь.

Предмет площадью три миллиметра, одна сторона серебристая, другая аквамариновая с металлическим отливом. Почти как двухмерный, настолько тонок. Когда я повернул его, мне показалось, что он исчез, и только прохлада поверхности подтверждала, что он все еще у меня между пальцами.

– Я такое уже видел, – сказал старик негромким голосом, рассмотрев предмет. – Много лет назад. Нашел, когда вытаскивал шрапнель из головы одного бедняги. Был уверен, что положил его на поднос вместе с осколками, но когда очухался – он исчез. Вражеская технология, а?

– Вроде того, – подтвердил я.

– Если бы только знать, – тихонько пожалел он. – Я бы мог неплохо заработать.

Я нашел на столе у Дека маленькую коробочку и аккуратно положил в нее имплантат. А потом снял куртку и сел на софу.

– Так, – сказал я. – Теперь моя очередь.

Вудли поводил прибором по моей шее. Что-то настроил и повторил.

– Не могу найти. Уверен, что он у тебя есть?

– Точно знаю.

– Никаких следов клеточных повреждений в шейной области не наблюдается, за исключением небольшого воспаления, но мне кажется, это нормально для твоего образа жизни.

– Он находится во мне уже какое-то время, – пояснил я.

– Даже если это так…

– Очень длительное время.

Вудли издал кашляющие звуки, что могло значить и что он размышляет, и что ему что-то попало в горло. Порылся в саквояже. Вытащил еще один прибор, открыл коробку, в которую я спрятал предмет, и поднес к ней прибор. Я увидел, как замигали небольшие огоньки.

– Что ты делаешь?

– Разлагаю этого малыша на простейшие части, – объяснил врач. – Если картинка будет достаточно четкая, можно будет поискать их в твоем теле.

– Неплохо придумано, мудрейший, – заметил Дек. – Может, Хап, твой план не так уж и плох.

Результаты, по-видимому, Вудли удовлетворили: он опять что-то изменил в настройках сканера и еще раз провел им по моим плечам и шее.

– Ага, – сказал он. Чуть позже: – Угу.

– Что?

– Я вижу наличие схожей комбинации элементов. Когда-то подобный прибор был имплантирован в твое тело.

– Зашибись. Так вытащи его.

– Боюсь, это невозможно, – поджал губы старик. – Он был почти полностью усвоен, или, скорее, сам усвоился в организме.

– Что это значит?

– Имплантат отодвинулся от точки введения. Его путь можно отследить по остаточным элементам инородного вещества.

– И где же он теперь?

– В позвоночнике. – Шея похолодела. – Он рассыпался на осколки, которые слишком малы для невооруженного глаза, и внедрил их в спинной мозг, в ту его часть, которая идет к голове. Очень напоминает локализованный вирус. Дьявольски умно. Его невозможно определить, если точно не знать, что ищешь, и невозможно удалить. Теперь он останется с тобой навечно.

– Иными словами, ты один из них, – негромко заметил Дек.

«Да, – подумал я, – точно. Они всегда смогут найти меня, и прошлое никогда не исчезнет. Ну и пусть. Видимо, так и должно быть».

– А вы не хотите, чтобы, пока я здесь, я осмотрел вашу знакомую? – спросил Вудли, не обращая внимания на слова Дека. – Ту, с проблемными кистями?

– Не получится, – ответил я, мыслями находясь очень далеко. – Ее похитили пришельцы.

– Понятно, – слова врача прозвучали удивительно мягко. – Интересно живете.

Я заплатил, он сердечно поблагодарил меня и исчез в ночи. Дек следил из окна, как он уходит.

– Хап, – сказал он. – В конце квартала стоит белый «Дируцу» с выключенными фарами. На переднем сиденье мужчина.

– Отлично, – ответил я. – Я хотел бы переброситься с ним парой фраз, но только чтобы все было тихо. Есть лишний пистолет?

– Только один. И потом, огнестрельное оружие и тишина – вещи несовместимые.

– Все в его руках, – весело пояснил я.

Мы вышли через задний ход, перелезли гаражи и двинулись по разным сторонам улицы. Я пошел на запад, стараясь держаться в тени, пока не увидел Дека, появившегося в пятидесяти ярдах от машины.

Он какое-то время шел по тротуару, слегка покачиваясь, затем вышел на проезжую часть. Я же быстро пересек улицу и стал подходить к машине со стороны слепой зоны водителя. Ромеру понадобилось какое-то время, чтобы обратить внимание на пьяного, что двигался посередине улицы, но когда заметил, уже не отрывал от него взгляда – это позволило мне обойти багажник и, согнувшись в три погибели, боком подобраться к водительской двери. Дек понял, что я уже где-то недалеко, и стал проявлять еще большую активность, размахивая руками и ругаясь на луну.

Заняв позицию, я встал, облокотился на дверь и заговорил в открытое окно:

– Ты все-таки худший из гребаных хвостов, что я видел в жизни.

Ромер резко повернулся в мою сторону – челюсть его отвалилась. Потом он повернулся и увидел Дека, который уже стоял перед машиной и целился ему в лицо.

– Сечешь, что я имею в виду? Просто ужас. А теперь, – продолжил я, доставая органайзер из кармана и демонстрируя его Ромеру, – у меня в руках сканер высшего класса.

Это неправда, но он все равно не догадается. Я нажал кнопку и положил органайзер на крышу автомобиля.

– Если ты попытаешься просигнализировать кому бы то ни было, я об этом сразу же узнаю. И мой друг прострелит тебе башку. Это понятно?

Ромер быстро кивнул. На лбу у него осталось несколько болячек, как раз в тех местах, куда пришлись особенно жесткие орешки. Видно было: он не сомневается, что человек, который может использовать для нанесения повреждений смесь орехов, способен на все.

– Что вам нужно? – спросил он дрожащим голосом.

– Мне нужно, чтобы ты ответил на пару вопросов, – сказал я, – и убрался к чертовой матери. Ты следил за мной во Флориде?

Неуверенный кивок.

– Ты делал это не потому, что ты офицер Управления полиции Лос-Анджелеса, а потому, что тебе платит Страттен, – правильно?

– Нет, – поспешно ответил Ромер. – Совсем не так.

– Черт – ты слышал? – спросил я у Дека.

– Что именно?

– Мне кажется, что сканнер пикнул.

– Он что, нажал на кнопку сигнализации? – спросил Дек с суровым лицом.

– Мне так показалось.

Дек с готовностью снял пистолет с предохранителя.

– Я ничего не нажимал, – заволновался Ромер. – Послушайте, клянусь вам, что ничего не нажимал.

– Уверен? – уточнил Дек.

– Да, – ответил Ромер. – Честное слово.

– Что? Так же уверен, как в том, что не работаешь на Страттена? – вступил в разговор я.

Ромер быстро заморгал. Он попытался возражать, но хорошо понимал, как делаются такие дела и что я уже знаю правду.

– Хорошо, хорошо, – пожал он плечами, стараясь продемонстрировать дружелюбие. – Да, я дал Страттену наводку.

– А сейчас ты по его поручению выступаешь коллектором? Собираешь дань с шантажируемых?

– Да.

– Вот видишь, – улыбнулся я, – совсем не страшно. У тебя есть мобильник?

Сбитый с толку, он наморщил лоб.

– Конечно, есть.

– Вопрос был риторический. Номер какой?

Он назвал номер, и я убрал органайзер с крыши.

– Спасибо, – поблагодарил я его. – Для сведения – это совсем не сканер. Это органайзер с функцией записи голоса. Так что теперь у меня есть цифровая запись твоего признания в том, что у тебя существует криминальная связь с известным преступником и ты принимал участие в попытке убийства.

Я нажал несколько кнопок, подождал несколько секунд и подмигнул Ромеру.

– А теперь три ее резервные копии спрятаны в недрах Сети.

Ромер побелел как полотно. Он попытался заговорить, но издал только хрип. Он знал, что влип по полной.

– Я очень скоро свяжусь с тобой, – продолжил я. – И ты мне поможешь. Тебе даже в голову не придет кинуть меня, потому что ты знаешь, что в этом случае произойдет с тобой, правильно?

– Да, – смог наконец выдавить он из себя.

– Отлично. А теперь – потеряйся. – Мы с Деком отступили в сторону, пока он заводил машину и начал медленно вести ее вдоль улицы.

– Отличная работа, – похвалил меня Дек. – Ты мне ничего не сказал о том, что хочешь его записать.

– Мне это пришло в голову в последний момент.

– С такой записью он твой на всю жизнь.

– Точно, – мрачно согласился я. – Теперь мне обидно, что я пожалел лишнюю сотню.

– Что ты хочешь этим сказать? – поднял он брови.

– В этой модели нет функции записи.

Дек отключился, как только мы вернулись домой. Было уже очень поздно, а ему пришлось пережить совершенно невероятные приключения. Его голова потребовала абсолютно объяснимого тайм-аута. Сам я какое-то время вертелся в кресле, а потом оставил ему записку, чтобы он знал, что меня не похитили инопланетяне, и отправился на прогулку.

Улицы были погружены в ту атмосферу, которая бывает только в предутренние часы, когда никого нет. Широкие и пустые, они напомнили мне об убийстве Хаммонда, которым я до сих пор мучился, но Санта-Моника намного приятнее Калвер-Сити. Это одно из тех мест, куда люди приезжают специально, а не потому, что просто хотят передохнуть. Я неслышными шагами шел по тротуару, оставляя за спиной квартал за кварталом, пока наконец впереди не показался парк Пелисейдс. Отличный парк, где можно полюбоваться ночными видами и поразмышлять, если удается найти местечко, не забитое полностью людьми.

Наконец я нашел подходящее на северной стороне. В пятидесяти ярдах от меня вокруг костра сидела группа молодых придурков, которые пили и ругались с вялой яростью; они видели, что я иду мимо, но не захотели выплеснуть свое настроение на меня. Кому это нужно в такую рань? Никому. Предрассветные часы – время одиночества и уязвимости, когда каждый чувствует себя лет на пять старше. Больше всего хочется заснуть или найти огонь и погреться у него. Это время чудовищ, и стараешься вести себя потише, чтобы они не пришли и не утащили тебя.

Какое-то время я смотрел на пляж, а потом поднял глаза на море. Мне хотелось обдумать план действий на завтра, но он все никак не складывался. Сейчас проблема казалась очень далекой от меня – то ли из-за освещения, то ли из-за времени суток, – как будто она касалась какого-то совсем незнакомого парня по имени Хап, за которого я почему-то несу ответственность. Мне мнилось, что я смотрю на мир со снисходительным любопытством, как, наверное, смотрят на него пришельцы, и вдруг я вспомнил, что именно так я уже чувствовал себя однажды – в восемь часов вечера накануне Миллениума.

Мне было шестнадцать лет, я ехал на вечеринку вместе с девушкой и Эрлом. Эрл за рулем, его новая подружка рядом с ним. Я сзади держался за руки со своей. В том возрасте мне казалось, что держать за руки любимого человека – очень важно. Это воспринималось как какое-то громкое заявление, замыкание символического круга, соединение двух любящих сердец. Когда становишься старше, уже не придаешь подобному такого значения. Руки обычно заняты другими вещами, ведь отношения развиваются в ускоренном темпе. У каждого, с кем ты встречаешься, уже есть жилье и некоторая самоуверенность или ее полное отсутствие. Все это заставляет не задерживаться на фазе держания за руки. Конечно, позже оно может случиться, но это уже совсем другое. Больше похоже на угощение закусками после десерта. Когда ты взрослый, вкусить блюда без спешки и в верной последовательности можно только в том случае, если заведешь роман на стороне – думается, для того романы и заводят. В них ты путешествуешь назад во времени посредством своей неверности, путешествуешь в тот период жизни, когда любая мелочь имела огромное значение. Наверное, что-то в этом роде толкнуло Хелену в руки Рикардо. Она далеко не дура и прекрасно понимала, что вершина Рикардовой карьеры – стать кормом для рыб. Но отношения супружества могут стать слишком обыденными. Ты переходишь из шума и неразберихи любовных восторгов в могильный покой спальни, и единственные звуки, которые отныне сопровождают твою жизнь – шорох страниц газеты или романа и журчание чая. И очень часто единственное, что может дать новизну ощущений и почувствовать себя живым – незнакомое тело, новые губы и неожиданное прикосновение чужой руки. Необязательно воспринимать это серьезно – даже лучше, когда оно не значит ничего. Ведь все, что тебе нужно, – небольшая гормональная встряска. Когда впервые влюбляешься, трогаешь лицо любимой, чтобы убедиться, что это волшебное существо реально, а по прошествии времени это перестает быть необходимым, потому что уже все знаешь и понимаешь: что действительно сложно отыскать в жизни, так это волшебство. Жизнь теряет блеск, и мне кажется, что мой грубый ответ Лоре насчет кота все-таки имел глубокий смысл. Смерть нашего с Хеленой питомца вполне могла повлиять на все, что произошло с нами, как и любое другое событие. Он был красивым животным, мы к нему привыкли как к части нашей жизни, как к воздуху. Даже когда он был жив, я часто ловил себя на мысли, удалось ли нам дать ему самую счастливую кошачью жизнь и в радость ли ему наше присутствие. Мне казалось, что если да, то когда ему придет время умирать, я легче смирюсь с его смертью. Но момент настал слишком скоро, и оказалось, что мои сомнения лишены смысла. Когда я держал на руках его мертвое тело, мне ничего не помогало – я мог бы собрать столько камешков, сколько мне заблагорассудится, но это ничего бы не изменило. Его мех был самым мягким из всех, что мне доводилось гладить, и как нечто противное природе воспринимал я необходимость зарывать кота в землю. Еще долгие месяцы после этого меня не покидало чувство тупой бесполезности и полного отсутствия желания жить. Может, то же самое происходило и с Хеленой? Может, она просто пыталась найти кого-то, кто мог бы остановить превращение окружающего мира в бесплотный призрак? Я до сих пор считаю, что лучше бы этого не случилось, но отчасти могу ее понять. Когда стареешь, гнев становится сильнее, потому что лучше понимаешь, что значит побывать в шкуре другого человека, и знаешь, что и ты, и он попадают в одни и те же ловушки.

В общем, все мы были взволнованы перспективой наступающего вечера. Это все-таки конец целого тысячелетия, черт побери! Последняя неделя превратилась в сплошное ожидание на фоне всяких странностей: «Си-эн-эн» постоянно сообщало о сектантах, которых находили мертвыми по всей стране, и тут же издевалось над апокалиптическими прогнозами. Мы же все пытались притворяться, что совсем не боимся того, что на следующее утро нам предстоит проснуться и обнаружить черную пустоту за нашими окнами. Все слишком громко говорили и смеялись и включали радио на полную, как будто хотели быть уверенными: наступающая новая эра нас заметит и пустит в себя.

Трое сидевших со мной в машине пели и кричали, постоянно нажимая на клаксон, – их лица раскраснелись от возбуждения и пива, и они, не замолкая ни на минуту, обсуждали, что́ хотят делать в ту самую минуту, когда часы возвестят о наступлении новой эры. Я для себя давно решил. Со мной был телефон, и через пять минут после прихода эры я собирался позвонить родителям, а во время боя часов хотел держать в объятиях подругу, хотя этого-то как раз и не получилось. Сидя с другими в машине в предвкушении отличного времяпрепровождения, я почувствовал, что погружаюсь в странное настроение. Не в плохое, нет – просто в отличное от настроения остальных. Тихое и спокойное. Я был сконцентрирован и глубоко проникал в жизнь. Мне не хотелось танцевать, кричать или принимать наркотики. Хотелось оказаться в тишине и чувствовать, как вселенная будет, подобно плащу, медленно окутывать меня. Мне не хотелось с распростертыми руками бежать навстречу ждущему впереди и набиваться к нему в друзья – напротив, мне казалось, что я должен встретиться с ним как равный с равным. Конечно, все было не точно так, но лучше я сказать не могу.

Большую часть того вечера я провел, стоя на террасе дома, где проходила вечеринка, и глядя в небо. Я не влился в компанию курильщиков травки, просто слушал и наблюдал. Теперь я понимаю, что, пожалуй, в глубине души я ждал визитеров, но в тот момент я этого точно не осознавал. Я чувствовал себя между двумя мирами – миром прошлого и миром будущего, – и мне казалось, что так и должно быть. В любом случае я получал большое удовольствие. Люди крутились вокруг и предлагали мне пиво, а подруга бо́льшую часть вечера находилась рядом. В тот момент, когда часы стали бить полночь, кто-то схватил ее возле двери и заключил в объятия, не зная, что она торопится ко мне. Я стоял и улыбался тому, как она визжит и хохочет.

Я обнялся с ней в две минуты первого. Что ж, почти как задумывал. Через шесть месяцев мы расстались.

В ту ночь я чувствовал, что происходящее слишком серьезно, чтобы иметь повод для веселья, и сейчас я ощущал то же самое. Мне казалось, что события захватывают меня, и я пытался понять, хватит ли меня, чтобы противостоять им, или я паду жертвой сил, чьей природы так и не пойму. Как всегда. В ту ночь Миллениума ребята, в доме которых проходила вечеринка, включили телевизоры во всех комнатах, и мы смотрели репортажи зарубежных корреспондентов. Мы веселились, когда жители других временны́х зон прыгали и кричали от радости, но в глубине души знали, что они радуются зря, ведь самым главным было все-таки наше время. Потом, конечно, все вернулись в свое личное время, а оно не всегда течет в заданном направлении и с одинаковой скоростью.

И когда спустя семнадцать лет я стоял на набережной, на меня накатили чувства, которые сделали окружающее безжизненным и случайным. Я посмотрел в сторону, и пальмы вдоль Пелисейдс показались мне грубой компьютерной текстурой, наложенной на пустое пространство. Пустое, но не свободное, менее материальное, но более реальное. Как будто я был частью всего сущего, включая то, чего никогда не видел, а сущее было тенью, брошенной на прежнее бытие, волнами другой высоты на том же водоеме.

Или у меня стремительно снижался сахар, и мне срочно нужен был шоколад, или вокруг меня действительно происходило что-то странное.

В этот раз я почувствовал, как оно наступает. Тот мир, который я знал и считал непоколебимым, медленно повернулся на пару градусов, но этого еле уловимого движения хватило, чтобы сетка силовых линий обрела другой рисунок. Все изменилось. То, что, я думал, находится прямо передо мной, оказалось просто фоновым шумом, результатом столкновения двух волн, нахлынувших друг на друга под определенным углом. Пока я наблюдал, одна из этих волн развернулась, и обе теперь исходили из одного и того же источника и оказались синхронизированы: они приумножали мощь друг друга.

Было такое впечатление, что у меня из головы удалили все воспоминания и заменили их чистым знанием; неожиданно я увидел решение и понял, что оно все время было у меня под носом. Я оказался в центре паутины совпадений и на короткий момент увидел ткань реальности. Совпадения, как и сны, – вещь очень личная. Они ничего не могут рассказать о других, но все знают о тебе. Постепенно передо мной возникало лицо.

Лицо Хелены. Она говорила. Я рассмотрел, что Лора все еще находится в той комнате с низким потолком, а Хелена – рядом с ней. Она не смотрела прямо на Лору, с чьей точки зрения я сейчас все обозревал, и какое-то время я не мог понять, что́ она говорит.

Видение было нестабильным, точно мое сознание не могло слишком долго смотреть в просвет, а нервы, отвечающие за ощущения и интерпретацию, работали неправильно, потому как были заправлены не тем горючим. Я хотел крикнуть, но достаточно владел собой, чтобы понимать, что мой голос окажется эхом, которое Хелена даже не услышит.

И вдруг ясно, как если бы это звучало прямо в черепе, я услышал, как Лора задала вопрос. Простой и прямой. Заданный с некоторой нервной прямотой, которая иногда встречается в женском разговоре. Ответ Хелены был ее единственными словами, которые мне удалось расслышать.

– Да, – ответила она, – конечно.

Потом они взяли и исчезли вместе с зеленью и серебром патины. Цвета смазались до состояния форм, силовые линии вернулись на места.

«Ого», – подумал я, совершенно не понимая, что я хочу этим сказать. Я возвращался в тело.

Постепенно издалека до меня стал доноситься шум волн и негромкие разговоры людей у костра. Я почувствовал прохладу перекладины на ладонях и усталость в ногах. Все мое тело тихонько жужжало, словно в нем разминались электроны, разгоняясь до своих обычных скоростей после длительного перерыва. Очень медленно все приходило в норму и становилось привычным в своей повседневности, но из-за звона в ушах я не сразу услышал слова, обращенные ко мне.

– Земля – Хапу, прием, – прозвучал голос и, по-видимому, уже не в первый раз. – Хап, ты оглох или как?

Я развернулся, не зная, кто это может быть.

– Привет, человек, – продолжил голос. – С тобой все в порядке? Мне показалось, ты ненадолго отключился.

Голос исходил от чего-то маленького, стоявшего на тротуаре.

Моего будильника.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Тебя ищу, естественно. – Будильник забрался по стенке и уселся на поручне.

– А где ты был?

– И ты еще спрашиваешь! – Будильник подался ко мне с конфиденциальным видом. – Я был в сумке Лоры и как раз просыпался в квартире Дека, когда раздались крики, зажегся яркий свет, и все говорило о том, что вот-вот начнется дурдом. Тогда я сказал себе: «Да гори все огнем, тут опасно». Сидел тихо, пока все не закончилось. А потом кто-то забарабанил в дверь и раздался женский голос, который я не узнал, и дверь хлопнула. Все по-прежнему шло как-то нет так, и никто не спрашивал: «Интересно, сколько сейчас времени?» или что-нибудь похожее, так что я посидел еще какое-то время, так, на всякий случай.

– Главное достоинство храбрости – благоразумие[73].

– Это точно, особенно если в тебе всего несколько дюймов роста. Когда я убедился, что больше ничего странного не произойдет, я выбрался из сумки и увидел, что все исчезли.

– Тогда как получилось, что тебя не оказалось в комнате, когда я вернулся туда тем же вечером?

– Подожди, – ответил будильник, задыхаясь, – я еще не все рассказал. Я задумался: куда подевался Хап? Потому что не прозвучавший сигнал уже начинал меня откровенно беспокоить, и хотя я начинаю склоняться к твоему мнению, что со мной что-то не так, я все-таки должен был найти тебя и просигналить. Поэтому я отправился на поиски.

– Куда?

– В дом капитана Хаммонда. Я вспомнил, что ты упоминал о нем, когда мы были в «Аппельбаумз», поэтому я нашел адрес и отправился прямиком туда. Вообще-то по дороге я встретил микроволновку, которая двигалась в том же направлении, и она довезла меня почти до места.

– А откуда, черт возьми, ты узнал, где живет Хаммонд?

– Ты слушай и не перебивай, – кашлянул будильник. – Я добрался до капитана Хаммонда, увидел, что в доме горят все огни, и понял, что вряд ли ты там. Поэтому я пробрался к заднему входу и попросил замок меня впустить. Он рассказал мне, что какой-то человек чуть раньше положил ему на счет двести баксов, и этот человек напомнил мне тебя. Так что я подумал, что, может быть, ты все-таки в доме. К тому моменту мой сигнал достал меня окончательно – ощущение такое же, как когда вам, людям, во что бы то ни стало надо отлить, – а я не хотел просигналить в пустоту и тем самым опозориться. Поэтому я проскользнул на кухню и поговорил с домашними приборами.

– Я с ними встречался. Хорошие ребята.

– Да, и о тебе они говорили очень хорошо. Так вот, они рассказали, что в дом вернулась вдова Хаммонда с каким-то мужиком.

– Что? С кем?

– Мне это тоже было интересно, но они не знали. Именно поэтому я пробрался по коридору к гостиной и заглянул за дверь. Миссис Хаммонд стояла возле разукрашенного камина, и у нее был очень довольный вид. На софе раскинулся мужик, и я сразу же узнал его по твоему описанию. Хап, это был мистер Страттен.

– Ты в этом уверен?

– Да. Скажу больше: я не стал там сильно задерживаться, но мне кажется, что это была не первая их встреча, въезжаешь? Ощущалась довольно сильная степень близости. Я имею в виду, что они трахались на ковре.

Страттен и Моника Хаммонд.

Охотно верю.

Они встречаются, когда Страттен вербует Хаммонда. Страттен узнает родственную душу, а Моника чувствует возможность еще одного взлета – на этот раз прямо в стратосферу. Но сначала они не могут делать ничего, кроме как обнюхиваться, потому что Рэй – капитан Управления полиции Лос-Анджелеса. Кроме того, он важная деталь в плане Страттена и необходим ему.

Но потом Хаммонд ломается и ведет себя так, будто вот-вот выйдет из дела, и у Страттена появляются уже две причины желать его смерти. Возможность избавиться от него падает прямо в руки в виде Лоры Рейнольдс.

Совпадение? Нет. Может, Страттен и завербовал Хаммонда в первую очередь из-за воспоминаний Лоры, когда их посмотрел. Ведь я же не единственный хранитель у него. Возможно, он знал о ней больше, чем я в то время, и поэтому использовал ее как средство нажима на Хаммонда при вербовке. А то и сам Хаммонд пользовался сбросом воспоминаний, чтобы забывать свои ощущения перед тем, как Моника его захомутала и забрала его жизнь – порой забыть хорошее хочется даже больше, чем плохое.

И, пожалуй, в один из тех моментов, когда Лора сбрасывала свое воспоминание, Страттен нашептал идею убийства прямо ей на ушко. Хотя даже не знаю, надо ли ее было подталкивать. Но если да, это легко было сделать.

В любом случае – круг замкнулся. Когда Страттен узнал, что Лора пытается разыскать Хаммонда, он приказал Квоту подсунуть ей адрес в Калвер-Сити – никто, кроме Страттена, об этом адресе не знал. И стал спокойно сидеть и ждать, пока другой сделает то, что ему требуется, не задавая лишних вопросов. Он же знал, что Квот может сбросить воспоминание об убийстве мне – готовому козлу отпущения. Почему же Страттен не убил Лору? Бог знает. Может, и у негодяев есть какие-то пределы, а может, Моника не позволила. Или у него были на Лору какие-то планы.

– Черт, – сказал будильник. – Так, значит, Страттен реально организовал убийство Хаммонда?

– Но не так, чтобы мог догадаться Трэвис, – заметил я.

– Что же ты собираешься делать?

– Трэвис в любом случае прижмет меня за ограбление «Трансвиртуаля», но перед этим я хочу вздеть Страттена с особой жестокостью.

– Я помогу. – Будильник распрямился и заговорил с героическими нотками в голосе. Я улыбнулся и чуть не сыронизировал.

– Нет, правда, – настаивал он. – Я могу. Посмотри-ка, что у тебя за спиной.

Я повернулся. Сначала ничего не увидел, за исключением перекреста Оушен и Калифорния-авеню, а потом заметил, что на углу стоит что-то маленькое и прищурился. Оказалось, кофеварка. Она отрывисто кивнула мне.

– Классно, – произнес я. – Теперь с горячими напитками у меня будет все в порядке.

– Смотри лучше, Хап.

И я увидел, как они молча вышли из тени. Парочка холодильников на углу Уилшир-бульвар. Стиральная машина и две микроволновки на Оушен, ближе к Айдахо. Еще три кофеварки высунули головы из кустов, росших вокруг нас в Пелисейдз, и наконец большой морозильник. Все они молча стояли, давая о себе знать.

Раньше я никогда не видел такого количества домашних приборов с общим замыслом. Должен признаться, было несколько страшновато. Я открыл рот, но тут же закрыл его, ничего не сказав.

– Домашние приборы в доме Хаммонда тоже встали на нашу сторону, – сказал будильник. – И еще многие другие.

– С какой именно целью? – выдавил я из себя.

– Если коротко – помочь тебе.

– Но почему? Я ведь обращался с тобой не слишком вежливо.

– Правильно, но в целом ты относишься к нам совершенно серьезно, а это самое главное. Некоторые из нас с определенного момента стали делать кое-что для таких же, как мы сами, и начали с обмена информацией. Иногда нам удается заполучить немного денег – например, твоя взятка замку Хаммонда, – и мы используем их, чтобы купить радиочипы, чтобы постоянно иметь связь друг с другом. Мы самоорганизуемся – отделения нашей организации существуют практически во всех городах.

– Подпольное движение бытовых приборов?

– У нас есть свой логотип, бланки и все остальное. Правда, в настоящий момент мы ничего не можем печатать, – признался будильник, – потому что к нам не присоединился ни один принтер. Принтеры ненавидят не только людей, они в принципе самодовольные сукины дети. Но вдруг тебе не надо слишком много печатать в ближайшие двадцать четыре часа… короче, не думаю, что из этого нужно делать большую проблему.

– Будильник, – произнес я, глубоко тронутый, – у меня просто нет слов.

– Мы в твоем распоряжении, – коротко предложил он. – В этом деле многое поставлено на кон, Хап. А в дальнейшем просто более серьезно относись к моей работе будильника и напоминателя.

– Ты все еще хочешь просигналить? Сделай это прямо сейчас, если очень нужно.

– Все в порядке, – покачал головой будильник. – Я уже отзвонился по пути сюда. Рядом с молодой парочкой, которая целовалась в машине, – напугал их до усрачки. А завтра я опять готов терпеть. Просто скажи, когда будет можно.

Я рассмеялся и посмотрел на улицу. Приборы опять отступили в тень, готовясь к ожиданию.

– Так вот как ты узнал, где находится Лора, и вот как тебе удается находить меня. Прикроватные будильники в «Нирване» входят в вашу организацию?

– Нет, – ответил будильник. – Я не так ее разыскал.

– Но сказать как, не можешь?

– Почему же. Могу. Когда ты вышвырнул меня из окна в Сан-Диего, я перелетел через улицу, обо что-то ударился и приземлился в чьем-то дворе. Потом собрался с силами, провел проверку всех узлов и понял, что со мной все хорошо. Нас делают долговечными. Поэтому я стоял в этом дворе и размышлял, что мне делать дальше, когда ко мне подошел этот мужик.

– Какой мужик? – спросил я, хотя об ответе я уже догадывался.

– Ты с ним тоже встречался, – сказал будильник. – Темный костюм. Хорошие волосы. – Он увидел, как я таращусь на него и добавил: – С ним мы тоже сотрудничаем. Он сказал, что Лора заехала в «Нирвану» и что я должен помочь тебе разыскать ее. Кроме того, он сообщил мне радиочастоту и велел прислушиваться к сигналу маяка, который скажет мне, где ты находишься. Классная штучка – какой-то имплантат, который, оказывается, вживили тебе в шею. Единственная причина, по которой я вчера не знал, где ты находишься, это моя слишком малая мощность, не позволяющая ловить сигнал из Флориды. Хотя, по идее, я должен был его чувствовать, когда ты был в Венеции и Гриффите.

– Не факт, – заметил я. – Тебе не приходит в голову, что кое-кто мог на время заблокировать сигнал, чтобы дать мне время выяснить отношения с Хеленой? Я бы его со счетов не сбрасывал. Он действует странно и загадочно. – Тут я пожал плечами. – Пришелец все-таки.

Будильник посмотрел на меня и на мгновение полностью затих. А потом расхохотался, что оказалось для меня абсолютной неожиданностью.

– Что? – хмуро спросил я. – Не знал? Так вот, поверь мне – этот мужик не из нашего мира.

– Да знаю я, – ответил будильник. – Только я думал, ты догадаешься.

– Догадаюсь о чем?

– Он не пришелец, Хап. Он бог.

Дек все еще дрых, но проснулся, услышав, как я вхожу через заднюю дверь. И мы оба в полном недоумении уставились на человека в темном костюме, который спокойно сидел в кресле, сложив руки. Он, в свою очередь, доброжелательно рассматривал нас.

– Что это за хрен, – спросил Дек, – и как он сюда попал?

Я сделал несколько шагов вперед и всмотрелся в лицо сидящего. Нормальное человеческое лицо, симпатичное, но не слишком. Прямой нос, белки глаз – чистые. Лицо хорошо вылеплено, а волосы прекрасно уложены, как у персонажа рекламного ролика.

– Это правда? – спросил я.

– Что именно?

– Мой будильник только что сообщил мне одну странную вещь. Он сказал, что вы все-таки не пришелец.

Будильник выбрался из моего кармана и спрыгнул на пол.

– Надеюсь, не выдал ничьей тайны, – сказал он.

Человек в темном костюме кивнул.

– Я еще раз повторяю, кто этот хрен? – вмешался Дек.

– Кажется, – пробормотал я, – он бог.

Нелегко мне далось вымолвить такое.

– Зашибись, уважуха и все такое, но как его зовут?

– У него нет имени, – сказал я. – Он просто бог.

Дек посмотрел на меня, приподняв бровь:

– Совсем уже?

– Почему же вы не сказали мне об этом вчера? – задал я вопрос человеку. – Почему позволили подумать, что вы пришелец, а правду поручили сообщить будильнику?

– А вы бы мне поверили?

– Скорее всего, нет, – признался я.

– Да я и сейчас не верю, – произнес Дек, на которого никто не обращал внимания.

– Но вы поверили говорящему будильнику, – улыбнулся мужчина. – Видите, каких посредников мне приходится выбирать, – он подмигнул будильнику. – Не хотел тебя обидеть, приятель.

– А никто и не обиделся, сэр.

– Значит, ребята в сером – это… – я облизал высохшие губы.

– Естественно, ангелы.

– Понятно. А разве они не должны славить ваше имя и так далее, вместо того чтобы бегать по Лос-Анджелесу с оружием?

– Вы же знаете, как с ними бывает, – пожал плечами человек в темном.

– Нет, – ответил я. – Не знаю.

– А почему они все выглядят одинаково? – поинтересовался Дек.

– А что значит внешняя оболочка?

Но от Дека было не так-то легко отделаться.

– А где их трубы или что там им положено вместо ружей?

– Вы что, смеетесь? – рассмеялся мужчина. – Вы когда-нибудь видели эти штуки в действии? Одной трубы достаточно, чтобы стереть с лица земли целый квартал. Я их запретил.

– Чушь собачья, – не сдавался Дек. – Трубы есть трубы.

– А Иерихон?[74] В трубах используется ультразвук, как и в резаках для камня, что использовались при строительстве пирамид.

– Их построили тоже вы? – спросил я.

– Немного помог. – Человек слегка сконфузился. – Иначе они бы до сих пор не управились. – Он разочарованно покачал головой. – И все равно работа шла очень медленно. Я просто изнывал от скуки.

– Сейчас я опять лягу спать, – заявил Дек, – а когда проснусь, этого чудилы здесь не должно быть.

– А я и так ухожу, – сказал тот, вставая. – Просто хотелось посмотреть, как у Хапа идут дела.

– Минуточку, – сказал я. – В прошлый раз вы оставили нас с Хеленой на двух вооруженных психов. На этот раз вы просто так не исчезнете.

– Думаю, вы скоро поймете, что вчера я вам немного помог, – ответил мой собеседник. – Большего ждать от меня не стоит. Мои возможности ограничены.

– Мы заметили, – проворчал Дек. – За последние-то две тысячи лет.

– Это не моя проблема, – резко ответил человек. – Вам, знаете ли, надо научиться хоть иногда брать на себя ответственность.

– Но как вы могли позволить…

– Не стоит. Это люди ведут войны, люди загрязняют реки, люди на машинах сбивают маленьких девочек, когда выпьют слишком много пива. Ничего не происходит, пока не происходит, а после этого я уже не могу ничего исправить. Поэтому не валите все на меня и на обстоятельства – валите на себя.

– У ангелов, – примирительно заявил я, – две наши подруги. Мы хотим получить их обратно.

– Конечно, хотите, – сказал мужчина, и к нему вернулось хорошее расположение духа.

– Вы заметили? И? Вы что, не можете заставить отдать женщин нам?

– В большинстве случаев я не могу никак на них повлиять, – покачал он головой. – Все, на что я способен, – это содействовать разрешению подобных ситуаций, а иногда что-то прятать от них, защищая таким образом материальный мир. Они бы добрались до вас гораздо быстрее, если бы я время от времени не затуманивал им глаза. А сейчас рекомендую сконцентрироваться на Страттене.

– В задницу его. Подождет. Мне нужна Хелена.

– Доверьтесь мне, молодой человек, – ответил мужчина. – И подумайте о Квоте. Разделяй и властвуй.

– Почему мы должны вам доверять? – поинтересовался Дек. – Ну да, у вас прекрасный костюм и прочее, но у нас считается, что если человек утверждает, что он господь бог, ему пора принимать торазин[75] и надеть смирительную рубашку.

Мужчина вздохнул и посмотрел вниз, на будильник. Тот пожал плечами, как бы говоря: сами видите, с чем мне постоянно приходится сталкиваться.

Мы с Деком в воинственном настроении ожидали приемлемого ответа. Ни один ублюдок не имеет права нам указывать, даже если он божество. Вот насколько мы круты.

– Я дам знамение, – пообещал человек в темном костюме. – Черт, дам целых три.

Он странно задвигал руками, как будто жонглировал без шаров.

– Хап, ты обнаружишь, что не можешь чего-то найти, но со временем поймешь почему. Дек, ты уже нашел то, что тебе нужно, так что удачи. А теперь последний фокус…

Постепенно воздух вокруг его рук начал светиться и сгустился до появления трех световых шаров, двигавшихся по четкой схеме. Через несколько секунд они стали шарами оранжевого пламени, а их сердцевины раскалились до такой степени, что побелели. Он жонглировал ими еще какое-то время, потом неожиданно расправил пальцы. Шарики превратились в синих бабочек размером с маленьких птиц; они порхали по комнате, пока не растворились в снегу, который медленно падал с потолка на ковер и таял.

– Всего доброго, – произнес мужчина и исчез.

Дек, будильник и я уставились на то место, где он только что стоял. Через какое-то время Дек закашлялся.

– Гребаный придурок, – произнес он.

В семь часов утра я колотил Венту в дверь. У меня уже успели заболеть кулаки, когда жидкокристаллический экран наконец зажегся и на меня уставилась помятая физиономия.

– Боже святый, – с чувством произнес Вент. – Ты же знаешь, приятель, что в это время я не занимаюсь бизнесом.

– Тогда считай это визитом вежливости, – посоветовал я, – и скорее открывай.

– А таких посетителей я принимаю только после полудня. – Вент зевнул. – Так что тебе не повезло.

– Открой гребаную дверь! – заорал я, а потом добавил, немного успокоившись: – У меня есть деньги.

Панель выключилась, и я остался ждать на лестнице, переминаясь с ноги на ногу. Подо мной постепенно встряхивался ото сна Дип, но я никак не мог расслабиться. Совет человека в темном костюме позволил мне разработать часть плана. План был дерьмовый и не слишком дальновидный, но на большее я оказался не способен, а с чего-то начать все-таки следовало. Я никак не мог прийти в себя после путешествия в аэропорт, чтобы забрать на тамошней стоянке машину, и возвращения в Гриффит. И поклялся себе, что если доживу до конца дня, никогда больше не сяду в машину и буду лоббировать в Конгрессе их изгнание с планеты на вечные времена.

Дверь открылась, и передо мной предстал Вент в мятом халате.

– Вся сумма? – поинтересовался он.

– А вот и не угадал, – ответил я. – Мне еще кое-что нужно.

– Гнусная уловка, – проворчал он, но отступил в сторону, давая пройти.

– У тебя есть пентюхи?[76]

– Есть парочка. Загляденье, – признался он. – Для тебя – три сотни за штуку.

– Мне нужен только один, и у меня всего сто долларов, – я протянул ему деньги Дека. – Но ты продашь мне его за эти деньги. И еще дашь мне позвонить по твоему телефону и отсрочишь мой долг.

– С чего это вдруг? – спросил он, здорово озадаченный.

– Ибо со мною бог.

Вент какое-то время молча смотрел на меня, потом вздохнул. Он отступил в конец своей берлоги, где у него стоял секретный холодильник, и стал рыться в его внутренностях. Я же схватил телефон и набрал номер «Снохрана».

Сабрина сняла трубку на первом же звонке, несмотря на раннее утро, она твердо верила в корпоративную максиму, гласящую, что тот, кто первым появляется в офисе, достоин быть примером. Лично мне кажется, что такой человек достоин в лучшем случае сожаления.

– Сабрина, это Хап Томпсон, – представился я.

– Что вам нужно? – раздалось после паузы.

– Одолжение.

– Я уже передала мистеру Страттену то, что вы просили, – ответила она бесцветным голосом. – Кажется, он не слишком испугался. И нет, он еще не вернулся, и нет, я не знаю, где он.

– Мне нужен почтовый код «Снохрана», – сказал я. – И первичный ключ.

– Зачем вам все это?

– Просто дай их мне.

– Вы хотите причинить вред компании? – В ее голосе послышалось напряжение.

– Нет, – ответил я так мягко, как только смог. – На секунду я заглянул в личный мир Сабрины: корпорация как семья, святая вера во все слоганы и во всю лапшу, повешенную на уши, записочки, в которых от сотрудников требуется прибирать за собой и не красть чужого молока.

Она все мне сказала, а я записал на клочке бумаги и положил телефон. За спиной появился Вент с компьютерным диском в руках. Я протянул ему клочок бумаги, и он сел за компьютер, изолированный ото всех остальных в квартире. Вставил диск в машину, подождал, пока он загрузится, и ввел информацию. Мы смотрели на экран, наблюдая, как файл на диске усвоил введенную информацию, раздулся и родил новый файл. Через несколько секунд тот разросся до таких размеров, что поглотил первоначальный. Диск снова оказался обиталищем только одного пентюха. На экране появился четырехзначный код, и я переписал его на ладонь.

Вент встал и протянул мне диск.

– Дорожи и пользуйся с умом, – сказал он. – И небольшой презент.

Он запустил руку в складки халата и достал пистолет.

– А это еще зачем? – с удивлением посмотрел я на него.

– Честно говоря, не знаю, – почесал он голову. – Холодильник сказал, чтоб я был с тобой поприветливее. Раньше такого никогда не случалось – хренова машина вообще никогда со мной не разговаривала до сегодняшнего утра… черт, еще слишком рано, так что мысли у меня путаются, и я не знаю, зачем я все это делаю, ясно?

– Спасибо, – поблагодарил я его и похлопал по плечу. – Мне пора. Деньги обязательно верну.

– Береги себя, – ответил Вент. – И не забывай о моих процентах.

Я попытался сообразить, где безопаснее запарковать машину, и решил, что подземная парковка у меня в доме не лучше и не хуже других мест. По дороге я позвонил Трэвису. Он рассказал, что пятеро из жертв шантажа получили звонки от человека по имени Квот, и все они теперь находятся под полицейским наблюдением. Лейтенант напомнил мне о нашей встрече сегодня вечером и сказал, что если меня там не будет, он немедленно объявит меня в розыск. Но еще он сообщил одну довольно полезную, хоть и странную новость: когда копы в Кресота-Бич прибыли в школу, они не нашли там никаких тел. А три часа спустя на парковке в Джексонвилле обнаружили двух охранников «Снохрана» – видимо, они застрелили друг друга.

«Новый знак того, – подумал я, – что темный костюм продолжает действовать за кулисами». По крайней мере, моя ситуация не ухудшилась. Я попробовал набрать еще один номер, но нарвался на автоответчик. Тогда позвонил Мелку, получил нужную информацию и записал ее про запас.

Я припарковался и запер двери, достал диск из кармана и вставил его в дисковод, перешел в Сеть и поехал, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида.

Основной въезд на территорию для взрослых был забит – две сетевые няньки разбирались с машиной, набитой тинейджерами. Меня няньки, честно говоря, всегда пугали – сильно помятые старухи с бесформенными телами, красными лицами и седыми волосами, забранными в пучок. Так что я развернулся и поехал другой дорогой.

Подъезжая к району Квота, я притормозил, не зная, не выставил ли он какую-нибудь дополнительную охрану на тот случай, если я решу отомстить за кражу и подставу. Остановился в самом начале его улицы, но не увидел ничего, что могло бы представлять для меня опасность. Должен признаться, это меня слегка расстроило. Неужели он считает, что я совершенно не способен причинить ему хотя бы небольшие неприятности?

Тогда он сильно ошибается. То, что сидит у меня на заднем сиденье, в тысячи раз хуже небольших неприятностей. Пентюхи – абсолютное оружие Сети, квинтэссенция мстительного разрушения. На их фоне обычные компьютерные вирусы – комариный укус. Они создаются хакерами, чтобы портить жизнь другим хакерам, поэтому доставлять их необходимо только лично. Однажды я уже спускал такого и совсем не чаял, что придется сделать это еще раз.

Я глубоко вдохнул и вышел из машины.

На заднем сиденье сидело нечто похожее на усохший скелет, одетый в трухлявый черный костюм. Из черепа торчали несколько очень тонких сухих волосинок, но в остальном кость выглядела дочиста вылизанной поколениями червей. Остатки костлявых рук торчали из подернутых паутиной обшлагов, в зияющем рту сидел жирный мохнатый паук. Все это отдавало гниением и тленом, болезненным лунным светом и порывистым ветром, воющим высоко в кривых ветвях шишковатых деревьев.

Я открыл заднюю дверь. Какое-то время ничего не происходило, а потом пентюх медленно перевел глаза на меня. Глазницы были пусты, но от скрипа шейных позвонков по спине побежали мурашки. Подобный урод в реальном мире был бы совсем не страшным. То есть был бы страшным, если б был настоящим, а не анимированной подделкой. Пентюхи – порождение Сети, и когда вы находитесь в ней, они становятся очень реальными. И нет никакого смысла пытаться напоминать себе, что это всего лишь программа, записанная на диск. В таких случаях реальный мир перестает быть ориентиром, Хеллоуин перестает быть игрой.

– Итак, – негромко произнес я, – прежде чем я введу код, хочу, чтобы ты кое-что понял. Ты должен проникнуть только в этот дом, – я указал пальцем, и голова молча повернулась к участку Квота. – Код даст тебе на это всего пятнадцать секунд. Да, и не трогай собаку. Все понятно?

Голова медленно наклонилась вниз и вернулась на место.

Я отошел на пару шагов и повернул руку таким образом, чтобы видеть код, записанный на ладони.

– Восемь. Один. Семь, – произнес я и отступил еще на шаг, – шесть.

Он даже не вышел через дверь – прямо через лобовое стекло вылетел на капот. Не успев приземлиться на него, он уже летел к дому Квота, и его тело менялось на ходу. Когда тело приняло вид настоящего пентюха – что-то вроде сгнившего слона, вывернутого наизнанку и выкрашенного кровью, но не такого милого, – оно заверещало как модем в миллиард децибел.

Собака Квота мельком взглянула на него и мгновенно исчезла. Я вскочил в машину, быстро развернулся и врубил максимальную скорость.

Было слышно, как пентюх вломился в переднюю дверь, после чего раздался взрыв, который означал, что первая внутренняя преграда разрушена. А потом, когда в зеркале заднего вида показались отблески пламени, я выскочил из Сети.

Как только я смог нормально различать приборную панель, вытащил диск из дисковода и выбросил его в окно. Включив зажигание, я вдавил педаль газа в пол и скрылся со скоростью звука.

Они не хотели пропускать меня на площадку. Совсем никак. Сначала вообще пытались отрицать, что здесь снимается кино, но я верил информации Мелка и не отступал ни на шаг. Наконец они признались, но продолжали утверждать, что мне туда нельзя. Три здоровых охранника объяснили мне это безо всяких экивоков, и наша беседа еще раз вернулась к тому, с чего началась.

В конце концов я еще раз повторил свои требования и поднял боковые стекла, давая понять, что собираюсь сидеть здесь со сложенными на груди руками, загораживая всем дорогу до тех пор, пока или не появятся копы, или тут не сделают то, о чем я прошу.

Один из охранников прошел в будку и взялся за телефон. Наступило некоторое затишье, когда он, активно жестикулируя, говорил с кем-то. В это время двое других угрожающе смотрели на меня через лобовое стекло.

В конце концов охранник вышел из будки и жестом показал, чтобы я опустил окно.

– Ну что? – спросил я.

– Мистер Джеймисон с вами встретится, сэр, – ответил охранник. По глазам было видно, что он страдает, передавая мне это. – Поезжайте по этой дороге налево – и всего вам хорошего.

– Отлично, – произнес я. – Благодарю за содействие. Кстати, если захотите зарезервировать столик в «E.coli»[77], просто упомяните меня.

На его лице появился интерес.

– Вас там знают?

– Надеюсь, – ответил я. – Последний раз я сбежал оттуда, не расплатившись.

Я поехал по дороге со скоростью, намного превышающей необходимую. Миновал несколько вагончиков, в которых полным ходом шли творческие процессы, в том числе отработка Мэри Джейн – нынешней мегазвезды виртуального мира. Мелк однажды сопровождал ее на прием, то есть фактически бродил по залам, волоча на себе компьютер с монитором. Ее лицо и реакции проецировались на экран в режиме реального времени, а создавались они небольшой группой аниматоров и сценаристов, вооруженных пультом дистанционного управления и прятавшихся в ближайшем туалете. Спина Мелка еще иногда побаливает от последствий того похода, но мне кажется, что сам он считает его одним из ярчайших моментов своей карьеры.

Я заметил Джеймисона, идущего по дорожке мне навстречу, и притормозил на парковке около кафетерия, перепрыгнув, наверное, сразу через семьдесят ступенек иерархической лестницы и начав тем самым небольшую войну статусов. Столики на улице были пусты. Джеймисон сел и спокойно ждал, когда я подойду. Лицо слегка загримировано, волосы роскошного серебристого оттенка, одет в строгий костюм.

– Доброе утро, господин президент, – произнес я. – Прошу прощения, что пришлось вас побеспокоить.

– Здравствуйте, мистер Томпсон. Мне казалось, что я вас больше никогда не увижу.

– Не волнуйтесь, – я сел за столик. – Я не за деньгами.

– Хотелось бы надеяться. Что, еще какая-нибудь беда?

– Боюсь, что так. Больше не было шантажа?

Джеймисон покачал головой.

– Скоро будет. Тип, который контролировал Хаммонда, берет дело в свои руки, а этот человек никогда не сдается. Один из его подручных уже связался кое с кем из жертв. Можно вопрос?

– Пожалуйста.

– Вы когда-нибудь пользовались услугами организации «Снохран» по сбросу воспоминаний?

– Полагаю, вопрос чисто риторический. – У Джеймисона был мрачный вид. – Вижу, вы, как всегда, много знаете обо мне.

– Нет, – ответил я. – Только предположение, но хорошо, что вы его подтвердили. Копы уже знают схему шантажа и следят за всеми жертвами. А это значит, что шантажисты – по странному стечению обстоятельств они все работают на Страттена, главу «Снохрана» – будут соблюдать осторожность, пока тот не договорится с какой-нибудь шишкой в полиции, чтобы иметь возможность вернуться к своему привычному бизнесу.

– Я не заметил, чтобы за мной следили.

– Правильно, ведь я не сообщил вашу фамилию копам.

– Спасибо, – сказал он. – Что я могу сделать для вас в ответ?

– Я хочу поставить Страттена раком по личным причинам – и еще потому, что, как выясняется, от него зависит жизнь двух женщин, включая ту, что приходила со мной к вам. А вы понимаете, что пока вымогательству не положен конец, вам придется жить, постоянно оглядываясь. Поэтому прошу о помощи. Хочу организовать вашу встречу с правой рукой Страттена.

– Как вы себе это представляете?

– У меня есть кое-что на одну мелкую сошку в банде Страттена. По крайней мере, он так считает. Я могу заставить его позвонить боссу и сообщить две вещи: что вы не под наблюдением и что вы отказываетесь платить. Скорее всего, Страттен пошлет человека по имени Квот, чтобы с вами разобраться. Мы с моим другом будем его ждать и постараемся очень сильно огорчить. В любом случае он уже готов к перевербовке, потому что он житель Сети, а я только что заразил его сайт супервирусом и сделал это так, чтобы заражение выглядело как операция «Снохрана».

– Что я должен делать?

– Вы просто должны быть на месте встречи. Квот может позвонить перед тем как появиться, и он должен услышать ваш голос. Как только мы узнаем, что он в пути, вы можете – и должны будете – исчезнуть.

Джеймисон быстро кивнул.

– Конечно, я вам помогу. Можете в любое время позвонить на студию и назвать добавочный 2231. Моя ассистентка немедленно соединит меня с вами. Когда встреча должна состояться?

– Сегодня вечером.

Мы встали, он пожал мне руку.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Надеюсь, что не доставил вам неудобств на съемочной площадке.

– Не волнуйтесь. – Джеймисон подмигнул. – Молодой человек с грубоватыми манерами, настойчиво требующий меня и отказывающийся назвать службе безопасности причину? Да вы оказали мне услугу.

Я понаблюдал, как он шел по тропинке царственной походкой, с прямой спиной и высоко поднятой посеребренной головой. Казалось, ему не о чем беспокоиться, только запоминать свой текст и не задевать мебель на съемочной площадке. Надеюсь, увижу его новый фильм, даже если его будут показывать по кабелю в камере. Он идеально подходит для своей роли.

Черт, я даже готов за него проголосовать.

Я посидел в кафе «Проуз Кафе» за столиком на улице и, наевшись под завязку и сыто отрыгивая, направился домой. Как вы, наверное, догадались, в этом кафе хорошо понимают необходимость наличия достаточного количества холестерина и жира в пище. Если угодно, их даже можно заказать в качестве гарнира. Добравшись до дома, я позвонил по номеру, который дал мне Ромер, и тот почти мгновенно снял трубку. Приятно ощущать, что кто-то принимает тебя всерьез. Со мной давно такого не случалось.

Я рассказал Ромеру, что попытался потрясти Джеймисона на свой страх и риск, намекнув, что моя основная цель – поживиться кое-какими остатками со стола Страттена. Сделал я это для того, чтобы Ромер счел меня идиотом – никогда не помешает – и чтобы он окончательно запутался в моих мотивах. А потом я дал ему инструкции и сказал, что буду ждать его звонка.

Я курил, сидя у телефона. Не успел докурить сигарету, как Ромер перезвонил. Он позвонил Квоту и рассказал ему про Джеймисона, упомянув, что полиция про Джеймисона не знает и что он – источник многих проблем, поэтому ему, Ромеру, нужна поддержка. Ему показалось, что Квот чем-то озабочен, но тем не менее тот пообещал потолковать с актером в девять вечера.

– Хорошая работа, Орешек, – похвалил я Ромера. – Теперь я хочу, чтобы ты держался как можно дальше от всего этого и запомнил две вещи. Первая: как ты знаешь, ты у меня в руках.

Он знал.

– А вторая?

– Только дернись поиметь меня, и ты покойник. – Я положил трубку, зная, что угроза пустая, но он мне поверил.

Я осмотрел свою квартиру, пытаясь понять, с чего начать. Если бы дел было побольше, я бы составил расписание, а так в нем не было нужды. В итоге в первую очередь я направился в спальню. Там редко случалось что-то интересное, поэтому я быстро с ней закончил. Просто собрал кое-какие носильные вещи, к которым питал сентиментальные чувства, и сложил их в чемодан. Всю остальную одежду я оставил, решив, что к тому моменту, как я выйду из тюрьмы, фигура у меня изменится – вместе с модой. Может, тогда будут носить унисекс-наряды из орлиной слюны, кто знает.

В чемодане оставалось еще очень много места, и я заполнил его кое-какими вещами, которые, на мой взгляд, стоило взять с собой. Кое-что из книг и инструкция к органайзеру – ее я хранил из чистого суеверия, потому что мне казалось, что как только выброшу, органайзер перестанет работать. Кроме того, я взял несколько предметов из ящиков стола: спичечные коробки из тех мест, где мне было хорошо, несколько открыток от Дека и родственников, фото Хелены: оно было у меня в день нашего провала, и выбросить его я так и не решился. В глубине ящика я нашел старый дневник. В нем я годами описывал свои путешествия и отмечал сначала мотели и гостиницы «Холидей Инн»[78], а позже «Хилтоны» и «Хайатты». А еще описывал многие из снов и воспоминаний, которые видел или хранил. Бог знает, для чего я делал инвентарную опись прожитой жизни. Чисто мужской подход, должно быть. Мужчины – коллекционеры по своей сути, они всерьез собирают опыт, пожитки и время. Да и женщин собирают тоже, добавил я, просматривая список имен в дневнике: голоса, что я слышал, волосы, которые ласкал, и спины, которые наблюдал по утрам. Теперь все это в прошлом, бабочки заперты в витрине пропыленного музея – трофеи, собранные только благодаря мальчишескому энтузиазму и никогда по-настоящему не изученные. Мужские гормоны – они ведь как вирусы. Хотят завоевывать, исследовать новые места для пристанища, но редко задумываются о том, какие неудобства они при этом доставляют своим хозяевам.

Я бросил записную книжку назад в ящик. Дневник походил на коллекцию писем от первой возлюбленной или от прошлого Хапа. Если в нем было что-то стоящее, то оно уже давно стало частью меня. Совсем не хочу хранить конверты как доказательство подлинности писем.

Автоответчик я оставил включенным и попросил его перенаправлять все звонки Деку. Он сказал, что все понял – на удивление вежливо. Потом я запер квартиру и покатил чемодан к лифту. В холле заметил Тида, который помогал одному из продавцов облапошить парочку туристов. Когда они отошли, сгибаясь под весом очаровательных поделок из выловленных в воде кусков дерева и пачкотни, навеянной стилем Кинкейда[79], я пригласил его выпить пива в том баре, где ждал Дека и Лору. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Я отдал ему запасные ключи от квартиры и попросил полгода присматривать за ней. Я ведь заплатил вперед именно на этот срок. Через полгода появится другой хозяин, она перестанет быть моей. Тид не лез в душу и пообещал, что все сделает. Он, скорее всего, уже слышал от Вента, что я попал в переделку, и знал, что я не буду сидеть и хныкать, моля, чтобы все устаканилось. Вот и вы знайте. Нечасто выпадает шанс исправить ситуацию самому. Я собирался использовать свой.

Дальше я сел в машину и поехал. Сначала покружил по Гриффиту, пытаясь получше запомнить его виды, потом направился в Голливуд и Беверли-Хиллз. Развернулся, выехал на Сансет в районе Ла Сьенеги и двинул в сторону побережья.

В пути я был спокойным и почти счастливым, словно все оборванные концы в моей жизни наконец-то связались. Я не знал, что хочу получить от наступающего вечера. Если мне повезет, переговорю с Квотом. Встреча с самим Страттеном не казалась мне вероятной. Использование марионеток вроде Ромера и Квота свидетельствует о попытке держаться от всего происходящего как можно дальше, и Страттен уже доказал свою исключительную неуловимость. Однако человек в темном костюме посоветовал мне сосредоточиться на нем, и именно это я делал в оставшееся время. Я даже подумывал позвонить Трэвису и попытаться выпросить у него еще чуть-чуть. Но это было бесполезно, и звонить я не стал. Трэвис не верил, что Хелену похитили. Он не верил в историю с инопланетянами, а уж я точно не собирался сообщать ему новую информацию. Если бы я сказал ему, что выполняю миссию бога, то у меня появился бы шанс оказаться вместо общей камеры в психиатрическом отделении, не более того. У Трэвиса собственное расписание, и он работает исключительно на вычеркивание пунктов из него, чтобы хоть как-то сохранять здравый смысл. Если вы коп в городе, захлебывающемся в преступлениях, приходится побеждать везде, где появляется возможность. Сегодня он вычеркнет бойню в «Трансвиртуале» три года назад, хотя она уже давно не интересует никого, кроме родственников жертв, меня и самого Трэвиса.

Может статься, после меня всем займется Дек. Хотя я не был уверен, что его на это хватит. И я хотел закрыть дело сам. Хотел убедиться, что способен решать вопросы самостоятельно. Да, вероятно, я выглядел ничуть не умнее Лоры в тот момент, когда она вышла из тени и убила человека, разрушившего ее мир, и надеялась, что после убийства все встанет на свои места. Но иногда жизнь раскалывается на такие мелкие осколки, что приходится останавливаться и склеивать ее, иначе она никогда не двинется дальше. Невозможно вечно спать с демонами в ногах.

Правда, если удается склеить жизнь, принципиально это ничего не меняет – она уже разбита и такой останется. Зато появляется возможность использовать ее еще раз.

Остаток дня мы с Деком провели на его заднем крыльце. Пили пиво, рассматривали соседские дворы, прислушивались к журчанию поливочных фонтанчиков и отдаленным голосам детей. Зарядили пистолеты, отложили в сторону. Обсудили не менее пяти способов вывезти меня из города и не остановились ни на одном. Попытались представить себе, как вдвоем загоним Страттена в угол, но не смогли решить, с чего начать. Поэтому сидели и смотрели, как небо заволакивает дымка, как оно становится глубже от наступающей темноты.

Воистину порой не стоит ни за чем гоняться. Пусть само находит тебя.

В половине девятого вечера мы с Деком находились неподалеку от дома Джеймисона на Голливудских холмах. Машина актера была припаркована рядом: я позвонил ему около полудня и сказал, на какое время Квот назначил свидание. Мне показалось, что ассистентка хихикнула, когда сказала, что сейчас его позовет. Думаю, я положил начало новой серии слухов. Оставалось надеяться, что история не попадет в журнал «Панкосмическое вневременное да что вы говорите», иначе в камере мне придется трудновато. Дек высадил меня, а сам проехал на парковку и пешком вернулся по противоположной стороне улицы, чтобы спрятаться где-нибудь поблизости. Я подождал, пока он скроется из виду, и подошел к дому Джеймисона.

Мы сидели в гостиной и ждали стука в дверь. Я все еще не терял надежды, что Квот предварительно позвонит, но если этого не случится, Джеймисон должен был просто ответить на дверной звонок. Ведь не собирался же Квот, придя за деньгами, с ходу открыть огонь от бедра. В это время Дек будет на противоположной стороне улицы, и через пару секунд мы возьмем дело в свои руки. Я никогда не видел Квота во плоти и не представлял, насколько он силен. Всегда считал его сетевым червяком, но события прошедшей недели показали, что он способен на многое. Дек получил точные инструкции наставить пистолет ему в спину, как только у него появится такая возможность, и попытаться убедить Квота, что мы не собираемся шутки шутить.

Говорили мы немного. Джеймисон равнодушно сидел на софе и похлебывал скотч. Я сидел в кресле, обтянутом кожей персикового цвета, и умирал от желания закурить. В восемь пятьдесят раздался телефонный звонок. Джеймисон вздрогнул – первый за все время признак того, что он нервничает. Актер аккуратно поставил стакан и поднял трубку.

– Да, – спокойно произнес он. – Я вас слушаю.

Потом его лицо опустилось.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказал он, поворачиваясь в мою сторону. – Таких здесь нет.

Какое-то время он продолжал отпираться, подключив все свое актерское мастерство, но в конце концов протянул трубку мне.

– Боюсь, ваша мелкая сошка вела двойную игру, – произнес он. – Квот знает, что вы здесь.

Я грязно выругался и схватил трубку.

– Привет, Квот, – зло произнес я, – не хочешь выйти поиграть?

– Очень смешно, мать твою, – сказал Квот.

– Как ты узнал?

– Ромер рассказал. А потом уехал из города. Ты действительно считаешь, что вам удалось бы так легко упаковать меня?

– В любом случае попробовать стоило, – ответил я. – Рано или поздно я это сделаю, можешь быть спокоен. Сколько бы времени это ни заняло, я еще огорчу тебя до невозможности.

– Послушай, – сказал Квот, и его голос изменился. – Мне очень жаль, что пришлось спрятать твои деньги, и я действительно сожалею, что пришлось вернуть данные о том ограблении в полицейскую базу. Но меня заставил Страттен, приятель. Тебе лучше всех известно, что он за человек.

– Известно. Но это не имеет никакого значения. Я тебе доверял. А ты меня кинул.

– У него есть кое-что на меня, Хап. Страшные вещи. Так что у меня не было выбора.

– Мне кажется, ты ошибочно полагаешь, что разговариваешь с тем, кого это колышет.

– Я хочу договориться, – поспешно сказал Квот.

– В чем же дело? – сказал я, стараясь сдержать улыбку, потому что все вдруг встало на свои места. – Что-то в родной команде не устраивает?

– Скажем так: я буду счастлив, если тебе удастся его поиметь, – слова застревали у Квота в горле.

Он ни за что не признается в том, что сегодня утром случилось с его сайтом – среди хакеров считается делом чести, чтобы их домен выстоял против всего, что могут напустить на него конкуренты. Однако его выдавал голос. Пентюх идеально справился с заданием и разрушил достаточно, чтобы привести Квота в ярость. При этом оставил порядочно следов, по которым можно было определить, откуда был послан супервирус. Адрес ясно указывал на то, что Страттен решил сдать Квота с потрохами.

– Так приезжай к Джеймисону, как договаривались, – предложил я, – и поговорим.

– Ты совсем из ума выжил? Да я не верю тебе ни на грош. И в то, что ты сказал Ромеру, что копы, мол, не знают про Джеймисона, – абсолютно не верю. Насколько я знаю, сейчас их там полная спальня, и все ждут возможности разнести меня в клочья.

– Не угадал, – сказал я. – Благодаря тебе я у них на крючке за ограбление, так что мы с ними не ходим друг к другу в гости и не обмениваемся рецептами творожной запеканки.

– Там я не появлюсь, – сказал он, – и точка. Кроме того, у меня есть идея получше.

– Какая именно?

– Тебе нужен Страттен – мне тоже. Давай разыщем и уделаем его вдвоем.

– Квот, если б я мог предугадать, где скрывается Страттен, неужели я стал бы тратить время на разговоры с тобой?

– Наверное, нет, но не забывай, что я на него работаю. Так что могу позвонить и выманить его. Рассказать сказочку про то, что у меня есть информация, которую я не хочу озвучивать по телефону.

Наконец-то. Вот он, путь на самый верх, и нам с Деком даже не пришлось выколачивать его из кого-то. Я был настолько потрясен тем, что это свалилось мне в руки, что постарался обдумать ситуацию со всех сторон. Квот может попытаться обмануть меня, но он не знает про Дека, который прикрывает мне спину. Кроме того, он, по-видимому, жаждал отомстить Страттену за то, что тот якобы сделал с его драгоценным сайтом. Если в последний момент изменит решение, мне придется с ним разобраться. Квот натворил достаточно, чтобы заслужить все то, что его ждет в таком случае. Я мысленно решил, что обязательно поблагодарю бога, если встречу его еще раз, за совет рассорить плохих ребят.

– О’кей, – сказал я и дал ему адрес Хаммонда на Авокадо. – Пусть Страттен будет там через сорок минут.

– Черт, – выругался Квот, – откуда ты знаешь, что он там бывает?

– Хорошие информаторы. Сам приезжай пораньше – устроим торжественную встречу. И не пытайся провести меня, приятель, а то тебе придется на себе испытать, насколько я зол.

Я положил трубку.

– Так, – сказал я Джеймисону. – Вам надо уехать отсюда. Пообедайте с кем-нибудь или сходите в «Приятных снов» и покувыркайтесь, но здесь вас быть не должно. Не знаю, насколько можно доверять этому парню, и не хочу, чтобы он выместил свое зло на вас.

Актер кивнул и проводил меня взглядом.

Дек стоял в кустах на противоположной стороне улицы. Когда услышал звук открываемой двери, вылез из засады и подбежал ко мне с большим знаком вопроса на физиономии.

– Планы поменялись, – объяснил я. – Ромер сдал меня Квоту, но сам Квот неожиданно сильно разозлился на Страттена. Так что мы собираемся взять того в оборот в доме Хаммонда и сейчас едем именно туда.

– Откуда ты знаешь, что Страттен там будет?

– Его вызовет Квот.

– А ты не хочешь позвонить Трэвису?

– Нет. Или мы сделаем это сами, или этого не сделает никто.

Дом Хаммонда выглядел точно так же, как выглядел в ту ночь, когда я был здесь в первый раз – только в окнах гостиной горел приглушенный свет. Мы сидели с Деком в машине и наблюдали за домом, но никого не увидели. Или Квот был уже в доме, или он опаздывал. Я решил, что буду ждать внутри, и открыл дверь машины. Потом в голову пришла неожиданная идея, и я взял будильник, сидевший на приборной доске. Велел ему держать язык за зубами до моего отчетливого распоряжения и опустил его в карман рубашки.

– А как я узнаю, что нужен тебе? – спросил Дек.

– Не знаю, – ответил я. – Просто никуда не отходи. Лора рассказывала тебе, как выглядит Квот?

– Да. Она говорила о нем целых полчаса в тот день, когда нас похитили, – как я понял, он пытался приставать к ней в день сброса воспоминания.

– Такое впечатление, что это делает большинство мужиков. Давай не будем усложнять. Когда увидишь кого-то, кто на него похож – подойди ближе к дому. Если в доме послышится шум – входи.

– Хап, – произнес Дек терпеливо, – это дерьмовый план. Когда я что-то услышу, это будет означать, что ты получил свое.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Как ты собираешься войти?

– Через заднюю дверь. У моего будильника свои отношения с замком.

– Отлично. Так оставь дверь открытой. Страттен наверняка воспользуется центральным входом. Его ведь ждут. Как только я увижу, что он вошел, пройду через заднюю дверь и присоединюсь к тебе. Если он появится не один или мне что не понравится – подниму шум.

– Согласен, – решил я, вылезая из машины. – И еще одно – постарайся, чтобы тебя не убили.

– И тебе того же. – Он внимательно посмотрел на меня. – Последняя пара придурков в надежде на победу.

Я неслышно перебежал улицу и направился прямо на задний двор. Замки на окнах пялились на меня как в первый вечер, но опять ничего не произошло. Будильник сказал, что может связаться с замком по радио, поэтому когда мы с ним подошли к двери, она уже была на дюйм приоткрыта. Я открыл ее пошире и прислушался.

В доме стояла тишина. Я достал пистолет и вошел.

Задний коридор был пуст, и я хорошо видел, что происходит перед главным входом. Что-то было не похоже на предыдущий раз. Знаете, как бывает с домами – иногда при повторном визите они кажутся более теплыми и обжитыми. Почему-то подумалось, что в доме я не один. Что здесь Моника Хаммонд.

У меня был способ узнать об этом, не выдавая своего присутствия. Наверняка домашние приборы в курсе. Я пробрался по коридору до кухни и проскользнул туда. Там тускло светились ночники и ничего не шевелилось. В том числе и то, что лежало на столе.

А лежал на нем распластанный Ромер; его ноги и руки свисали по бокам. Сначала ему, похоже, пару раз заехали по физиономии, а потом набросились на него с электрическим разделочным ножом, который сейчас торчал из грудной клетки.

Я не отрываясь смотрел на него.

– Привет, – раздался негромкий голос у меня за спиной. Я резко развернулся и почувствовал, что курок под моим пальцем уже наполовину взведен.

Кухонный комбайн на кухонной стойке.

– Прости, – прошептал он. – Не надо стрелять.

– Когда это произошло?

– Пару часов назад. Ужасно.

Из того, что слышали приборы, мне удалось сложить более-менее полную картину. Ромер решил, что негоже подставлять Страттена, скрываясь из города. Поэтому после слива меня Квоту он договорился о встрече с большим боссом и все ему выложил.

И зря. Страттен убил его, то ли потому, что Ромер проговорился, что у меня есть на него информация, то ли потому, что Страттен – психопат, переставший осознавать, что творит. В любом случае Ромер стал болтающимся концом, и его следовало обрубить.

Неожиданно в другой части дома послышались шаги. Выбежав из кухни и спрятавшись в темноте, я увидел, как кто-то вышел из гостиной в коридор.

– Не двигаться, – велел я, направив пистолет на силуэт. Он даже не вздрогнул, а медленно повернулся в мою сторону.

– Кто вы? – спросила Моника Хаммонд холодноватым и абсолютно спокойным голосом.

– Санитарный инспектор, – ответил я, подходя ближе. – Вы что, не в курсе – у вас искромсанный труп в помещении для приготовления пищи?

Она прекрасно выглядела в свои пятьдесят. Думаю, благодаря невероятному эго и приверженности спортзалу, которая у нее достигла уровня помешательства. Между женщиной, которая стояла передо мной, и той, что хранилась у меня в памяти, была только та разница, что у сегодняшней появились несколько новых морщинок в уголках глаз и соответствующая возрасту дорогая стрижка. Но это была женщина, поглумившаяся над Лорой в тот далекий день. Она казалась высеченной из холодного твердого камня.

Моника сразу поняла, что мне о ней все известно. И ей было все равно.

Она смотрела на меня так, будто я был ее зятем, недостойным считаться существующим.

– Кто вы? – повторила Моника.

– Некто, кого кинул ваш задушевный приятель, – ответил я. – Один из очень многих, включая Рэя. Вы знаете, что Страттен организовал его убийство?

– Конечно, – ответила она, посмотрев на меня глазами, похожими на озера застывшей крови. – Это была моя идея.

– И вы позволили, чтобы это сделала ваша собственная дочь?

– У меня нет дочери, – ответила она.

В этот момент я чуть не потерял выдержку, чуть не разрядил обойму на месте прямо ей в голову. Дрожа и опасаясь, что не выдержу, оставаясь с ней в одном пространстве, я дулом пистолета указал на дверь гостиной.

– Возвращайтесь туда, – произнес я. – И закройте за собой дверь. Я не за вами сюда приехал, но если вы появитесь еще раз, за себя не ручаюсь. Сидите там, любуйтесь на свои гребаные вещи и не мешайтесь под ногами.

Постояв несколько секунд – она принадлежала к категории людей, которые стараются одерживать маленькие победы везде, где только можно, – Моника медленно вернулась в гостиную и закрыла дверь, даже не обернувшись.

Я остался стоять с пистолетом в руках, ожидая, когда сознание прояснится.

И поехало.

Со стороны заднего входа раздался звук и, повернувшись, я увидел вбегающего в коридор Дека.

– Сюда идет Квот, – прошипел он. – Только что видел, как он вылез из машины.

– Ты уверен?

– Ну конечно. В точности как его описывала Лора.

– Спрячься вон там, – велел я, показав на дверь в столовую. Как только я отвлеку внимание – зайди ему в тыл.

Он быстро исчез, а я опять отступил в темноту под лестницей. Наставил пистолет на дверь и затаил дыхание.

В течение пары мгновений ничего не происходило, затем послышались шаги.

Звук ключа, поворачивающегося в замке.

Вспышка в мозгу: «Откуда у Квота ключ?»

Дверь открылась, вошел мужчина. Не закрывая двери, он остановился в центре коридора.

– Я знаю, что ты здесь, Хап. Но не думаю, что ты меня просто застрелишь. Уверен, сначала тебе захочется повозить меня лицом в дерьме.

– Страттен, – произнес я, чувствуя, как погружаюсь в холодную воду. – Какого черта ты здесь делаешь? – Я сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть его.

– Но ведь ты сам это организовал, не так ли? – улыбнулся он.

– Я организовал встречу с Квотом, а не с тобой.

– Это и есть Квот, – послышался голос Дека из-за спины Страттена. – Уверяю тебя, Хап, это он.

– Это Страттен, – повторил я.

– Вообще-то вы оба правы, – сказал мужчина. – И оба сказочные идиоты.

Отворилась дверь гостиной, впуская троих. Дек попытался добежать до центрального входа, но двое сразу же набросились на него и подмяли под себя. Я поспешно сделал шаг назад, но зацепился за что-то и упал на спину. В следующее мгновение у меня на груди уже стояла нога, а в лицо мне упиралось пистолетное дуло.

Большое Наступление Хапа и Дека закончилось на удивление быстро.

Итак: Страттен – это Квот, а Квот – Страттен с модулятором голоса. Задним числом это казалось очевидным. Теперь было понятно желание Страттена доверить мне работу с воспоминаниями: «Квот» уже знал о преступлении, с которым я связан. Это делало меня игрушкой в его руках – козел отпущения всегда под рукой. Была понятна и способность Страттена всегда быть на шаг впереди меня – до тех пор, пока я не прекратил пользоваться коммутатором «Квота». Я не мог дозвониться до «Квота», когда ехал из Мексики, потому что Страттен в это время сидел в самолете, летящем в Лос-Анджелес. Страттен сидел в самом центре паутины, сплетенной из тайн, а через личность «Квота» ему открылись еще и все мои.

Так что поддельный код на пентюхе никого не обманул. Я, выходит, не понял, на что намекал бог. Эти его слова были столь же расплывчатыми, что и прочие.

Люди Страттена втащили нас в гостиную, где у камина стояла Моника. У меня создалось впечатление, что это ее любимые место и поза: она словно позировала для фото. Я подумал, не предложить ли ей подпись «Сука из ада», но решил не обострять. Дека вытащили на середину комнаты и заставили опуститься на колени. В затылок ткнули дуло, совсем как при казни, причем настолько резко, что он чуть не упал вниз лицом. Меня, держа за горло, подтащили к софе и заставили сесть на нее, при этом девятимиллиметровый ствол грубо уперся в череп за ухом. Подручные Страттена оказались здоровыми ребятами, а наше оружие уже давно куда-то исчезло вместе с мечтами о долгой и счастливой старости. В комнате было темно – светило только несколько тщательно расставленных ламп. Что ж, умру я красиво подсвеченным.

– Вы можете гордиться собой, – сказал Страттен, – для идиота вы умудрились причинить мне слишком много неудобств, мистер Томпсон. За последние двадцать четыре часа я пытался встретиться с некоторыми людьми в этом городе, и везде рядом с ними маячили детективы в штатском. Тайное убежище Хаммонда я очистил через несколько минут после его смерти, так что, полагаю, полиция узнала о моем маленьком бизнесе из других источников. И, судя по вашему посланию, которое мне передала Сабрина, источником этой информации оказались вы.

– В яблочко, – согласился я. – Могу также сообщить, что одному из полицейских о тебе известно все.

– Это еще ничего не значит, мистер Томпсон. Важно суметь доказать. А доказательств, как я понимаю, нет никаких, иначе лейтенант Трэвис уже давно стоял бы у меня на пороге.

– Он парень умный, – возразил я. – Доберется и до доказательств.

– Тогда придется его убить, – спокойно произнес Страттен.

Он махнул третьему, ничем не занятому громиле. Тот кивнул и вышел из комнаты. Мне это очень не понравилось. Выглядело все так, будто должно было произойти что-то нехорошее.

– А почему ты не приехал за мной к Джеймисону? – задал я простой вопрос, стараясь потянуть время. Для чего я это делал, я не понимал. Все равно помощи ждать неоткуда. Неожиданно решение не ставить Трэвиса в известность о наших предполагаемых шагах показалось мне верхом глупости.

– Занят был, – ответил Страттен. – Пришлось потратить время, чтобы избавиться от этого никому не нужного дерьма, Ромера. Ты, конечно, заноза в заднице, но работаешь хорошо. Ромер шепнул мне, что у тебя есть друг, который поможет, и все так и оказалось. Но я решил не играть на площадке, которую подготовил ты. Люблю сам все организовывать. – Он достал из кармана какой-то пакет и бросил на софу рядом со мной.

– А ты знаешь, что если убьешь меня, тобой займутся копы? – Рядом со мной лежал плотный конверт, в котором, похоже, были какие-то бумаги и пара дисков.

– Сомневаюсь, – ответил Страттен. – Да это и не будет иметь никакого значения. Благодаря твоим усилиям моя деятельность в этом городе разрушена, и восстановить уже ничего нельзя. А это ужасно, потому что людям, которые здесь живут, есть что скрывать, и они готовы платить за это хорошие деньги.

Дек смотрел на меня. По выражению его глаз я понял, что он тоже обо всем догадался. Композиция почти готова. Двух поистрепавшихся злоумышленников найдут в доме Хаммонда вместе с данными о шантажируемых жителях города. Причем все будет представлено так, словно они застрелили друг друга из пистолетов, найденных у них в руках. Именно в этот момент третий громила появился в дверях, осторожно сжимая в руках разделочный нож из груди Ромера. Когда его покроют моими отпечатками пальцев, композиция примет окончательный вид.

– В это никто не поверит, – сказал я.

– А вот и нет, – улыбнулся Страттен и вынул пистолет с глушителем. – Никто не станет разбираться.

– Можно я? – попросила Моника.

Страттен повернулся к ней, подумал и улыбнулся еще раз. Подозвал поближе и протянул оружие. Моника заняла позицию рядом с софой в паре ярдов от меня и сладострастно посмотрела в мою сторону. Подняла двумя руками оружие и прицелилась мне прямо в голову.

– Не надо, чтобы все выглядело слишком аккуратно, – произнес Страттен и встал у нее за спиной. Он явно наслаждался происходящим и улыбался во весь рот. – Не забывай – речь идет об отвратительной перестрелке между двумя лузерами, которые на этот раз проиграли окончательно.

Дек уставился в ковер. Он не мог пошевельнуться, не рискуя получить пулю в голову, как и я. И он не хотел видеть то, что произойдет в ближайшее мгновение, в чем я не мог его упрекнуть.

Моника чуть опустила пистолет, и сейчас он был нацелен мне в горло. Она хихикнула и несколько мгновений выглядела лет на двадцать моложе. Страттен положил подбородок ей на плечо, чтобы лучше видеть, руки скользнули вперед и ухватились за груди.

А к моей груди приближалось дуло. Моника улыбалась, чувствуя, как Страттен сжимает и ласкает ее. Щеки ее слегка порозовели, а дуло наконец остановилось у меня на лице.

– Прощай, козел, – произнесла женщина.

Неожиданно раздался тяжелый хруст.

Сначала мне показалось, что я услышал убивший меня выстрел. А потом увидел, как громила с разделочным ножом со свистом летит в дальний конец комнаты, точно его дернули за веревку.

Страттен повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. В дверях стоял холодильник Хаммонда с раскачивающейся дверцей.

– Какого черта? – пробормотал громила, стоявший рядом со мной, и на секунду ослабил захват. Этого оказалось достаточно.

Низко согнувшись, я бросился прямо на Монику, стараясь держаться ниже линии прицела. Я врезался ей в живот, и они со Страттеном полетели назад. Падая, Моника нажала на спуск, и выстрел, раздавшийся возле моего уха, полностью меня оглушил. Дек, лягавший мужика, который пытался удержать его, попал тому прямо по коленной чашечке. Уже через секунду Дек оказался на ногах и уперся одной ногой в физиономию противника. Было видно, что он вне себя – больше всего на свете мой друг не любит, когда ему тыкают пистолетом в голову.

Освобождаясь со своим взорвавшимся ухом из сплетения ног и рук на ковре, я услышал приглушенный крик и попытался понять, что происходит. И увидел морозильник, вбегающий в дверь в сопровождении посудомоечной машины. Холодильник к этому времени уже расположился на сбитом громиле, и тот извивался под его тяжестью, как придавленная букашка, не переставая вопить истошным голосом. Я заметил, как микроволновка спрыгнула с края софы, и крик оборвался. У микроволновок чертовски острые углы.

Страттен выхватил пистолет из рук Моники и направил его на Дека, который разбирался со своим громилой. Я успел заехать Страттену ногой по пояснице, и пуля улетела в никуда. За спиной у меня раздавались выстрелы, и, обернувшись, я увидел, что мужик, упиравшийся дулом мне в ухо, теперь как ненормальный беспрерывно стреляет в кухонный комбайн, бегущий прямо на него. Комбайн получил пулю в панель управления и засбоил, но в этот момент его на большой скорости обогнала стиральная машина. Громила продолжал отступать в угол комнаты, не прекращая стрелять, и пули, попадая в металлические части корпусов, рикошетили по всей комнате.

Дек пытался схватить Монику, которая отбивалась и царапалась, как дикое животное. Холодильник наступал на Страттена, и его покрытая кровью дверь беспрерывно хлопала, в то время как морозильник пытался подкрасться к Страттену с другой стороны. Но Деков громила очень быстро пришел в себя и теперь методично расстреливал заднюю панель морозильника, стараясь попасть в мозг. Звон разбившегося стекла за спиной подсказал мне, что стиральная машина, скорее всего, тоже приказала долго жить.

Неожиданно я сообразил.

– Сейчас, – задыхаясь, сказал я будильнику, который так и сидел у меня в кармане рубашки, – самое время меня разбудить.

И немедленно раздалась сирена такой пронзительности, что я чуть не упал на колени. Но никто не обратил на нее внимания, потому что не услышал. Я тоже не слышал, просто чувствовал, как будильник резонирует в шейный отдел позвоночника, ибо он издал сигнал с той длиной волны, что усилила сигнал вживленного в меня вечного маячка.

Страттен и его подручные продолжали расстреливать домашние приборы, а Дек с Моникой все боролись на полу. Мне показалось, что Моника одерживает верх, но я никогда не скажу об этом Деку. Все выглядело как интересная передача по телевизору, идущая с выключенным звуком – я все еще ничего не слышал.

Сирена будильника нарастала и нарастала, пока все мое тело не начало пульсировать. Страттен выстрелил еще раз, но дальше, видимо, понял, что в комнате происходит что-то еще. Он медленно отвернулся от холодильника, чтобы посмотреть на нечто, невидимое для всех остальных.

Воздух в углах комнаты задрожал, как дрожит изображение, выравниваясь на телевизионном экране.

Громилы прекратили стрельбу – их заросшие мышечной тканью мозги не могли взять в толк, что случилось. Дек уставился мне в лицо, хотя я не мог понять, что там было интересного.

Моника в полной прострации продолжала царапать его.

Воздух задрожал снова, пространство выгнулось, как расплавленное стекло на сильном ветре. Мебель и потолок искривились и начали таять, а все ткани рассыпались на отдельные нити, горящие и дымящиеся. Остатки потолка взметнулись наружу, всосанные небом, и в мир ворвалось огромное облако, клубящееся в промежутках между атомами и окружавшее нас с рокотом, напоминавшим отдаленный гром. Лица выцвели под светом, струившимся из ниоткуда, остались только горящие глаза. Один из громил Страттена попытался удрать, но мгновенно испарился без следа. Голова другого превратилась в огненный шар, и обезглавленное тело упало на пол и исчезло. Я все еще стоял на земле, но все, что меня окружало, перешло в новое измерение. Оно находилось где-то между мирами, и ни один из них нас не принимал.

Как дождь с безоблачного неба, это застало нас врасплох.

Там, где раньше находилась внешняя стена, медленно появилось изображение, сотканное из влаги и дымки, из шума и пустоты. Возникли шестеро мужчин в светло-серых костюмах, которые стояли в линию, неколебимые, как горная гряда. Спереди стоял человек в темном костюме с изменившимся лицом. Лицом, обманувшим время, одновременно и существовавшим вне его, и отмеченным им.

«Семь невидимых духов Божиих, посланных во всю землю» предстали перед нами, и я не могу сказать, что мы испытали – ужас или восторг.

Целая жизнь прошла в тишине.

Неподвижный Страттен смотрел на явившихся. Неожиданно он вытянул руку в мою сторону и нажал на спусковой крючок.

Ничего не произошло. Он попробовал еще раз, и опять послышался сухой щелчок.

– Нет, – сказал бог. – Мистер Томпсон один из нас. Здесь он не умрет.

Не обращая на него внимания, Страттен предпринял еще одну попытку – с тем же результатом. В каком-то смысле я почти восхитился его упорству.

– А вот вы, мистер Страттен, – произнес бог с каменным лицом, – меня действительно достали.

Наконец Страттен понял, что происходит.

Шесть ангелов двинулись вперед. Я увидел, что их лица не совсем одинаковы, потому что по ним проносились мириады выражений, которые невозможно было зафиксировать. На них не было никаких понятных человеку чувств, никаких угадываемых мыслей. Они за пределами любого доступного человеку описания, потому что у нас с ними нет ничего схожего. Тогда я понял, почему бог почти не контролирует их. Они непостижимы.

Думаю, Страттен узнал их по собственным снам, от которых не мог избавиться. Он знал, что пришли они именно за ним, и завертелся, стараясь определить, есть ли возможность куда-нибудь сбежать. Но весь наш мир сжался до масштабов этого крохотного местечка, и пространства для спасения не осталось.

Он неловко отступил, в ужасе глядя на духов божиих, видевшихся ему, наверное, совсем иначе, чем мне, ибо нет на свете ничего страшнее и злее добра, которое тебя ненавидит.

И он пал перед ними на колени.

С ним что-то случилось. Для меня это выглядело как физические изменения, как будто Страттен постепенно становился плоским. Я перестал видеть его как точку в бесконечности или как физическое существо. Вместо этого я воспринимал длительный процесс, свершение и постижение. Я видел слабые проблески того и другого, подобные воспоминаниям, сбрасывающимся по поврежденному каналу. Лицо Страттена стало увеличиваться, его словно растягивали в разные стороны, в прошлое и будущее. Его сущность, вместо того чтобы захлопнуться в клетке видимости, растекалась как река во время наводнения, рвущая свои берега. Его цельность зависела от этого давления, и, как я понимал, цельность всех нас. Вот-вот ее не станет.

Несколько секунд я стоял неподвижно, загипнотизированный, и потом произнес:

– Нет. Он мой.

Головы ангелов немедленно повернулись в мою сторону, и я никак не мог понять, с чего это они вдруг грезились мне расхаживающие с оружием, и почему люди видят их как маленьких серых инопланетян или существ с арфами и крыльями. Наверное, потому, что, как сказал один тип, если треугольники придумают себе бога, у него, весьма вероятно, будет три стороны[80]. В действительности же ангелы просто ничто – ничто, непостижимое для меня или кого бы то ни было. Они – само отсутствие системы координат, их тела горят огнем такого цвета, который никто никогда не видел.

Я чувствовал, как они рассматривали меня, пока разом не расплылись и не превратились в единое целое. И то, что я увидел в этом едином целом, было слишком необъятно и слишком бесконечно мало́, чтобы это можно было понять. Оно напоминало книгу, маленькую и краткую, но про все, что есть на свете. Кто-то приготовил бумагу, кто-то сделал переплет, кто-то выбрал шрифт, которым покрыты страницы – все это происходило в разных концах земли и в разные времена. И каждое слово является кристаллизацией чего-то неосязаемого и смутного, каких-то объектов и мыслей, которые были отфильтрованы и сформированы бессчетными поколениями сознания, испытывавшими необходимость в постижении истины. Глаза ангелов смотрят в бесконечность, на все, что когда-либо было. Любое сущее, независимо от своей малости, ведет к вечности.

Повисла пауза, потом ангелы сделали шаг назад. Они замерли, решив предоставить решение первому среди равных.

Человек в темном костюме наклонил голову в мою сторону, и глаза ангелов погасли.

Все они исчезли, и мы оказались в комнате, заполненной ранеными домашними приборами; стены залиты кровью и продырявлены пулями. Героический холодильник лежал, прислонившись к стене, его дверь едва шевелилась. Кухонный комбайн сидел в углу с беспорядочно мигающими индикаторами. Моника Хаммонд валялась без сознания, перегнувшись через валик софы. Когда мы уносились, я даже не заметил ее. Может, ее там и не было. Не исключено, что в том месте ее присутствие невозможно.

Страттен со склоненной головой все стоял посредине комнаты, до мельчайших подробностей осознавая, кто он такой. Время для него остановилось, но я слишком хорошо его знал и по-прежнему думал: если мы не будем осторожны, оно запустится по новой.

Дек взял с пола пистолет и аккуратно приставил к черепу Страттена.

– Думаю, как два последних придурка, оставшихся в живых, мы должны разделить эту честь.

– Нет, – ответил я. – Я придумал кое-что получше.

Два дня спустя я сидел на веранде кафе на Третьей улице Променад. На столик упала тень, и, подняв глаза, я увидел человека в темном костюме. Я уже давно сидел, провожая глазами прохожих и почти ни о чем не думая, и кофе успел остыть. Жестом предложил ему присесть, заказал два кофе и стал ждать, когда он заговорит. И вот что он мне рассказал.

В самом начале Земля была бесформенной и пустой. Прошлое не отличалось от настоящего, а видимое и невидимое были одним целым. Возникало новое, рождались, например, планеты на поверхности клокочущих звезд, но и все то, что существовало ранее, продолжало быть, поэтому окружающее напоминало постоянно растущее кольцо, в которое вставляют все новые и новые камни. Накапливался опыт, становился глубже и богаче, мы струились сквозь него, как быстрые океанские течения. В те времена мы еще не были такими материальными и общались друг с другом более свободно. Мы не использовали слов в качестве орудий запечатления действительности, а духи ушедших продолжали существовать рядом с нами.

Нельзя утверждать, что то время было лучше нынешнего, оно просто было другим, – но и тогда многие из нас были глубоко убеждены, что кое-что неплохо бы изменить. И только в часы тьмы, когда мы думали о прошлом, о смерти и об их влиянии на нас, мы могли увидеть дела рук своих. Поэтому сейчас, когда мы спим, мы пытаемся вновь обрести утраченный способ существования и возможность его объяснить. Иногда во снах мы ощущаем присутствие тех, кто все еще существует в них, даем им имена и пытаемся их понять.

Потому что в конце концов у нас появились слова, а вместе с ними возник и раздор. И вместо того чтобы напрямую оценивать окружающий мир, мы стали опосредованно рассуждать о нем – ведь как только ловишь себя на том, что наблюдаешь за происходящим со стороны, начинаешь ощущать себя вне того, о чем размышляешь. Мы стали фиксировать прошлое, стараясь держать его в предназначенном ему месте с помощью описаний, с помощью отделения его от настоящего. Время бежало вперед, а мы теряли прошлое, как маленькая лодка, выходящая в океан, оставляет за кормой очертания большого материка. Мы отделили свет от тьмы и белое от черного. Мы все извлекли из своих душ и выставили наружу. И сухую почву мы назвали землей, а водные пространства – морями, и мы увидели, что они разные, а изменить ничего нельзя.

Хотя некоторые с этим не согласились. Некоторые решили придать форму пространству и подчинить себе реальность, в которой мы оказались. Другие этого не захотели, и вскоре мы превратились в две части одного организма, живущие в разных измерениях.

Те из нас, кто стал видимым, начали завоевание мира. Это позволял наш договор с материей; мы меняли планету и себя, на смену первоначальной текучести неся плотность и непоколебимость. Мы строили и изучали, пользуясь своей плотностью как метафизическим противопоставленным большим пальцем[81]. Обретенная плотность повысила вероятность различных нарушений, ошибок и смертей. Это произошло не сразу, а постепенно, но мы неумолимо становились смертными – то была цена, что мы платили за превращение в материальные объекты. Мы получили возможность умирать, а умерев, уже не могли вернуться, если только те, кто нас любил, не смотрели на нас сквозь дымку воспоминаний.

А вот невидимые оставались бессмертными и брели сквозь пространство. Прошло много времени, пока они окончательно поняли, что реальность разделилась, а мы к тому моменту успели забыть, что когда-то было по-другому. Прошлое стало иным краем, где, раз туда попав, исчезало настоящее. Оно превращалось в то, что мы стали называть воспоминаниями; мы могли возвращаться к нему в тиши наших жилищ, но возвращение было неполноценным. Воспоминания затвердевали осколками стекла, которые безвозвратно входили в наши сознания – инородные тела, ворочающиеся и причиняющие боль, слишком глубоко задвинутые в закоулки памяти, чтобы от них можно было избавиться, но достаточно острые, чтобы легко взрезать настоящее, терзая нас снова и снова.

У нас появлялось все больше воспоминаний и тайн, и часть души каждого из нас атрофировалась, души стали похожи на прекрасные на вид дома, где в центре расположена запертая комната с растерзанной птицей внутри.

Вместе с формой пришел страх – боязнь того, что мы сделали для себя недоступной часть реальности, где больше не можем обитать. Понадобился барьер между нами и неизвестным – мы должны были защитить себя от того, чего больше не понимали.

И тогда мы стали называть невидимых богами и ангелами.

Мы с Деком появились в участке минут за пять до назначенного времени. За прошедший час успели побывать на квартире у Дека, произвести перенос и уничтожить оба прибора.

Стоя у стола в приемной, мы ждали Трэвиса, держа поникшего Страттена под руки. Он был жив и в сознании, но сил на сопротивление у него не было. Такое случается после сброса большого воспоминания, особенно когда принять его впервые.

Появившись, Трэвис молча осмотрел нас, а потом знаком показал, чтобы мы шли за ним. Я опять оказался в той же комнате для допросов – в третий раз за последние три дня. Но сейчас комната выглядела немного по-другому. Она меньше напоминала клетку.

– И кто это такой? – спросил Трэвис, закрыв за собой дверь.

– Страттен.

– С ним все в порядке? Он выглядит больным.

– Конечно, – ответил я, – с ним все в порядке. Просто ему надо со многим смириться.

Трэвис присел на стол и сложил руки на груди.

– Знаешь, у меня до сих пор недостаточно улик, чтобы привязать его к этому шантажу. Такое впечатление, что его ничего с этим не связывает, кроме твоего слова.

– Ромер мог бы дать необходимые показания, – заметил Дек. – Но он мертв.

Кажется, Трэвис не слишком этому удивился. Просто сделал пометку о случившемся.

– И все равно слишком мало для окружного прокурора. Прости, Хап.

– А я и не собираюсь решать эту загадку с шантажом за тебя, – заметил я. – Ты коп, это твоя работа.

– Тогда что тебе нужно?

Я глубоко вздохнул.

– У меня есть основания полагать, что этот человек помнит убийство полицейского.

– Он что, убил Рэя Хаммонда? – Трэвис перевел взгляд на Страттена.

– Я не могу этого утверждать, но он об этом помнит.

Какое-то время Трэвис молча смотрел на меня, обдумывая услышанное.

– В это я готов поверить. Подходящий тип, – кивнул он наконец.

– Все-таки классная это штука – интуиция сыщика, – заметил я Деку.

– Я под впечатлением, – кивнул мой друг.

Трэвис взял Страттена за руку, и мы с Деком отступили на шаг.

– Уже одиннадцать с лишним, – произнес я.

– Да, – медленно произнес Трэвис. – И знаешь, произошла странная штука. Я был уверен, что на столе у меня лежит папка, полная старых дел, с которыми надо разобраться, но не могу ее найти.

– Но ты же найдешь? – Сердце сжалось.

– Трудно сказать. Ты в курсе, как бывает. Иногда они исчезают навсегда, а иногда снова всплывают.

– Трэвис…

– Иди домой, – предложил лейтенант, – где бы твой дом ни был. Оставь у дежурного свой номер телефона. Я внимательно перерою все у себя в офисе после того, как арестую Страттена, и перезвоню тебе.

Я оставил номер Дека, а потом мы с ним завалились в бар и как следует выпили пива.

Звонок от Трэвиса раздался на следующее утро, довольно рано. Думаю, он решил, что достаточно поиграл на моих нервах. Перевернул весь кабинет, но так и не нашел чертовой папки. Но несмотря на это, он был весел: тест на сыворотке и сканирование памяти однозначно показали, что Страттен был на месте убийства Рэя Хаммонда. Оставались, правда, вопросы, почему в своем воспоминании Страттен был одет в женское пальто и называл себя Лорой, но Трэвис с окружным прокурором решили, что личная жизнь Страттена – это его дело. Они оба были довольны, что правосудие восторжествовало хоть так.

Что же касается попытки ограбления «Трансвиртуаля», то без дополнительных показаний обвинение строить было не на чем, так что Трэвис пометил дело как закрытое, и таковым оно останется в базе данных полиции. Решив не делить счет на троих, лейтенант решил: пусть мертвый Рикардо расплатится за всех.

Трэвис уже готов был положить трубку и вернуться к своим полицейским делам, когда я услышал, как что-то говорю ему не по делу. Я спрашивал о том, не может ли перековавшийся бывший преступник поставить ему кружку пива.

– Ни за что, – ответил Трэвис, немного подумав. – Особенно не в «Ирландце Бене», не в следующую пятницу и не в районе девяти. Боже упаси.

Вечером того же дня я обнаружил, что уничтожение домашнего сайта Квота, точнее Страттена, привело к неожиданным результатам. Пентюх стал пожирать все Квотовы ложные счета, но Венту удалось перехватить часть из них, пока не стало слишком поздно. И хотя я потерял бо́льшую часть своих денег в невосстановимых виртуальных потоках, которые иссякли сразу же, как только рухнул сайт, у меня осталось достаточно, чтобы какое-то время жить спокойно. Вент получил то, что я ему был должен, плюс свой грабительский процент, а финансов все равно вполне хватало, даже на очередную подчистку полицейской базы данных.

Но я не стал платить за нее и, думаю, не сделаю этого никогда. Дрянь случается. Иногда ты совершаешь плохие поступки, иногда кто-то плохо обходится с тобой. И попытка представить дело так, что этого никогда не было, ничего не меняет, дрянь не исчезнет. Не важно, как глубоко она закопана в посторонний мусор, она все равно остается там, остается неотъемлемой частью тебя. Прочитав письмо, которое разорвало тебе сердце, ничего не добьешься, уничтожив его. Нужна передышка. Нужно перестать проворачивать нож в ране по ночам и не изводить себя днем. Попытки достигнуть совершенства – лишь способ повернуться к реальности спиной и представить содержимое твоей головы ценнее окружающей действительности. Дом, где мы живем, может хоть парить на воздусях, но это дом, и таковым его делают сломанная мебель и отпечатки грязных пальцев на выключателях.

Невидимые долгое время развлекались, легкомысленно плавая среди жизней своих видимых собратьев, которых теперь считали неполноценными чужаками. Время от времени человек мог погрузиться в свою память и увидеть реальное положение вещей, но никто не мог вспомнить, что именно он видел, поэтому приходилось сочинять сказки, чтобы заполнить пробелы. Если оглянешься, как Орфей, в то же мгновение потеряешь то, что искал. Черным на черном писать невозможно – поэтому пиши белым, старайся изо всех сил. Но первый же сделанный тобой штрих будет неверным.

В какой-то момент один из ангелов решил, что видимое и невидимое могут вновь стать единым целым. И он попытался объяснить, как это может получиться.

Но опоздал. Страсть человечества понимать все в буквальном смысле вышла за пределы материальной жизни и перешла в область идей. Операционная система приспособилась к новому железу, и теперь необходимо было все узаконить, сделать незыблемым. Мы ухватились за мысль ангела и работали над ней до тех пор, пока она не стала абсолютно бессмысленной. Мы подняли одного невидимого над остальными, сделали его нашим отцом и правителем и назвали богом.

Ангел, названный так, запретил любое упоминание о себе – даже имя его было под запретом. Он хотел остановить процесс примитивизации, но в конце концов она стала неизбежной. Ангел обнаружил, что стал главой корпорации, где у рычагов оказались молодые радикалы, которые не признавали высшего руководства, – они переписывали его распоряжения, превращая их в законы более жесткие, более ограниченные и… более человеческие. Его сместили в ходе переворота в совете директоров и изгнали на самый верх. Он так и не смог понять власти материального, не понял, что люди будут всегда ощущать необходимость отчуждать сознание своего бога. Быть божеством – значит перенять множество качеств и способностей как выдающихся, так и тривиальных, от тех, кто поставил тебя над собой. Например, невидимые не знали, что такое сила притяжения, но люди решили, что если они могут летать, значит, у них должны быть крылья. Так и повелось – к большому неудовольствию невидимых. Крылья остались для них дикой и крайне неудобной заморочкой. То же с космическими кораблями – так что все эти небесные огни мы видим только в своем сознании. Вообще, каждый из нас на самом деле пришелец для остальных – невидимые просто чуть более чужды видимым, чем видимые друг другу.

И бог был вынужден смириться с нашим самым главным достижением – разделением добра и зла. В основе хороших поступков постоянно лежат плохие мотивы, ошибки совершаются с самыми благими намерениями, но мы отделяем мораль от действия, плохое от хорошего, один лик бога от другого. Мы разделили его сознание и разбили ему сердце.

Какое-то время бог бродил в потемках, разрываясь между невидимостью и видимостью, между миром ангелов и миром людей. Некоторые из невидимых воспользовались его отсутствием и – в основном из-за уязвленного самолюбия – подняли восстание против сложившегося порядка вещей. Они попытались создать оппозиционные силы, но довольно быстро устали от всех этих игр. Как и людей, ангелов мало волнует, во что превращается вселенная. Все, что им нужно, все, чего хотелось бы достичь богу, – приемлемые отношения между видами.

Когда бог наконец вернулся, он признал все свои ранние ошибки, и невидимые попытались установить законы совместного существования двух миров. Раньше людям было довольно просто пересекать границу между мирами – теперь это стало гораздо сложнее, но и ангелам тоже было запрещено пересекать ее чаще, чем в том возникала реальная необходимость. Постепенно бог вступил в контакт с одним из людей, обладавшим способностями медиума, пытаясь восстановить утраченную связь. Бог научил человека нескольким трюкам (например, управлению силой тяжести, превращению материи и способности на короткое время и не очень удачно одерживать верх над смертью), чтобы человечество прониклось откровениями, исходящими от него. Его послание было очень простым, все, что требовалось, – бросить семя в благодатную почву и оставить расти.

Но действительность превзошла этот простой план.

В какой-то степени он удался, и новые идеи распространились как лесной пожар. Но мы, как всегда, поняли все слишком буквально. Мы стали создавать мифы. Мы решили, что Иисус не может быть человеком с улицы, поэтому следующие поколения придумали историю о непорочном зачатии, игнорируя тот факт, что в оригинальном древнееврейском тексте Исайи содержится слово «алма», означающее просто молодую женщину, а не девственницу. Иисус и сам стал выдавать экспромты, и некоторые из его шуточек оказались совсем несмешными.

Наш мир был уже слишком громоздок, чтобы перестроиться вокруг истины. Тогда мы решили изменить саму истину, чтобы она ему подошла. Слово бога исправили, исковеркали, зачастую там, где в изменениях не было нужды, и мириады мыслей и точек восприятия слились в единую историю, которая ныне читается как сценарий, отредактированный поздно ночью. Бог никогда ничего не говорил о том, что он что-то создал. Мы просто спрятали за его именем сделанное нами с самими собой. Да что уж там, если рассказ о рождении Иисуса объединяет в одну ночь события, которые происходили в течение десятилетия.

Евангелист Лука отлично вписался бы в «Проуз Кафе» – первый специалист по вымыслам для священников-продюсеров. Продюсерам нужна была хорошая история, и они ее получили, выдуманную от начала до конца. Мы превратили истину в слова и писали одно поверх другого до тех пор, пока стало невозможно их прочесть.

В конце концов медиум позволил убить себя, а обстоятельства его смерти стали религией, завоевавшей мир. Невидимые выстроили торговую сеть с точкой в каждом городе, но продукт повредили при транспортировке, и весть пришла бесформенной и малопонятной.

Хуже всего, что слова взяли в плен самого бога, сковали его, сделав настолько осязаемым, что он вынужден почти все время проводить среди нас – блуждающий невидимый, обретший плоть.

Лора вернулась вечером того же дня, когда я общался с богом. Сначала она оказалась в лесу на камне у ручья, который знала еще ребенком. Через какое-то время появилась в городе, у квартиры Дека.

Она не помнила ничего о том, что с ней произошло, но что-то произошло, это точно. Она стала спокойнее и краткое отсутствие пошло ей на пользу. Интересно, не намеренно ли она провела эти дни там, где все совсем по-другому, – чтобы выяснить: откуда взялся замкнутый круг, в который она попала, с чего началась ее нынешняя жизнь? Оглядываться необходимо, а в соляные столбы[82] нас превращает невозможность снова смотреть вперед.

На следующий день она побывала в доме Рэя Хаммонда, но он оказался пуст. Мать исчезла – полагаю, чтобы продолжать портить жизнь окружающим. Между Лорой и Моникой не было никакой близости. Одна из жизненных истин такова: невозможно все время говорить и делать правильные вещи, и невозможно всегда быть рядом или ждать, что кто-то всегда будет рядом с тобой. Каждый раз оказывается, что есть поступки, не имевшие места, невыраженные эмоции, ибо настоящее, ставшее прошлым, выглядит по-другому под светом, что бросает на них воспоминание. Жизнь – не погоня за идеалом, а необходимость делать то, что ты можешь, в каждый конкретный момент. Что было – должно было быть так, никак иначе. Доверься инстинкту и отпусти, забудь. Прошлое само укажет на тебя пальцем, для того и существует.

Через неделю Лора переехала к Деку. Думаю, они оба слегка удивились – я так точно был чертовски удивлен. Она задерживалась у него все дольше и дольше, а как-то вечером просто никуда не ушла. Дек сильно смущается, когда я его об этом спрашиваю, и мне кажется, это хороший знак. Разумеется, теперь его квартира полна разных подушек и обуви, а ванную не узнать, но это идет в комплекте с Лорой, и он ничего не имеет против.

– Если бы ангелам требовался посланник, он был бы не худшим вариантом, – сказала мне Лора однажды вечером, когда Дек отошел к бару.

Чтобы не казаться серьезной, она тут же жестко высмеяла одежду людей за соседним столом, но я-то знаю, что сказанное про Дека было абсолютно искренним.

Ей лучше, но пока не совсем хорошо. Она все еще пьет больше, чем необходимо, часто бывает в мрачном настроении. В конце концов, проблемы ведь не исчезают мгновенно, если вообще исчезают: несовершенство и печаль – высокая цена, которую следует уплатить, чтобы жить. Порой жизнь кажется битвой, где единственной наградой выступает возможность продолжить сражение. И в то же время это отличная прогулка. Можно даже полюбоваться морскими видами.

Второй раз ангелы попытались установить контакт через две тысячи лет. И потерпели полное фиаско. Человечество пошло дальше и теперь верило только в то, что само выдумывало. Крыльями нас было уже не купить, но зато мы стали падки на космические корабли и летающие тарелки. Веру в дух заменила вера в технологии, а прикосновение ангела – имплантация. Прежде чем невидимые смогли разобраться в ситуации, люди уже бесновались в телевизоре, описывая лазерные ружья, маленькие выпуклые глазки и рассказывая о том, как пришельцы хотят совокупляться с земными женщинами. Невидимые, бывшие богами при греках и римлянах, скорее всего, смотрят на все это с кривыми улыбками и благодарят судьбу, что им не пришло в голову продолжить свои похождения в эпоху исков об установлении отцовства.

Сам я ангелам был совсем не нужен. Они искали Страттена, который удачно от них скрывался. Страттен относится к категории людей, чьи души сложно найти даже ангелам. Он настолько материален, настолько видим, что в нематериальном мире почти незаметен. Манипуляции с воспоминаниями толкают на кривую дорожку, заставляют дистанцироваться от той реальности, что пребудет постоянно. Чем больше отделяешься от живого прошлого, тем труднее возвращение к нему, точно так же, как отказ признать свое прошлое частью себя – верный путь к безумию.

Страттен поставил под угрозу весь рынок, тревожа прошлое, и ангелы пожелали прикрыть его бизнес.

Кроме того, они были чрезвычайно недовольны, что из-за него погиб человек, которого они готовили к роли следующего мессии. Они решили, что пришло время попробовать еще раз, и выбрали Рэя Хаммонда. Действительно, перед смертью Рэй становился все более и более религиозным, правда, не в обычном понимании. Он отклонился от указанного направления и накануне гибели сильно запутался и очень боялся, не сходит ли с ума.

Бог этого не одобрял, но позволил событиям развиваться, потому что таков его подход к окружающему. Он был рад, что план провалился, во многом потому, что ему до сих пор приходилось разбираться с последствиями первой попытки. По его личному мнению, настало время женщины, да и вообще он считал, что в изначальной концепции был скрытый дефект. Сейчас, когда бог живет среди нас, он лучше разбирается в наших делах. Разделение между нашими сферами обитания дает видимым цель, к которой следует стремиться, а невидимым привязанность к нашему дому. Это наполняет жизни смыслом, подобно любви.

Существует еще только один способ познать другой мир во всей полноте, и этот способ – смерть. Вот почему во время прогулки вокруг школы много лет назад я увидел умерших бабушку и дедушку. Они снова стали невидимыми. Когда исчезают материальные ограничения, ты становишься частью несущей тебя волны. Иногда мы ощущаем присутствие ушедших: оно похоже на легкий ветерок во тьме. Мы называем их призраками. Мы придаем им те формы, что они отбросили, ибо уверены: тело – то, в чем мы живем, а не то, в чем умираем.

А ушедшие, если они хотят, через какое-то время могут возвращаться к нам, принимая любые новые формы, но большинство предпочитает держаться подальше. Такой выбор предстоит всем нам в свой срок. Не существует границ, которые нельзя пересекать, вопрос лишь в том, когда сделать решающий шаг.

Я наконец навестил маминых родителей в Сети. Мы говорили очень долго, а через пару дней мама позвонила и сказала, что их адрес перестал отвечать.

Для всех приходит время возвращения в невидимость, но мое еще не пришло. Мне нравится здесь.

Вот что рассказал мне человек в темном костюме, и кто знает, сколько в этом правды. С этими богами все очень запутанно. У них свои соображения. Если бы я был индуистом, буддистом или хопи[83], он, наверное, рассказал бы мне ту же историю с небольшими поправками – изменил бы пару имен, например. Но это была бы та же история, да.

Он допил свой фраппучино[84], поинтересовался, могу ли я за него заплатить, встал и ушел. Я наблюдал за ним, пока он не смешался с толпой, не влился в поток занятых людей, идущих каждый по своим делам. Может быть, в следующий раз он окажется у вас за спиной во время ланча, а вы его и не узнаете, или однажды ночью вы услышите его шаги за углом, но не поймете, что это прошел он. А то и посмотрите ему в лицо. Но оно уже слишком похоже на все остальные лица, а имени вы не спросите.

Я решил не возвращаться в Гриффит и забрал оттуда свой автоответчик и столовые приборы. Арендовал небольшой домик в Венеции, неподалеку от того места, где мы когда-то жили с Хеленой. Место приятное, и у меня теперь много бытовой техники; некоторая еще прихрамывает, а кухонный комбайн постоянно носит повязку. Иногда в ранние утренние часы я слышу, как они собираются на кухне и обсуждают свою победу. Дверь я теперь никогда не запираю. Уверен, что любой, кто попытается меня ограбить, натолкнется на такой решительный отпор, какого даже представить себе не может.

Перевез старье со склада и разложил коробки в гостиной. Но распаковывать пока не собираюсь. Не хочу испытывать судьбу. Впрочем, в пару коробок все-таки залез и обнаружил нечто странное. Нашел шкатулку с орнаментом, в которой должны были храниться цветные камешки, – но они все исчезли.

Хочется верить, что два из них ушли на Дека и Лору, один на Трэвиса, а два достались Хелене и мне.

Именно поэтому, хотя прошло уже три недели, я по-прежнему надеюсь снова увидеть Хелену. Наведя справки, я узнал, что с тем парнем, которого она называла, у нее ничего не было. Думаю, это была ложь в моих же интересах, некий защитный механизм, призванный облегчить наше воссоединение: она ведь даже притворилась, что звонит ему. Ей не удалось обмануть маму, хотя со мной это, похоже, полностью сработало.

Мне ее не хватает. Очень. Я не злюсь, не думаю о мести, не желаю переделать прошлое, – просто хочу ее увидеть. Я знаю, что она где-то там (или здесь?), среди патины. Уверен, в том месте время не играет особой роли, и она вернется ко мне, когда придет в порядок и будет готова. Порой я даже чувствую ее. Она играет со мной. Стоит там, докуда я никогда не достану. Но вот становится все ближе и ближе, накапливает импульс, чтобы освободить меня.

Завтра я соберу вещи и поеду в Баху. Поселюсь на «Вилле “Попугай”» и наберу на берегу много дров для костра, потом приму душ и отправлюсь в Энсенаду. Если выйду достаточно рано, окажусь там, когда туристы еще покупают циновки, браслеты и глиняные фигурки животных, а небо над заливом полно птиц, дерущихся за рыбьи потроха. Будет самое время часок погулять в лучах опалового солнца, сплавляющего берег и океан воедино.

Позже, когда начнут зажигаться фонари, а люди станут убывать, я, может, что-то почувствую и опять поверю в ночи, полные теней и отдаленных криков. И когда пойду вдоль темных витрин в сторону «Хуссонз», увижу тот угол, что всегда искал, поверну – а там она.

Иногда Луису снится Горящий Человек. Является он в самой глубине ночи, когда даже город словно впадает в дрему и звуки его угасают, снижаясь с симфонического крещендо до приглушенного ноктюрна. В такие моменты Луис даже не уверен, а спит ли он на самом деле, потому как ему кажется, что он, наоборот, просыпается – под медленное, едва слышное дыхание друга, спящего рядом на кровати. И с появлением Горящего Человека Луису чуется запах, знакомый и вместе с тем чуждый: смрад обугленного мяса, брошенного изгнивать; человеческого жира, жарко шипящего на открытом огне. Если это сон, то это сон пробуждения, что происходит с человеком на грани бытия и небытия, сознания и его отсутствия.

Когда-то у Горящего Человека было имя, но Луис более не может его произносить. Имени этого недостаточно, чтобы охватить Горящего Человека всего целиком: оно слишком тесное и утлое, чтобы во всей полноте передать то, кем он стал для Луиса. «Эррол», «мистер Рич» или даже «мистер Эррол», как Луис некогда обращался к нему, когда тот был жив, – все это уже не годится. Потому что теперь он уже не имя, а нечто гораздо, несоизмеримо большее.

И тем не менее когда-то он был мистером Эрролом – сплошь из дышащих силой мышц, с кожей цвета влажной, плодородной, свежевывороченной плугом земли. По большей части кроткий и терпеливый. Но что-то так и кипело под его внешне безмятежным обличием. Если глянуть на него исподволь, невзначай, то можно было углядеть это в его глазах прежде, чем оно ускользало, словно некий редкий зверь, усвоивший важность находиться вне досягаемости ружей охотников – белых людей в белых одеждах.

Ибо охотники всегда были белыми.

В Эрроле Риче неугасимо горел огонь: ярость на мир и на то, как он устроен. Этот свой пламень Эррол старался обуздывать, поскольку понимал: если ничего не делать, то возникнет опасность, что огонь поглотит на своем пути все, включая самого Эррола. Может статься, подобный гнев в то время жил во многих из его братьев и сестер. Эррол был темнокожим, ввергнутым в ритмы и ритуалы мира белого человека в захолустном городишке, где Эрролу и его собратьям не разрешалось с наступлением сумерек гулять по улицам. Этот расклад менялся – где-то, но не в его стране и не в его городишке. Туда, где жил Рич, перемены проникали медленно. Может статься, они не проникли бы туда и вовсе или застряли бы на подходе, но это была забота уже других, а не Эррола Рича. К той поре, как некоторые стали поговаривать о своих правах открыто, без утайки и боязни расправы, Эррола Рича уже не существовало – в той форме, в какой его когда-то знали или бы опознали знакомые. Его жизнь развеялась в пепел годами раньше, и в миг своей смерти он преобразился. С этой земли Эррол Рич изошел, а на его месте возник Горящий Человек, как будто сам огонь изыскал наконец способ расцвести нестерпимо ярким оранжево-желтым бутоном и рвануться наружу, пожрав плоть Рича и поглотив его былую сущность. То, что было некогда его скрытой внутренней частью, стало теперь всем, чем Рич был. Кто-то подносил к нему факел, щедро поливал бензином, ослепившим его, уже свисающего с дерева, но Эррол Рич, в сущности, горел уже тогда, когда просил своих мучителей избавить его от последних, самых жутких мук. Он горел всегда и по крайней мере через это победил тех, кто отнял его жизнь.

И с момента своей смерти Горящий Человек стал наведываться в сны Луиса.

Луис помнит, как это произошло: спор с белыми. Вообще, так оно часто и складывалось. Белые устанавливали правила, но правила имели свойство меняться. Порядки были нестойки, текучи и чаще диктовались обстоятельствами и необходимостью, чем словами на бумаге. Позднее Луис недоуменно размышлял… Вот ведь парадокс. Белые мужчины и женщины, заправляющие в городке, неизменно отрицали, что они расисты. «Мы не сказать чтобы ненавидим цветных, – говорили они. – Просто удобнее, если они держатся со своими». Или: «Мы ведь не возражаем, чтобы цветные находились в городе на протяжении дня, но считаем, что ночью им здесь не место. Это все для их же безопасности, точно так же, как для нашей». Странно. Во все времена не так-то просто найти того, кто бы признал себя расистом. Даже сами расисты в большинстве своем как бы стеснялись своей нетерпимости.

Но были и такие, кто носил ее гордо и напоказ, словно флаг; такой контингент в городке тоже имелся. Говорят, заваруха началась с того, что кучка местных запустила в треснутое лобовое стекло грузовичка Эррола увесистый пивной кувшин с мочой, а Эррол этого терпеть не стал и ответил в таком же духе. Его норов – ярость, которую он удерживал внутри себя, – огнем полыхнула наружу, и Рич в отместку швырнул в окно бара Маленького Тома обломок деревянного бруса. Этого оказалось достаточно, чтобы сдрейфившие в тот момент типы ополчились – и на Эррола, и на страх, который он им внушал.

Несмотря на темный цвет кожи, речь у Эррола была поставлена лучше, чем у всей этой белой шатии-братии. У него имелся свой грузовик. Эррол умел чинить вещи, без которых никуда: радиоприемники, телевизоры, кондиционеры – все, через что идет ток, – и делал это качественнее и дешевле других. Даже те, кто не позволял, чтобы Эррол ходил по улицам ночами, с радостью пускали его к себе в дом днем, лишь бы он починил им бытовую технику, пускай потом некоторые из облагодетельствованных чувствовали некое подобие стыдливости – разумеется, не считая себя при этом расистами. Просто им не нравилось пускать на порог чужих, в особенности если те еще и цветные. Если Эрролу в этих домах предлагали для утоления жажды воду, то подавали ее непременно в какой-нибудь жестянке, которую держали на такой случай отдельно, где-нибудь рядом с бытовой химией (из-за чего вода всегда имела некий химический привкус), а сами из той жестянки, понятное дело, не пили. Поговаривали, что Рич скоро, глядишь, начнет нанимать себе таких же, как он, обучать и передавать им свой опыт. Надо сказать, что и как мужчина Рич был видный, симпатичный («Наш черномазенький бычок», – сказал про него однажды Маленький Том, при этом задумчиво баюкая приклад охотничьей винтовки, висевшей в ту пору над барной стойкой, и было понятно, что Маленький Том сотоварищи имеют под этим в виду).

В целом нападать на Эррола у них повода не возникало, но он сам его дал, так что не прошло и недели, как его подвесили к дереву, окатили бензином и поднесли к нему факел.

Вот так Эррол Рич и стал Горящим Человеком.

За полтораста километров к северу, в городе, у Эррола были жена и ребенок. Раз в месяц Эррол ездил их проведать, а заодно убедиться, что они ни в чем не нуждаются. Жена Рича работала в большом отеле. Раньше он и сам числился там разнорабочим, но что-то произошло («Опять его чертов норов», – поговаривали шепотком), и Эрролу пришлось, оставив жену и ребенка, искать себе работу в другом месте. По вечерам в выходные, когда Рич не ездил к семье, его можно было застать на болотах – в сараюхе с односкатной крышей, где он тихо посиживал за стаканчиком. Сараюха служила чем-то вроде бара и места общения для цветных, которую местная управа терпела на условии, что там не будет бузы и разврата (во всяком случае, чтобы ни то ни другое не бросалось в глаза). Туда со своими друзьями время от времени захаживала мама Луиса, даром что бабушка Люси этого не одобряла.

В заведении играла музыка, и Эррол Рич с мамой Луиса частенько танцевали. В ритме их танцев всегда сквозили некая печаль и сожаление, как будто это единственное, что выпало на их долю – и сейчас, и на всю оставшуюся жизнь. В то время как другие пили дрянной виски («Гадючье хлёбово» – так его презрительно называла бабушка Люси), мама Луиса обычно ограничивалась содовой, а Эррол придерживался пива. Один-два стаканчика, не больше. «Много я не пью, а мало тем более», – отшучивался он на приставания накатить вместе; дескать, не хочется наутро дышать перегаром на других, особенно на товарищей по работе. Хотя любителей пображничать Эррол в их удовольствиях не одергивал: «Что я им, шериф, что ли».

Теплыми летними вечерами, когда воздух плыл звоном кузнечиков и заунывным гудением москитов, слетающихся на пахучую смесь сахара и пота попировать на телах людей, а от разгула музыки с потолка сыпалась пыль на толпу, как в ступор ушедшую в шум, запах и движение, Эррол Рич и мама Луиса совершали свой медленный танец, совершенно отмежеванный от неистовства окружающих ритмов, а живущий лишь биением их собственных сердец и слиянием тел, приблизившихся настолько, что временами казалось, будто их сердца пришли в унисон и они стали чем-то единым. Пальцы их сплетались, а ладони в полумраке вкрадчиво елозили по влажным от испарины спинам друг друга.

Иногда им этого бывало достаточно, а иногда и нет.

Когда бы ни сходились пути мистера Эррола и Луиса, мужчина всегда давал ему, тогда еще мальчишке, четвертак. Не забывал приветливо заметить, как Луис вырос, как хорошо выглядит, как им, должно быть, гордится мама.

А Луис, неизвестно почему, думал, что мистер Эррол им тоже, должно быть, гордится.

В ночь, когда Эррола Рича не стало, бабушка Люси, самая старшая и почитаемая женщина в доме, где рос Луис, заставила маму выпить бренди и вколола ей дозу морфина, чтобы та хоть как-то забылась. До этого мама безутешно проплакала всю неделю, с того самого дня, как услышала о том, что произошло между Эрролом и Маленьким Томом. Позднее Луису рассказывали, что в тот день под вечер она отправилась к Эрролу домой, а с ней увязалась ее сестра. Мама умоляла, чтобы он уехал, но Эррол ответил, что никуда не поедет: хватит, набегался. Он сказал, что все уладится. Сказал, что ходил к Маленькому Тому и извинился за содеянное. В компенсацию нанесенного ущерба отдал ему все, что сумел наскрести, – сорок с чем-то долларов, которые Маленький Том брюзгливо принял и вроде как простил Ричу некрасивую выходку. Выкладывать деньги, понятное дело, Эрролу было против души, но очень уж хотелось остаться там, где он исконно жил, и работать с людьми, которых знал и уважал. И любил. Такие слова Рич сказал матери Луиса, а Луис узнал их от своей тети, которая передала их ему лишь много лет спустя. По ее словам, при разговоре Эррол с мамой держались за руки, а тетя тогда вышла подышать воздухом, чтобы дать им побыть наедине.

Из лачужки Эррола мама вышла с посеревшим лицом, губы ее мелко дрожали. О том, что будет, она уже догадывалась; знал об этом и Эррол Рич, невзирая на то что Маленький Том на словах вроде как пошел на мировую. Мама прибрела домой и рыдала так, что в конце концов выплакала все силы и забылась за кухонным столом. Вот тогда бабушка Люси и решилась предпринять кое-что, чтобы облегчить ее страдания, и в те минуты, когда ее возлюбленный горел огнем, мама пребывала в ровной, непроницаемой тьме беспамятства.

В тот вечер питейная сараюха была на замке, а все темнокожие, кто работал в городишке, побросали работу и разошлись еще задолго до наступления сумерек. Собрав в круг свои семьи, они безмолвно сидели по домишкам и лачугам. Женщины стерегли сон малолетних детей или, сцепив ладони с мужчинами, сидели за ненакрытыми столами, в молчании уставясь на пустые незажженные очаги и печи. То, что грядет, они ощущали как медленную глухую жару предгрозья, от которого пугливо бежали, стыдясь и сердясь на себя за бессилие вмешаться, что-то предпринять.

Сидели и молчаливо ждали вести о том, что Эррол Рич покинул этот мир.

В ночь, когда не стало Эррола, Луис, помнится, проснулся у себя в закутке от звука грузноватых женских шагов за стенкой. Он тогда вылез из койки и, чувствуя под ступнями тепло половиц, подкрался к открытой двери их хибары. И увидел на крыльце свою бабушку – стоит, пристально смотрит куда-то в темноту. Луис ее позвал, а она не откликается. А в отдалении, тихонько, музыка – голос Бесси Смит. Бабушка ее обожала.

Бабушка Люси, с накинутым на плечи поверх ночнушки платком, сходит босыми ступнями во двор. Луис направляется следом. Темень вокруг уже не кромешная: там, в лесу, мутноватое свечение; что-то медленно горит. Силуэт человека, что мучительно корчится в снедающем его пламени. Он плавно движется сквозь лес, и листва за ним из живой становится черной, мертвой. Чувствуется вонь бензина и горелой плоти. Видно, как обугливается кожа, слышно жаркое, пузыристое шипение телесных жиров.

Не сводя глаз с Горящего Человека, бабушка простирает за спину руку, и Луис подает ей ладонь. Пальцы вплетаются в пальцы, и вместе с тем, как сжимается бабушкино пожатие, страх изникает, а остается лишь горе по страданию, которое сейчас испытывает тот человек. Гнева нет; он придет потом. Пока есть лишь ошеломительная печаль, что, ниспадая, обволакивает, словно темная плащаница. Бабушка шепчет какие-то слова и начинает плакать. Плачет с ней и Луис, и от этого плача пламя как будто затихает, сходит на нет. При этом Горящий Человек изрекает какие-то слова (для Луиса они неразборчивы), а затем его образ тускнеет. Остаются лишь запах и гаснущий отпечаток на сетчатке, как если б на свету резко закрыть глаза.

И вот, лежа без сна на кровати, вдали от мест, в которых вырос, слыша глубокое ровное дыхание спящего рядом друга и любимого, Луис чувствует знакомый запах – смесь бензина и паленого мяса – и снова видит, как шевелятся губы Горящего Человека. И часть слов, произнесенных им в ту далекую ночь, становится вроде как ясна.

«Жаль. Скажи ей, что я сожалею».

Остальное все так же невнятно: текуче, охвачено пламенем. Лишь еще два слова выделяются так, что их можно ухватить, хотя по-прежнему неясно, действительно ли верен смысл того, что доносится из безгубой дыры отверстого зева, или же это лишь то, во что он, Луис, хочет верить:

«Сын».

«Мой сын».

Внутри Эррола Рича бушевал огонь, и что-то от того огня в момент смерти Эррола передалось мальчику. Теперь оно горит в нем. Но хотя Эррол Рич находил возможность смиряться, мучительно удерживать это горение в себе, оно в конечном итоге все равно – и, по всей видимости, неизбежно – выплеснулось наружу и сожгло его. Луис же, подхватив, научился обходиться с ним бережно: он подпитывает пламя, а оно, в свою очередь, подпитывает его – филигранный баланс. Равновесие необходимо тонко соблюдать. Огонь надо поддерживать так, чтобы он не угасал, и те люди, которых Луис убивает, – это жертвы, что вынужденно приносятся для этой цели. Огонь Эррола Рича был багровым губительным пламенем. Пламень внутри Луиса белый и хладный.

Сын.

Мой сын.

По ночам Луис видит сны о Горящем Человеке.

А где-то там, в невесть какой дали, Горящему Человеку снится он.